Валерий Шарапов

Записка самоубийцы

© Шарапов В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть первая

Как беззаботно поют птицы в эту весеннюю ночь, самозабвенно вопят лягушки! Как замечательно пахнут нагревшиеся за день щебень и шпалы, как ярко сияют под луной блестящие рельсы! Бесконечность в обе стороны, иди – не хочу.

Если человек всю жизнь прожил на берегу моря, или реки, или посреди степей – его от этих «красот» с непривычки может и вытошнить. Нормальной персоне, которая все годы своего бытия обитает исключительно на городской окраине, нет особого дела до всех этих морей-степей. И когда на душе легко, все в жизни идет правильно, то куда приятнее и эти привычные ароматы, и эти условные красоты природы, и даже креозотовый дух кружит голову похлеще крымских магнолий и ночных фиалок. Ночью к тому же все по-иному, все сказочно изменяется.

Это когда на душе легко и в жизни все правильно.

У Светки Приходько не так. Она плачет и рыдает, ибо сердце у нее разбито, и весь ее маленький мирок рушится на глазах. А все потому, что Яшенька на свидание пришел совершенно не в себе, бледный, глаза в разные стороны. На робкие вопросы, не болен ли, не случилось ли что на работе, лишь отмахивался, мотал головой, как конь, а то и заливался бессмысленным отрывистым смехом, прикрывая ладошкой рот и переминаясь с ноги на ногу.

Конфеты, правда, преподнес, как было у них заведено. Только сначала на них уселся, превратив в кашу. Если бы только это – то ничего страшного, форма – не главное, и раздавленная конфета, по сути, по-прежнему конфета. Однако дальше – больше.

Дошли до парка, а там расфуфыренная, завитая и подкрашенная «старуха» лет восемнадцати оттерла Светку, подцепила Яшу под руку и оттащила в сторону, что-то втолковывая, делая жесты в сторону танцплощадки, где уже раскочегаривали патефон и для разогрева уже побузили. Было видно, как капитан Сорокин и сержант Иван Саныч утихомиривают беспутных, обещая им неприятности.

И хотя Яша отрицательно покачал тяжелой, тянущей вниз головой и эта ведьма отклеилась, но все-таки оскалила зубы в сторону Светки: «На детский фронт перекинулся? Ну-ну».

Зря, стало быть, Светка «взрослую» прическу строила, зря под шумок мамкину шаль похитила и даже втихую потратила пару драгоценных заветных капель духов «Белой ночи». Все равно, как ни поверни, малолетка.

Окончательная беда разразилась, когда расположились в кинозале и погас свет.

Показывали «Красный галстук». Яшка эту картину терпеть не мог и пошел в очередной раз ее смотреть, лишь уступая нытью Светки и за компанию. Но если прошлые разы он помалкивал, то теперь нет. Вслух, не стесняясь, нудил, что скукотища, что Шурка – слон в посудной лавке, Валерка – тупица и барчук, что вся эта история гроша ломаного не стоит: надавали бы друг дружке по мордасам – и мир. На него шикали со всех сторон, было неловко.

Светка уже не рада была, что настояла на походе в кино. И когда он наконец-то стих, перевела дух. Глянув, увидела, что заснул, да так крепко, что чуть не пустил слюну. «Умаялся, утрудился, бедный», – умилялась девчонка, но недолго. Яшка всхрапнул, заворочался на обшарпанном жестком кресле, свесился. Светка попыталась его поднять (ведь не дело, когда кровь к голове приливает), а он, бормоча: «Таська, прорва ненасытная», потянул руки…

При одном воспоминании об этом девчонка взвыла белугой и не сдержалась, снова зарыдала. Тогда же просто взвилась шутихой под потолок, прямо по головам ринулась прочь из зала, не обращая внимания на шипение, ругань и тычки зрителей.

Сначала твердо решила броситься под электричку, но, как назло, та никак не шла. Потом рассудила: лучше утоплюсь, и даже дошла до пруда. Однако на месте вовремя сообразила, что в таком пруду, даже по весне полноводном, топиться – только курам на смех. Вывозишься в иле вся, а то и растворишься, как в кислоте какой. Грязно там, вон как масляная пленка дрожит на воде.

Целую вечность Светка страдала под луной, слонялась без толку, без цели и, опомнившись, увидела, что невесть как очутилась на их с Яшкой тайном месте, как в шутку они его называли, «на даче».

Непосвященному взгляду это место показалось бы помоечным: заросли облезлого ивняка под железнодорожным откосом, через трубу под путями бежит, поспешая, заросший ручей, чуть поодаль он собирается в лужу, которую лишь снисходительно можно назвать прудом. Там и орут глупые лягушки, которым все нипочем.

Вот и бревнышко, на котором столько с Яшей пересижено, переговорено, вот следы очага многочисленных счастливых костерков, которые палили, глазея на пробегающие мимо поезда, мечтая о разных вещах.

Неужто теперь всему конец?

Светка без сил опустилась на заветное бревнышко, пошарив, отыскала спички, бересту, спрятанные в последний раз в тайнике, который Яша собственноручно устроил. Не удержалась, вспомнила о нанесенной ей обиде – и снова разревелась.

Когда же слезы-то кончатся? Уже аж икать тянет, а они все льются, и голова раскалывается, и блуждающие огоньки перед глазами… хотя нет, не блуждающие, а вроде бы от свечки огоньки. И не блуждают, а маячат в двух окнах старой казармы, что по ту сторону путей. Как будто кто-то там ходит.

Светка вспомнила: там, на первом этаже, квартирует капитан Сорокин. Сам он откуда-то то ли с Мещанки, то ли с Петровки, то ли с Покровки, но каждый раз из центра на окраину не накатаешься, вот он и выбил себе служебную жилплощадь. Поскольку он бессемейный, а свободных жилых метров в районе на всех не хватает, все, что нашлось для начальника отделения милиции: одна из двух оставшихся обитаемыми комнат расселенной казармы.

Казарма эта – старое, дореволюционное строение, возможно, раньше служившее дачным вокзалом: высокие потолки, большие окна, ступеньки и даже колонны. То есть были раньше колонны, поскольку из-за близости к железнодорожным путям строение неоднократно страдало: то подожгут, то разбомбят. Так что по итогам всех злоключений колонн не осталось, а пригодным для обитания осталось лишь одно крыло, и то жителей из него год как переселили в отстроенные дома. Теперь тут квартировали лишь двое – путевой обходчик Иван Мироныч Машкин, тоже, как и капитан, одинокий, потому отодвинутый пока по жилищному вопросу на неопределенное время, и сам Николаич, Сорокин. Вот эти его два окна, ближе к углу.

«Кто же это у него там? – удивлялась Светка. – Николаич на танцах и останется там до конца, то есть пока не разойдутся, кому же у него, в его отсутствие, со светом бродить?»

Любопытно. Хотелось бы разглядеть происходящее, но откуда-то у холостяка капитана, по-солдатски равнодушного к любым украшательствам, появились занавески. Они задернуты, и что там, за ними – не видать. И верхний свет погашен – это и понятно, зачем бы тогда со свечками там ходить? Кстати, почему бы люстру не включить?

В этот момент пролетела с ревом и звоном электричка, но почему-то огонек в капитанских окнах был по-прежнему виден ясно.

Из-за темного времени и с расстройства в Светкину голову полезли мистические, сугубо девичьи мысли – о привидениях, покойниках и прочем, от чего трясутся поджилки. Прибыв сюда, к тетке Аньке на хлеба, Светка слышала разнообразного рода страшные истории о призраках то ли десантников, то ли летчиков, погибших на станции. О тех, которые до сих пор бродят по путям, отыскивая своих губителей.

«Ну хватит», – приказала она себе.

Воспоминания о капитане Сорокине, виденном на танцах, немедленно породили и другие, более реальные воспоминания о противной «старухе», и Яшке, и его безобразиях в кино, и даже о никогда не виданной, но ненавистной Таське-прорве, чтобы ей ни дна ни покрышки.

Злые слезы вновь закипели на глазах.

«А плевать. Никакого дела мне!» – Светка с удовольствием разревелась. Когда поток слез наконец иссяк, девчонка твердо решила, что никогда не выйдет замуж и посвятит всю свою жизнь добрым делам.

1

– Сбежим, а?

Уставший Андрюха-Пельмень, не открывая глаз, переспросил:

– Куда?

– Да хоть куда.

С вечерней гулянки друг Анчутка вернулся необычно недовольный, мятый и смурной. Странно. Обычно он, отработав смену, поспешно отчищался, отглаживался, напяливал свежую рубашку и пиджак, лихо строил из бараньих кудрей политзачес – и летел на волю, треща крылами.

Ему-то хорошо, не шибко он утомляется на работе. Он ведь целый помощник хронометражиста, а профессия эта почетная, непыльная, только и знай – за другими присматривай, щелкай секундомером да розовые щечки надувай от сознания собственной значимости.

Андрюха же – по-настоящему трудящийся, в учениках наладчика, и потому котовать нет у него ни времени, ни сил. Работа страсть какая интересная, но трудная, беспокойная, каждый раз что-то новенькое вылезает, да такое, что просто швах, некогда носа утереть, дней не хватает. Вот и сегодня Андрей так устал, что невесть как дополз до общаги, глаза слипаются, даже кусок в горло не лезет – была горбуха, и та так и осталась лежать в тумбочке нетронутой.

Вроде бы все выставлено-налажено, а как запустили станок – идет ткань с браком, хоть ты тресни. Созвали совет в Филях, сообща сообразили, что сорт ткани такой, что требует специальной вилочки. Андрюхе сгоряча показалось, что старшие разводят бодягу на ровном месте, а дел – на тьфу и растереть. Вот же валяется старая вилочка, осталось ее обточить. Мигом все обделал, установил – а станок, зараза такая, как гнал брак, так и гонит.

Версии вспыхивали одна за другой. «Может, вот в чем дело…» – ползал и пыхтел Пельмень до тех пор, пока мастер не напомнил: время, товарищ.

– Ударник, чеши отдыхать.

– Я ж совершеннолетний! – вскипел Андрюха, но его быстро остудили:

– Знаем, какой ты из себя совершеннолетний. Иди, иди, не война, чай, – и мастер выставил его вон.

Вот ведь бдительные какие! Документы-метрики выправлены умело, комар носа не подточит, а почему-то буквально всем известно, что в дате рождения года приписаны…

И вот, когда самая работа, в разгар интересного дела, все, чумазые и веселые, будут копаться в металлических кишках в поисках причин неправильной работы станка (и обязательно найдут!), Андрюху, как дитя малое, гонят на горшок и в люльку.

Вот так вся жизнь и пройдет мимо!

Яшке, повторимся, все равно. Это известный рационализатор, ему бы абы что, лишь бы поменьше работы при той же зарплате. Очень ему нравится других контролировать – вот дело по нему, а вечерочком – по пивку и по девочкам. Кот белобрысый.

Однако нынче он не в настроении. Придя в комнату, даже не удосужился разоблачиться (хотя обычно к своему небогатому туалету относился трепетно), лишь пиджак скинул и, как был, в белоснежной рубахе и отглаженных брючках, завалился на койку.

– Я интересуюсь, куда ты собрался сбегать, – лениво скосив глаза, спросил Пельмень, – и, главное дело, зачем?

Друг завозился, ворча, как не вовремя разбуженный пес, невпопад отозвался:

– Шамать чет охота.

– В тумбочке возьми горбушку.

Однако неузнаваемый сегодня Анчутка еще и капризничал:

– Ну на… – прибавил он цветастое и непечатное слово, потом занудил вновь, – Пельмень, а Пельмень. Ты спишь?

– Уже нет.

– Скажи, зачем нам вот это все?

– Заколебал, – заметил Андрюха, – что «зачем» и «это все»?

Яшка перевернулся на живот, со столовских харчей плоский, как доска, опершись локтями, вперил в друга опухшие, сине-красные злые глаза:

– А вот весь тухляк. Гроб этот с тараканами, вкалывание от сих до сих, жратва эта пустая…

Пельмень от усталости даже не особо удивился его словам, просто задавал вопросы:

– Ты чего с жиру бесишься? Плохо честно работать? Или не нравится, что крыша над головой есть, питание? Чем плохо?

– Всем плохо, всем! – то ли взвыл, то ли простонал Анчутка. – Душа горит, Андрюха. Погибаю.

Пельмень принял сидячее положение, приказал:

– А ну дыхни.

Почувствовав выхлоп, отвесил другу подзатыльник:

– Денег на эту заразу не жаль? И откуда достаешь-то?

Анчутка вякнул в том смысле, что имеет право как совершеннолетний, Пельмень отмахнулся:

– Ври больше. Тут все знают, какой ты из себя «совершеннолетний», кто тебе отпустит? Стало быть, где-то по соседству берешь? И ведь не влом тебе бегать.

– Отпускают тут, в подвале!

– Рот я тебе зашью – попьешь тогда.

Осознав, что заснуть все равно пока не получится, а другу требуется немедленно вправить мозг, Андрюха уселся поудобнее и закутался в одеяло. Хотел было начать сразу с ругани, да глянул на Анчутку – и пожалел парня.

На него было больно смотреть. Он грустил, впечатав лоб в стекло, стоя коленями на табурете, локтями опираясь на подоконник. Весенняя природа и заоконные виды способствовали его ипохондрии и цыганской тоске. Сгущались сумерки, почки уже еле сдерживали набухшую листву, вот-вот вырвется на свободу зеленый шум. Под окнами пробовали клавиши аккордеона, не по-деревенски разухабисто, а красиво и как-то нежно, так, что за душу хватало.

Пыхтела и постреливала машина, на которую грузилась новая боевая единица охраны правопорядка: недавно образованный комсомольский патруль бригадмила.

Капитан Сорокин, который по состоянию здоровья решил больше доверять другим, неоднократно поднимал вопрос о том, что пора бы и общественности подключаться к делу охраны порядка. Коль скоро на фабрику приходится основная доля бузотеров, то логично именно на ее базе образовать и дружину, бригаду добровольных помощников милиции.

Претензии капитана имели под собой основания. По мере расширения производства рабочих рук все больше не хватало, приходилось расширять и оргнабор из ближайших областей. Люд приезжал разный, в основном удалось сорвать с насиженных мест неотесанную молодежь. С одной стороны, работала она на совесть, иной раз и по три смены. С другой – находила и время, и силы устраивать попойки, драки, а не то и похлеще безобразия.

– Бригада охраны правопорядка нужна, – втолковывал Сорокин на собрании актива, – во-первых, чтобы возникла наконец личная ответственность за порядок и безопасность, во-вторых, чтобы появилась еще одна форма досуга, полезного и увлекательного.

Второй довод капитана вызвал нездоровый хохот – посмеялись и вроде бы забыли. Однако Сорокин непрост и настойчив. Он вновь и вновь возвращался к этому вопросу, пользуясь различными случаями, с флангов и в лоб. И наконец накрепко внедрил в умы осознание того, что без дружины просто никак, причем так ловко, что сейчас мало кто понимал, что мысль эта привита извне.

– Бригада необходима вам самим, люду фабричному. Только вам – и никому более.

И хитроумный капитан уже с недоверием вопрошал:

– Неужто позволите кому-то свои порядки наводить, и это же на вашем родном предприятии?

Фабричные как по-писаному предсказуемо вознегодовали в ответ:

– Как же!

– Еще чего!

– Ишь что удумали!

И прочее.

Иезуит Сорокин продолжал, уверенно поддерживая народ:

– Пролетариат должен быть не только хозяином средств производства, кузнецом своей судьбы. Трудящийся имеет право на безопасную жизнь! И потому предлагаю донести это до руководства. Конечно, наверняка будет иметь место противодействие…

Снова последовало ожидаемое негодование: ишь что начальство удумало, здоровые инициативы душить, надо будет – и выше пойдем, и в том же духе. Да так хорошо, дружно возгорелось из искры пламя, что осталось только мысленно встать на колени перед ни в чем не повинной Верой Вячеславовной.

Главное – это результат стараний Сорокина. А именно: создан летучий отряд охраны порядка, который собирается на патрулирование. Да еще и на автомобиле, который выделила отзывчивая директор фабрики, уступая настоянию актива.

Свою миссию застрельщика и гегемона Сорокин как-то деликатно и незаметно переложил на кадровика Марка Лебедева. Это была самая подходящая кандидатура: студент-заочник, будущий юрист, мечтающий о карьере в угрозыске, нетерпеливый, горящий энтузиазмом, до всего ему было дело, ведь скучно возиться с листками учета, анкетами, личными делами. Комсомолец Лебедев неутолимо жаждал подвига.

– Простаивает же машина, Вера Вячеславовна! – убеждал новый предводитель бригадмила. – Хулиганье, спекулянты, пьянчуги распоясались, а мы не поспеваем, ногами мостовые утюжим, а нужна быстрота, нужен натиск! Прямо-таки необходима махновская летучесть…

Вера Вячеславовна предостерегла:

– Не увлекайся чуждыми веяниями, Марк. Но машину выделю, не плачь.

Лебедев не только не обиделся, он не обратил на шутку никакого внимания. Он видел главное, перед его глазами вспыхивали новые сияющие перспективы:

– И будет это летучий патруль! Будем летать по самым глухим уголкам района!

Машину подштукатурили, зачистили ржавчину, украсили по борту лентой бракованного полотна, на котором вывели «Комсомольский патруль». Пошили из брака же огненные кумачовые повязки, надписали «Дружинник» – и теперь в полной боеготовности загрузили машину до осевших рессор.

Патрульный «катер» уходит в рейс, а Анчутка тоскует, провожая его завистливым взглядом:

– Даже эти куда-то едут!

Немедленно, как по заказу, со стороны железки издевательски загудел пассажирский состав. И в нем какие-то бездельники ехали, уносились в мягких недрах вагонов за каким-то лешим в некие неведомые, но непременно радужные и солнечные дали. Там не то, что тут – так свято верил Анчутка.

Более трезвомыслящий Пельмень умел извлекать уроки из пройденного, потому по прежней жизни не грустил, во сне ее не видел. Его в настоящее время устраивало все: и работа, и общага, и зарплата, и столовая.

Не устраивал и беспокоил Яшка. Андрей понимал: если прямо сейчас не образумить этого цыгана линялого, которого обуяла тоска по дальним странствиям, то последствия могут быть самыми плачевными. Причем в том числе для Пельменя, ибо когда Яшка вляпывается в истории, достается и Андрюхе – так сложилось исторически.

Поэтому Пельмень вновь, вздыхая, попытался воззвать к остаткам разума друга:

– Это сейчас весна, тепло. Ненадолго ведь. Лето просвистит, и снова настанет холод. Снова, помяни мое слово, застудишься и перхать станешь.

– Не стану! – упрямился Анчутка.

– Снова жрать будет нечего, а ночевать – негде.

– И пусть!

Тогда Андрюха зашел с козырей:

– К тому же по бумагам нам по восемнадцать. Так что…

– Что?

– Посадят, и всего делов.

Анчутка запнулся, но все-таки нашелся и угрюмо спросил:

– Сейчас мы будто не в тюряге? Как бараны на стрижку идем, все по сигналу, по ранжиру, по свистку.

– Тебе-то грех жаловаться, – не удержавшись, поддел Пельмень, – вся работа твоя – секунды засекать и с других спрашивать. Другие вкалывают – ты контролируешь, потому-то и есть время у тебя сопель по ветру пускать.

Яшка немедленно вспылил:

– Не твоего ума дело! Поставили меня люди знающие, понимающие и именно туда, где я больше пользы приношу! А ты, ветошь масляная, молчи в тряпочку.

– Молчу, молчу, – успокоил друга Пельмень, – не кипятись, а то крышечка слетит. Толком говори, что задумал.

Яшка, помолчав, признал, что и сам не особо понимает, чего хочет:

– Вроде бы хорошо все, а вот тянет выкинуть коленце. Вот так идти, идти и раз – мимо своей двери. Надоело, все одно и то же. Скучно! Тоска зеленая!

Андрюха начал терять терпение.

– Эва, куда хватанул. Что за слова такие? Скучно – залезь в ухо к пианисту. А лучше иди проветрись, глядишь, и отпустит.

– А ты… пойдешь? – вскинулся Яшка и с надеждой посмотрел на Андрея, но тот решительно заявил:

– Я не учетчик, я устал и спать хочу.

– Вот и сиди, как гриб старый. А я не могу, мне здесь все… гнильем тянет! – с этими словами Яшка нахлобучил малокопейку – новехонькую, купленную с премии – и подался вон.

– Во дурак-то, – Андрюха махнул рукой, завалился на койку и попытался заснуть. Однако поскольку гад Яшка спугнул первый сон, теперь уснуть стало еще сложнее.

К тому же вновь вспомнились события сегодняшнего рабочего дня, заворочались мысли о том, как, где и что можно было бы подкрутить-подточить, если бы не мастер с его «ударник, чеши отдыхать». К тому же теперь возникло беспокойство за друга: «Что-то задумал? Что за муха укусила? Как бы не влип куда, бестолковый… ладно, если только по сопатке получит, а если что похуже?»

К тому же Яшка, мерзавец, снова начал прикладываться к винишку. Как на грех, в полуподвале неподалеку разливали молдавское, отпускал человек посторонний, не из района, поэтому сомнений в возрасте постоянного клиента не имел, вопросов не задавал – и вот редкий вечер уже без стаканчика обходится.

«А как хлебнет – вечно недоволен. С ним всегда так: не успеешь вздохнуть – и на́ тебе, обязательно коленце выкинет. С жиру бесится, точно, – философствовал Андрюха, закинув руки за голову и с удовольствием ощущая, что вот-вот провалится в долгожданный сон. – Крыша над головой, документы, работа интересная, не на износ, и даже морду никто не бьет…»

Все-таки удалось заснуть, и замелькали перед глазами какие-то веселые картинки, только теперь пробились-таки сквозь впечатления настоящего обрывки прошлого. Замелькали фонари, застучали колеса поездов, унося в дальние дали, и даже потряхивало, как наяву.

Наяву его и потряхивало. Кто-то тормошил, сотрясая койку. Андрюха подскочил, как боб на сковороде.

– Что за… Оп-па, Светка, ты чего?

Светка Приходько, опухшая, как покусанная осами, с заплывшими, зареванными глазами и растрепанной косой, шикнула:

– Не шуми! Комендант рыщет по коридору.

– Ты как же сюда пробралась?

– По пожарной лестнице!

– В платье?

– Не важно! – отмахнулась она, теребя косу. – Какая разница? Скажи Яшке, чтобы он у дома нашего не появлялся.

– С чего такая немилость? – пошутил было Пельмень, но сразу прикусил язык.

Что-то не узнать обычно радостного друга Светку. Ну ровно царевна-лягушка, зеленая, глаза выпученные и на мокром месте. Андрюха вдруг похолодел, вообразив самое пакостное, что могло произойти, сел, стукнул кулаками ни в чем не повинный матрас:

– Он что, тебя обидел?

Светка испуганно поежилась, залепетала:

– Нет, нет, Андрюша, что ты! С чего ты взял? Просто… ну пусть лучше не приходит.

Так, вот и эта, ничего толком не объяснив, собралась на выход.

Славные они ребята, что один, что вторая: растормошат – и вон с глаз. Правда, Светка не сдюжила, у самого окна прорвало-таки. Высоким, вздорным голосом и при этом тихо-тихо заверещала:

– Пусть вообще больше не приходит, слышишь?! Так и скажи ему, этой… – и выдала такое, от чего Андрей глаза выкатил:

– Да ты чего ж лаешься, мелочь пузатая? Совсем нюх потеряла? А ну иди сюда!

Но она, уховертка такая, выпорхнула в окно, махнув косой, как уклейка хвостом.

Пельмень, вздохнув, подумал: «Вот оно что… – Снова улегся, примял кулаком подушку. – Вот и разгадка плохого настроения. Расплевались. Так оно и понятно, нечего им, что у них общего? Она пусть и безотцовщина, а девчонка порядочная, с понятиями. Этот же все, порченый, кошак помойный. А все женский пол».

После кузнецовского дела, с тех пор как ребята окончательно осели в общежитии, от девок прохода не стало – не все, конечно, заигрывали и заглядывались, но многие. Андрюху, к женскому полу устойчивого, прямого и грубоватого, откровенно побаивались, Яшка же, с его льняными кудрями и синими очами, разговорчивый и ласковый, пользовался немалым успехом и по-свински этим злоупотреблял.

С одной стороны, было неплохо, Пельменю перепадали за компанию халявные постирушки, разносолы да пироги, с другой же – частенько приходилось отмахиваться кулаками от обиженных кавалеров, жаждущих возмездия.

«Ничего. Похмельем с утреца помается – и отпустит. Тоже мне, гусак перелетный…» – Мысли в Андрюхиной голове ворочались все медленнее, ленивее и наконец замерли совершенно.

…до тех пор, пока не грохнула о стену хлипкая дверь, не загремели по половицам стоптанные ботинки, чистый воздух как-то очень быстро закончился. В помещение проник Санька Приходько, потный, ярко-красный и дымящийся, как после скачки. Странно, но вопреки своему обычаю он не орал, не матерился, хотя было заметно, что его так и распирает. Он хранил полное молчание и от того был еще более раскаленный и страшный. Спросил отрывисто:

– Где Яшка?!

Андрюха взбеленился:

– Где-где, в … под кроватью! Рехнулись все?! Что за буза на ночь глядя? Я спать хочу.

– Спи, спи, – повторил Санька, на всякий случай заглядывая под койку, – я тебе не мешаю. Так вот, если встретишь дружка своего…

– Что значит «если»?

– А то, что, коли я его первым найду, никто его более не встретит, – пояснил Приходько. – В общем, ежели фартанет ему и ты его первым увидишь, то передай, будь другом, чтобы на глаза не попадался. Вообще, – он повысил голос, – чтобы ни за что, никогда носу не казал на наш двор. Яволь?

– Допустим. А если он, к примеру, спросит: почему?

– Он знает почему.

Пельмень пообещал передать все в точности и деликатно уточнил, все ли у Саньки и не пора ли убраться из чужой хаты, куда вломился без приглашения.

– У меня-то? – Санька почесал подбородок, подумал. – Да, пожалуй, к тебе все. Доброй ночки.

Свалил наконец. Пельмень закрыл натруженные глаза и отключил утомленный мозг. Утро вечера мудренее, скорее всего, завтра же все и прояснится.

2

День занимался ясный, теплый. Луч солнца скользнул в Яшкин нос, он чихнул – и чуть не взвыл от боли. Голова гудела набатным колоколом, глазам было шершаво шевелиться в глазницах, во рту точно кошки погуляли. Сколько ж всего было намешано? Молодое молдавское, кислое пиво, дрянь эта вкусная, тягучая, заразы такие, сами в глотку полились. Он бы, Яшка, ни в жисть…

«Ай как тошно-то, больно! Как меня угораздило-то… который день нынче?»

Он не без труда принялся припоминать: так, сначала, разобидевшись, свалил из общаги. Когда это было – вчера, позавчера? А может (Яшка сглотнул), вообще месяц назад?!

Так, из общаги свалил, ссыпался с лестницы, потоптался в нерешительности. Направил было штиблеты в сторону дома Светки, но вовремя спохватился: поздно, да и после того, что случилось вчера… не сто́ит. Поворотил оглобли.

Он припомнил расписание электричек: вполне возможно, поднажав, успеть на поезд в центр – только ведь почему-то теперь и тащиться в город никакой охоты не было…

Да, вот такой он, Анчутка, загадочный, только-только собирался бросать все и валить хоть на край света – а ветер поменялся, теперь неохота и до платформы дойти.

Но как представил себе, что сейчас идти обратно в общагу, к сонному Пельменю, который весь такой стал правильный, ложится вовремя спать и ничегошеньки не понимает в жизни… аж тошнит. И это до слез обидно: друг ведь! Казалось, столько вместе пережито, перепробовано – и тут как отрезало, ни слова не понимает! Или делает вид, что не понимает. Издевается. Считает себя выше него, Яшки. Иначе с чего бы он бормотал: «С жиру бесишься».

Вот, стало быть, как.

«Дулю, не пойду. А то приоткроет глаз, ворчать начнет: что, приперся, кошак помойный? Туши свет… Нет, не пойду никуда», – решил он и, поспешив, заскочил на электричку, и доехал до Трех вокзалов, и, уже совершенно развеселившись, добрался до знакомого потаенного шалмана в переулках Домниковки.

С десяток стертых ступеней вниз, секретный кодовый стук в рассохшуюся дверь – и вот они, отверзлись врата рая. Тут густо накурено, с потолка свисают бороды жирной паутины, норовят попасть под ноги бутылки, жарят селедку, а на лавку надо садиться, подстелив газетку, не то прилипнешь, – зато угарно и весело, как и желалось. За одним из столов как раз резались в картишки, Яшку тут хорошо знали и дали место. С первого же кона стало ясно, что работает старая примета: в любви не везет – так масть попрет. Вышло по народной мудрости, и выбанковал Анчутка, даже особо не передергивая, кругленькую сумму, пожирнее месячной зарплаты. Этот факт лишний раз подтвердил его давешние сомнения: напрасно они с Пельменем отвергли прекрасный бескрайний мир, где все можно получить по щелчку пальцев, и нет никакой нужды впахивать саврасом. Кому нужны эта конура в общаге, жидкие щи, пахота от звонка до звонка? Бегали от этого столько лет, ничего страшнее для них не было – а теперь сами запихали головы в ошейники.

Что он хорошего видит от этой честной жизни? Разве что Светка…

Ощущая, как от местной «малинки» уже глаза в кучу собираются, усилием воли развел их, злобно выругался, сплюнул. Как же угораздило его? Неужели врезался?! И в кого! Вообще неясно, как, в какой роковой день она превратилась в такую-то… в красавицу!

Вроде бы это была та же самая Светка Приходько, закадыка, пацан в юбке и свой парень. Но она как-то неуловимо, незаметно и сказочно изменилась: скулы на мордочке заострились, приподнялись; круглые, глупые, как у щенка, глаза обернулись в бездонные озера, появилось в них эдакое выражение с мыслью и тайной. Эти зыркалки огромные вкатились в Яшкино сердце, точно на колесиках. И пусть до центровых развеселых шмар ей далеко, краснеет от малейшей сальности – зато голова от нее не болит, не болтает попусту, такая тихая, загадочная. И главное, слушает молча, что бы ни городил.

Само собой, Анчутка не дерьмо какое – детей обижать. Он по-прежнему воспринимал ее как малявку, несмышленыша. Ни разу ни словом, ни жестом не посягнул – это он-то, который женский пол уважал не больше, чем лошадь сено. Светку же водил в кино, на катки, кормил мороженым, дарил конфеты – даже ни цветочка ни разу не преподнес. Цветы – это не то, это опасно, а конфеты-то можно.

Зря он тогда молдавского перед кино навернул, и слова стыдные не он говорил, а вино. Правда, не вино руки распускало. Обидел, перепугал, все испортил…

Анчуткины нравственные терзания прервал соперник:

– Мы уже играем или еще нет?

Яшка глянул на него мрачно: «Ишь ты, веник новогодний. Откуда выполз такой, небось с мамкиных хуторов, где сплошные беленки[1], плетни да глечики[2]. Глянь-кось, ручонками своими сучит-выпендривается, изображая тасовку. У-у-у-у, грабли. С такими фокусами сразу за Урал. Не позорься, все ж насквозь видно. Ну-ну, заканчивай свои веера, ты мне только колоду отдай, тут же и срежу все твое художество. Ростовский, что ль? Балачка[3] южная, хоть и подделывается под столицу, акает».

Наверное, ровесник Яшкин, а то и младше, но сильнее, вон плечища какие, хотя с Пельменем вряд ли сладит. Смуглый, черноглазый – но растительность густейшая, вьющаяся, шапкой стоявшая на голове, совсем седая, точно парик натянул. Смазливый до крайности, что твой киноактер. Препоганые черные усишки над толстогубым негритянским ртом, ресницы, как у коровы. А уж расфуфырен: брючки, пиджачок и уродливая рубаха с расшитым воротом и шнурком. Недавно отходил до ветру, каблуки так и цокали подковками – приходится штиблеты беречь, а то по московским мостовым каблуки сотрутся в момент и в нуль.

«Старье небось, лицованное-перелицованное, а как выглажено – до хруста, – не без зависти подумал Анчутка. – Как это у них: сдохни, но держи фасон?»

Этого Яшка обобрал с особым удовольствием. Против ожиданий, парень не обиделся, а лишь играл желваками, подбородок выставил вперед и уже чуть ли не приказал:

– Играем.

Отобрал колоду, принялся вновь тасовать. И вроде бы спокойно, но оглядывал ее с трогательным возмущением: как смеет она, негодная, подыгрывать кому-то другому? «Шулер хуторской», – подумал Яшка не без превосходства и, ухмыльнувшись, поддел:

– С тебя не будет?

Пижон неторопливо вынул – батюшки! портсигар! – но извлек из него простую самокрутку, зажал в зубах, шикарно перекинул из одного угла рта в другой. Разомлевшая девка, ластившаяся к нему, чиркнула спичкой, он прикурил.

– Молодой человек хезнул?

Кровь было ударила в голову, но опытный Яшка, безошибочно оценив обстановку, сообразил, что исходники для мордобоя не в его пользу. Да и не любил он драться без Пельменя. Потому, подумав: «Болтай, что хочешь, а денежки-то я приберу», вслух учтиво сказал:

– Молодому человеку абы как, лишь бы с лавэ.

И сгреб деньги со стола в карман. Сгоняв в уборную, умылся, припрятал выигрыш в тайное место. Вернувшись в зал, потребовал еще выпивки, но только пива – хватит крепкого, завтра ж вроде на работу… или уже сегодня?

«А, плевать!»

Яшка уже лакал из кружки пиво, кислое, зато пенное и холодное, и уже снова начал было горевать – тут снова подсел обыгранный франт, да не один. С ним теперь были две рюмки какой-то темной штуки, пахнувшей пряно и густо, а еще щербатое блюдце, на котором лежала пара ломтиков лимона.

– Плюньте эту гадость, молодой человек, – приказал он запросто, – угощаю.

Вялый Анчутка, думая совершенно об ином, послушно выпил предложенный напиток – и немедленно ожил. Раскаленная лава пролилась вниз по горлу, в голодный желудок, но кровь прилила обратно к мозгам, и глаза раскрылись.

– Лимончиком закуси́те.

– Благодарствуйте.

Уже по-новому, с куда бо́льшим уважением смотрел Яшка на нового знакомого. И чего он на него окрысился, правильный пацанчик. Ну глупая одежонка, умная морда и говор сильно южный – бывает. Так пытается же изъясняться по-нормальному, как все, но бывалое ухо все равно чувствует.

Новый знакомый, чуть заметно подморгнув, подался вперед и принялся излагать тихо, так, чтобы лишь Анчутке было слышно:

– Вижу, что вы человек хорошо грамотный, и по цырликам видно, что умеете вы не только в буру. Потому имею кое-что предложить.

– Чего ж мне, молодой человек? – без труда подделываясь под манеру собеседника, спросил Яшка.

– Я, понимаете ли вы меня, я тут свежий, знакомств не имею.

– Чего ж принесло, если не к кому? – поинтересовался Анчутка, ощущая отходняк и головную боль.

– По-первому, хочу денег, как и все. К тому же есть надежда дяденьку найти.

– Москва велика, народу много.

– Так потому я за́раз до вас, – пояснил парень, – поскольку прямо сейчас нужен надежный человек.

– Всем нужен. Что за дело?

Пижон, зыркнув по сторонам – никто внимания на них не обращал, – еще больше подался вперед:

– На бульваре неподалеку скупка, одна гадюка торгует. Руль[4], помимо официоза скупает краденое, заявлять в случае шухера не станет. Тряпье, меха, прочий халоймыс[5] – мягкое, нетяжелое, и слить можно на раз.

– Стоп, – прервал Анчутка, хотя и не без сожаления, поскольку и само предложение, и парень ему нравились. – За наколку – гран мерси, только с незнакомым на дело не пойду. Уж извини, неизвестный шкет.

Тот ничуть не огорчился, улыбнулся, блеснув фиксой:

– Ничего, наше счастье впереди, мы таки сделаем дело, – и, запанибрата потрепав Анчутку по плечу, отсел.

«Ага, держи карман», – подумал Яшка, докушивая «амброзию» из рюмки.

Вот это напиток, никогда такого и не нюхивал. Кайфовал в одиночестве недолго, подвалила к новому фартовому маруха, у которой вывеска, умело подмалеванная, была красивее, чем у прочих, промурлыкала, оттопыривая пухлые намазанные губы:

– Что же, кукленок, ты такой гру-у-устный? Чем угостишь?

«Щаз, делиться не стану», – решил Анчутка и стряхнул ее с колен:

– Водой из-под крана. Отвали.

Маруха, фыркнув, уползла и наверняка кому-то нажаловалась.

Поэтому, решив сходить до ветру, тут же, в подворотне, Яшка был взят в клешни пятеркой незнакомых помойных котов. Совершенно ясно, эта же кошка и настропалила.

Анчутка заметался, как крыса, загнанная в угол. В былое время он все подворотни у Трех вокзалов знал лучше собственной физиономии. Однако теперь, со всеми стройками-восстановлениями, все перепутали, в том числе и знакомые сараи (или пить все-таки надо было меньше?).

Зажатый в каком-то грязном дворе, Анчутка с тоской, пока еще обоими глазами, глянул в лиловое небо, которое недосягаемо маячило над головой. Да, с кой-какими зубами придется проститься, ведь ни прохода, ни двери, ни пожарной лестницы.

Но не в эту ночь суждено ему было расстаться с кусалками. Помощь пришла нежданно.

– Ша. Зачем так кипятиться, господа? Все ж не писюки, освобождайтесь от своей манеры обижать младшеньких.

Давешний седой пижон стоял, держа руки в карманах невообразимого лапсердака. По складкам этого уродливого пиджака угадывалось, что там у него не только пальцы, но и явно нечто с дулом, стреляющее.

Догадка эта пришла в головы и котам: они мигом вздернули руки горе, приговаривая различные успокаивающие слова с тем, чтобы товарищ не нервничал. Не поворачиваясь к ним спиной, нежданный спаситель кивнул Яшке:

– Валяйте, незнакомый шкет, – и подставил коленку.

Умный Анчутка тотчас влез, испоганив грязными башмаками чужие отглаженные брючки, оттолкнулся, подтянулся, взобрался на крышу. Укрепившись, лег на живот и потянул руки:

– Сигайте сюда!

К спасителю подбирались теперь уже семеро смелых, а он лишь отмахнулся:

– Держитесь за трубы, амбал, как бы ветрой не сдуло! – И пообещал: – Свидимся.

Яшка, отбросив сомнения, помчался, грохоча жестью, с одной крыши на другую, скатился вниз по пожарной лестнице. Долго еще зайцем петлял по подворотням, по проходным дворам, скорее от кипящего восторга, нежели сбивая со следа – некого было.

О том, что там в итоге с парнем, впрягшимся за него, незнакомого, он не думал. Зато от бодрых упражнений хмель вышел, и интереса к тому, идет ли домой какая электричка, не было никакого.

«Стало быть, не судьба на работу».

Яшка забрался в расселенный дом на бульваре, расстелил пиджак прямо на лунном прямоугольнике посреди чьей-то бывшей гостиной и с радостью растянулся кверху носом. Внутри каждая жилка звенела: «Весело-то как! Славно!»

3

Город спал. Сквозь прорехи в крыше подмигивало звездами чернильное московское небо, было слышно, как шуршат шинами запоздалые машины и цокают копытами лошади: пободрее и четче – извозчиков, пошаркивая – золотарей. Голову постепенно отпускало, Анчутка задремал.

Однако довольно скоро выяснилось, что бивачные навыки он утратил. И немудрено: сперва сытые ночевки в теплых казармах на Максим Максимычевых хлебах, потом койка в общежитии – сытая жизнь расслабляет. К тому же все еще прохладно: подложишь пиджак под голову – копыта коченеют, натянешь на ноги – голова стынет так, что хоть вопи. Он несколько раз просыпался и засыпал, а потом его и вовсе разбудили милицейские свистки.

Насторожившись, Анчутка выглянул из окна, но ничего особенного не увидел: мелькали вереницей тени среди деревьев бульвара, протопали сапоги, все и стихло.

– Неймется же полуночникам, – пожаловался пустоте Анчутка, укладываясь обратно. Хорошо бы еще часик прикорнуть, а то уж светает. Там можно на первую электричку успеть.

Однако как только он снова задремал, услышал шаги – кому-то приспичило влезть в его обиталище. Яшка, перекатившись на живот, ужом отполз прочь с лунного освещенного прямоугольника, спрятался в смежную комнату за угол.

Снизу поднимались, как определил Анчутка чутким ухом, двое, люди молодые, судя по тому, как бодро цокали по ступеням башмаки.

«И этот грохочет, как кованый ишак. Или на подковы мода новая в Москве?»

В недавнюю спальню Яшки вошли двое, вывалили на пол что-то мягкое. Анчутку тянуло вылезти посмотреть, но луна как раз светила в его сторону, сейчас боязно. Пусть за тучку зайдет, что ли, а пока можно и подслушать.

Один говорил гнусаво, тонким голосом, акая по-московски и по-блатному растягивая слова:

– Цукер, ты себе что хочешь, а на такое не пойду больше. Шабаш.

Второй спросил:

– Ще так, Гриша? – и по этим трем словам бывалый Анчутка тотчас поставил диагноз: Одесса.

Потом пришелец снова подал голос:

– Хезнул? – И Яшка удивился еще больше.

«Это что ж, седой в вышиванке? Каблучки цокают, балачка во рту и слово это «хезнул». А ну…»

Осторожно глянул за угол. Тот, что повыше и тощий, с тоненькими ручками, важно излагал:

– С такими налетами выступай у себя на хуторе, здесь город, цацкаться не станут – сей секунд за рога и в стойло. За что рисковали? Выхлопа – тьфу, а риск большой.

Второй – или в самом деле пижон, или его родной брательник, в таком же лапсердаке, широкоплечий, с седой «шапкой» на голове – насмешливо спросил:

– Ще же не хватает?

– Не хватает мне еще неприятностей. Ты как с луны свалился, ей-богу. Ну хапанули мы с тобой, а куда теперь-то с этим? Сам смотри.

– А когда соглашался, ще молчал?

– Молчал я потому, что думал: у тебя все на мази. Есть кому скинуть, на ту же перешивку-перелицовку. Нет, Цукер, давай так: тырбаним что есть – и расходимся, как это у вас говорят?

– Как в море корабли?

– Во-во.

Замолчали. Луна уже светила прямо в комнату, и Яшке, хотя страсть как хотелось разглядеть, что за люди – в лицо таких знать всегда полезно, – вновь схоронился за угол. Навострив уши, слушал.

– Глупо, – страдал недовольный Гриша, шурша скарбом. – Зачем нахапали мягкое? Капусту, рыжье надо было брать! Да откуда им взяться-то, скупка оказалась барахловая…

– Я говорил.

– Говорил, говорил! Как мы с этим потащимся по улицам – первый попавшийся мент зажучит. И ты еще, в таком-то прикиде среди ночи. Чего разрядился-то? Разве дурачок будет по Москве таким франтиком, в вышиванке гулять. Бестолочь ты, Цукер.

– И что? – спросил второй, переходя на чистый столичный, ловко подстраиваясь под чужую манеру говорить. – Гардероб как гардероб, у меня на смену лишь рябчик да клеша, что ли, лучше? В чем суть, Гриша? Гешефт неплох, и для пробы некисло вскрыть банчок в пяти минутах от Кремля пешим шагом, зато без шума и пыли.

– Да ты не просто бестолковый, ты дурачок, – заметил первый. – Разве так теперь на Москве дела делаются?

– Как же на Москве дела делаются?

– А так! Если заранее все до тонкостей обдумал, прикинул, то делай играючи – и на дно, гуляй, душа.

– Ишь ты, какая пропорция.

– Смейся. Думаешь, менты добродушно утрутся? Они, почитай, уже чес устроили, и драть когти надо прямо сейчас, а то попадем, как кур в ощип. Эх ты, одно слово – хохлота.

Тот, кого звали Цукером, серьезно попросил:

– Ты меня со смиттем этим не мешай. Обидишь.

– Да все вы на одно лицо. Так, ты себе что берешь?

– На что мне этот халоймыс, Гриша? Забирай все насовсем.

«Во, и это слово – «халоймыс». И как это – забирай все?!»

Яшка удивился, Гриша, надо полагать, тоже. Смысл предложения был вкусный, но вот сказано как-то совершенно нехорошо.

– С чего такие щедрости? – подозрительно спросил Гриша.

– Да просто все, – ласково, как ребенку, принялся объяснять называемый Цукером. – Ищут менты налетчика на скупку, который утащил мягкую рухлядь, – они таки получат его.

– Считать-то умеешь? Обоих, коли так.

– Как знаешь, профессор, – Цукер взял шутовски под козырек, тощий Гриша снисходительно произнес:

– Вольно. Держи краба, – и протянул руку.

Цукер, вместо того чтобы пожать, резко подался вперед, блеснуло в руке у него лезвие длинное, острое – Гриша прянул назад, на лестницу, но в темноте не рассчитал. Некоторое время был виден его силуэт – он стоял, маша руками с растопыренными пальцами, точно дирижируя, – а потом спиной вперед покатился вниз, грохоча, как мешок с костями. Раздался и тотчас затих хрип.

Яшка затаил дыхание, но все-таки как на аркане его тянуло выглянуть, и он снова не сдержался, высунулся.

Седой Цукер стоял, глядя туда, куда укатился Гриша, и преспокойно курил, шикарно выпуская колечки очередями. Одно, второе, третье, четвертое – они так и стлались, натыкались на лунный луч, как на струну, и рассеивались.

Под окнами вновь послышались беготня и свистки, но он и ухом не повел. Не торопясь сошел вниз по лестнице и, судя по шороху, задержался для того, чтобы обшарить карманы упавшего. Процокали, удаляясь, подбитые башмаки. Наконец все стихло.

Анчутка осторожно выбрался из своего убежища. Шмотки, раскиданные по лунному прямоугольнику – какие-то тряпки, мех, в общем, рухлядь, – душно, противно пахли разными духами, а еще больше нафталином. Снизу заворочались, чуть слышно застонали – и снова все стихло. Внизу лестницы, у самого входа, лежал на спине тщедушный человечек. Скрюченные худые пальцы задраны к потолку, как ножки дохлого воробья. Яшка бочком крался вниз по лестнице вдоль стенки.

Конечно, Анчутка хотел бы подойти, посмотреть: вдруг еще жив? Только тогда придется бежать, звать на помощь, объясняться с ментами – все это правильно, но не готов был Яшка к такому подвигу, кишка тонка и коленки слабы. Потому-то так трусливо, по большой опасливой дуге он обходил скорченное тело.

Тут, громыхая, пролетела по мостовой машина, проникнув в подъезд, заметался свет фар по стенам, потолку – и глаз Яшкин уколол блеск ободка на тощем пальчике, сведенном судорогой. Нагнувшись, разглядел на мизинце колечко, тоненькое, невзрачное, утыканное мелкими стекляшками.

«Симпатичная гайка. Что пропадать?»

Стащил кольцо с пальца мертвого – оно легко поддалось, – спрятал в карман и припустился к вокзалу.

4

Тут тоже не обошлось без приключений. Началось с того, что с устатку, от беспокойной ночи и беготни безумно захотелось жрать. И хотя в кармане шуршало, тратить деньги не было никакого желания. Анчутка, расположившись на кресле в зале ожидания, принялся, тоскуя, цыкать зубом. Он пытался договориться с собственным животом, мол, ничего, до первой электрички всего-то полчаса, за это время голод притупится, а там до столовки и обеда рукой подать.

Вообще в обычное время все эти стандартные деликатесы – щи, каша, макароны, котлета да компот из сухофруктов – никаких протестов не вызывали, жратва она и есть жратва. Однако то ли спросонья, то ли с усталости, а скорее всего, с того, что хлебнул притонного воздушка, приняв его за ветер свободы, при одной мысли о столовке затошнило.

Тут еще начали выгружать свежий хлеб для ресторанов. Он издевательски красовался на поддонах, дразнил румяными пухлыми боками. Невыносимо одуряющий аромат пьянил не хуже молодого молдавского. Яшка, мало что от голода соображая, тем не менее привычно приметил момент, когда грузчики в белых фартуках уже ушли, а тот, что принимал груз, очкастый в белом же фартуке, отлучился. Анчутка, делая беззаботный вид, фланировал зигзагами, сокращая расстояние между собой и хлебом, но в тот самый момент, когда его жадные ручонки уже нависли над буханкой, той самой, крайней справа, – внезапно появился приемщик. И уставился на него поверх окуляров, как в прицел.

Анчутка сориентировался моментально: заложив руки за спину, он склонился над поддоном, состроив на своей физиономии выражение крайней озабоченности.

– Вам что, юноша? – спросил приемщик.

И Яшка, которому голод и ночь, полная похождений, придали нахальства, неторопливо разогнулся, глянул прямо в глаза, отозвался солидно:

– Наблюдаю, уважаемый товарищ.

Он ожидал чего угодно: ругани, отповеди, но не того, что приемщик улыбнется самым приветливым образом:

– А-а-а! Вы, надо полагать, комсомольский патруль?

«Чего?!» – Яшка чуть было не распахнул рот, но вовремя спохватился, побоявшись запалиться со своим перегаром. И потому просто смотрел честным, многозначительным, долгим взглядом, мол, два умных человека и без слов понимают что к чему.

– Вот молодец, – искренне похвалил странный дядька, поправляя очки. – А ведь ловко придумано, верно! Острое юное око способно разглядеть то, что взрослые в упор не видят. Откуда вы, коллега? Из нашего техникума или железнодорожного?

– Из железнодорожного, – сказал Анчутка, вспомнив однажды виденную вывеску.

– Ни свет ни заря на ногах, чтобы на занятия успеть.

Яшка кивнул, сохраняя вид значительный и важный.

– На износ работаете, – одобрил приемщик. – Не желает молодое поколение отстаиваться в стороне, и это правильно!

Он собственными руками снял с поддона ту самую булку, облюбованную Яшкой.

– Полагаю, не будет большой беды, если один батончик выделим представителю молодежного контроля. Вот, на овес боевым коням, чтобы веселей работалось.

И впихнул ее прямо Анчутке в руки.

– Взятка? – строго спросил тот, продолжая ломать комедию.

Ни черта не понятно, но ведь работает.

– Это хлеб, – чуть улыбаясь, пояснил приемщик, – и все, отказы не принимаются. Поспешите, а то на учебу опоздаете. Первакову привет.

– Простите, а кто это? – перепросил, не подумав, Яшка.

Однако фарт его все не оставлял. Приемщик заговорщицки подмигнул:

– Орел парень, так держать. Я тебя того, качнул, а ты не поддался. Удачи, заскакивайте снова как-нибудь.

Он протянул руку, Яшка пожал.

Развалившись на скамье в вагоне, Анчутка немедленно впился зубами в благоухающую горбушку.

«Провалиться мне на месте, если я понял, о чем говорил мужик. Но вот он, хлебушек, свежий, вкусный, на ять… Отсюда вывод: тот, кто на правильной, на комсомольской то есть платформе, тот всегда с хлебушком, а то и маслицем, намазанным с другой стороны. И, кстати, раз я все равно мимо работы пролетаю, не сгонять ли… к школе?»

То ли потому, что за последние двадцать четыре часа он так легко и неоднократно выходил сухим из воды, то ли потому, что так уж хлебушек был хорош, но Яшке почему-то казалось, что теперь фартанет и в другом, куда более важном для него деле.

О происшествии в расселенном доме, о том, что он, по сути, свидетель убийства и мародер, Анчутка не думал вообще. Вспоминал с ухмылкой борзого хуторянина, который его, фартового, к тому же москвича, желал вляпать в темное дело. «Ищи дураков за тебя впрягаться, пес седой».

Так и прикорнул, радуясь своей ловкости и изворотливости, и благополучно продрых до самой станции. Если бы раздутые щеки не препятствовали бы обзору, то Яшка мог бы увидеть, что из той же электрички на платформу, по дневному времени малолюдную, сошла узнаваемая фигура в лапсердаке, с чемоданчиком в руке. Пижон из шалмана, увидев Анчутку, отвернулся было, но тотчас понял, что до него этому надутому типу дела нет. И все-таки для верности обождав, пока Яшка уйдет, он пошел по насыпи обратно, в сторону центра, потом свернул, приблизился к казарме, с сомнением оглядел ее разрушенное крыло.

– Тебе кого, мил человек?

Седой парень обернулся, узнал мужчину и широко улыбнулся:

– Доброго утречка в хату, дяденька! Как вы сами себя имеете?

Путевой обходчик Иван Мироныч Машкин, сдвинув фуражку на лоб, почесал затылок.

– Приехал, значит.

– Жестокая судьба согнала с насиженных мест. Таки кроме вас в столице у меня никого надежного.

– Не ко времени ты.

– А я всегда не вовремя, – радостно подтвердил парень, – но вы же меня не прогоните?

– Почему, допустим?

– Полезный я, дяденька. И знаю про вас ой как много, зачем вам этих неприятностей? Я и сейчас до вас не с пустыми руками, вот, – он похлопал чемодан по кожаному боку.

– Это что у тебя?

– Пропитание, – пояснил парень. – Я на шее сидеть не привык.

– Ну-ну…

– Вот на первое время аренда за крышу, – и он протянул обходчику холщовый мешочек, связанный бечевкой. – Рыжье и касса.

– Что ж ты светишь?! – возмутился Мироныч, пряча мешок в карман и озираясь. – Тут тебе не хутор!

Гость огляделся: никого, пустые пути в одну сторону, в другую, только шумят деревья и галдят птицы.

– Ни души ж кругом.

– Это кажется так. Тут отовсюду уши торчат, из-под каждого куста. Ладно, пошли в хату, тебя переодеть надо первым делом. И побрить, нечего тебе своей шевелюрой светить. Вот эту дрянь под носом долой.

– Э-эх, не отрастить мне такие, как у вас. И что на столице за моды? На мне фасон как фасон, а чуть кто меня видит – тотчас заводят за переодеть. Невоспитанность.

– Так, и это вот изо рта выплюнь, – приказал Машкин, – говори по-людски. Или разучился?

– По нашей губернии сойдет, но извольте, – гость демонстративно харкнул. – А теперь пойдемте, а то я спать хочу.

5

– Пожарский, я буду тебе чрезвычайно признательна, если твои безрукие шабашники перестанут играть в футбол ящиками с хрупким.

Колька чуть не сплюнул в помещении. Ничего себе! Мало того, что сорвали с нужного дела и бросили на разгрузку, еще и ехидничают! Заведующая столовой, Царица Тамара, нынче не в духе. Или, может, приболела. Она и так прозрачная и синюшная, а тут вообще как будто два профиля при ни одном фасе, даже не верится, что это хозяйка образцово-показательного предприятия питания.

Был бы это кто другой, надо было бы немедленно огрызнуться, да Тамаре простительно. Непросто ей. Анька, ныне Мохова, родила и съехала к мужу, сначала в другой район, теперь аж в Киев, и уж год как не навещает.

Тенгизовна снова одна, а ей это нож острый. Надо ей о ком-то заботиться. Она и на работе дневала и ночевала, в лепешку разбивалась для чужих «деток» – многие из которых были уже с усами, и табаком от них несло, похлеще чем от взрослых. Тяжело она переживает одиночество и ненужность. Сотни дел себе находила, десятки головных болей наживала на ровном месте, лишь бы наполнить жизнь свою смыслом.

Теперь вот такого во всех отношениях золотого человека охаивают. Прошел слушок: по итогам последней ревизии крысы-счетоводы нарыли то ли недовес, то ли пересортицу. Так что простительно Тамаре было психануть на предмет того, что криворукие «шабашники» – ребята-первокурсники – умудрились уронить пару ящиков с макаронами. Колька заметил: нечего беспокоиться, пожрут и ломаные, не фон-бароны. Но это Тамара, у нее все должно быть безупречно, как в лучших ресторанах, каждый сантиметр макаронины на надлежащем месте.

В общем, Колька лишь смиренно пообещал, что сейчас всем сделает втык, так что безобразие более не повторится. Тамара удалилась.

– Что за муха ее цапнула? – спросил удивленно один из ребят.

– Не твое это дело, – внушительно заметил Колька. – Твое дело не играть в футбол макаронами. Давайте поживее.

Он глянул на часы: надо поторопиться. Во-первых, сегодня Оля велела – кровь из носу – стеллажи колченогие подправить. Во-вторых, пора бы передать Светке давно обещанные ее подопечным, близнецам Сашке и Алешке, выточенные пугачи-пистолеты. Оружие получилось хоть на выставку. Колька для пущего эффекта натер их маслом для блеска и уложил их в ящик, в стружку. Если бы аттестаты с отличием выдавали за такие поделки! На высокоточном «хаузере» работалось с удовольствием и увлечением, вышли пистолетики просто на ять, сразу и не отличишь от настоящих револьверов. Даже барабаны Колька сделал так, чтобы они с шикарным треском вращались.

За ударную разгрузку мастер Семен Ильич пообещал отпустить пораньше, освободить от уборки производственных помещений и прочей лишней работы. Он себе новую моду взял: воспитывать не криками и замечаниями, а исключительно исподтишка, укреплением характера. Знает старик, что ненавидит Пожарский уборки – стало быть, метлу в руки – и марш-марш. Таким нехитрым образом Колька отучился открыто кукситься и тем более психовать, получая какое-нибудь кислое задание. (Хотя уборки так и не полюбил.)

Управились они с разгрузкой харчей довольно скоро, Колька, распустив бригаду, прихватил ящик с пистолетиками и помчал к школе.

Уроки уже закончились, во дворе было весело и многолюдно: и мальки, и рыбешка покрупнее домой не торопились. Кто в футбол гонял, кто прыгал, играя в классики, кто – в горелки, кто резался в настоящий морской бой в огромной луже, которая как раз кстати разлилась чуть поодаль, в тенечке.

Все тут. Разве нескольких, самых прилично одетых, бабули разобрали. Остальные никуда пока не собирались. Вот как измажутся все, наносятся – тогда и пора будет домой, наспех переодеться, пожевать того-другого – и снова во двор. Уроки? Какие уроки, когда весна во дворе.

Ольга вот на что взрослый солидный человек, и та вместо того, чтобы приличным образом заниматься библиотекой, расселась, болтая ногами, на оградке в компании Светки Приходько. С некоторых пор мелкая с особым рвением ударилась в добрые дела, вот и теперь присматривает за всеми разом: Сашкой и Алешкой, которых по окончании уроков надо было отвести к ним домой, к соседке тете Гале, а также заодно за Колькиной сестрицей Наташкой, которую, к слову, мама ждет не дождется домой, а она тут никак не нагуляется.

«Сейчас всех расшугаю», – решил Пожарский и тотчас, обо всем забыв, плюхнулся рядом с девчонками.

– Хочешь? – предложила Светка, протягивая надкусанный бублик.

– Не-а, сыт, – отказался он. – Как дела?

Вздохнув кротко, как старушка, которой белый свет не мил, Светка ответила:

– Живому все хорошо.

– Ну-ну, – Колька отдал ящичек. – На вот, передай поросенкам. Оля, чего там, пошли? А то хорошо бы вечером успеть в киношку.

– Точно, точно, – заторопилась Оля на словах, на деле лишь лениво пошире открыла глаза. – Побежали, побежали…

Подождав для приличия несколько мгновений, Колька потянул лентяйку за руку:

– Вставай давай, времени нет на солнце мурлыкать.

Несмотря на солидные и бесспорно ценные замечания, оказавшись наедине в библиотеке, Колька не сразу принялся за дело, а потратил некоторое время на более приятные вещи.

– Отстань, пластырь! – отбивалась Оля без особого возмущения. – Лишь бы языком болтать, только что на улице подгонял: быстрей-быстрей. А сам что?

– Права ты, Ольга, мудрейший из всех человек, – важно согласился Колька, занимая наконец руки инструментом. – Хорошенького понемножку. Показывай, где у нас с тобой не в порядке.

Оля быстро раздавала ценные указания – укрепить, выправить по высоте, устранить перекос и прочее в том же духе. Парень кивал, про себя отмечая, что очень правильно он себе выбрал именно эту девчонку: шутка ли, найти среди этих, в юбках, тех, что в состоянии внятно разъяснить и что надо, и чем недовольны. Взять самых достойных из них, ту же Царицу Тамару. Никогда толком не скажет, чем недовольна. Чуть что не по ней, надувается, как мышь на крупу, и будь любезен сам догадываться, в чем провинился.

Оля же, очертив фронт работ, с чувством выполненного долга устроилась за столом и принялась якобы трудиться, черкая пером в каталожных карточках. И попутно щебетала, позабыв о том, что только что попрекала любимого человека болтливостью.

После того как дошли-таки старшие до загса, Ольгу стало не узнать. Светится вся, радость в глазах не угасает. При всем уважении к Акимову Колька не мог себе представить, чтобы кто-то мог так радоваться его постоянному присутствию. Особенно если разберет его желание поумничать, нотации почитать.

Ну а Олю все устраивало, даже то, что пришлось переселиться из изолированной комнаты в проходную. Ничего страшного – к тому же Палыч немедленно построил из подручного материала отличную ширму. Он вообще оказался изрядным домашним мастером: чуть какую неполадку откопает – и тотчас чинить берется.

– Стосковался по нормальной работе, – сострил Колька, в свою очередь укрепляя расшалившуюся полку.

– А что ехидничать? Человек наконец-то обрел свой дом… Не поверишь! Впопыхах позабыла как-то полы помыть, ну, думаю, не оберешься попреков. Бегу домой – глядь, Палыч намывает, да еще на коленках, аж до блеска. Я ему: Сергей Палыч, вы что, отдайте тряпку! А он такой: иди, Олюня, отдыхай, умаялась.

– От сладости аж скулы сводит, – признался Колька и тут же вспомнил, что позабыл сообщить:

– Слушай, новость какая! Батя… его сейчас командующим лабораторией сделали, я говорил уж?

– И не раз.

– Так вот он сообщил, что после получения аттестата меня устроят на работу.

Перо в руке Оли, которое уже давно бездействовало, так и дернулось и замерло.

– Ты… переедешь? – с деланым равнодушием спросила девушка.

– Обязательно, – таким же манером подтвердил он, – и ты со мной.

– Нахал, – покраснев, заявила Оля.

– Ничуть не бывало, – возразил Колька, отложил инструмент и извлек что-то из кармана. – Дай-ка сюда руку.

И прежде чем она успела сообразить, ловко надел на тонкий пальчик Оли колечко – простенькое, гладкое, несомненно, обручальное.

– Да ты что! Откуда?

– Сам выточил. С первой зарплаты куплю тебе настоящее. Смотри-ка, тебе в самый раз.

– Погоди.

– Никаких «погоди». Я до пенсии ждать не намерен.

И уверенно, хозяином, обняв Олю, собрался уже влепить от всей души практически супружеский поцелуй, но насторожился: со двора, с приоткрытого окна, ему послышались сдавленное сопение и возня – звуки тихой, но хорошей потасовки.

Деликатно отстранив девушку, Колька распахнул окно и привычно выпрыгнул на улицу.

6

Там и впрямь было весело. Дрались трое, поднимая такую пыль, что ног и рук, казалось, было не менее сотни. Колька, оценив ситуацию на благоразумном расстоянии, определил, что перед ним хорошо известные ему персоны, причем двое почти беззвучно, но старательно месят третьего.

«Не, это не дело», – решил Николай. И позабыв, что он без пяти минут специалист и семейный человек, с наслаждением ввязался в драку.

Что конкретно натворил Анчутка, он не знал, но точно знал другое: двое на одного – нечестно. Открытие второго фронта было как нельзя кстати, Яшка не справлялся, был, очевидно, не в форме. На пару же с Колькой они одолели двух взбесившихся мелких бурундуков – Саньку Приходько и Витьку Маслова.

– Проси пощады! – потребовал Яшка, уложив Саньку мордой в пыль и заламывая руку.

Колька, осторожно, но крепко удерживая Витьку, для острастки встряхивал его, пытаясь привести в чувство:

– Будет, будет кипятиться.

– Пусти! – шипел и плевался неузнаваемый Маслов, хотя глаза уже заметно вошли обратно в орбиты и пены на клыках поубавилось.

– Витька, не балуй. Успокойся, – увещевал Пожарский, не ослабляя хватки. – Яшка, дурак, плечо сломаешь!

– Я ему и шею сверну, – кровожадно пообещал Анчутка. – Он же сзади напрыгнул, падла, ты подумай!..

В этот момент Санька, извиваясь ящерицей, особенно остервенело лягнулся и пнул Яшку в живот. Тот взвыл, согнувшись пополам. Санька, вскочив на ноги, зажал ему локтем шею, принялся душить, и не на шутку. Пришлось бросить Маслова, который тотчас снова кинулся на Яшку, – и вся потасовка вернулась в первоначальное состояние.

– Прекратите немедленно! – надрывалась Ольга, беспомощно прыгая вокруг. – С ума вы сошли!

С диким визгом в компанию влетела Светка, но действовала она на удивление смело и решительно: с разгона, не разбирая, устремилась в гущу событий, орудуя зубами и ногтями.

Каша и гвалт стояли неимоверные, брызгами разлетались сопли и кровь. Хорошо, что старшеклассники заинтересовались, что там за пыль столбом под окнами библиотеки, за углом, а то неизвестно, чем бы дело закончилось. Зубы бы точно полетели.

С грехом пополам всех растащили, привели в чувство и уже уговаривали угомониться и бежать скорее на колонку сопли-кровь замыть, пока старшие не увидели, но тут некстати появился директор Петр Николаевич, а с ним, как назло, сержант Иван Саныч Остапчук.

– А вот и дельце, – чуть ли не потирая ладошки, порадовался он. Ухватил одной рукой ухо Приходько, второй – Маслова, в то время как директор удерживал за шиворот Анчутку:

– Пойдемте, деточки мои дорогие, на порку. Пожарский, ты тоже.

Для воспитательной работы Петр Николаевич уступил свой кабинет.

Иван Саныч, бережно установив фуражку на директорском столе, степенно устроился в начальственном кресле. Было заметно, что место это ему нравится (он аж зажмурился), и оно действительно старому сержанту шло.

– Так, – Остапчук встряхнулся, сгоняя неуместное благодушие, – вернемся к нашим играм. Что за махач на полянке?

Вопрошаемые – Приходько, Маслов, Анчутка и Пожарский – смирно стояли перед ним: старшие – чинно сложив руки, младшие – нахально задрав носы.

– Хорошо, спрошу по-другому. Из-за чего сыр-бор? Кто первый начал?

– Я, – решительно заявил Приходько, – да еще и закончу. Голову его поганую откручу и буду ею в футбол играть.

– Чью голову? – уточнил Иван Саныч.

– А вот его, – он ткнул подбородком в сторону Анчутки, чей сконфуженный, помятый и одновременно нахальный вид опытному глазу говорил о многом.

– Чем же он перед тобой провинился? Стоит ли друзьям…

Санька собрался было плюнуть, но спохватился и удержался:

– Не друг он мне, а как есть падаль и гнида.

– Та-а-ак, – Остапчук сплел толстые пальцы, покрутил большими. – А причины?

Молчание.

– То есть мы имеем на сегодняшний день ничем не обоснованное избиение. Ты соображаешь, что это статья уголовная?

– Плевать, – заявил малец и отвернулся.

«Попробуем с другого боку», – решил сержант.

– Ну а ты, Маслов?

– Я Маслов, – не стал спорить хитроумный и опытный Витька, не раз загоравший в кутузке. – С этим я не спорю. А что до этого вот…

– Но-но! – Анчутка отбросил грязный перст, указывающий на него.

– …то он, Иван Саныч, не падаль и гнида, а скорее потаскун и пакостник, – обстоятельно и даже вежливо закончил Маслов.

– Да ладно, – недоверчиво протянул Иван Саныч. – Неужели из-за юбки?

В коридоре послышалась возня, невнятное бормотание, в дверь поскреблись, и в кабинет наполовину проникла Ольга.

– Добрый день, Иван Саныч.

Оказывается, и молодые красавицы отдуваться умеют. Или это из-за того, что пришлось кого-то тащить на аркане?

– Иди же ты, овца упрямая!

И Оля втолкнула-таки в кабинет Светку Приходько, причем та, точь-в-точь строптивая ярка, копытами скребла по полу.

– Вот. Говори.

Та трусливо, но уверенно вякнула:

– Не стану.

– Так я сама расскажу, – пригрозила Гладкова, – со стыда сгоришь.

– Ну ладно, ладно. Но ничего не было, – решительно, хотя и глядя в пол, заявила мелкая.

«Хотя, черт возьми, не такая уж и мелкая, – с удивлением отметил Остапчук. – Когда эти девчонки подрастать успевают? Еще чуть откормить – и вполне себе, лет через пять… так, ближе к делу».

– Ну так что? – строго напомнил он.

– Сижу себе, присматриваю за младшими. Подошел… этот вот, – Светка указала на Яшку, – предложил поговорить и хлебца. Ну а там и драка началась.

– Какого такого хлебца?

– Этого вот, – она извлекла из кармана порядком покусанную буханку.

– Не бывает такого, чтобы просто так, ни с того ни с сего драка получилась, – заметил Остапчук.

И снова тишина.

– Ты, собственно говоря, почему не на работе?

– Приболел, – соврал Яшка.

– Начальство в курсе твоей хвори?

– Н-не успел сообщить…

– …торопился люлей получать, понимаю. Ну а ты, товарищ поднадзорный Пожарский?

– Я ничего, – спокойно, чувствуя себя в полной безопасности и в своем праве, отозвался Николай. – Я после учебы, мастер отпустил пораньше, зашел Ольге с полками-шкафами помочь – вижу: драка. Принялся разнимать, и вот.

– Не знаешь из-за чего?

– Не-а, – открестился Колька.

– Та-а-ак. Стало быть, имеет место злостное, то есть на ровном месте, хулиганство со стороны товарища Маслова и такого же Приходько: навалились на ни в чем не повинного товарища… как там тебя по фамилии, вечно забываю.

– Канунников я.

– Пусть так. Товарища Канунникова, который… а вот, кстати, ты-то что в школьном дворе делаешь, болезный? Все возраста и сроки тебе тут быть прошли.

Оля, глянув на часы, потеряла терпение и встряла:

– Да мириться он пришел! Иван Саныч, этот, который Яшка, Светке сказал…

– Ну! – взвизгнула та.

– …гадость, – продолжила Оля, опустив некую подробность. – Дурочка в слезы, нажаловалась этим двум, – она указала на Саньку и Витьку, – они пришли разбираться. Получилась драка.

– Все? – строго спросил Иван Саныч.

– Да, все. И вот еще что… Отпустите хотя бы Николая, нам еще полки в библиотеке доделывать.

– Вы, чета Пожарских, идите, свободны, – разрешил сержант Остапчук и указал на Светку. – И эту вот с глаз долой, проку от нее ноль, один вред только.

Во дворе Светка, которая все это время дулась и крепилась, разревелась белугой.

– Прекрати немедленно. Что ты как маленькая! Детей перепугаешь – кто тебе потом хотя бы захудалого пупса доверит? – увещевал Колька, доставая платок и заставляя девчонку высморкаться.

– Хорошо, – прогнусавила Светка, вздохнула, распрямила костлявые плечи и прямая, как палка, двинулась исполнять свой долг. За ней вереницей потянулись Сашка с Алешкой, чуть ли не принюхиваясь к ящичку у нее под мышкой, и Наташка, которая согласилась идти домой, но только не за ручку.

Колька вернулся в библиотеку. Укреплять стеллажи и прочее закончил уже к приходу уборщицы тети Паши, которая, постучавшись в дверь библиотеки, прошамкала, что пора бы и честь знать.

– А мы успели, – заверила Оля.

– Уходим, – подтвердил Колька.

В кино, правда, за всеми этими событиями было уже поздно идти, поэтому отправились бродить под сказочным, уже почти майским небом. Стемнело, но народу на улицах было немало, поэтому Колька, умело маневрируя, направлял их путь в более уединенные места – и в конце концов вышли на их с Ольгой секретное любимое место, потаенный берег озера.

– Зажрут ведь, – заметила девушка не без опаски.

Комарья было – хоть руками разводи.

– Учел, – солидным тоном успокоил Николай, извлекая из кармана одеколон. – Окропись покамест, а я сейчас костерок разведу.

И вот уже пляшет веселое пламя, и ребята, пристроившись так, чтобы и от дыма не перхать, и чтобы кровопийцы подлететь не смели, сидели в обнимку, глядя на нарождающиеся угли.

– Ну а мне-то можно узнать, за что Яшку колотили? – мимоходом спросил Колька, целуя Олю в висок.

Она вздохнула, неохотно пояснила:

– Да просто дурак этот пообещал Светке пойти в кино, а сам перед тем натрескался винища из погреба. В кино тепло, прикорнул, и что уж этому греховоднику приснилось – кто знает, только он помянул какую-то постороннюю девицу и грабли потянул, куда не следует.

– Сюда, что ли? – попытался уточнить Колька и тотчас получил по шее. – Да, это он не подумавши сделал.

– Не то слово. У меня хлебушек остался, хочешь поджарим?

– Спрашиваешь!

7

– Значит так, молодые люди, – начал Иван Саныч, когда в кабинете остались только они четверо. – Массовая драка в детском учебном заведении – это по-хорошему чепэ, требующее моего… ну, в том числе и моего серьезного вмешательства. Поэтому скажу прямо: если я тебя, товарищ Яков Канунников, еще раз около школы или Светки увижу – пеняй на себя. Тебе же, как не без удивления я выяснил, аж за восемнадцать, так?

– Ну типа того, – буркнул Анчутка.

– Вот и огребешь по-взрослому, – посулил сержант. – Вы же, товарищи малолетние урки, не вздумайте охоту на него устраивать. А то знаю я вас. Увлечетесь, и не только кулаки – ножики в ход пойдут, а это мне ни к чему. Да, промежду прочим! Ну-ка, что у нас в карманчиках? Идите сюда, не стесняйтесь.

Санька, дернувши плечами, демонстративно поднял руки – мол, вам надо, вы и шмонайте. Маслов проделал то же самое, но чуть смутившись – во швах карманов у него предательски похрустывал табачок.

– Все матери скажу, – пригрозил Остапчук, и Витька тотчас сник. Он боялся не матери, а того, что она начнет плакать, и это страшное оружие она пускала в ход по любому поводу.

Анчутка же, отойдя в сторонку, делал вид, что все происходящее его не касается. Он как раз рассматривал групповой фотопортрет сорок второго года выпуска, как сержант позвал:

– Поди-ка сюда. Тебя с нарочным, что ли, приглашать трэба?

– А… чего я-то сразу?

– Для порядку. Давай выворачивай карманы.

Яшка сделал такое движение, будто собирался бежать, но Маслов решительно перекрыл путь к двери, а Санька потянул к нему радостно трясущиеся руки.

– Ну-ну, – урезонил сержант, – давайте без самосудов и анархии. Ты чего стесняешься?

– Ничего я не…

– Тогда карманы показывай. Ты, дружок, дрался и на школьный двор завалился, где тебе делать нечего, а теперь стесняешься. Как-то подозрительно.

Анчутка, вздохнув, шагнул к столу, начал опустошать карманы. Пачка «Казбека», спички, две зажученные в рукав карты – валеты треф и пик, – которые он позабыл сбросить в притоне, два куска сахару…

– Все.

– Врет, зараза, – с отвращением заявил Санька. – Под мышкой у него еще карман нашит. И топорщится.

– Иуда, – негромко, в сторону и только для бывшего приятеля буркнул Яшка.

– Давай лучше сам, – посоветовал Иван Саныч. – Если я тебя сам обыщу, нехорошо же выйдет. Не чужие мы с тобой люди, чай?

Бывалый Яшка колебался недолго. Чтобы, гордо подбоченившись, заявлять, что не желает или, там, «где ордер на обыск», нужны безупречная биография, воспитание и навыки чистоплюйства. Анчутка же, вздохнув, с покорным видом выложил на стол пачку денег – и, как нарочно, выпало и Гринино колечко со стекляшками.

Остапчук, на глаз прикинув сумму, присвистнул.

– Товарищ Канунников, откуда дровишки? Тут же полторы, а то и две твоих зарплаты. И это вот, – он осторожно ухватил толстыми пальцами хрупкую вещицу, – с какого возу упало?

– В карты выиграл, Иван Саныч, – пробормотал Яшка, отводя глаза. – Ну что вяжетесь-то?

– Играл и выиграл. Потому и болеешь? – неискренне посочувствовал сержант. – Винишко, пивко, картишки… Доиграешься, товарищ. Доиграешься, я тебе точно говорю, пустой ты человек. Забирай и вали отсюда, чтобы глаза мои тебя не видали.

– На работу, стало быть, настучите? – спросил Анчутка, которому в голову пришла идейка, по всем раскладам – блестящая.

По всей видимости, опытный Остапчук что-то услышал в его голосе или разгадал замысел до того, как сам Яшка его додумал, но он с пренебрежением заметил:

– Иди уж. И скажи спасибо, что я сегодня добрый.

– Благодарствуйте, – пробормотал Анчутка и исчез за дверью.

Санька, чуть не лязгая зубами, проводил его кровожадным взглядом.

– Зря вы его отпустили, – вежливо заметил Маслов. – Он наверняка что-нибудь да украл.

– Знаешь ли, Виктор, не тебе такие вещи говорить, – парировал сержант. – И вообще. Смотрю я на вас – и не понимаю. Странные вы люди, ведь вроде бы всегда к хорошему стремитесь, а все время на кривую-косую дорогу сползаете. Заступиться за девчонку хотели… цыц!

Приходько с клацаньем захлопнул рот.

– …а устроили массовый беспорядок и всеобщую потасовку.

– Что же, молчать в тряпочку?

– Хотя бы самому за собой смотреть.

– Мы девчонок не обижаем.

– А между прочим, в чем обида-то? – изображая равнодушный интерес, спросил сержант. – Выкладывайте уж запросто, без свидетелей.

Защитники колебались. Наконец Санька угрюмо признал:

– Да нам-то откуда знать, Иван Саныч? Приперлась за полночь сеструха, опухшая от рева, мордасы кулачками трет, аж икает: Яшка, мол, как так?! Я ее тормошу: что сказал, что сделал? А она, дура такая, молчит и икает…

Он замолчал. Помолчал и сержант, потом, уразумев, что продолжения рассказа не будет, уточнил:

– Так что, это все?

– Все.

– На этом вот основании морды бить? Ну вы эти, лыцари. Не разобравшись, в драку лезть, к тому же двое на одного.

– Для такой крупной сволочи пары кулаков маловато, – вставил Маслов.

– А коли наврала девка, тогда что?

– Это как? – ошеломленно спросил Санька, пораженный поворотом темы.

Маслов, который чуть спокойней и куда умнее, признал:

– Тогда, конечно, беда. Только ведь, если Светке не верить, то кому тогда?

– Это да, как-никак Светка, – поддакнул сержант. – А ежели другой кто – лучше не надо вот так просто кулаками крутить. Не по-взрослому, нехорошо.

– А как хорошо? – требовательно вопросил Санька. – Терпеть, когда кого-то при тебе обижают?

– Не надо терпеть, – успокоил паренька Остапчук, – но и задаром не надо махач устраивать, потому как при таких раскладах можно и правому за решетку угодить. Очень просто.

– И как…

– Надо организованно. Тянет вас убогих и юродивых защищать – подрастите и записывайтесь в бригадмил. И сражайтесь на здоровье. А, Приходько? Ты ж у нас известный правдоруб, правдоискатель, тебе и карты в руки.

– Не, я других счастливить более не желаю. Да и ждать долго, – уже посветлев, отозвался Санька. – Ладно, Иван Саныч, пойдем мы, что ли?

– Да идите, что тут с вами, – разрешил добрый Остапчук. – Но впредь чтобы ни-ни. Усекли?

Пацаны заверили, что вполне.

«Ишь ты, дон-кихоты, заступнички, – думал Саныч. – Главное, чтобы это вот ценное качество не прошло, как блямбы на мордах, а там каким-нибудь дальновидным девчатам повезет… Эх, молодость».

8

Саныч отправился в отделение. Там тоже было не все блестяще – с тех пор как начальник в очередной раз загремел в больничку.

Хотя много чего подобное предвещало, а все равно случилось неожиданно. С неделю где-то капитан был не в себе, ходил рассеянный, невпопад отвечал, под нос бубнил. То ли давление скакало, то ли сердце пошаливало. Потом стало с ним совсем худо, еле сидел – бледный, весь в испарине, веко над глазом набухло и нависает капюшоном.

И все-таки оттягивал на себя самый паскудный участок, то есть работал с населением. Кротко, беспрекословно выслушивал всех – пока не заявился самый скверный посетитель, путевой обходчик Машкин, Иван Миронович. Он и его весеннее обострение.

Говорят, для смирения и воспитания характера каждому жизнь подсовывает персональную свинью и личные точильные камни. У Сорокина таковым был Мироныч, его сосед, помешанный на шпионах, вредительстве, диверсиях.

И ладно был бы он дурак набитый – нет. Машкин – человек умный, надежный, заслуженный. Сам откуда-то с югов, что и видно: по-калмыцки скуластый, раскосый, по лысой голове идет шрам наискосок, усы лихие, почти чапаевские, – но в районе он обосновался еще до войны. Толковый работяга и не летун, как пришел, так и по сей день трудился на железной дороге. Герой: когда в декабре сорок первого случилось грандиозное несчастье, благодаря Машкину – тогда он служил дежурным по станции – два вагона с фугасами удалось отвести от платформы. К тому же он, подхватив пожарный шланг, упавший из рук убитого огнеборца, несколько часов тушил пожар – пока самого осколком не тюкнуло. Чудом выжил мужик, но, как только заделали ему череп, тотчас сбежал на фронт, откуда вернулся вконец комиссованным инвалидом.

И все-таки в нем была видна большая сила, и ковылял он на своих двоих кривых весьма бодро, исправно неся свою службу. В общем, по всем статьям положительный, бывалый, безукоризненно выполняющий свою работу.

На редкость добрый и безмолвный: ни слова не сказал за все те годы, когда его, как одинокого, все отодвигали с жилплощадью. Так он и остался один в полуразрушенной казарме, а когда подселили Сорокина, то Мироныч немедленно настоял на том, чтобы поменяться комнатами. Причем возражений не принимал.

– Никаких! Сами судите, товарищ капитан: и больше площадь, и прихожая какая-никакая, и можно организовать вход отдельный, чтобы в любой момент можно было принять агентуру.

Все его хорошие черты сводила на нет его единственная странность: помешательство на вредительстве и шпионах. Бесспорно, бдительность необходима, но на Мироныча по весне и осени она находила нездоровая. Тогда он днем и ночью рыскал и по путям, что по его профессии объяснимо, и по окрестностям, обязательно находя «железные» доказательства того, что кто-то где-то кому-то вредит, пакостит и что-то замышляет.

Ладно бы держал свои «открытия» при себе, но ему нужны слушатели – и, посоветовавшись со своими товарищами в голове, Машкин утвердил на эту должность товарища капитана Сорокина. Во-первых, сосед и всегда под рукой, во-вторых, чуткий, бдительный и бывалый товарищ, умеющий единственным оком проникнуть в суть вещей. В-третьих, как раз ему Мироныч всецело доверял. От последнего обстоятельства Сорокин, который всегда уделял большое значение работе с населением, был не в восторге. К тому же если по месту проживания еще как-то удавалось уклоняться от общения – достаточно было таинственно намекнуть на то, что ждет «нужного человечка», – то на службе это было невозможно.

Хорошо еще, что недуг наваливался на него лишь по весне и осени. В остальное время года из Мироныча слова не вытянешь. Было дело, он и от Акимова скрывал ценные данные без особых мук совести – просто молчал. По весне же и осени из него сведения ценные – на его взгляд – так и перли, причем выдавались сугубо товарищу капитану Сорокину. Другие такой чести не удостаивались.

В тот несчастный день Мироныч снова завалился в отделение и битый час бубнил свое капитану, тыча пальцем в вещицу, выложенную на чистый платок, а Сорокин покорно кивал да кивал, выглядел как обычно, но было видно, как кожа на голове постепенно становится красной.

Остапчук, помнится, пригляделся: снова пуговица. С виду – не более чем полезное изобретение для застегивания, к тому же старенькая, грязная, неоднократно втоптанная в грязь, вон как дырки забиты. Вроде бы кайма какая-то, то ли узор, то ли буквы.

«Так из-за чего собрание? Что следует из этой пуговицы?»

Даже любопытно, какие дедукции из этого пустякового предмета вывел бдительный Машкин.

Иван Саныч прислушался.

– Товарищ капитан, вы человек опытный, сами понимаете: мелочей в нашем деле не бывает. Гляньте: от кого такая-то могла отвалиться? От вас? От меня? От Иван Саныча… товарищ сержант, наше почтение.

Остапчук поздоровался.

– Во-о-о-т, не исключено, что к этой пуговке пристегнуты такие штаны… – он задумался, но закончил решительно: – Вражеские.

– С чего же вы взяли, что это вражеская пуговица? – терпеливо спросил Сорокин, и видно было, что он не в первый раз задает этот вопрос. – Ее мог потерять кто угодно…

– Кто?

– Военнопленные, кто-то в трофейной одежде.

– Если бы все так было, то не стали бы ее затаптывать, – с уверенностью возразил Мироныч. – Гляньте, это вот земля, в дырочках. То есть ее не просто скинули с гравия, с пути, а старательно маскировали путем втаптывания в грунт.

– Раз так, то видели, что потеряли пуговку? Почему не подобрали, зачем втаптывать? – спросил Остапчук, которому без шуток было интересно: а как из этого вопроса выкрутится хитроумный Мироныч?

Однако тот с ответом на вопрос справился с блеском, хотя несколько мгновений и молчал, открывая и закрывая рот.

– А вот на ложный след навести. Может, сам натворил что, а есть личный вражина, а у того на штанах как раз такие вот пуговки. Надо оторвать эту вражескую пуговицу и подкинуть, чтобы сконьпрометировать…

– Все, – вдруг сказал Сорокин, легонько хлопая ладонью, целя по столу – и промахиваясь, – простите, товарищ Машкин. Саныч, валидолу.

Какая-то каша заваривалась у него во рту, Остапчук глянул на начальство, запаниковал и попытался запихать ему таблетку, а тот лишь мычал и пытался ухватить ее рукой. Иван Саныч помог, валидол отправился под язык, Сорокин откинулся на спинку стула и затих.

Мироныч продолжал сидеть с видом человека, готового заговорить вновь в любой момент, и Остапчуку пришлось ставить вопрос ребром:

– Товарищ Машкин, отложим. Сами видите, здоровье.

– Если здоровье, то на пенсию надо, – заметил Мироныч, поднимаясь.

Все-таки удивительный мужик. Как это он умудряется говорить правильные вещи так, что убить его охота?

Иван Саныч, конечно, сдержался. Просто выпроводил товарища за порог и бегом вернулся в кабинет. С облегчением увидел, что капитан Сорокин сидит уже ровно, и глаз держался в орбите, не посягал вылезти за пределы, и кожа на голове уже бледнела, принимала обычный, не алый оттенок.

– Заездил, подлец, – отдуваясь, пожаловался капитан. – Обострение у него, а страдаю я.

Саныч решительно снял с рычагов телефонную трубку:

– Николаевич, звоню в больничку. Надо отлежаться, Маргарита поможет.

– Нет, – отрезал капитан слабо, но твердо. – Слухи пойдут, толковать начнут, пятое-десятое… в нашу нельзя.

– Куда как лучше прям тут кончиться, на боевом посту, – ворчал Саныч.

Начальник, жалко и криво улыбаясь одним краем рта, пообещал, что свинью такую не подложит.

– Я в свой госпиталь…

Он встал, но, качнувшись, чуть не рухнул, и сержант подхватил его под локоть.

– Давай хоть до хаты провожу.

– Зачем? – резко спросил Сорокин.

– Вещи собрать.

– Не надо. Все с собой у меня на всякий случай. Я теперь без укладки никуда.

Примерно через час Николай Николаевич, позвонив, сообщил, что он уже без пяти минут под капельницей, и предписал не паниковать.

– Мне-то что сепетить? Это Серега начнет.

– Ему тем более передай. Пусть привыкает. По всему видать, изъездился я…

В трубке послышались чужие голоса, какая-то гражданка бесцеремонно приказывала больному слезть с телефона и отправляться в палату, иначе пусть на себя пеняет.

– У меня все, – с поспешностью сообщил Сорокин и дал отбой.

Еще через полчаса Иван Саныч не без сожаления испортил настроение Акимову, сообщив о случившемся. Сергей заметно скис.

– Второй приступ за полгода. Саныч, ты опытный. Что делать?

Сержант, не оценив комплимента, уныло отозвался:

– Смотря кому. Ему – лежать тихо и дышать через раз, а что нам с тобой тут делать – не ведаю. Туго без него придется. Вместо него…

– Вместо него мы можем лишь бредни Машкина заслушать. Что ж, не знаешь, что делать – работай, – невесело сострил Акимов. – Так, как у тебя с…

Остапчук вздохнул. Всегда Серега норовит не с той стороны подойти к проблеме. Впрочем, технологию укрощения начальства Иван Саныч освоил в совершенстве: надо лишь кивать, травить байки из своей насыщенной практики, да поярче, чтобы аж челюсть у него отпадала, и с умным видом писать хотя бы по одной бумажке в день.

9

Яшка ошибочно полагал, что если тихо проникнуть в общагу и залечь в койку, то никто ничего не заметит. Расчет не оправдался. Стоило отмыться в тазу, с грехом пополам оттереть запекшиеся сопли-кровищу и замочить одежу, которую как будто кошка с помойки приволокла, как немедленно появилась эта, комсорг Маринка с говорящей фамилией Колбасова.

Вечно она колбасилась по всей фабрике, не давая людям дышать, ни с кого не спуская глаз. С чего она вязалась к нему, некомсомольцу, он не понимал и серьезно подозревал, что Маринка просто сживает его со свету. Правда, на этот раз она почему-то не заорала, как обычно, а просипела, как пробитая камера:

– Канунников, – и Яшка изумился: надо же, оказывается, и его фамилию прошипеть можно, – у тебя прогул, два дня!

Анчутка вяло сделал вид, что ужаснулся:

– Неужто?

– Требую объяснений. На каком основании?

– Захворал я, – заявил он, томно глядя в потолок.

Маринка с подозрением потянула курносым носом, но Яшка не испугался. Ничем особо он не рисковал, ведь после ночных приключений, употребленной полбуханки да потасовки и духа хмельного в нем не осталось.

– Знаешь ли, Мариночка, в сердцах так и давит, что даже в ногу отдает, правую.

Он потер указанную конечность. Въедливая девка, фыркнув, указала на свою коленку, круглую, как фонарь.

Яшка не понял, в чем дело.

– Что? – спросил он с недоверием и подумал: «Как, и эта туда же? Заигрывает?»

– Вот это правая, тундра ты уральская, – просипела Маринка, тыча пальцем в ногу. – Эта!.. Немедленно вставай на проработку.

– Не могу я, Мариночка. Помираю, – простонал Анчутка и пообещал: – К утру кончусь.

– Вставай, говорят тебе. Вышвырнут тебя с работы с волчьим билетом по статье – допрыгаешься. А ну пошел!

Уже совершенно невежливо скинув его с койки, влезла в чужую тумбочку, вынула одежу и чуть ли не как пупса целлулоидного принялась одевать.

– Да ты сдурела совсем! – возмутился Яшка, прикрываясь. – Что я тебе?..

– Это я тебе! – пообещала Маринка. – Сорок пять секунд у тебя, а потом на проработку! И очень не советую опаздывать!

Вышла, грохнув дверью. Анчутка, вздыхая, принялся собираться. Вот она, оседлая жизнь…

…Яшка, смирно сложив руки, сидел в «позорном» углу. Вид у него был показательно-сокрушенный, и он никак не мог понять, за что ему такая честь: быть прорабатываемым комсомольским активом.

Он-то уже губы раскатал: просто вызовут в кадры, сунут в зубы трудовую книжку – и гуляй на все четыре стороны без выходного пособия. Снова воля вольная.

«А тут нудят, нудят, тянут волынку – ну как самим не надоест? Неужто вздумали за меня того… бороться? Тогда крышка. Завоспитают».

Докапывался кадровик Лебедев:

– Что делать-то будем, Канунников? Неужели увольнять?

Анчутка горестно развел руками: мол, ничего не поделаешь, придется. Увольняйте.

– …а ведь парень-то ты неплохой, развитой, старательный, – докучал Марк.

Вторила Маринка Колбасова:

– Доверяют тебе такое ответственное дело, от тебя ж люди зависят! Сначала прогул, потом вредительство!

Кивая болванчиком, Яшка то ли мечтал, то ли тосковал: «Да вышвыривайте уже, и не будет тогда никаких бед и вопросов: не сам с работы ушел, погнали как недостойного – я и пошел…»

Мысли его обратились к хорошему, от предвкушения которого под ложечкой приятно засосало. Быстрые, радостные сборы, Три вокзала, пара пива на дорогу – и ту-ту куда глаза глядят!

Перед глазами уже маячил цветущий Кишинев, дышали жарким маревом степи украинские до горизонта, загадочно мерцали хрустальные прозрачные латвийские озера и метались зайчики среди светлых сосновых лесов. Вспомнилось, как прекрасно было греть замерзшие за ночь пятки в ласковом Черном море, вгрызаться в недоваренную ворованную молдавскую кукурузу, жмуриться на закат с левого берега Дона, ловить вот такенных раков!

Вот, оказывается, сколько чудес было в его жизни, сколько райских мест были его собственными (раз уж никто более на них не претендовал). Все эти красоты продал он за миску жидких щей, койку с панцирной сеткой… и плаксу Светку.

– …и в особенности моральную распущенность!

Яшка очнулся.

– Это с чего?

Слово взял комендант общаги, самый осведомленный в этой сфере Анчуткиной жизни:

– А вот с того! Что, скажешь, нет? Прописался на девчачьей половине, а куры эти и рады! Кудахчут вокруг, хлопочут, откармливают-отглаживают. Вон морду-то какую отожрал…

Лебедев призвал к порядку:

– Иваныч, ты все-таки повежливее.

– …как на курорте! – твердо закончил комендант. – Вот как бы с этого курорта не случилось бы аборта. Знаем мы эти вежливости.

– Еще вот намедни Анна Филипповна приходила, Приходько, – подхватила Колбасова, – да наговорила про него такого…

– Ну мало ли она скажет, – прервал кадровик. – Ты-то лично сам что предлагаешь, Илья Иваныч?

– Как это что? – удивился комендант. – Вышвырнуть. А перед тем – уволить за прогул, по статье то есть, пусть в скотники идет, коровам хвосты крутить. Насчет закона вы ж сами подтверждаете – есть все основания.

«Ну же, ну!» – Яшка уже чуть не подпрыгивал, ощущая жжение в пятках. Однако тут подала голос Анчуткина начальница:

– Уволить проще всего, Илья Иваныч. Он только рад будет. А вот перевоспитать – задача куда труднее.

Вечно она все наизнанку выворачивает.

Антонина Сергеевна была женщина тихая, очень строгая и во всем очень точная, как ее секундомер, и иной раз она пугала Яшку каким-то нехорошим, нездоровым умением проникать в суть процессов и вещей.

– Я голову даю на отсечение, что данный молодчик спит и видит, как бы его уволили, пусть и по статье. Сам он не решается уйти, поскольку его все устраивает: зарплата хорошая, работа непыльная, крыша над головой, но при этом наблюдаются, как бы это сказать помягче… – На этом месте она изобразила нечто вроде улыбки: – Недоразвитость, незрелость и тяга к приключениям.

– Что же предлагаете вы, Антонина Сергеевна? – поинтересовался Лебедев.

– Я бы высек, – вставил комендант Илья Иваныч.

– Права не имеете, – уверенно заявил Яшка, ощущая, однако, что «хвост» позорно поджимается.

– А что тебе, талоны на повидлу? – спросил комендант.

Антонина Сергеевна же, дождавшись, пока иссякнут аргументы и контраргументы, продолжила:

– Полагаю, что необходимо, во-первых, вынести строгое предупреждение…

– Сто первое китайское, – вставил комендант, но, уловив укоряющий взгляд Антонины Сергеевны, сконфузился.

– Во-вторых, дать возможность товарищу Канунникову проявить себя на общественной работе.

– Вот так-так, – разочарованно произнес Иван Ильич. – Такому-то балбесу!

– Тут такого рода соображения. Вы вот, товарищ Лебедев, сформировали дружину…

У Маринки от возмущения даже голос прорезался:

– Это же только для комсомольцев, к тому же по рекомендации! Кто за него поручится… за такого-то!

– Вот и будет дополнительный воспитательный момент, положительный пример перед глазами. Товарищ Канунников, несмотря на расхлябанность, тянется к порядку. Он хорошо справляется с работой, когда есть на кого равняться. Вот и возьмете на буксир. Пусть берет примеры и растет.

– Генеральную линию я не оспариваю, Антонина Сергеевна, – проговорил Марк. – И все-таки нарушителя трудовой дисциплины в бригадмил? Кто знает, что ему в голову взбредет…

Тут Антонина Сергеевна впервые проявила признаки нетерпения:

– Мне, что ли, Лебедев, читать вам лекции по трудовому перевоспитанию? Идите в библиотеку и возьмите книгу Макаренко. Якова я наблюдаю уже давно и могу с уверенностью сказать: если парня не хотим потерять – надо с ним работать, поставить его в такие условия, чтобы он осознал свою необходимость, незаменимость, роль в построении нового светлого будущего…

Тут она резко оборвала речь и, сухо заявив «У меня все», села на место.

– Товарищи, прошу прощения, товарищи.

Оказалось, что в помещении присутствует Андрюха-Пельмень и теперь стоит, теребя в руках замасленную ветошь:

– Я вот что. Вы нас вместе запишите в эту, в бригадмил. Присматривать за ним буду и поручусь. Яшку знаю сызмальства, и Сергеевна… прощения прошу, Антонина Сергеевна правильно говорит: он ждет и видит, как бы его сейчас турнули в шею. Коли выгнать – точно пропадет. Слаб он. А так, может, пару раз схлопочет по морд… то есть поработает, человеком станет. А?

– Кто тебя просил! – орал Яшка шепотом уже в комнате. – Просил кто? Кто поставил хозяином? Кто за язык тянул?

Пельмень не ответил, словно его и не было в комнате: он, пристроившись у самодельного верстака у подоконника, паял. После того как фабричные электрики посвятили его в тайны припоев, флюсов, сред и прочей черной магии, Андрюха паял все, что позволяли. Причем, как отмечали даже наставники, получалось у него отменно. Теперь он колдовал над захандрившим приемником, и запах канифоли, который Яшке всегда нравился, его почему-то взбесил.

– Не желаю я этого вашего порядочного! Правильного! Постного вашего не желаю!

Пельмень продолжал молча возить своим паяльником. Курился в полуоткрытое окно ароматный дымок, там уже слышались приглушенные, хотя и веселые голоса.

Пора к Светке идти, туда, в потаенное место у железнодорожной насыпи, где так хорошо слушать соловья и палить костерок. Конфет подарить… Но там не ждут.

Яшка, психанув, схватил Пельменя за плечи, тряхнул:

– Андрюха, друг! Пропадаю же!

Жало паяльника с шипением проехалось по хрупким проводкам, резко запахло жженым – Пельмень не удержал рукоятку, раскаленный прибор упал на пол, и вокруг него по доскам пола пошло расползаться черное пятно. Андрей выдернул вилку из розетки, бережно поднял паяльник – все это время не поднимая глаз.

– Ну же?! – вздорным голосом поторопил приятеля Яшка, сжимая кулаки. – Ну! Скажи что-нибудь!

Андрюха сказал:

– Завтра после работы патрулируем. И попробуй только в сторону вильнуть.

Яшка аж задохнулся:

– Да ты… ты!

Пельмень, не отрываясь от изучения пострадавшей детали, поднял палец, узловатый, с уже въевшейся в кожу черной грязью:

– Не дури. Поломаю.

Яшка не стал. Андрюха сильнее, это факт. Но более останавливало от свары то, что он все-таки друг, пусть и сильно изменившийся. Он всегда был ненормальным, вечно тянуло его куда-то прибиться, пристать, построить, отремонтировать что-то. После стольких лет вольной жизни Пельмень все равно хотел где-то пустить корни, осесть и ради того был готов и вкалывать, и столовские щи жрать, и вообще был готов на все. Наконец – и это самое худое, – он твердо настроен новые свои ценности привить и другу, не спрашивая, нужны ли кому эти сокровища.

Андрюха собирается Яшку за уши вытаскивать из того, что Анчутка почитает за море счастья, а Пельмень – за гибельную трясину.

«А может, прав Андрюха? – зашевелилась, занудила в голове предательская мыслишка. – Вдруг он прав, и так и надо, а я дурак…»

Тотчас померкли лубочные картинки далеких стран и восстали перед глазами смазанные, забытые, еле различимые лица родных, мамы… да, несытые, да, замордованные работой и делами, но все-таки светлые.

А он, Яшка, каков?

Парень искоса бросил взгляд в сторону зеркала – и ужаснулся. Ну и рожа! На ней, как на антиалкогольном плакате, читались и позорный поход в кино, и бестолковый кутеж в шалмане на Трех вокзалах, и беготня по крышам, и то, что испугался, оставил, может, еще живого…

И снова в голове заворочались ежами колючие неудобные мысли: «Да… пес его знает, что лучше. Когда маленький был, ну или пьяный, казалось, что все в порядке, забавно даже, залихватски. А сейчас – постарел я, что ли. Скучно бузить. С вечера побуянишь – с утра уже скучно».

– К Светке бы… – бездумно проскулил Яшка.

Вот ведь, никогда не думал об этом, а теперь без нее как без руки или ноги. Что ж, и воздух незаметен, пока душить не начнут.

– Я бы не стал, – Пельмень, не поднимая глаз, критически осматривал пострадавшую деталь приемника. – Голову отвинтят и так пустят.

Яшка, осознав, что выхода нет, снова затосковал, примостившись на табурете, задницей кверху, локтями на подоконнике. Светка, наверное, сидит сейчас на «даче», разожгла костерок, как он ее выучил, с одной спички, смотрит на пробегающие мимо поезда…

А может, и забыла уже его. А то и утешилась.

10

Вопреки Анчуткиным подозрениям, ничего Светка не забыла, хотя старалась, и многое этому способствовало. После потасовки в школьном дворе она окончательно решила жить исключительно для других. И потому с особой материнской нежностью настоящей старой девы собрала под свое крыло всех мелких подопечных, заботливо привела их в более или менее надлежащий вид и отправилась разводить по домам.

Вернув под родную крышу Наташку Пожарскую, чинно напилась чаю, с мученической улыбкой рискнула заесть горе тети-Тониными пирогами – полегчало. Сытость, она всегда страдания притупляет. На осторожные вопросы Антонины Михайловны, не болит ли чего, хотела ответствовать, что сердце, но не решилась открыться. Тетя Галя, мама Сашки с Алешкой, должна была вернуться сегодня попозже, потому с близнецами надо было погулять – что тоже развеивало тяжелые мысли. Сделав особо строгое лицо, она вручила воспитанникам пистолеты – вот визгу-то было!

«Вот и хорошо. Пусть радуются, пока молоды, пусть будут счастливы, не знают горя и страданий», – переживала она с солидностью умудренной жизнью дамы, со строгой скорбной улыбкой наблюдая за тем, как Сашка с Алешкой носятся, играя в войнушку.

А ей, Светке, как бы хотелось уже все позабыть… Тут как раз она вспомнила то, о чем позабыть отлично удалось: с утра мама Аня в сто первый раз потребовала сходить на вокзал, забрать из починки ее ботинки, присовокупив, что если Светка – В Голове Дырка – и на этот раз забудет, то пусть пеняет на себя. Неделю сесть не сможет.

Выловив близнецов, Светка предложила им пойти посмотреть на поезда, пообещав, что вот-вот пройдет какой-то новый, сверхсекретный, похожий на пулю, способный разогнаться аж до взлета, точь-в-точь ракета. Доверчивый Сашка немедленно возрадовался и собрался бежать, менее же легковерный Алешка уточнил, не врет ли она. Светка заверила, что нет.

Привокзальная палатка, в которой чистили и чинили обувь, недавно вновь обрела хозяина – старый обувщик с полгода назад захворал, и дети увезли его куда-то на Кубань. Палатка находилась в общем-то недалеко. Однако дорога таила множество детских искушений – птички, жучки, паучки, загадочные стеклышки и прочие сокровища, притягивающие взгляды и требующие максимального внимания. Поэтому, когда они наконец добрались до нужного им места, выяснилось, что палатку уже собираются закрывать.

– Погодите! – взмолилась Светка.

Налысо бритый паренек в тельняшке и морских брюках, который навешивал замок на дверь, холодно бросил через плечо:

– Где ж вы гуляли, мадам?

Будь Светка постарше, она бы огрызнулась: что за новости! Старый обувщик трудился чуть не до ночи, аж до последней электрички! Но так она не умела, поэтому просто начала канючить:

– Мне бы только ботиночки забрать!

Обувной диктатор был неумолим:

– Я уже ушел.

Но тут Сашка и Алешка, которые опасались пропустить новый паровоз, вступились за свою воспитательницу. Они зашли с тылу парню и ткнули в полосатую спину дулами новехоньких пистолетов.

– Ни с места! – скомандовал Сашка. – Руки вверх.

– Отдавай ботинки, – приказал Алешка и, будучи воспитанным ребенком, прибавил: – Пожалуйста.

Светка так и обмерла, похолодела: ну все, сейчас точно убьет!

Однако новый хозяин палатки оказался человеком с юмором. Безропотно вздернув руки, запричитал:

– Ой-ой, сразу бы так! Забирайте все, оставьте жизнь.

Но это была военная хитрость. Он вдруг резко повернулся, зарычал:

– Р-р-р-р, вот я вас! – И, ухватив по одному близнецу на каждую руку, загудел паровозом, закружил их так, что они завопили сперва от ужаса, потом от восторга.

– Еще! – потребовал Сашка, когда его спустили обратно на траву.

– И меня! – горланил обычно спокойный Алешка.

– Момент, господа налетчики, сначала разберусь с дамой.

Он повернулся – и Светка поняла, что пропала. Все эти благие намерения, жизнь без любви, для других – все в топку. Какой он замечательный! Ловкий, загорелый, широкоплечий, глаза – ночь темная! Улыбнулся, блеснув белыми зубами и шикарной фиксой, учтиво склонил голову:

– Что за ботиночки, девушка?

– Черненькие, – пробормотала Светка, глядя во все глаза и краснея от непривычного обращения, – носики такие тупые, потертые, каблуки сбитые.

– А фамилия-то? – ласково подбодрил парень.

Светка назвалась. Обувщик влез в свои закрома – причем полиуретановый запах, от которого ее всегда подташнивало, на этот раз почему-то вызвал в душе порхание и восторг.

– Каблучки-то подбил я и носики подкрасил – сносу не будет.

Светкино разбитое сердце собралось из осколков воедино и затрепыхалось. А тут он еще и протянул широкую ладонь:

– Меня Рома зовут, Сахаров. Рад знакомству.

Ломким робким голоском Светка представилась. Нет-нет, конечно, она в любви разочаровалась совершенно, твердо решила не выходить замуж, посвятить жизнь свою служению ближним – у нее есть характер. И все-таки…

«…это принц заколдованный! Как на картинке! Глаза бархатные, ласковые, брови, как это в книжках пишут, вразлет! Зубы белые-пребелые, как барашки. Не идет ему лишь, что лысый – так это ничего, была бы голова – волосы нарастут. Как к лицу ему даже эта дурацкая штопаная тельняшка, как играют мускулы – синие полоски колышутся, как волны…»

Обувщик Рома Сахаров не заметил порожденного им смятения в душе девчонки. Шикарно смахнув щеточкой с ботинок пыль, преподнес Светке:

– Извольте.

И снова у девчонки внутри запорхали бабочки, залетали маленькие белые ангелы. Она строго приказала себе прекратить, но это ж проще приказать, чем сделать! По счастью, близнецы начали вновь теребить своего нового знакомца, требуя покатушек, и тот согласился, твердо поставив условие:

– Только, чур, оружие сложить! С ним нельзя.

– Оно ж игрушечное, – заметил Алешка.

– Надо смала́ приучаться серьезно обращаться с пистолетами, – наставлял Рома. – Понятно?

– Понятно. Катай.

– Дай-ка подержать… да не так! Оружие подают рукоятью вперед, опустив дуло. Ах, беда какая, не отличишь от настоящих.

Полюбовавшись оружием, красавец Рома передал пистолетики Светке и снова принялся работать каруселью.

«Сказочный! Удивительный! Чудесный!» – зачарованно глядя на происходящее, думала Светка. Думала – и одергивала себя, думала – и одергивала.

Стыдно же! Все же решила! Как же твердый характер? Как же подвижническая жизнь? И Яша как же… может, наладится еще что? Вспоминала, конфузилась – и снова любовалась.

Более искушенная девица не увидела бы ничего эдакого в замурзанном, куцехвостом гражданине в ветхой тельняшке, но на не подготовленную к жизни, разочарованную в любви Светку он произвел оглушающее впечатление. К тому же не привыкла она к подобному учтивому, уважительному отношению. Она ж для всех здешних оборванцев – Светка-плакса, свой парень Приходько-мелкая, а тут прямо сразу: девушка!

Тут близнецы спохватились, что поезд пропустят, и заторопили Светку.

– А пойдемте вместе. Я вам покажу, откуда лучше всего видно, – предложил Рома.

Сашка с Алешкой ухватились за его руки, и все вместе пошли сначала к станции, потом вдоль путей и, к удивлению Светки, дошли таким образом как раз до их с Яшей «дачи».

– Тут замечательное место. Все как на ладони, – пояснил он, пристраивая близнецов на заветное бревнышко. – Вот сидите и смотрите. Будете себя хорошо вести – обязательно повезет!

«Если бы Яша не был таким дураком, то он был бы точно таким, как Рома. Вот разве глаза темные, а так похожи, только этот куда лучше. И ведь даже место то же выбрал…»

Рома прервал ее мечты:

– Мне нравится тут. А вот мой дом, – и он указал на казарму. – Чуть что, милости прошу в гости.

– Как, вы тут живете?

– У дяди, Ивана Мироныча. Знаете его?

– Конечно.

В этот момент пронеслась-таки… ну, пуля не пуля, а новехонький, сияющий поезд – что за замечательное зрелище! Как поют рельсы, как мелькают сверкающие колеса! Как будто что-то тянуло броситься туда, стать частью этого бешеного нечеловеческого движения. Близнецы верещали от восторга, вихры стояли дыбом, и, как только скрылась электричка, они без спросу на четвереньках взобрались на насыпь и прижались руками к горячим рельсам. Светка, опомнившись, раскричалась, чтобы они немедленно шли обратно.

Прощаясь, обувщик спросил:

– Вы не знаете, сегодня вечером танцы будут?

– Я не знаю, – призналась Светка, уже опомнившись, придавая себе вид смиренный и снисходительный, всячески показывая, что мирские соблазны не для нее.

– А я схожу, пожалуй. Культура все-таки.

Когда общественное служение закончилось, дети были возвращены каждый в свою семью и жизнь опять опустела, Светка снова увяла. Неприкаянно, как бедная Лиза, слонялась по округе – и вновь забрела на «дачу». Побродив вокруг пруда, умостилась-таки на бревнышко, раздула костерок, как в свое время Яша учил, и теперь, отплакав, глотала остатки слез, смотря на нарождающиеся уголья.

Нет-нет да и косилась на казарму: а ну как сказочный Рома не пошел на танцы и тоже сидит, глядит в окошко, вспоминая загадочную и молчаливую девушку, в глазах которой скрывается таинственная грусть…

И надо же, узрела свет, но не в заветном окне, а в сорокинском. Так и есть, блуждают огоньки. А ведь все знают, что он в госпитале.

«Кто бы там мог хозяйничать? Может, соседи зашли чего взять? Рома… Тогда почему ж не включил свет, как положено?»

Ночь была теплой, но почему-то меж лопаток заледенело. Снова не горел в комнате капитана верхний свет, метался огонек призрачный – пометался и погас, потом вдруг послышались возня, стук и даже вроде бы возглас.

Потом все стихло. Скрипнула дверь, вышел из казармы какой-то человек – нет, это был не Рома, а кто-то шире, медлительнее, кряжистее. Он сунул руки в бочку, выведенную под слив воды с крыши, прополоскал ладони – и вдруг замер, прислушиваясь, а то и принюхиваясь. Лица его было не видать, но вся фигура выражала настороженность.

Светка почему-то испугалась не на шутку. Она вдруг осознала, что костерок оттуда видать как на ладони, прямо напротив казармы, пусть и по другую сторону путей.

Казалось бы – и что? Может же советский человек, никого не трогая, жечь себе костер, а другой советский человек – выходить из дому, где, может, был в гостях или…

«Но горели окна капитана. А капитан – в госпитале. Тогда кто этот вот, что бродил со свечкой? Чем стучал? Что падало? И если просто человек, чего такой… принюхивается, как пес?»

С грохотом и ревом пронеслась поздняя электричка, одно за другим вспыхивали освещенные окна – обычно это зрелище притягивало взгляд Светки, но тут перед глазами стоял лишь тот силуэт, по ту сторону путей. Пролетали вагоны, в окнах их было ярко, людно, но девчонка видела только черную фигуру, которая так и торчала неподвижно. Светке казалось – нет, она была уверена, – что и он видит и огонек по ту сторону железной дороги, и ее.

Спохватилась, вскочила, разметала костерок, ломая ногти, сгребла землю, забросала огонь, попрыгала по угольям.

И вовремя – умчался поезд, и стало видно, как с той стороны насыпи надвигается эта страшная тень, корявая и перекошенная. С перепугу Светке почудилось, что руки у этого, страшного, длинные-предлинные, и на этих руках по-паучьи он и лез.

Светка, не чуя ног от страха, бесшумно ринулась в сторону, нырнула зайцем в кусты. Притаилась, животным инстинктом почувствовав, что бежать нельзя ни в коем случае. Застыла, даже прикрыв глаза ладонью – а ну как блеснут в свете? И смотрела.

Человек вышел на «дачную» полянку, обошел, повертел головой, видимо, пошарив взглядом по кустам. Лица его не разглядеть, было лишь понятно, что он широкий-преширокий, приземистый, как выворотень лесной, и было совершенно ясно, что он сильный и наверняка злой. В неярком свете от фонарей блеснули пуговицы на кителе; когда же он, помедлив, снял с головы кепку и, смяв ее, утер лоб, сверкнули и на лысине зайчики. Он ушел, удаляясь по дороге, в сторону домов.

Светка промерзла в кустах еще целую вечность, но не решилась последовать назад той же дорогой. Домой добиралась по путям, спрыгивая под откос при малейшей тревоге. И даже уже получив люлей от названой мамы, отшмыгав носом и отъерзав по нахлопанной заднице, уже забравшись под одеяло и засыпая, нет-нет да зыркала в окно, точно за стеклом опасаясь увидеть упыря. Глянет – и зажмурится. И так пока не сморил наконец сон.

11

Колька, заложив руки за спину, как заправский учитель, степенно шагал между рядами, излагая:

– Все вопросы задавать перед началом работы. Получить от мастера точные указания по порядку и способам выполнения работы… записали? Ра-бо-ты. Выяснить, какими приспособлениями и инструментами следует пользоваться…

«Мальки еще, салаги. Ни черта не соображают, но хорошо еще, что так старательно хлопают ушами и глазища заинтересованные. Ничего, даже если сейчас что неясно, по ходу допетрят, главное, чтобы охота была учиться, а тут желание есть – видно сразу…»

В необычной для себя роли педагогического работника Колька оказался таким образом. Пришел директор, пошептался с мастером, и Семен Ильич распорядился:

– Пожарский, отправляйся к первокурсникам, замени учителя.

– Что мне там делать?

– Расскажи им, как доучиться до выпуска с полным комплектом пальцев, о технике безопасности и прочем в том же духе.

«Ревизия, – соображал Колька, собирая вещички. – Что-то нарыли, теперь бумажки пишут и учителей используют не по назначению, в комиссии актики подмахивать…»

Он, конечно, не прочь был попробовать себя в роли педагога. И оказалось, что это чертовски приятно – учить мелочь уму-разуму.

– А теперь вопрос на внимание: что делать перво-наперво, подойдя к станку?

«Только глянь на них! Лес рук, любо-дорого смотреть», – радовался Николай, важно указывая то на одного лопоухого, то на второго.

– Проверить, на месте ли защитные приспособления!

– Посмотреть заземление!

– Провернуть шпиндель от руки!

– Убрать лишнее!

– Закрепить режущие…

«Рано еще нас, старичков, со счетов списывать», – вновь порадовался Колька и закрыл обсуждение с надлежащей снисходительностью:

– Все, все. Запомните, запишите и подчеркните двумя жирными чертами: прежде всего надо надеть спецодежду, застегнуть рукава гимнастерки и заправить ее в брюки, а лохмы… кхм, у кого имеются, убрать под берет! Ясно?

Он взъерошил прическу одному из сидящих, тот завертел головой, как воробей.

Насчет лохм, сиречь длинных волос, замечание было своевременное. С возвращением в обиход необходимого количества мыла и горячей воды возродились и вши, поскольку многие несознательные элементы принялись отращивать нешуточные космы, как уши у дворняг. Раньше вот Анчуткины локоны казались верхом растрепанности, теперь уже и он на общем фоне кажется приличным малым. Эдак дойдет до того, что парней от девчат со спины отличить станет непросто.

– Между прочим, великий поэт учил, что можно быть дельным человеком – и думать о красе ногтей, – сердито буркнул «причесанный».

– И правильно учил, – одобрил высказывание парня Колька. – И еще умываться по утрам. Вне учебы хоть косы отращивайте, тут так нельзя. Я вам технику безопасности напоминаю, чтобы ваши прически в механизм не затянуло, а уж слушаться меня или же помереть безухим-безголовым – ваш выбор. Продолжим…

На сегодня, как оказалось, не было Кольке доли на педагогическом поприще: вернулся преподаватель и, поблагодарив, сменил на посту. Тут же, как оказалось, присутствовал и директор, поманил:

– Пожарский, на пару слов.

Вышли в коридор, где он первым делом одобрил:

– Очень образная речь получилась. «Помереть безголовым» – красочно, поневоле надолго запомнится. Ты, Николай, в этом году же выпускаешься?

– Так точно.

– На аттестат с отличием идешь.

Колька подтвердил и это.

– Молодец, молодец. У нас останешься учить или работать пойдешь?

– Работать.

– И это правильно. Николай, у меня к тебе просьба. Ты ведь знаешь, где Тамара Тенгизовна живет?

Колька, удивившись, признался: конечно, кто ж не знает. Уточнил:

– Она разве не в столовой?

– Нет, – лаконично ответил директор. – У меня просьба такого характера. Зайди, пожалуйста, к ней и попроси заглянуть ко мне. А потом можешь быть свободен. Справишься?

– Почему ж нет, осилю, – подтвердил парень, ожидая продолжения разговора.

Оно таки напрашивалось. Хотелось бы уяснить для себя: почему Тамара не на работе? Что отвечать, если Тенгизовна спросит: зачем это ей идти к директору? И почему, черт подери, товарищ директор выглядит так, как будто отправляет воспитанника в клетку ко львам?

Вопросов было множество, но заданы они не были, потому и ответа не последовало. Наставник просто похлопал по плечу и пошел себе по коридору. Семен Ильич, позволяющий себе на крыльце нормативную одну папироску в день, ни с того ни с сего буркнул, глядя в сторону:

– Напрасно согласился.

– Почему, Семен Ильич?

– Нечего баловать. Сам обляпался и пацана теперь засылает авангардом, – проворчал мастер. – Смелые они все обвинять да гавкать, а как отвечать за свои слова … ну, чего уставился?

Парень, хорошо изучивший за эти годы своего наставника, по-прежнему смотрел удивленно чистыми глазами, по опыту зная, что старик не выдержит и сам все разъяснит. Расчет оправдался.

– Боится он сам к Тамаре на глаза показаться. Повздорили. Безрукие в нарукавниках нашли в столовке какую-то пересортицу, – сердито пояснил Ильич.

– Как же так?

– Как-то насчитали – бог весть. Тенгизовна в переговоры и объяснения не пускалась, просто хлопнула дверью, вот, вторые сутки ее нет. Теперь внезапно оказывается, что все на месте до крошечки, что и заактировали… заактировали! Все у них под актики-протокольчики, а хорошую женщину оболгали. Директор потому тебя и посылает, сам трусит идти, злить ее еще больше не хочет. Она тетка строгая, горячая, а без нее трудно, чем он вас кормить-то будет на выделяемые фонды…

Мастер, продолжая ворчать, докурил и отправился обратно в помещение. Колька, уяснив ситуацию, вздохнул: ну что ж, посол так посол. Пошел, да поскорее.

Ему-то что, он выпускается в этом году, а первокурсников и прочих жаль, отощают. И Тамару жаль, сдружились за эти годы, столько мешков картошки перечистил, а уж фотографию отъел на ее пирожках – самое время чем-то тетке отплатить. Зайти чайку попить, вставить одно-другое доброе слово, поскулить насчет того, на кого она их, сироток голодных, бросает. Даже если психанула, наверняка сама уж раскаялась, а обратно, даже если хочет, сама не пойдет, она гордая. Так и зачахнет без работы, ей нужно о ком-то заботиться, это ее хлеб.

Ясное дело, по-мужски директору самому бы пойти, без свидетелей поклониться, но, видать, корона свалится – где он и где завстоловкой?

Да и пес с ним. Раз уж трудно ему, то Кольке – раз плюнуть.

Спустя час с четвертью Пожарский, задумчивый и сосредоточенный, вошел в отделение милиции, кабинет, где Акимов Сергей Палыч и Остапчук Иван Саныч обсуждали оперативную обстановку и строили предположения одно другого мрачнее относительно исхода госпитализации любимого руководства.

– …у них порядочки! Вчера уже ввечеру пытался Николаича найти, дуре этой звоню: дочка, пригласи, будь ласка, к трубочке Сорокина, Николая Николаевича. Она – нету. Как же, спрашиваю, нету на ночь глядя, где ж он, проказник, бегает? Она: мне-то откуда знать?! Каково?.. Спрашивается, на кой ляд они вообще нужны… а, Николай, – поприветствовал сержант парня, переправляя под стол полупустой шкалик. – Что скажешь хорошенького?

– Заходи, заходи, что топчешься, – поторопил Акимов, ловко подменяя стакан кружкой ледяного, подернутого пленкой чая. – Случилось что?

Ответом было краткое, сухое, страшно-спокойное сообщение:

– Там Тамара повесилась.

12

Они подскочили, похватали портупеи и рванули было к училищу, там неподалеку квартировала Тамара. Колька остановил:

– Не туда.

– Куда же? – прикрикнул Остапчук сгоряча.

Тот, клацнув зубами, сказал:

– В казарму, к Сорокину.

– С чего это? – удивился Акимов, втихаря позорно переводя дух (вот они, семейная жизнь и сытные обеды!).

Колька хотел было ответить, но промолчал. О страшной тайне – что Сорокин к Тамаре неровно дышит – никто не знал: только он, Царицыны соседки и весь район. В общем, все, исключая сорокинских подчиненных, но им официально знать и не положено. Сказал лишь:

– Был я у Тамары. Соседка говорит: дня два как не видела.

Развернувшись, метнулись к казарме железнодорожников.

Остапчук ни о чем не спрашивал, он потел, задыхался, злился, и мысли в его голове метались самые насущные: «Старый конспиратор, мать его… Вот как тут теперь объяснять, что она у него делала, к тому же в его отсутствие?»

А вот как раз и телефонная будка. Повинуясь скорее наитию, чем черным подозрениям, сержант бросил: «Я догоню», – и замедлил шаг. Дождавшись, когда те отбегут подальше, извлек записную книжку, набрал номер.

– Кардиология.

– Сержант Остапчук беспокоит. Пригласите, пожалуйста, больного Сорокина к трубочке.

– Идет тихий час.

– А сам Сорокин, не прогневайтесь, точно почивает? Нигде не бегает, как намедни, перед отбоем?

– Бог знает что вы говорите, товарищ сержант. Нарушение режима – это не у нас.

– И все-таки посмотрите. А с меня при первом удобном случае – конфеты.

– Умеете вы уговаривать. Ну погодите, не плачьте, – дежурная, положив трубку, отлучилась, но вскоре вернулась:

– Вы слушаете? Шутник вы, товарищ сержант. Все в порядке, больной на месте, отдыхает.

– Благодарствуйте, – сказал Остапчук от всего сердца. – Как вас величать, красавица? Чтобы при встрече другой конфеты не вручить.

– Вы подпишите: «Для Шурочки Ц.».

– Запомнил. А чего ж не просто «Для Шурочки»?

– Потому что есть еще Шура Серова, – пояснила сестра. – Она вчера дежурила.

– Будет еще пачка хорошего чая, – пообещал Остапчук и, повесив трубку, уже без ненужной поспешности последовал по знакомому адресу.

…В подъезде было сыро, прохладно, пробирало до костей. Три ступеньки вверх, налево, в жилое крыло, первая дверь налево же, сорокинская, на другую сторону, справа, распашонкой, – комната Машкина, закрытая на висячий замок.

Дверь Сорокина заперта на ключ, который, как всем известно, всегда лежал под ней, только руку просунуть. Акимов, пытаясь перевести дух, с излишней тщательностью осматривал косяк, саму дверь, стены – пока Колька, потеряв терпение, не спросил:

– Открывать, что ли?

– Ты закрывал?

Парень нетерпеливо кивнул, сунул руку под дверь, достал ключ и отворил.

Первое, что бросилось в глаза – темнота и чистота. Темнота посреди бела дня объяснялась просто, задернутыми занавесками плюс тюль. Слева от входа – тахта, посредине, у окна – стол, застеленный скатертью, с чисто вымытой пепельницей и даже бутылкой из-под шампанского, назначенной вазой, в которой красовалась подсохшая ветка белого шиповника.

У стола лежала Тамара. С потолка, с крюка, на котором некогда висела люстра, свисали провода.

– Почему перекушенные? – шепотом спросил Акимов, сглатывая и невольно отводя глаза.

– Это я, пассатижами, – пояснил, еле шевеля губами, Колька. – Пытался искусственное дыхание сделать, да вот… что, не надо было?

– Ничего, ничего, – повторил Сергей, поводя глазами бездумно и очумело, как телок, – все равно уж.

Да, верно. Тамара была определенно и бесспорно мертва.

Вошел подоспевший Остапчук, снял фуражку, подошел к столу, огляделся, к чему-то сказал: «Чисто-то, как на Пасху», – задрав голову, поднял руку к потолку, вздохнул.

– Опергруппу вызову, – он шагнул в коридор, где находился телефон.

– Не работает… – начал было Колька, но Остапчук уже вышел.

Вернувшись, сержант подтвердил:

– Не работает. Пойду к дежурному по станции, а вы тут сторожите.

Снова ушел.

– Чего с телефоном-то? – спросил Акимов, но дверь уже закрылась.

Колька молча вышел в коридор, вернулся с трубкой.

– И тут перекусил? – мрачно пошутил Сергей.

– Провода оборваны, – пояснил Колька, показывая, какой провод ветхий и обмотка потрескавшаяся. – Я снял трубку, он и оборвался. И от корпуса кабель отошел.

– Не сдюжил старик.

Акимов соображал: как сейчас будет объясняться с товарищами с Петровки? Что пострадавшая делала в чужой квартире? И не просто чужой, а той, ответственным квартиросъемщиком которой значится начальник отделения милиции капитан Сорокин, находящийся ныне на излечении.

– Ты подождешь? – уточнил он у Кольки. – Как-никак свидетель.

– Подожду, конечно. Только какой я вам тут свидетель, я ничегошеньки не видел.

– Рассказывай, что знаешь, а я займусь хоть чем-то, – сказал Акимов.

Колька послушно принялся излагать: о чем намедни говорил старый мастер, про сопливую просьбу директора, про то, как тот сыграл труса, не захотел объясняться с обиженной Тамарой…

– Разругались они то есть? – уточнил лейтенант, но Пожарский такой постановке вопроса воспротивился: директор никогда в жизни не осмелился бы в открытую поцапаться с Тамарой.

– Просто ревизорам подтявкнул, чтобы на него не свалили.

– Понимаю, – заверил Акимов, а сам пытался, собрав с трудом расползающиеся мысли, изобразить хотя бы первичный осмотр.

Итак, чистота и режущий глаз порядок. В сорокинской обители он бывал не раз, и нельзя было сказать, что капитан такой уж неряха. Однако всегда видно, когда прибирается мужик, скрипя зубами, и когда уют с любовью наводит женщина. Акимову, по крайней мере, видно, особенно в силу его нынешнего семейного положения. Занавески и тюль новые, подкрахмаленные, стекла сияют, вот эта скатерть – никогда он ее не видел, сам стол, старый, казенный, многими локтями выскобленный, прекрасно без нее использовали. Само собой, вот эта бутылка, она же ваза. К чему Сорокину шампанское? Да еще с шиповниками. (Сергей, любящий муж, в цветочном снабжении съевший собаку, удивился: откуда шиповник? Лично неоднократно и тщетно обшаривал всю округу в поисках этой прекрасной замены розам, но так и не нашел.)

Сама же Тамара… Ох и непросто смотреть на то, что недавно было хорошо знакомым тебе, да еще и лично симпатичным человеком. Сергей, собравшись с духом, держа руки на весу, чтобы ненароком не схватиться, пальцев не наляпать, осторожно принялся осматривать. Выглядела она как обычно, то есть безупречно: строгое белое лицо, покойно закрытые глаза, пышные черные с серебром волосы. Правда, не стянуты в обычный узел, а уложены в высокую красивую прическу с какими-то локонами, да так искусно, что почти и не растрепалась. Правда, на затылке какой-то след… но это пусть уж медик определяет.

Одета она уж очень прекрасно, платье незнакомое: изо дня в день она ходила в суконном, черном, поношенном, пусть и отглаженном, мастерски заштопанном, а тут какое-то красивое, по ее жизни щегольское. Пусть и темное, но не черное, не серое, а бордовое, винного цвета. И на ногах – не тапки, чуни или еще что, а настоящие домашние туфельки, да еще и каблучки не стоптаны.

– Сергей Палыч, вот тут записка на столе.

Придавленный необыкновенно чистой пепельницей, лежал несколько раз смятый и разглаженный листок, на котором чернильным карандашом было набросано несколько слов, некоторые из которых были перечеркнуты, точнее, с каким-то остервенением замараны.

– «Ухожу исключительно по собственному моему желанию, нет никаких сил терпеть Вашу подлость».

– А дальше?

– Дальше, Сергей Палыч, клякса. И оборвано.

– Ох-хо-хо, – Акимов тоскливо глянул в окно, не идет ли подмога? Нет, пока нет. – Ты ее руку знаешь. Она писала?

– Тамара, – признал парень.

«И главное, с большой буквы, «Вы», – соображал лейтенант. – Неужели же Николаичу адресовано? Быть не может. И все равно сквернее скверного…»

– Соседка, стало быть, тебя сюда направила.

– Сказала: поищи у одноглазого, глядишь, там наша молодая. И подморгнула эдак вот, – Колька изобразил нечто таинственно-сальное.

«Что за цирк ишачий, пароли-явки. Не наигрались в любовь по юности, что ни к чему хорошему не приводит: один в госпитале, а вторая… да-а-а-а, а ведь ловко как маскировались. Каково ему, сердечнику, будет услышать?»

– Где сам Сорокин? – поинтересовался Колька.

– В госпитале.

– Опять сердце?

– Оно.

– Как ему скажут, что она… вот это.

– Там церемониться не станут. Вколют люминала какого – и скажут. Дело серьезное – труп на твоей жилплощади, чего беречь и цацкаться…

Он не договорил: под окнами закашлялся, заперхал какой-то гроб на колесах, и первым из двери – которая то ли отвалилась, то ли открылась – выбрался Остапчук, за ним – незнакомый, молодой, судя по уверенным замашкам, старший группы, потом знакомый лейтенант – незаменимый ходячий справочник Волин, эксперт с чемоданчиком, врач, фотограф – все, можно перевести дух, приехали те, на которых реально спихнуть смерть Тамары.

Старший группы немедленно оправдал надежды: вошел орлом, по-хозяйски огляделся, едва глянув на Тамару, уселся за стол и твердой рукой начертал авторитетное заключение.

– «…покончила жизнь самоубийством через повешение», – повторил Волин и деликатно спросил: – Не рановато ли, товарищ капитан?

Тот высокомерно ответил:

– Нет, в самый раз. Время смерти вполне можно и без фельдшера определить…

– Неужто? – холодно поинтересовался вошедший медик. Капитан чуть смутился, но нашелся и продолжил:

– …если бы вас не было. Что скажете?

Осмотрев тело, медик предположил, что примерно часов восемь назад.

– Вот и я говорю! – подхватил капитан. – И незачем…

– …опергруппу по пустякам тревожить? – ехидно спросил Сергей.

Муровец, смерив его взглядом, безошибочно определил: этого вот можно спокойно игнорировать. И обратился к Остапчуку:

– Завтра вскроют и окончательно разъяснят. Пока же сами можете наблюдать картину типичную, чуть не с учебника: электропровод на крюке под потолком и на шее. Сходится?

– Так-то оно так, но… – снова попытался встрять Акимов и вновь безрезультатно.

– Кто проживает на жилплощади? – прервал капитан.

– Сорокин Николай Николаевич.

– Соседи есть?

– Я соседи, – оказалось, что компания пополнилась Машкиным.

Акимов недовольно подумал: «Вечно этому лешему больше всех надо. Зовут – не идет, не зовут – он тут как тут. И почему не на службе?»

– Кто таков? – спросил муровец.

– Путевой обходчик Машкин Иван Мироныч.

– Имеется кто-нибудь на вашей площади?

– Племянник мой Роман Сахаров, несовершеннолетний.

– Где были вчера вечером, сегодня утром?

– С утра я трудился, вот только пришел, как услышал, что стряслось, – доложил Мироныч. – Вчера же ввечеру ездил в дэка железнодорожников, в кино, на «Путь славы», очень хорошая картина. Лихая девчонка, машинист…

– А если покороче?

Акимов внутренне возликовал: заткнули Мироныча, теперь из него слова не вытянешь. Однако, на удивление, обходчик не обиделся, а мирно продолжил:

– Вчера я заходил к товарищу Сорокину…

– Вы не знали, что он в госпитале? – резче, чем следовало бы, спросил Сергей.

Тот поджал губы, глянул косо:

– Как не знать, знал. Потому и подумал: что за напасть, люстра горит? Но мне никто не отпер, я и подумал…

– Понял, – вновь прервал старший. – А ваш несовершеннолетний где пребывал вчера вечером?

– Да на танцах, дело молодое.

– Достаточно, – муровец обратился к Акимову: – Так-с, товарищ участковый…

– Следователь.

– Не важно. Где, вы говорите, пребывает сейчас товарищ Сорокин?

– В госпитале.

– Уловил. Кем ему гражданка… как потерпевшую звать?

– Газзаева Тамара Тенгизовна, – подсказал Колька.

– Спасибо. Ты кто такой?

– Свидетель, я ее… ну, обнаружил. Она у нас в ремесленном завстоловой, – начал докладывать парень. – Меня директор за ней послал…

– Ясно, – оборвал капитан. – Почему тут искал, а не по месту прописки?

Колька сухо изложил суть полученного задания и историю поисков. Муровец, на удивление, одобрил:

– Хвалю, товарищ. Действовали грамотно. Распишитесь тут и координаты свои оставьте.

Выяснилось, что, слушая вроде бы вполуха, выговаривая свои «понял-уловил – дальше», он исписал аж два листа убористым почерком и увенчал писанину подписью, длинной, прихотливой, со множеством закорючек.

– Есть что? – вполголоса спросил Акимов.

– На первый взгляд никаких повреждений, травм, исключая перелом палача[6], не вижу, – ответил медик.

– А вот на затылке, – начал было Сергей, фельдшер кивнул и вежливо, но с ноткой нетерпения произнес:

– Да-да, на затылке есть след, возможно, и кровоподтек, но если этот вот товарищ, – он кивнул на Кольку, – не придерживал труп, обрезая провод, то, учитывая траекторию, возможно, что это след от удара о стол.

– С бороздой что? – продолжал донимать лейтенант.

– Могу говорить лишь о том, что борозда есть, соответствует форме петли и повреждения прижизненные.

Старший группы отрезал:

– Вот и я говорю: самоубийство, – и заторопил: – Заканчивайте тут, собирайтесь. Дел много.

Назавтра Акимов, повисев на телефоне, уже около одиннадцати утра был уведомлен о том, что и патологоанатом дал заключение: смерть наступила «скорее всего в результате самоубийства».

– Вот так вот. Оперативно, – пробормотал Остапчук, бродя хмуро, как туча. – Ударники, мать их.

– Саныч, что гложет?

– Думаю, Серега, думаю.

– Так поделись думами.

– Погоди. Не ко времени.

13

К вечеру в комнату без стука, как к себе домой, завалилась Маринка-Колбаса – так ее про себя окрестил Анчутка.

– Готовы? – спросила она.

Сорванный голос к ней вернулся, хотя от этого никому лучше не стало. Он у нее противный, пронзительный, и как по всей округе молоко не скисает?

– Допустим, – буркнул Анчутка.

– Готовы, – подтвердил Пельмень.

Маринка, с сомнением оглядев их, осталась условно довольна, спросила лишь, нет ли галстуков.

– Чего нет – того нет.

– Жаль. Мы сегодня дежурим в молодежном кафе, требуется культурный вид.

– Каком-каком кафе? – удивился Яшка, который о подобном злачном заведении в районе не слыхивал.

Маринка, конвоируя их к выходу, к месту сбора патруля, излагала:

– В кафе-столовке, в парковом клубе Лебедев устраивает кафе «Молодежное». Шахматы, шашки, лото, чай. Приглашены интересные люди: фронтовики, ударники…

– А патефон для танцев оставят? – заинтересовался Анчутка, любитель подрыгать ногами.

– Патефон будет, да не про тебя, – отрезала Колбаса. – У нас другая задача.

– Что, будем давать жизни? – пошутил было Пельмень, но Маринка и его быстро приструнила:

– Будем следить, чтобы все было культурно, не как обычно на танцах. Ясно?

– Чего ж ясней.

– Сейчас пока всех приглашаем для затравки, в том числе и трудновоспитуемых, а потом списки будут.

– Отбирать будем тех, что почище? – съязвил Яшка.

– Сейчас, комик, Лебедев тебе все-все объяснит, – по-змеиному улыбнулась Маринка.

Нечего было Яшку кадровиком пугать. Марк был в отличном настроении и ожидал от жизни лишь хорошего.

– Вы тут, ребята? Молодцы, разбирайте повязки, – он указал на стол, где лежали с дюжину новеньких повязок, красных, с белыми буквами «Дружинник», и лист с фамилиями, озаглавленный «Бригадмил».

– Это что значит? Милый бригадир, бригада милых? – сквозь зубы хохмил Яшка, и Андрюха, не сдержавшись, прыснул, хотя и тотчас сделал серьезный вид.

– Бригадмил, – серьезно пояснил Лебедев. – Не надо ерничать. Общество не имеет права отстаиваться в сторонке, по-барски требуя от властей порядка. К твоему сведению, еще при темном царизме были добровольные дружины. Не к лицу нам, сознательным советским гражданам, смеяться над здравой идеей.

Анчутка немедленно смутился, принял надлежащий вид, то есть покорный и придурковатый.

…И вот патруль в «молодежном» кафе. Это недавно открывшееся в парке при клубе заведение общепита днем работало как столовая, а вечером как кафе было набито любопытствующим народом. Рабочий люд сидел, чинно расположив локти на белоснежных скатертях. Устроили буфет с чаем, ситро и бутербродами, играл патефон, на особых столах можно было разжиться шахматами, шашками, свежими газетами и лото.

– Весело, как на поминках, – снова схохмил Яшка, и снова не сдержался, прыснул Пельмень.

Народ постепенно осваивался. Совсем мелкие девчонки и мальчишки, разинув рты, слушали дисциплинированного Мироныча: он единственный из приглашенных «интересных людей», кто явился на зов поработать с молодежью. Он рассказывал фронтовые истории, иллюстрируя ход сражений и вообще повествование рисунками на салфетках. Шахматисты тоже освоились, расставили фигуры, принялись записывать ходы и стучать по часам. Любители лото раздали лотошные карты и принялись «кричать». Шутник Егоров, мастерски рисовавший карикатуры для фабричной стенгазеты, устроил «моментальное фото»: «щелкая» скрещенными пальцами, изображал спуск затвора, а потом, быстро орудуя карандашом, рисовал на всех желающих шаржи, из осторожности – безобидные.

Нарядные девчата стабунились у эстрадного помоста, хихикали и постукивали каблучками, как копытцами. Парни, казалось, и рады были бы потанцевать, но начать пока никто не решался.

Яшка сразу увидел Светку, которая была вместе со всеми девчонками. Какая же она красивая в сравнении с остальными девчатами, даже расфуфыренными, с прическами и затянутыми талиями! Она мельком глянула на него, и Анчутка немедленно молодцевато выкатил грудь – пусть видит и его, такого бравого и с повязкой. Увы, Светка, фыркнув, отвернулась и задрала нос. Яшка тотчас завял и отпросился патрулировать во двор, перекурить. Занятый своими мрачными мыслями, он задержался дольше, чем предполагал, а вернувшись, удивился. Во-первых, танцы не просто раскочегарились, а были в самом разгаре. Во-вторых, звучал фокстрот, а прямо посреди круга ребят и девчат Светка танцевала с важным видом, что твоя барыня, с каким-то бритоголовым парнем в тельняшке, форменных клешах и сверкающих ботинках. Анчутка, сам неплохой плясун, не мог не заметить: получалось у них ловко.

Светка отдавалась этому занятию со всей серьезностью, и тип этот вел уверенно, с уважением, как взрослую. И хоть бы кто улыбнулся – напротив, образовав круг, одобрительно прихлопывали.

Потом музыка стихла, тип отвел Светку, раскланялся, прищелкнув каблуками, и даже поцеловал, гад, ручку. А мелкая, хотя и пылала, как красная гвоздика, важно склонила головку.

Кровь ударила в голову, Яшка рыпнулся было вперед, разбираться, но бдительный Пельмень тотчас заловил его за полу, поставил на место:

– Ни-ни, и не думай. Не дури, не то придется тебе руки крутить.

Следом вышел на помост Марк Лебедев, как был, с повязкой и с трофейным «хоннером». Раскланялся серьезно, как настоящий артист, растянул меха, пробежал по басам ловкими пальцами и начал потихоньку «яблочко».

Тут же возник бритый в тельняшке, прошел по кругу, заложив руки на спину. Начал отбивать ритм каблуками – сперва спокойно, нарочито сдержанно, размеренно, но по мере того, как музыка ускорялась, все быстрее и четче стучали его блестящие ботинки, отбивая дробь, словно на барабане. Все убыстряя пляс, он ударил наконец вприсядку – ух и лихо у него получалось! То опускался до самого пола, то взмывал чуть ли не под потолок. Свистнул по-разбойничьи, смерчем понесся по кругу. Все хлопали как сумасшедшие, свистели, выкрикивали «э-э-эх!» – пока наконец не стих аккордеон.

И когда плясун, широко раскинув руки, встал и поклонился, молодец молодцом, Яшка его узнал. Это тот самый хуторской пижон с шалмана. Трудно было его сразу узнать без седых кудрей, глупой вышиванки и поганых усиков.

Лебедев, спустившись с эстрады, с чувством пожал ему руку:

– Спасибо, товарищ.

– Вам спасибо, – раскланялся тот.

Заквакал патефон. Мероприятие продолжалось своим чередом, и Пельмень с Анчуткой, перехватив пару бутербродов с газировкой, нашли, что в патрулировании есть много хорошего.

Некоторое время все было чин-чинарем, и все-таки скандал разразился. Какая-то женщина в шляпке вбежала в зал и завизжала:

– Режутся!

Комсомольцы и примкнувшие к ним помчались на улицу, где разворачивалась удивительная картина. Один из шахматистов, обычно тихий слесарь Хлынов, рвался из рук двух друзей, удерживающих его, орал, разбрызгивая слюну:

– Пустите меня! Подлец, шкура!

Напротив молча вырывался из рук других плясун в тельняшке. Вдруг он ловко брыкнул ногами, выкрутился, бросился на Хлынова – и прежде чем его успели перехватить, со всей силы боднул слесаря в живот. Бросили Хлынова валяться и корчиться, принялись вчетвером ловить драчуна. Некоторое время ему удавалось увертываться так же ловко, как и отплясывать, но все-таки в какой-то момент то ли удача ему изменила, то ли зазевался. Один из ребят ухватил его за руку и завел за спину локоть, взяв на болевой прием. Но тот снова выкрутился угрем, откатился. Откуда ни возьмись, в руках у него блеснула бутылка, которую он грохнул о ребро оградки и выставил вперед.

– Так, игры кончились, – громко произнес Лебедев. – Бросьте шутки шутить. И «розочку» пожалуйте сюда. Из-за чего драка?

– Передергивает! – отдуваясь, пожаловался Хлынов.

– Что, в шахматы?! – не сдержавшись, восхитился Анчутка.

Хлынов открыл было рот, но спохватился и, задвигав челюстью, выдавил:

– Н-нет…

– Азартные игры, Хлынов? – со строгостью не к месту вопросил Лебедев.

– А еще комсомолец! – возмутилась Маринка.

Тут плясун, решив, видимо, что местные и без него разберутся, выкинул «розочку» и бросился напролом. Ловко, по-футбольному, раскачав одного патрульного, обошел второго, без труда обогнул комсомолку, торгующую варежкой, и сиганул через забор. Все заметались, но Марк успокоил:

– Тихо! Товарищи, это ж задний двор, там высокая ограда и только один выход – через зал. Пойдемте, надо завершить воспитательную работу. Хотя он и не особо виноват, – он бросил многозначительный взгляд на Хлынова, – но проработать надо.

Однако когда патруль прошел зал насквозь и вбежал в хозяйственный двор, то говорить было не с кем. Никого там не оказалось.

…Яшка решил воспользоваться всеобщей суматохой и уладить свои собственные дела. Он, обойдя Светку с тылу, увлек ее именно на задний двор.

– Не трожь, – шепнула она, глядя своими чудными глазами. – Что тебе?

– Светик мой ясный, прости меня, не злись, – приговаривал Яшка, удерживая ее ручонку. – Дурачок я, а то ты не знаешь, ты же такая умница.

И, безошибочно определив, что девчонкино сердечко готово растаять, мягко перешел в наступление:

– …а я тебе вот гостинчик приволок!

И он, как фокусник, выхватил из кармана кулек конфет в пестрых фантиках, и красивые золотистые блестки по ободкам обертки заманчиво вспыхивали в свете лампочек, точь-в-точь звездочки над «дачей». Потом его осенила гениальная идея: он вынул колечко, подтибренное у Грини, искусно повернул, чтобы стекляшки заиграли брильянтами.

– Ай, красотец какой! – восхитилась Светка, позабыв обо всем на свете.

Анчутка, ловко перехватив ее лапку, надел колечко на палец, а потом как бы невзначай прижал ладошку к щеке. Не обращая внимания на крики и тарарам за стеной, девчонка любовалась игрой света на перстенечке – причем ее пальчик, им окольцованный, тонкий, с обкусанным по-детски ноготком, неимоверно похорошел. Потом перевела глаза на Яшку – и тот уж было возликовал. Тут через забор, как бы с неба, обрушилось к ним полосатое тело, поджавшись, как лягушка, припало к земле.

Прежде чем Светка успела сообразить, что к чему, Яшка уже тащил прыгуна к высокой стене, выходившей на лесополосу, в другую сторону от жилых домов.

– Давай скорее, ну же! Ногу сюда, – командовал он, подставляя сплетенные гамаком руки. – Тикай, а то заговорят до смерти.

Тот утер лоб, прищурил глаза – и расплылся в улыбке, узнал.

– О, привет. Ты в дружинниках?

– Не время, – напомнил Яшка.

– Не дрейфь! За мной не пропадет, – пообещал парень и, не теряя времени, оттолкнулся от опоры, уцепился, подтянулся, легко перемахнул через забор. Было слышно, как хрустят ветки все дальше и дальше.

– А теперь и нам пора, – поторопил Яшка и потащил за собой остолбеневшую Светку, чтобы незаметно вернуться на место.

Не любил он быть в долгу. И проработки не любил. Поэтому грамотнее всего отойти в сторонку, а потом сделать вид, что ни при чем.

14

В отделение пришла телефонограмма, уведомляющая, что капитан Сорокин Н. Н. отстранен от должности.

– Надолго ли? – стараясь, чтобы голос звучал официально, спросил Акимов.

– До выяснения.

– До выяснения, – эхом повторил Остапчук. – Дела не просто плохи, а полный швах. Я, Серега, к Николаичу-то в больничку заскакивал.

– Ты про это загадочно молчал? – поддел Акимов. – Когда успел?

– Да прямо сразу, – признался старший товарищ, – чтобы подготовить. Чтобы ему не от чужих услышать. Ну и это…

– И как там в целом? – осознав, что продолжения рассказа пока не будет, ободрил Сергей.

– Сестричка, которая дежурила в ночь смерти Тамары, призналась, что после вечернего обхода капитан отлучался из палаты.

– Как же, в пижаме?

– То-то и оно. Она крутила-вертела, а пришлось признаться, что именно она ему одежу принесла. Божился, что важное личное дело, она и пожалела. В общем, алиби у него нет, – закончил Иван Саныч.

Сергей сразу сути сказанного не понял, а осознав, возмутился:

– Ваня, ты с ума сошел? Какое алиби? Николаич-то… Ваня, да ты что же, подозреваешь?

Сержант вздохнул:

– Конечно нет. Даже если бы да, физически не успел он. Но ты-то, следователь, понимаешь: в МУРе не барышни кисейные, миндальничать не станут, вопросы каверзные зададут непременно. Надо же было упредить.

– Прости, дурак я, – торопливо покаялся Акимов. – Давай, давай дальше.

– А что давать? – сварливо огрызнулся Саныч. – В госпитале официально не отмечали время прихода-ухода, неизвестно, во сколько он вернулся. И потому, если возьмут капитана в оборот, пришить можно что угодно. Куда отходил, зачем, кто видел? А не метнулся ли на улицу, на трамвай, на вокзал? Смекаешь?

Акимов отмахнулся.

– Вот так-то. При таких раскладах и при желании пришить можно время какое угодно, а Николаич, ты ж его знаешь, и оправдываться не станет. Гонористый.

Помолчали. Сергей понимал, что сказано еще не все, и смотрел вопросительно. Старший товарищ, помявшись, продолжил:

– Ну да, да, имеется моментик. Может, и ерунда, но, видишь ли, госпиталь-то рядом с институтом инженеров транспорта. Знаешь небось? А теперь припомни: Мироныч муровцу толковал, что «Путь славы» ходил смотреть в Доме культуры железнодорожников.

– И что?

– А то, Серега, что я афишку видел о сеансе, была заблаговременно повешена. Но! – сержант поднял палец. – Прямо на ватмане пришпандорена бумажка: сеанс отменен, помещение потребовалось для срочного собрания актива. Не было фильма, понимаешь? А он его пересказывал, нахваливал.

– И как же это понимать?

– Пока не знаю. Это ж ты у нас следователь, а я так, подследник.

Сергей молчал. Молчал и Остапчук, переводя дух. Нервы не стальные, а потрепать их пришлось немало. Про себя он роптал: вечно ему больше всех надо, а не тот у него возраст, чтобы такого рода нравственные потрясения переживать. Тем более чужие.

Когда Остапчук пришел в больничку, зрелище ему открылось нестерпимое.

Сорокин, обрадованный его визитом, заметно посвежевший, непривычно обновленный, услышав новость, полинял, сморщился и скукожился до состояния сморчка. И пробормотал железный капитан со старческой нежностью:

– Вань, ты сюда прискакал, чтобы меня предупредить? Спасибо, брат, ввек не забуду.

– Ну что ты, Николаич, не чужие же. Да и я подумал: уж лучше я тебе сообщу…

– Спасибо, – он потер левую сторону груди. – Тянет, сука. Знаешь, мы с Томой-то давно знакомы, по молодости не срослось, а вот на старости лет закрутилось…

Он все тер посеревшее лицо, говоря севшим надтреснутым голосом:

– Ссорились мы. Я-то ей: Томушка, милая, какой загс? Куда нам людей смешить? А она в слезы – не понимаешь ты ничего! Стеснялась она, плакала. На старости лет, говорит, одной ногой в могиле – и в такую гнусность впала… А я ей – тебя никто не держит, гуляй…

Капитан закрылся ладонями. Было стыдно, неловко, но Остапчук просто так взять и уйти, не выяснив самого главного, не мог.

– И все-таки, Николаич. Куда отлучался вечером? Чем занимался? Видел тебя кто?

Капитан вздрогнул, как будто от удара, ожил, лицо вспыхнуло, глянул он по-старому, бешено, остро:

– Ты что же, старый?! Меня подозревать вздумал?

Иван Саныч заметил резонно, что не он, так муровцы зададут этот вопрос.

– Вот им и отвечу. А тебе до этого никакого нет дела!

Остапчук смертельно обиделся. Он встал, гордо помаршировал к выходу, но по дороге, разумеется, остыл. Вернувшись, положил руку на плечо:

– Николаич, не обижайся. Держись, капитан.

Вновь «сдувшийся» Сорокин прикрыл своей ладонью его ладонь, похлопал:

– Спасибо, Ваня, спасибо. Не серчай. Извини, не могу больше, плохо сейчас. Давай попрощаемся, сержант, лихом не поминай.

Остапчук пообещал твердо, как будто сам уточнил этот вопрос:

– Послужим еще. Рано прощаться.

Лечащий врач настаивал: нет-нет, будьте любезны подставлять пятую точку, успокаивающее в вашем состоянии более чем показано.

– Показано не показано, – ворчал он, спуская пижамные штаны, – валяйте.

После укола он улегся на койку и замер, глядя в потолок, который, казалось, опускался все ниже, а потом вдруг навалился будто ватный матрас и наконец плотно окутал, не пропуская извне ничего. Только стучало сердце, глухо, тяжело, будто уже не под силу ему было работать с прежним старанием.

15

Стук в окно, затем в дверь, потом заколотили, крикнули:

– Эй, лейтенант! Сорокин! Подъем! Линько за тобой прислал.

Линько, командир отряда кавалерийского полка ОГПУ, писал: «Николай, мухой на Веселую балку. Запутка с бандой твоего корешка, шейха Ляха. Консультация требуется».

Лейтенант Сорокин спросонья пытался уяснить прочитанное, но под окном храпели от нетерпения кони и люди, пришлось отложить осознание написанного до лучших времен.

Полгода шла чекистско-войсковая операция, одно за другим ликвидировали контрреволюционные формирования. За шесть месяцев работы с кадровым бандитизмом на территории прекрасного и непредсказуемого Северного Кавказа Сорокин научился моментально вскакивать в седло из любых положений, в любом состоянии. (И не падать оттуда, что для городского выкормыша более чем ценно.) Выучился разбирать и объясняться по-местному (спустя много лет выяснилось, что были это аварский, чеченский и ингушский языки – кто б подумал!). Шашкой орудовать так и не привык – для этого навык нужен, нарабатываемый сызмальства, а ему винтовка, пистолет сподручнее. И ничему не удивляться тоже пока не научился. Поэтому, услышав на вопрос «Дашевского взяли?» ответ «Почти», он удивился.

За головой шейха Ляха шла серьезная охота. Звали его Казимир Дашевский, был он бывший царский офицер, георгиевский кавалер и прочая, но главное – редкая сволочь и бандит. По сути – северокавказский Петлюра. Подельник его был ему под стать, казак Султанов, которого привычные ко всему горцы звали запросто Шайтаном. Орудовали хладнокровно, нагло и очень разумно выбирали объекты для налетов. Вырезали строго войсковые соединения, которые местного колорита не знали и были беспечны. Каждый «визит» Ляха и Султанова стоил жизни десяткам, иной раз и сотням красноармейцев, а бандиты уходили в горы, захватывая винтовки, пулеметы, лошадей и оставляя трупы и пепелища.

Встреч с гэпэушниками Лях и Шайтан избегали, когда же не удавалось уклониться, не брезговали, бросив в мясорубку прочих из банды, рвануть когти обратно в горы. Брошенные же себя преданными не почитали. Они сражались за шейха – как выяснилось, Дашевский славился какой-то там «праведной» жизнью и даже, по слухам, побывал в Мекке, – то есть им, как мюридам[7], обеспечено было место в райских садах с вечными пирами и гуриями. Так что Дашевский просто прибывал в очередной дружеский аул, набирал новую банду – и вновь принимался за налеты. Шайтан-Султанов, как только удавалось ему достать хотя бы гран взрывчатого вещества, умудрялся устраивать такие диверсии с фейерверками, что по всему Кавказу аукалось.

В общем, с обоими надо было кончать, да поскорее и без «почти».

Ситуацию разъяснил Линько:

– Опять ушел Лях, а ведь взяли в клещи. И только подумай, что тварюга удумал: возьми и удери в бабском халате.

– Откуда взял?

Тот усмехнулся:

– А, то история. С этого-то и началось: человечек один шепнул, что он тут, на хате у зазнобы. У него в каждом ауле по жене, а тут прям ханум-султан. Говорили, где бы ни был, всегда к ней возвращался. Мы сгоряча и помчались, чтобы времени не терять, пока Лях один, а то зараз Султанов подоспеет. Значит, окружили его в сакле, а из окна из «гочкиса» как вдарят! Визг-писк, тетки в намотанных платках и с кувшинчиками разбегаются. А как обошли с тылу да пулемет заклинило – батюшки, а пуляет-то баба. Значит, нацепила на себя его бешмет, черкеску – и ну отстреливаться. Прикрывала, заодно и отвлекала.

– Он, стало быть, бросил и свалил? – также усмехнувшись, спросил Сорокин.

– Как всегда. Хотели сразу ее в расход, но возникла мыслишка. Может, на обиде женской выйдет ее вразумить, скажет, в каком он ауле. Потому я тебя вызвал. Спроси ее, где Лях. А главное – Султанов.

– Спросить-то я могу, с чего взяли, что она скажет? Все-таки любовь да самоотвержение.

– Попытка не пытка. Нам, казачью, она точно не скажет, а ты городской, посторонний, образованный, по-всякому говорить можешь. Ну и вежливый.

– А если…

– А «если», то можно и в расход, – заверил Линько. – Можно было бы и сразу в расход, но все-таки ты сперва попробуй. Главное даже не Лях, Султанова бы подцепить. Лях – это так, шлак отработанный, а Шайтан – он очень нужен.

– Что, жирная щука? Не довелось встречаться.

– Тебе повезло. Лях что, горазд только шашкой махать, а Султанов – умная сволочь, и шашкой может, и взорвать чего.

– Казак – и бомбист? – удивился Николай. – Это что за компот?

– А он такой. И нашим, и вашим, а надо станет – и третьим. Он горному делу учился в Англии, там связался с ирландцами и попытался какого-то лорда взорвать. Почему сразу его не повесили – бог весть. В девятьсот первом, вернувшись, тут, в Георгиевске, одной бомбой взорвал городского полицмейстера и начальника жандармского управления.

– Ловко, – одобрил Сорокин. – Герой, стало быть?

Линько усмехнулся:

– Погоди, дальше – больше. В девятьсот пятом в Екатеринославе его казачки бомбистов порубали так, что никто не ушел, кроме как на тот свет и на каторгу. А в семнадцатом уже офицерье вешал…

– Разносторонняя персона.

– Для всех свой, по-своему талант. Вот этого Шайтана-Султанова нельзя упустить, и брать надо живьем. Лях – отмирающий элемент, а этот – как аспид в траве, обязательно себя проявит.

– Хорошо, хорошо, – поторопил Сорокин, не любивший красочных сравнений. – Ладно.

Он отправился к сакле, в которой был штаб, – неказистое сооружение, каменное, с плоской крышей из коры, обмазанной глиной. Очень удобно. Сразу и сблизи не угадаешь, что это жилое строение, издалека – тем более. Там-то и была заперта задержанная.

Замка на дверях по местным обычаям (по причине бедности) не полагалось, но для такого случая нашли и чем прикрыть, и на что навесить. Таким же образом «организовали» и ставни, поскольку окон в саклях также не было, просто отверстие в стене.

Вошел. После уличной жары и света в доме казалось темно и холодно. Почему-то в голову спросонья лезли мысли неожиданно игривого характера: что за ханум-султан у Ляха? И как, интересно, выглядит она в мужском платье?

В углу на кошме завозились, но удовлетворить неуместное любопытство Сорокину не удалось, задержанная замоталась в бурку и надвинула на лицо черкеску. Только сквозь бараньи лохмотья глаза сверкали, да видны были белые тонкие ручонки. Не знай Николай, что этими ручками она положила множество народу, умилился бы и ни в жизнь бы не поверил, что эти ручонки могут сделать.

Подойдя, сдернул с ее головы черкеску.

«Ух ты. Кошка дикая, как скалится. Красавица, только ведь совсем соплюха. Вот подлец Лях».

Он заговорил на местном наречии, спросил имя и откуда родом. Она дернула ноздрями, как кобылица, и вдруг ответила на чистом французском, что не понимает. В который раз Сорокин помянул добрым словом старую деву-барыню, у которой мальцом служил на побегушках и которая в шутку, забавляясь, выучила его не только грамоте, но и вражеским языкам. Усмехнувшись, довольно бойко возразил:

– Понимаете. И по-русски говорите.

– Не буду говорить на песьем языке.

– Как угодно, можем и по-французски. Ваше имя.

Она снизошла:

– Тамара.

– Фамилия.

– Газзаева.

– Кем вы приходитесь Дашевскому?

– Я его жена.

– Ложь. Его жена в Париже, это факт.

– У шейха может быть две жены.

– Перестаньте. Не льстите себе, вы не жена ему. Подстилка, щит.

Она молчала, уставив в пол глаза. Вот это ресницы.

– Или будете утверждать, что он святой?

Тишина.

– Лжец, мерзавец, прикрывается женщинами, детьми, стариками.

Ни слова.

– Что он, что его клеврет Султанов – они будут расстреляны. Но сначала расстреляют вас. Скажите, где они сейчас, и вам сохранят жизнь.

Она оборвала, сказав на чистом русском:

– Послушайте, поп с наганом, не распинайтесь. Я ничего не скажу. Вы меня не запугаете.

– Это и не надо, – заверил Сорокин. – Не хотите – как хотите, пропадайте. Одного не могу понять. Те мюриды, с гор, темные, неграмотные, им что угодно наговорить можно. А вы девица образованная. Вы что ответите Всевышнему, представ пред ним? Служила кошмой развратнику и лгуну? Помогала грабить и убивать своих же только потому, что они беднее?.. Я пол-Европы прошел ногами – сначала туда, потом обратно – и никогда не видел, чтобы даже самые окаянные бандиты прикрывались любимыми женщинами. Подумайте, Тамара. До утра.

Жалко, само собой, только ведь это уже не просто девчонка, это враг. Сорокин вышел, навесил на дверь замок, приказал караульному никого близко не подпускать к сакле. Солнце рухнуло за горы, быстро стемнело, и по-вечернему, одуряюще заблагоухал шиповник. «В долине нет такого», – подумал Николай, наклоняясь к нежным цветам и вдыхая сказочный аромат. Неловко повернулся и до крови оцарапался. Почему-то подумал, что девчонка эта, Тамара, точь-в-точь как этот шиповник, красавица колючая.

– Молчит. Где они – не скажет, – доложил Сорокин.

Линько отмахнулся:

– И пес с ней. Их меньше – нас больше. Утром разъясним, если сами уцелеем.

– Что, сомнения есть?

– Не сомнения, Коля, уверенность, – поправил командир. – Скоро они сами заявятся.

– Хорошо, искать не надо, – легкомысленно заметил Сорокин. – Вернутся – а мы встретим.

– Так не вдвоем же они вернутся, – напомнил Линько. – А нас после перестрелки всего ничего-то осталось. Да и с патронами нежирно.

– Пулемет как же?

– «Гочкис»-то? Смазали, работает. Но и к нему лент немного, все на нас растратила. Так что, если нынче ночью вернутся – нам крышка, не им. Скачи-ка ты, Коля, восвояси и пришли подмогу.

– Прямо щаз, – саркастически отозвался Сорокин. – Нашел скакуна. Ваську вестовым отправьте, он полегче, быстрее обернется.

– Твоя правда.

Отослали казачонка за подкреплением. И оказалось, Линько как в воду глядел: этой ночью налетели Дашевский с Султановым и бандой свеженабранных мюридов. Чекисты, заняв оборону, бились хладнокровно и умело, но врагов было куда больше, они лезли, визжа и вопя. Сорокин с «гочкисом» окопался в канаве, отстреливался, но становилось совершенно понятно, что еще немного – и конец.

– О, штаб наш запалили. Хорошо занялось, дружно, – прохрипел боец, сплюнув.

Сорокин, глянув на него, понял, что это был тот самый караульный, которому он лично велел охранять саклю.

– Ты чего здесь?

– Ничего.

– А под трибунал?

– Да брось ты, лейтенант, само все сгорит.

Сакля-«штаб» вон где, оттеснили от нее шагов на триста. На исходе последняя лента.

Как будто колпак какой накрыл Николая, он точно оглох, не слышал ни воплей нападающих, ни лошадиного визга, выстрелов, ни пулеметного стрекота – а видел лишь то, что двери-ставни сакли заперты и сквозь щели в рассохшихся досках струится сизый дым. И почему-то одуряюще благоухал шиповник, уже занимающийся пламенем. Скоро погибнет несчастный куст, но до смерти будет именно таким – нежным, беззащитным, ароматным, и все равно не страшна ему эта уродливая, воняющая смерть.

Зачем он это сделал, куда попер на верную гибель? Если бы кто спросил, то ответил, не раздумывая: ценный заложник, грех разбрасываться, а правду и самому себе бы не сказал. Слышал, как сквозь вату, как кричал Линько: «Сорокин, вернись, дурак!»

Чудом, как заговоренный, без царапины преодолел плотную занавесь пуль, с мясом отодрал проушины ставень, ввалился с серый душный туман. Внутри все было в дыму. Тамара лежала головой к порогу неподвижно.

«Конец, что ли?» – вспыхнуло в голове, и все-таки схватил в охапку невесомое тело, поволок по полу, чтобы наверху не наглотаться дыма, не отключиться. Свалилась черкеска, распались черные блестящие волосы. Выполз наружу, как змей из-под камня, – и тотчас увидел, что там, где установлен был «гочкис», ярко вспыхнуло, взорвалось, полыхнуло. Он, помнится, мимоходом удивился: откуда у них гранаты, а потом, прислушавшись, понял, что наши огрызались лишь одиночными выстрелами, все реже и реже.

«Конец».

Как в сказке, задрожала земля, а вместе с ней – поджилки. Позорно, стыдно, но жить-то по молодости охота, а осталось немного. Заставил себя подняться на ноги, пусть уж стоя рубит. Подскочил какой-то в папахе, чубатый, раскосый, на бешеной золотой кобыле, скалясь, приказал:

– Молись, красноперый!

Уставил в него винтовку, черное бездонное дуло.

«Точно все», – снова мелькнуло в мозгу, потом ударило в голову, как каленым прутом ткнуло, так сильно, что закрутило, как барана на вертеле. Под щекой вдруг очутилась земля, горячая-прегорячая.

Пала ночь.

…и все-таки не вечная. Сорокин пришел в себя. Его волокли куда-то по камням. Голова адски болела, кровь заливала лицо, видел лишь один глаз – и предстало перед ним чертовски красивое, пусть и закопченное, лишь местами бледное лицо. Крепко сжимали руку ледяные пальчики, и тихо, зло звучал ее голос:

– Не смей умирать. Я не хочу.

И он почему-то без колебаний пообещал:

– Не стану.

Через день с оказией должны были отправить его в город, в госпиталь. Тутошний лекарь – несчастный фельдшер, живой разве на одну восьмую – ибо он, бедный, умирал с каждым упущенным раненым (и что он мог сделать?), – черный от усталости, все-таки пошутил:

– Ты, Сорокин, второй после Кутузова. В левый висок пуля прошла – а вышла у правого.

– Глаз…

– Глаза, прости, нет. Зато жив, хоть через всю голову прошло. Как выжил – ума не приложу. Мамка есть у тебя?

– Нет.

– Тогда жена, невеста или еще кто молился за тебя – не иначе. Все, захлопнись, береги силы.

Вскоре Сорокин узнал, что подмога поспела, но из отряда уцелели лишь он и Васька, казачонок. Но и из бандитов вроде бы ни один не ушел… почти.

– Султанов?

Кавалерист, работавший за санитара, разъяснил:

– Султанов – ушел, скользкий. Кобыла у него – огонь!

– А Лях?

– Сдох, собака, пристрелили свои же. Чертенок какой-то, из местных. Тощий, как петушья нога, ручки как у девицы, а лихой и здоровый – твою нелегкую персону тащил до лазарета чуть не зубами. Спас.

В ночь перед отъездом она каким-то образом пробралась в палатку, разбудила, проведя по щеке прохладной, утоляющей боль ладошкой, поцеловала бессильную руку.

– Как зовут тебя?

– Николай.

– Еще свидимся.

С тех пор прошло много-много лет, век, а то и два. Были у Сорокина и законная жена, и множество полевых подруг, и просто бабы, а вот женщина любимая… Сейчас, под закат жизни, становится ясно, что была только она одна, колючка Тамара.

…Вошла медсестра Шурка Серова сделать вечерний укол. Очень она хорошая девушка, отзывчивая, ворчит лишь для порядка, всегда готова помочь. Сама пухленькая, уютная, заботливая. И рука легкая, что при многочисленных уколах немаловажно.

Капитан встретил ее арией:

– «Здравствуй, милая моя, я тебя заждался». Что-то новенькое принесла?

Она тотчас разворчалась:

– Вам все шутки. А знаете, как мне за вас влетело? И больше не просите, не выпущу!

– Больше не стану, незачем. Что влетело – ну так отыграйся сейчас.

После окончания процедуры, унизительной и неизбежной, Николай Николаевич спросил Шуру:

– Ты замужем?

Она ответила без обиды и высокомерия:

– Откуда ж. Да и некогда, и так болячка поверх болячки, а сверху волдырь, еще и мужа на шею себе вешать.

Капитан обиделся и потому невинно спросил:

– Что, не зовут?

– А кто ж позовет-то, Николай Николаевич? – невозмутимо отозвалась Шура. – Мужик нынче такой, что и укола боится, не то что в загс.

Капитан обиделся еще больше.

– С тобой сходишь в загс, пожалуй. Разве в костюме химзащиты, от яда.

Шура покраснела, прищурилась:

– Это вы шутки шутите? Вы, товарищ капитан, жене шутки шутите.

– Нет жены у меня.

– Нет – так заведите и шутите. Иначе придется врачу указать на вашу повышенную нервную возбудимость – такую ижицу вам пропишут! Вообще сесть не сможете, не до шуток станет.

Наутро Сорокину и вправду стало не до шуток. Он имел долгий разговор с лечащим врачом, настаивал на том, чтобы его немедленно выписали. Врач сначала просто уговаривал отлежаться, затем начал приводить здравые доводы, затем прямо признался: звонили из МУРа, тактично интересовались персоной Сорокина и состоянием здоровья капитана.

– Вот оно что… ну-ну. Это вы Шуру пропесочили и вещи мои велели запереть?

Теперь и врач обиделся:

– Ну или не ну, а вы, товарищ капитан, нарушили режим, покинули помещение. Где были, простите, мне лично неизвестно. Вот я вас спрошу: где?

– Извините, не отвечу.

– Вот именно поэтому я решительно отказываюсь вас выписывать, – подвел черту медик. – Пусть вас тут опрашивают. Случись чего – по крайней мере откачаем, а я поприсутствую.

Врач волновался совершенно напрасно, на что немедленно указал вежливый, корректный товарищ из главка.

– Нет никакой нужды вам отвлекаться от дел, – сказал он, выдворяя медика из палаты. – Тут нет ни нервных женщин, ни малолетних детишек, и ваше присутствие необязательно.

– Товарищ капитан, буду с вами откровенным.

– Сделайте милость.

– Ситуация сложилась некрасивая, по меньшей мере спорная, – серьезно, сочувствуя, пояснял особист, крутя в руках ручку. – На площади, выделенной вам в качестве служебного помещения, жилья то бишь, пребывает формально посторонняя гражданка. Более того, погибает. Да еще так некрасиво.

Особист сделал паузу.

– Разные мысли возникают. Не было ли самоубийство последствием насилия? Или женщина в расстройстве, не понимала значение совершаемого?

Сорокин молчал, глядя строго прямо на него, в складку меж белесыми бровями. Собеседник вздохнул, принялся писать, уже не поднимая глаз от бумаги:

– Кем вам приходится погибшая гражданка Газзаева?

– Невестой.

– Это другое дело, – кивнул тот, делая отметку. – Теперь проще объяснить, что она делала в комнате, выделенной вам под жилплощадь.

– Собирались жить вместе, семейно.

– Она знала о вашей госпитализации?

– Конечно.

– У нее был ключ от вашей комнаты?

– Ключ был, можно сказать, у всех. Уходя, я оставлял его под дверью.

– Почему так?

– Потому что брать нечего. Ценных вещей, документов, оружия в помещении не держал. Все хранилось по инструкции, в рабочем сейфе.

– Случались ли между вами ссоры?

– Да.

– Понимаю, понимаю… Не припомните, когда была последняя?

– Перед тем как я ушел на службу, в день госпитализации.

– По какому поводу?

– Это мое личное дело.

– Само собой, вы вправе не отвечать, – то ли подхватил, то ли перебил товарищ из главка, – но вы не откажетесь сообщить, куда отлучались в период с двадцати тридцати по двадцать двух часов?

– Откажусь. Но можете быть уверены, что на месте преступления меня не было.

– На чем будет основываться моя уверенность? – вежливо спросил особист.

– Много на чем, – таким же образом, чуть скрипнув зубами, ответил Сорокин. – Посмотрите хотя бы расписание, я бы не успел съездить туда и вернуться.

– Проверим, проверим… разные есть варианты, попутки, сообщники, – как бы про себя отметил тот. – Хотя нельзя не исключать…

– Что не исключать? – резче, чем следовало бы, спросил капитан.

– А вот это, товарищ Сорокин, мое дело, – ласково ответил тот, – личное. Не серчайте, Николай Николаевич, вы же понимаете, какая ситуация складывается. Я своего мнения не переменяю. Уверен, что вы в этом грязном деле совершенно ни при чем, к тому же ваши прошлые заслуги дают все основания для полного доверия. Но стечение обстоятельств, да и морально-нравственный аспект… – Он не договорил, чуть покачал головой и уже без экивоков, сухо закончил: – Считаю необходимым напомнить вам: до окончательного выяснения обстоятельств смерти Газзаевой вы должны проживать по месту прописки.

– Есть.

Часть вторая

1

Санька, еле передвигая ноги, тащился на свою любимую голубятню. Вокруг солнце, тепло, зеленый шум и красота – но на душе у Приходько так темно, сыро, как в подвале или в слякотном ноябре. И пускай до него еще очень долго, и пока еще все зелено, но по масштабам голубятника, у которого все измеряется мешками с кормами, осень уже совсем скоро. Ныне веселые облачка станут смурными и серо-буро-малиновыми. И небо с каждым днем будет опускаться все ниже и ниже, и все чаще будет лить холодный дождь.

Бедные мокрые голуби! Останется им, нахохлившись, просиживать дни напролет под навесом.

«Потом выпадет снег, – тоскливо, обреченно и по-взрослому думал Санька, – и надо будет прибавлять корму, белков, как это там, в руководстве? Бобовые… бобовые. А где взять-то? Взять-то где?»

Почему-то вспомнилась война, и до боли в печенках стало жалко взрослых в те годы. Тетку Анну ту же. Они, мелкие, ни о чем не думали, не беспокоились: есть что в рот положить – положили и проглотили, нет – слезами запили, и дальше жить, одним днем. Взрослым-то каково было изо дня в день смотреть на них, тающих, на костлявые пальцы и опухающие ножонки, на раздувающиеся животы, западающие глаза – и совершенно точно понимать, что ничего нельзя поделать.

Да, сейчас не война, да, голуби не дети, так еще хуже – твари бессловесные, полностью от тебя зависящие. Что с ними будет? Им не объяснишь, что есть нечего, что хозяин безрукий не смог накопить кормов. Дурак тут один влез с советами: нашел о ком жалеть – голуби! Расшугай, пусть сами питаются, а не то и в суп-пироги. Санька чуть не убил его. Гордый Санька не остановился перед тем, чтобы сгонять в Останкино, в тамошний клуб голубеводства, где его уже знали. Решил так: спина не переломится поклониться, а просить не для себя – не стыдно. Однако и там не выгорело. Славный дядька-председатель, выслушав, вытащил из своего кармана два червонца:

– Все, чем могу, товарищ. Нет никакой возможности чем-то вам помочь прямо сейчас, фонды мы все выбрали. – Похлопал по плечу и сказал: – Не отчаивайтесь. Такие уж дела наши, птичьи. Все-таки, как показывает жизнь, обязательно что-то да подвернется. Это, знаете ли, еще древние замечали: птицы не жнут, не сеют, не собирают в житницы – а вот с неба им питание. Так что выше нос, товарищ Приходько, надейтесь на лучшее.

Что ж, с этим и ушел. Выбарыжил, краснея, у первого попавшегося ломовика овса, сколько получилось (немного), и поехал к своим голубям. Они встретили его тихим ликованием. Рады, стало быть, видеть, независимо от того, приволок что пожрать или нет. Санька вторил им, ласково воркуя. После разговора с собратом-голубятником зародилась отчаянная, ни на чем не основанная вера в лучшее: «Ну и что трепыхаемся? Чего я раньше времени в гроб укладываюсь? Руки-ноги на месте, всегда что-то подворачивается».

Да и никогда не сидел он без дела. Пусть руки у него не слишком умелые, зато сил и старания хоть отбавляй, даже если что не умеет, схватывает быстро. Он за последнее время раздался, поздоровел, наросло мясо на костях: может и двор вымести так, чтобы ни соломинки не валялось, и воды натаскать, и дров нарубить. Правда, в домашнем промысле этом очень мешает прогресс, прежних заработков уже нет, ведь все больше в дома уж подведена вода, и отопление не печное – паровое. Ничего, наверняка что-то иное подвернется.

Было бы что!

Внизу скрипнула, открываясь и закрываясь, дверка. Завозились, послышались шаги – из люка в полу показалась знакомая взлохмаченная голова.

– Кормишь? – уточнил зачем-то Витька Маслов.

– Кормлю пока, – вздохнул Санька. – Еще неделю-полторы покормлю, а там посмотрим.

– Я тебе принес, – Витька вылез из люка, протянул другу наволочку. – Сухари мамка передала. Некоторые чуть тронулись, она говорит: выкини или вон Саньке отдай.

Не надо было быть профессором, чтобы увидеть, что ничего там не «тронулось», Витькина мамка славилась своим особым умением сушить сухари так, что чуть ли не вечно лежали. Просто пожалела его, подала на бедность, прислала мешочек, как тайную милостыню, ему и птичкам.

– Спасибо, – уныло поблагодарил Санька.

Витька бывал на голубятне нечасто, вот и теперь оглядывался, свежим деловым взглядом примечая все: ларь вопиюще пустой, давно не видевший ни зернышка, тоскливо распахнувший голодную пасть, дырявые мешки, в которых, кроме пыли и овсяного мусора, не было ничего.

– Невесело, – заметил Маслов. – Что думаешь делать дальше?

– Что-что. Только и надеюсь, что заработок подвернется. Ломовиков грабить на больших дорогах. Жизнь или овес… Откуда я знаю, что делать?

– Ломовиков, значит. Ну-ну.

– Что нукаешь? Чего еще?

– Да есть кое-что, – усмехнулся Витька. – Цукер.

– Что – «Цукер»?

Маслов глянул быстро, чуть улыбнулся:

– Ну… можешь его обыграть.

– Во что? В ножички?

– В пристенок.

Приходько поморщился. Намек он понял, но не оценил.

Рома Сахаров по прозвищу Цукер – это новый чистильщик обуви в палатке по дороге на станцию. Днем трудился на совесть, ловко наводил блеск на ботинки и туфли и чинил, как заправский сапожник. По вечерам и на выходных ошивался в парке наряду со всеми страждущими культуры. Однако если другим хватало танцев и кино, то Цукеру таких развлечений было мало, и он играл. Причем мастерски и во что угодно, от шахмат до футбола. Сражались в волейбол стенка на стенку или цех на цех гоняли в футбол – Цукера разыгрывали по жребию. Санька сам видел, как этот взрослый парень стучал с мальками в «чижа» – вот как раз им он поддавался безбожно – и бегал, играя в казаки-разбойники. Устраивали одновременную шахматную игру в парке – неизменно выходил в финал, даже на фоне признанных взрослых разрядников выглядел достойно. В клубе установили два бильярдных стола – выяснилось, что и в этой игре Рома равных не имеет.

Втихую замазывали и на деньги – только без лишних глаз, чтобы не дразнить комсомольский патруль, который теперь прямо око недремлющее.

Тогда молодежь, пристраиваясь в укромном месте, резалась в карты – правда, лишь по маленькой и с оглядкой. Нервишки пощекотать, в таких условиях по-крупному не сыграешь. Карты – вещь такая, что спрятать трудно. Пристенок – иное дело, зажучить непросто: мало ли что за монетка на ничьей земле валяется и кто ее бросил.

Про Ромины таланты и в этой игре рассказывали чудеса, но Санька, который с детства умел играть в пристенок, и очень даже хорошо, не особо верил. Сам он предпочитал свои умения скрывать из стратегических соображений: всегда приятно понимать, что за пазухой есть козырь-другой. Потому и без намеков Витьки постоянно возникали крамольные мысли: явиться на игру, попускать пузыри, сказаться лохом да и ободрать этого чертяку. Теплился этот соблазн в душе Саньки, согревал, но он одергивал себя. Несерьезно. Ненадежный это доход, да и нечестно. А если к тому же узнают – нотаций не оберешься, а то и по сусалам схлопочешь.

Но как же корм? Зерно? Бобовые, будь они неладны!

– На самом деле я не про игру, – сказал Витька, прочитав страдальческие Санькины мысли. – Я знаю, что он шабашит.

– В смысле?

– Так я про то и толкую. Он не только в палатке промышляет, но и калымит на стороне. Разговорились как-то за жизнь, он и спросил, нет ли еще пацана, чтобы был честный, крепкий и неболтливый. Пошли, а?

– Лавку треба подломить? Иль на стреме постоять? – хмуро спросил Санька.

– Кто о чем, а вшивый о бане, – огрызнулся Витька. – Сам пойди и спроси, если моему слову не веришь. Чего со мной, дураком, говорить?

Санька колебался. Конечно, не о воровстве речь, Витька завязал наглухо. Подзаработать, стало быть… Заманчиво. Только ведь надо знать – где и с кем сговариваться. Ведь шабашников со стороны нанимать не каждый решается, а те, что уже работают, к себе не всех пускают – и своя опаска имеется, и делиться неохота, и работы не всегда на всех хватает. Нарвешься на у́рок или пьяниц – те и прибить могут.

Но если Цукер имеет блат и Витьке предлагает подкалымить, сам приглашает – это другое дело. Маслов не тот человек, чтобы абы с кем водиться.

Абы с кем. Вот именно. Был еще один факт, который настраивал Приходько против Цукера: с ним водил дружбу Анчутка – и ручкались при встрече, и о чем-то перетирали нос к носу.

Сам Санька с Яшкой более не знался, и после достопамятной потасовки на школьном дворе тип этот забыл к ним дорогу, хотя Санька все-таки подозревал: где-то мутят они со Светкой. С сестрицей он пытался потолковать, и не раз – настораживали ее безропотность и показная покорность. Не к добру это.

Витька напомнил о себе:

– Чего набычился? Мыслишь, аж мозг скрипит? Я тебе еще раз предлагаю как другу – пошли бригадой, поработаем. Говорил с Цукером, он сказал: халтуры всегда много, рук не хватает, а у него на железке свои люди.

– Сам-то пробовал уже?

– И не раз.

– Хоть бы что сказал! – возмутился было Санька.

– Я и говорю, битый час толкую тебе, – заметил Витька. – Я ж не ты, и сам не жрамши сидеть не стану, и маме не дам. Была бы какая скотина у меня – и та бы не голодала.

– Но-но. Голодал ты больно, много знаешь.

– Голодал, как все, не в том дело.

– А в чем?

– В том, что ты со своими принципами мало что выиграешь.

– Ну а вляпаемся, Витька? – спросил Санька. – Забыл?

Маслов поежился, но уверенно возразил:

– Ничего я не забыл. Потому и все проверил заранее на себе и теперь тебе как другу спокойно говорю: дело чисто.

– Ты ж его не знаешь.

– Я и тебя раньше не знал. А этот – надежный, не бродяга. В библиотеку, кстати, ходит.

– Не гони.

– Ольгу спроси, коль мне не веришь.

– Так небось затем и ходит, клинья к ней подбивает, – буркнул Санька.

– С Колькой-то поподбиваешь, пожалуй. Нет, дело-то было, разбежался – да ему быстро разъяснили, что к чему. Теперь они с Ольгой дружат, о книгах толкуют, о поэзии всяческой, о прочем неясном.

Санька насторожился: а не от того ли Светка зачастила в библиотеку? Причем не берет книжки на дом, как нормальные люди, а сидит там читает. Уж не в этом ли соль, не новая ли симпатия? Ох, нелегкое это дело – присматривать за сестрами… От этой мысли бедный Приходько взбеленился: «Да ну и хрен с ней! Что я ей – сторож? Запирай ее не запирай, все равно свалит. Пусть хоть с кем мутит, лишь бы не с Яшкой».

– Если он такой весь из себя положительный, чего ж играет? – упрямился Приходько.

– Каждый трудящийся имеет право на отдых. Ты с голубями возишься, он играет. – Витька решительно поднялся: – В общем, я предложил, а ты как хочешь. Да – да, нет – нет. Жди, когда мамка еще мешок сухарей пришлет, якобы порченых.

Санька без звука проглотил укор. Бесспорно было лишь одно: очень нужны деньги. Голубям корм, тетке на хозяйство, мало ли.

«Ну чем плохо, если просто… пойти, разве, поговорить? Просто так прийти. А вдруг шанс, вдруг это то самое «лучшее», на что советовал надеяться голубятник? Маслов вон подтверждает – нормальный парень, дело иметь можно».

Голуби, милые, любимые, самые дорогие после тетки и сеструхи, смотрели умными глазами, розовым обведенными, и точно успокаивали: трын-трава, хозяин, что раньше времени помирать? Сложится что-то, мы же птички божии, прокормишь нас. Только бы чистоту соблюсти, белоснежность и крылышек наших, и души твоей.

– Дуры вы, дуры, – проворчал Санька, шмыгая носом и отворачиваясь, понимая, что вот-вот расплачется от тоски и бессилия, – ничего вы не понимаете.

Умный Витька молчал, отведя глаза, не желая смотреть на друга. Не стоит мешать Саньке, есть минуты такие, когда все самому надо решить. Все – и никто ж не поможет решение-то принять. Витька только и сделал, что сдавил легонько плечо друга, мол, тут я, даже не сомневайся – когда понадоблюсь. Оставил мешок с сухарями и ушел.

Санька остался мучиться.

2

Приехала из Киева Анька Мохова, по-прежнему черно– и востроглазая и уже не беспутная. Румяная, пополневшая на украинских хлебах, плывет лебедью, высоко неся красивую голову, и как будто Царица Тамара успела-таки передать ей это вот непонятное, что вызывает поклонение. А может, все проще: теперь она мама, а важнее этого человека никого нет на свете – поневоле собой возгордишься.

По приезде она тотчас отправилась к Пожарским. Встретились, обнялись, Аня передала для Оли коробку конфет:

– Киевские. Ну что, Коля, теперь картошечку-то не чистишь? И пирогов некому вам сготовить…

– Не надо, Аня, – попросил он, – и так тошно.

Выяснил, как дела у Моховых – оказалось, все путем. Муж Егор работает на каком-то производстве, заместитель начальника цеха. Моховская тетка Лия присматривает и за внученькой, и за племянником. Аньку выписали наследство принимать.

– Оказывается, Тамара меня как родную указала. Когда нотариус опись делал, всплыло кой-чего.

Аня замялась, но, взяв себя в руки, решилась:

– Колька, мне поговорить с тобой надо насчет того, когда ты тетеньку нашел.

– Чего со мной, не с ментами?

– И с ними в свое время. К ним у меня разговор особый.

Она совершенно очевидно соображала, как подступиться, и, размышляя, нещадно терла курносый нос, от чего он еще более порозовел.

– Пойдем перекурим.

Конечно, это была фигура речи, Анька и курить-то бросила. Просто нужно было поговорить без свидетелей.

– Была у Сорокина?

– Пока нет, не знаю, где искать. В отделении его нет, там Палыч главным. Помещение в казарме опечатано.

– Выселили его?

– Его отстранили. Потому и нечего ему делать теперь на площади, предоставленной как начальнику отделения.

– Что ж там, говорят, пусто?

– Наверное, казенная мебель осталась… – Она опять замолчала.

– Ань, давай не юли, – посоветовал парень. – Подозреваешь нечистое?

– Подозревать не подозреваю, но тут, понимаешь. Никак не могу поверить, чтобы она, такая смелая, и так…

– Струсить? Сдрейфить?

– Да как ни назови! Вот не верю – и все. Она стальная, пережила всякое, нам не то что не сдюжить. И вдруг в такое время, когда живи и радуйся, из любой беды можно выход найти – и в петлю? Не могла она.

Анька дернула за рукав, приблизила горячие сухие глаза:

– Коля, ты же был там, и ты смекалистый, все примечаешь. Ничего не показалось?

– Что ты хочешь услышать?

– Не знаю. Цепляюсь за соломинку, что ли. Такая безнадега! Как будто специально кто-то все затягивает, замыливает, чтобы времени прошло побольше. Главное вот быстро порешали: самоубийство – и шабаш. И сожгли. А ведь она мне заповедовала всегда: похорони как положено, по-божески. Не на что мне опереться, одни догадки!

– Опереться, – повторил парень, – именно так, опереться…

– Вот спросит начальство: с чего вы взяли? Какие враги у нее, тетки из столовой? Соседи? Ее же любили все. Что я скажу? Ничего, да, не было у нее врагов. И все равно… – И закончила решительно: – Убили ее, Коля.

– Убили, – эхом повторил парень, – хотя не за что убивать и некому – вот что… – Он, собираясь с мыслями, прикурил новую папиросу от старой: – Ты, Анюта, права. Кое-что покою мне не дает с того вечера.

– Что именно?

– Когда я первый раз вошел – была ковровая дорожка у входа. Второй раз, как уже с Акимовым прибыли, – не стало ее.

– Уверен?

– Да. И еще провода у телефона в коридоре от трубки и от корпуса. Ну, допустим, от трубки провод мог отойти от старости. Но чтобы одновременно и от самого телефона – не может быть такого. К тому же путевой обходчик и начальник отделения в доме. Люди, которые должны быть вечно на связи. Что, никто не заметил, что телефону каюк? – Колька помолчал и хмуро продолжил: – И виселица была увязана из шнура, а другой конец – на крюке от люстры.

– И что же?

– То, что потолок там высоченный. Как она дотянулась? Что, влезла на стол и оттуда сигала?

Он с досадой ударил кулаком о ладонь:

– Так ведь на столе скатерть была. Чистая! Перед глазами стоит скатерть белоснежная на этом чертовом столе!

Аня руками замахала:

– Что ты, что ты? Тамара?! Ногами на скатерть?!

– Так точно! И стол чистый, и табуреты все на месте были. И даже, знаешь ли, эдакая чистая пепельница. И бутылка с цветами.

Анька решительно поднялась с курительной скамеечки.

– Пойду я.

– Куда?

– В милицию, – Анька хлопнула ладошкой по лаковому боку сумочки. – Пойду сейчас, с них спрошу. У меня документ от нотариуса…

Колька прервал, решительно отщелкнув папиросу:

– Ах, документ. Дело совсем другое. Пошли вместе.

3

В отделении угрюмый Остапчук зарылся в бумаги, шевеля губами, пытался уяснить, что требуется от них с точки зрения тех, на Петровке, у которых только и дел, что давать ценные указания.

– Ты глянь-ка, накидали барахла: проработать, найти и отобрать. Ага, как же. Есть у меня ноги и времени вагон, чтобы бебехи[8] ихние по перекупам разыскивать, – ворчал Иван Саныч якобы про себя.

– Все не надо, – разрешил добрый и. о. начальника отделения. – Главное… ну, когда дойдут руки до писанины, первым делом рапорт составь по поводу кольца генеральши Марковой, видел?

– Это гайка тараканьей принцессы?

– Какой-какой принцессы? – переспросил Сергей. В ушах, что ли, шумит от переутомления.

– Прусской, – нетерпеливо пояснил Остапчук, – Александрины Ирины или Ирины Александрины, то да се, сколько-то каратов, дорожка брильянтов по кругу и прочая, прочая… Тоже мне, понаписала черт-те что графиня Толстая. Как я ей это все должен воображать?

– Фото где-то там, – напомнил Акимов. – Только оно-то на кой тебе? Тебе и нужно для рапортов описание. Саныч, ну что ты как маленький? Отрапортуй: провел, мол, работу, ничего не обнаружил, – и с рук долой, благословясь. Какой с нас-то спрос?

– К тому же, может, она его сама где посеяла, – подхватил Саныч, рассматривая найденное изображение.

– Там конфликт был. Поскандалили с домработницей по поводу оплаты, та и хлопнула дверью. Теперь генеральша орет сиреной: мол, после нее кольцо пропало, а домработница – морду топором: в глаза не видела, отчепятков нетути, и вообще докажите, что я украла, а то рабочую женщину каждый норовит оклеветать.

– Трудовой люд страдает первым, – подтвердил Остапчук и хотел еще что-то прибавить, но тут в отделение заявилась Анна Филипповна Приходько с очередным букетом жалоб.

Иван Саныч немедленно принял суровый неприступный вид, но тетка Анна и не глянула в его сторону – малоавторитетный, чтобы выслушивать ее ценные сообщения. Она подсела к Акимову.

Как Машкин был камушком точильным для Сорокина, так тем же выступала тетка Анна для Акимова. Тот, подавив надрывный вздох, выслушивал сообщение гражданки Приходько относительно вопиющих фактов отливания растительного масла из ее личной бутыли и похищения керосина. По лицу Палыча было ясно, что надежду на избавление он давно оставил, теперь лишь воспитывает характер.

– И вот тут эта зараза, которая Альбертовна, – говорила тетка Анна, – буркалы свои вываливает и ну блеять: я понятия не имею, о чем вы толкуете, и как же вам не совестно. А я ей – если вы, вашу…

– Не ругайтесь, стыдно.

– …мне ли должно быть совестно, а не вам, которая чужое масло и горючку себе за фижму льет, во встроенную посуду…

Остапчук не выдержал, хрюкнул. Акимов аж писать перестал:

– Анна Филипповна, ну не до такой же степени! Вам бы романы сочинять.

Тетка с готовностью взбеленилась:

– Ты что же, честной женщине не веришь?

– Да верю, верю, – поспешно сказал Сергей, – просто не хочу ни малейшей детали упустить. Так что давайте поступим так: идите домой и там, в тиши, в покойной обстановке, все подробно распишите. А то, видите ли, посетители дожидаются.

Тут как раз они и появились – Аня Мохова и Колька Пожарский с ней. Тетка смерила их пренебрежительным взглядом:

– Баре невелики, обождут.

Однако тезке ее тоже палец в рот не клади. Уперев руки в боки, она начала:

– У нас равенство доступа в милицию. Так что ежели сейчас товарищ капитан…

– …лейтенант, – напомнил Акимов.

– Будете, – уверенно пообещала Анька, – меня не примет, то я такой тарарам устрою – не рады будете! У меня дело, не требующее отлагательств, так что моя очередь. Освободите место.

– О как, – удивился Остапчук, в целом одобряя происходящее.

Почему-то тетка Филипповна не взорвалась, как грязевая бомба, а вполне спокойно поднялась и распрощалась, жалостливо бросив в Анькину сторону:

– Сиротка-то, господи…

Ушла наконец. Акимов поинтересовался:

– Ну-с, что скажешь? Выкладывай.

Но Анна уже выложила на стол бумагу:

– Документ у меня с описью тетенькиного имущества. Смотрите, что тут написано: пальто демисезонное.

– Пальто, – согласился Сергей, – темное.

Он ни в чем ином, кроме этого пальто поверх платья, Царицу не видел, разве что в сильнейшие морозы она надевала сверху шерстяной платок.

– Седьмым пунктом: демисезонное пальто, серое, с пятнами бурого цвета и следами пыли.

– Так, – снова согласился Акимов.

Анька требовательно спросила:

– Что за следы? Что за пятна?

– Мало ли… – начал было Акимов, но смолк.

Не могла такая чистюля, как Тамара, носить пыльное, тем более заляпанное пальто.

– Много! – резонно возразила Анька. – На пальто какие-то бурые пятна, а что за пятна? Откуда они, скажите на милость?

– Откуда же?

– Это не мое дело – на вопросы отвечать, – напомнила Мохова. – Мое дело – их задавать.

– Так-то можно что угодно напридумывать, – подал голос Остапчук.

– Она, Иван Саныч, не придумывает, – встрял Колька, – она сомневается, это ее право.

– Ты еще тут! – традиционно вскинулся сержант, но товарищ и. о. руководства остановил:

– Погоди, Иван Саныч. Товарищ Мохова, как близкий человек покойной, имеет полное право задавать вопросы. Иное дело, что вопросы не по адресу и мы вряд ли чем поможем.

– Что, времени нет? – едко спросила Анна.

– Нет, – признался Акимов. – И трупа нет, кремирован. И помещения в том виде, в каком оно было, тоже уже нет.

– Как же допустили, Сергей Палыч? – спросил Колька.

– Я вам еще раз втолковываю: следствие вели не мы. Николай, уж ты-то присутствовал, должен знать, как дело было. Приехали, сели, припечатали: самоубийство.

– И концы в воду, – закончил Пожарский. – Ну а вы с чистой совестью по своей части отрапортовали: в конфликтах не замечена, угроз не поступало…

– Так и было.

Помолчали. Потом слово вновь взяла Анна:

– Ясно. Дайте адрес Сорокина.

После того как ребята ушли, опера долгое время молчали. Остапчук снова сердито зарылся в бумаги. Акимов, плюнув на обещание, данное Вере, закурил одну, потом вторую сигарету. Думали они об одном, говорить не было никакой охоты. Лишь с полчаса спустя Иван Саныч не выдержал:

– Нет, ты глянь на них. Пришли уму-разуму учить… мы-то чем виноваты? Все сделали, как положено, всю информацию предоставили, ничего не утаили.

Сергей вздохнул:

– Ой ли? Допустим, про ревизию, претензии напрасные и о ссоре с директором они и без нас узнали. А будем говорить с тем же Машкиным?

– Что с Машкиным? – взъелся Саныч. – Исключая то, что кина тогда не было в клубе, на него ничего нет.

– Протоколы заседания можно глянуть.

– А он как сочувствующий!

– Саныч…

– Прочего не припоминаю, – решительно оборвал Остапчук и попытался вновь углубиться в изучение бумаг. Сергей не позволил:

– Я припоминаю. С год назад, пребывая в обострении, писал на нее анонимки, как раз по поводу продуктов: расходует не по нормам, формирует «остатки». Вот эту-то анонимку, если покопаться в архивах, мы и найдем.

– Так то ж Мироныч, к тому ж в обострении. Вон бабы судачили, что он Тамаре проходу не давал с любезностями. Да и Ткач-письмоносица жаловалась: заказные письма ей замучилась таскать, а он еще и встречал, уточнял: принесла ли? И что сказала, и как посмотрела, и прочее всякое. Больной человек.

– Больной, но мы-то вроде здоровые, должны были бы…

Остапчук, потеряв терпение, оборвал:

– Так садись и пиши на Петровку покаянное письмо – и посмотри, что тебе ответят, главное, чтобы цензурно. Полетишь в форточку вслед за Сорокиным. Ты что до меня донести хочешь, что Мироныч из любви да ревности Тамару пристроил в петлю?

– Бывали случаи…

– Это у тебя из романов? Тогда чего ж не сразу Николаича назначить душегубом? Куда логичнее: и личные отношения, и ссора, и случилось все у него на квартире, а не у Машкина, и в предполагаемое время смерти где-то пропадал, а где – говорить отказывается. Ну?

Сергей промолчал.

– Все, хватит выдумывать дела на пятую точку, и без того завал.

И снова принялся шебаршиться, ругаясь вполголоса: «Где же эта, черт ее подери…»

– Что потерял, Саныч? – участливо спросил Акимов.

– Да фото это, генеральшиного кольца.

– На кой тебе?

– У меня такое впечатление, что гайку эту я уже видел. И даже там, где ей совершенно не место.

Акимов решил: пусть его копошится дальше. К тому же в своем негодовании старший товарищ прав. Надо делами заниматься, текучку разгребать, а не выдумывать новую. Желающих подкинуть неотложных заданий и без него, товарища и. о., хватает.

Район у них не центральный, уровень благосостояния не таков, чтобы привлечь крупную рыбу, серьезных любителей чужого добра. Скупок нет. Есть толкучка – этим-то и объясняется навал мелочи сверху. Все эти «опросить», «провести беседы», «усилить агентурную работу», «заострить внимание» и, главное, «доложить о результатах» отнимают уйму времени. Там, в главке, никому дела нет до того, что людей мало, а каждый рапорт, перед тем как предоставить, надо бы обмозговать, составить и написать.

Санычу же орудовать пером – нож острый в сердце. Акимов вздохнул и, проявляя великодушие, забрал у товарища половину стопки бумаг.

Где-то в центре бушуют африканские страсти – налеты, растраты, грабежи и прочее, – и до окраин доходят отголоски, мутные волны, как от брошенных камней.

«Генеральша уволила домработницу, не заплатив жалованья, – та снесла в скупку кольцо, наверняка трофейное, поскольку якобы тараканьей, прусской то есть, принцессы. Кто-то взял на гоп-стоп скупщика. Налицо круговорот ворованного в природе, а нам отдувайся, изволь усвоить и отрапортовать. В своем собственном доме прибраться некогда».

Сергей, вздыхая, принялся за работу.

Вот опять булькнуло – и пошли круги: сообщают, что участились эпизоды ограбления в различных районах Москвы с угрозой пистолетом (о как! не шутки…). Жертвы – одинокие женщины, грабитель орудует один. Приметы скудные, можно сказать, никакие – среднего роста, в черной полумаске. И все-таки отличительная черта имеется: на пальцах правой руки – наколка «Марк». Имя не особо распространенное.

4

Кстати, о Марках.

С легкой руки Сорокина комсомольский патруль взял на себя немало черной работы. Не без перегибов, но справлялись, расшугивая мелочь и шпану. Каждый рейд Лебедев со товарищи подтаскивали к себе на проработку хулиганье и пьяниц, оставляя старшим товарищам самых отчаянных. На улицах района на самом деле стало тише.

Насели на Веру Вячеславовну, и складское помещение с отдельным входом отвели под штаб. В нем Лебедев и развернулся согласно своему активному нраву.

Воспитательная работа была поставлена на поток и спорилась: в коридоре находились задержанные, кто скандаля с «часовыми», кто отсыпаясь в ожидании воспитательных бесед, прямо тут, на скамейках. Иные, не приходя в сознание, продолжали веселиться, хотя и не так бурно.

Шалуны попадались самые разнообразные, у патрульных даже сформировался для каждого явления собственный жаргон. Были подозрения, что это канунниковские штучки (языкастый он, шалопай), но доказать было нельзя. Словечки сами собой вживались в лексикон, и искоренить их оказывалось уже невозможно.

Вот, к примеру, по другую сторону стола торчит вылитый «боровик» – пухлый, красный, очкастый гражданин, качает права неожиданно тонким вздорным голосом:

– Что за беззаконие! Я буду жаловаться! Кто вам дал такое право? Я незаменимый работник, счетовод-бухгалтер с завода «Калибр»!..

И прочее в том же духе.

Яшка, донельзя довольный собой, ухмыляясь, подкладывает на стол рапорт: «… у станции вел себя непристойно, сходил до ветру прямо с платформы, оскорбляя нецензурно дам, делающих ему замечания».

Лебедев, собирая губы в гузку, чтобы не расхохотаться, начал обсуждение:

– Прорабатывать столь пьяного счетовода смысла нет, как полагаете?

Товарищи, которые, изучив рапорт, стали красными, как помидоры, солидно поддержали: да, мол, пожалуй, не стоит, пусть идет восвояси.

– Но на «Калибр» депешу составить надо, – напомнила Марина Колбасова, которой удалось развеселиться менее других.

– Поручим товарищу Канунникову? – сохраняя строгий вид, предложил Марк.

– Сами справимся, – по возможности нейтрально отозвалась девушка.

От красочных описаний подвигов товарища счетовода отказались, на «Калибр» отправилось сухое письмо: такого-то числа на улице такой-то «задержан ваш работник из отдела бухгалтерии Корсаков Владислав Борисович, который, будучи в нетрезвом виде, вел себя непристойно и оскорблял прохожих словами и делами. Комиссия оперативного комсомольского отряда N-ского райкома ВЛКСМ считает поведение тов. Корсакова В. Б. хулиганским и недостойным советского гражданина. Предлагаем администрации принять меры и сообщить нам об их исполнении».

Иной раз попадались и посерьезнее, в новой терминологии «щуки». Например, угонщики.

Из центра в отделение милиции пришла очередная указивка: усилить внимание на участке личного мототранспорта, поскольку участились угоны мотоциклов, принадлежащих гражданам.

Казалось бы, к чему это тут, в районе? Числилось всего-то три мотоцикла, к тому же в таком состоянии, что позариться на них мог разве сборщик металлолома. Однако как только пришло указание и об этом проведал Лебедев, он тотчас решил провернуть хитроумную операцию с элементами провокации. И примчался к сбору патруля на видавшем виды, но еще в прекрасном состоянии мотоцикле «цундап».

– Устроим засаду, – пояснял Марк, спешиваясь. – Против такой красоты ни один угонщик не устоит!

Первым пал Андрюха-Пельмень. Увидев чудо-машину, он завел глаза, вздохнул так, как будто душа разлучалась с телом, и отпросился у мастера на полчаса раньше, чего за ним ранее не водилось. Когда Лебедев и другие собрались вечером на операцию, они увидели, как Пельмень с благоговением бродил вокруг мотоцикла, ползал «под», водил руками «над», не решаясь прикоснуться к рулю, раме, крылу, бензобаку. Будучи застуканным на месте «преступления», спохватился, грабли спрятал за спину и, застенчиво моргая, пояснил:

– Красота же…

– Ладно, ладно, пора, – строго, но по-отечески снисходительно напомнил Марк.

– А можно мне хотя бы сгонять… до «Родины»? – взмолился Андрюха, робкий, как подснежник.

– Ты что же, умеешь? – удивился Лебедев.

– Умеет, умеет, – заверил Яшка, – он на всем умеет.

Марк не без опаски разрешил. В назначенный час, когда патруль на автомобиле подкатывал к «Родине», с противоположной стороны на полной скорости, победно рыча, подлетел «цундап», лихо развернулся и, всхрапывая, встал как вкопанный.

– Вот это да! – Пельмень, красный, встрепанный, с сияющими глазами, некоторое время сидел, точно переживая заново каждую минуту, не без сожаления слез с мотоцикла. И тотчас взял деловой тон:

– Марк, я что думаю. Надо бы топливо слить.

– Дело говоришь. Слей, только оставь немного.

– Само собой! Чтобы, случись что, угонщики смогли бы отъехать и не отвертелись, говоря, что просто посидели на мотоцикле.

Пельмень, лихо козырнув, извлек заранее припасенную канистру.

Комсомольцы закинули удочку, то есть оставили мотоцикл у кинотеатра, а сами примостились поодаль на лавочках и достали для маскировки шахматы. Вот уже киносеанс близился к концу. Появились люди, которым картина пришлась не по вкусу, и они уходили с фильма. Однако народу было немного и к мотоциклу никто не подходил.

«Похоже, фальстарт, не оправдался расчет, – размышлял Лебедев. – Жаль».

Мотоцикл с трудом удалось выпросить, и только на вечер.

Тут Андрюха дернул командира за рукав. Некий незнакомый хмырь в кепке, модном галстуке и уродливых брюках «дудочкой» на кривых ногах прошел мимо мотоцикла раз, потом второй, в другую сторону, чихнул, изящно высморкался, оглядевшись – не побеспокоил ли кого? Закурив, отошел в сторону. Наклонился, как бы завязывая шнурок.

– Озирается, – шепнул Пельмень. – Интересно, как заведет? У «цундапа» ключ особый.

Лебедев хлопнул себя по лбу: «Готово дело, довыпендривался! Тоже мне, стратег-мудрила! Ключ-то!..»

Но пока он судорожно соображал, что делать, Андрей дернул Яшку за рукав – и оба, ни слова друг другу не сказав, разбежались, сиганув в кусты. Вскоре одна из фигур появилась с другой стороны: сделав большую дугу, Пельмень неторопливо шел к мотоциклу, вертя на пальце ключи, – и хмырь в «дудочках» тотчас сделал вид, что любуется звездным небом, мечтая о встрече с любимой.

Подойдя к «цундапу», Пельмень по-хозяйски откинул подножку, вставил ключ в замок зажигания, завел мотор. И как только он примостился в седле, откуда-то свистнул и заорал Яшка:

– Эй, ишак! Куда сдриснул? Сюда иди!

– Кто ишак?! – талантливо возмутился Андрей, спрыгивая с мотоцикла и устремляясь на голос.

Ключ остался в замке, мотоцикл стоял с заведенным мотором. Тут и святой бы соблазнился. Ну а простой вор тем более – вспрыгнул в седло и рванул с места.

Комсомольцы сгоряча ринулись за ним, не сообразив, что пешком за «цундапом» никак не поспеть.

– Черт! Уйдут! – взвизгнула Маринка.

– Бегом на выход! – скомандовал Лебедев, про себя на чем свет костеря Пельменя – сколько ж бензину оставил, умник!

Оказалось, что оставил в самый раз: «цундап», пролетев еще метров пятьсот, заглох, вор, спрыгнув, бросился в кусты, а там уже поджидал Пельмень. Анчутка, поскользнувшись на жидкой грязи, упал и отстал, и, пока поднимался, Андрей умчался далеко вперед.

Пельмень сгоряча кинулся на вора, тот встретил прямым, целя в челюсть. Андрей увернулся, но враг пнул его в живот. Пельмень рухнул, корчась, а вор перепрыгнул через него и скрылся между деревьями.

Пока девчата хлопотали, пытаясь выяснить, жив ли Андрюша, не отвалилось ли у него чего там внутри и не вызвать ли «скорую», Лебедев внешне переживал, что упустил сволочь, а внутренне недостойно ликовал, что останется с головой – ибо дядя его, мотогонщик, официально предупредил, что случись что с машиной, то племяннику башку за ненадобностью оторвет.

Тут из леска появилась процессия. Гордый Канунников, выпятив грудь, и чистильщик обуви Сахаров, держась поодаль, конвоировали мотоциклетного вора, потрепанного и ободранного. Один глаз у него заплыл, губы распухли, как подушки, рукав пиджака держался на соплях, а сам он злобно шепелявил:

– Ответите еще! Я на вас в суд! За рукоприкладство, за порчу имущества!

– Поговори тут, – Яшка легко, но обидно толкнул его коленом под зад. И солидным тоном обратился к Лебедеву: – Вот, привели, забирайте.

– Молодец, Канунников! – Марк протянул руку. – От души.

– Я ж не один. Если бы не Андрюха. Да! И вот еще Сахаров. Без него бы вообще ничего не получилось.

Лебедев глянул ему за спину:

– Где же он? Герой! Выйди, покажись людям.

Обувщик, смущенно улыбаясь, вступил в освещенный круг:

– Да и ничего особенного. Смотрю: мотоцикл тырят, людей бьют, я и ввязался. Чего ж смотреть?

– Если бы все так рассуждали, то, глядишь, и милицию можно было бы распустить, – рассмеялся Лебедев. – Давай руку.

И, пожав, пообещал:

– Мы тебе благодарность выдадим, хочешь? В рамочке.

– Если только в рамочке, – улыбнулся тот.

5

Поскольку Анька Мохова была настроена решить все вопросы безотлагательно, на дом к Сорокину поехали тотчас. Увы, там ждали разочарование и закрытая дверь. Пока ребята раскидывали умом, что делать и куда теперь бежать, послышались шаги: вниз по лестнице шли две девчонки.

– Вы к Николаю Николаевичу? – спросила та, что покрупнее, с одной косой, гнавшая вниз по лестнице ту, что помельче, с двумя косами. – Он в госпитале.

– Опять? – расстроенно спросил Колька.

– Снова, – сокрушенно, как взрослая, сказала девчонка. – Так что поезжайте на площадь Борьбы, как раз к приемным часам попадете. Привет от Лены Киселевой передайте.

Он пообещал.

До госпиталя было рукой подать, шесть остановок на трамвае, добрались быстро и без труда отыскали Сорокина: он на скамейке в больничном садике играл с каким-то дядькой в шахматы. Увидев Кольку и Аню, совершенно не удивился, так и сказал:

– Я тебя, Анюта, ждал. И тебя, тезка.

Согласившись на ничью, простился с дядькой и пригласил пройтись.

Больница была старая, дореволюционной постройки, ее окружал запущенный густой парк. Дорожки потрескались, кое-где уже вздувались кочки, верхушки некоторых, точь-в-точь как у вулканов, разрывались землей и зеленью. Зато на каждом расчищенном куске земли была разбита клумба или больничный огород. Вот и сейчас: несмотря на то, что до урожая еще пахать и пахать, уже вовсю состригали с клумб какую-то зелень, а с огорода дергали редис.

Глядеть на капитана удовольствия было мало. Особенно когда он забывался, задумывался и губа у него отвисала, как у старой лошади.

– Третьего приступа не допустили едва-едва, – пояснил он.

Ребята промолчали, и капитан поторопил:

– Времени маловато. Рассказывай, Мохова.

Аня изложила ему свои вопросы и сомнения, Сорокин, слушая внимательно, кивал с таким видом, будто и ожидал чего-то подобного.

– Согласен. В заключении судмедэксперта описано, помимо перелома позвонка, повреждение на затылке. Откуда оно? Почему он решил, что это посмертные следы, след от удара об пол или о край стола?

– Откуда же повреждение?

– Не знаю. С таким же успехом можно было предположить и удар по затылку. – Он замолчал.

– Что же дальше? Что? – торопила Анька.

– Ничего…

Она полыхнула, как порох:

– Это значит – все бросить? Значит, самоубийца? Но это неправда, вы-то должны знать!

– Знаю, – согласился Сорокин.

– Надо что-то делать!

– Что?

– Не знаю…

– Я, стало быть, знаю? Я знаю лишь, как дышать через раз и беситься от того, что ничегошеньки сделать не можешь? Можешь себе представить, каково это? Знаешь? Нет? Вот и…

– …молчи, что ли? Я-то замолчу. А вас лично это устроит?

– Нет. Хотя, конечно, так было бы легче, проще и спокойнее.

Колька не вмешивался, понимая, что рискует получить с двух сторон одновременно. Анька начала следующий раунд обмена ударами:

– Мне тетенька писала про вас.

– И что?

– Любила.

– Я ее тоже.

– Любили, да медлили.

– Ты мне лекции про мораль не читай. Сама-то точно ли сперва замуж вышла и лишь потом родила? – спросил Сорокин, и на мгновение Кольке явился прежний циклоп ядовитый, язвительный – увы, лишь на долю секунды.

Анька, вспыхнув, отрезала:

– Не обо мне речь. Она про Машкина тоже писала.

– Что про Машкина?

– Что странный, прохода не дает, блуждает за ней, как тень. То ругается, то в ноги падает. То анонимки пишет на нее, то ей же – любовные послания.

– Перестань, Анюта. Этот дурачок при чем?

– Может, и ни при чем, а может, и при чем. Я вам изложила – вы и думайте. Вон Колька не даст соврать: мое дело вопросы задавать, а ваше – ответы искать.

Сорокин вяло утер лоб:

– Чье – «ваше»? Мое? Инвалида полудохлого? Я под подпиской о невыезде. Отстранили от командования даже нашей помойкой.

– Ручки сложили?

Он не ответил.

– Ну вот что, – помолчав, снова начала Анька, – времени нет, уезжаю. Жаловаться, права качать не стану, буду молчание хранить гробовое. И с вами слова не скажу больше до самой смерти.

– Чьей? – криво усмехнулся Сорокин.

– Вашей, – жестко ответила она, как гвоздь забив в гробовую крышку. – Вашей. Вот станете помирать сегодня-завтра-послезавтра… а помирать будете долго, это я вам точно говорю. И будете мучиться, что совесть нечиста, что могли что-то сделать для нее – при жизни и после ее смерти, но не сделали. Все у меня.

Не попрощавшись, резко повернулась, пошла прочь.

Мысли Кольки заметались. Он понимал, что права Анька, и вся его натура рвалась повторить ее демарш, гордо плюнуть на труса в больничном халате, которого только его гнилой ливер интересует.

Но ведь это же Сорокин, капитан Николай Николаевич, язва ворчливая, но верный друг, который ни разу не подвел, не предал. Причем и не только Кольку, но и кого бы то ни было. Человек, которому его отец обязан новой жизнью, честью – всем. Сорокин не бросал слов на ветер, и если прямо сейчас он говорит, что ничего не может поделать, то не плеваться на него надо, а… что?

И Колька понял, спросил то, о чем не спрашивал у капитана никогда:

– Чем помочь?

– Апельсинов принеси с мышьяком, – огрызнулся Сорокин.

– Как скажете, – мирно согласился Пожарский. – А ежели без сердца, спокойно, Николай Николаевич? Чем я могу пособить?

И капитан остыл. Ухватив парня рукой за шею, притянул, ткнулся лбом в лоб:

– Я всегда знал, что на тебя можно положиться. Добрый. Пожалел, спасибо. Чем пособить-то… пособишь. Помалкивай пока обо всем этом. Усек?

– Ясное дело, – глядя в упор, подтвердил Колька.

– Как выпустят – обязательно наведаюсь. Вот тогда и поможешь. Я нынче ноль без палочки, лицо неофициальное, Палыча или Саныча просить не стану – им по шапке прилетит.

– Плевать.

– А тебе и вправду плевать. Поможешь?

– Да, – без тени колебания отозвался парень и, отстранившись, поспешил уточнить: – Только не потому, что вы – мне, я – вам, а лишь по доброй воле. В память о Тамаре и для Аньки. И для справедливости. Много там странного увидел, в казарме. Ковровая дорожка пропала – значит, кто-то стащил. Стало быть, еще кто-то в доме был, а сосед говорит – не было его, в кино ходил. И провода от телефона.

– Что – провода?

– Провода от телефона вырвались. Они, может, и старые, но чтоб так, оба сразу? И немедля после несчастья?

– Провода, – повторил Николай Николаевич, – телефон…

– И вот это все, – продолжал парень, торопясь. – Был полный порядок в комнате, чистая скатерть на столе. Тамара аккуратная, не могла с ногами влезть на стол.

– Телефон. Провода, – снова почему-то произнес капитан. – Старый я дурень. – И, точно опомнившись, похвалил: – Верно мыслишь, тезка, верно. Все правильно изложил. Пусть подозрения к делу не подошьешь, но они направление мысли дают. Надо обмозговать. Ты говоришь: не могла она то, не могла се – тем, кто ее лично знал, это, может, и очевидно. Однако с делом работают другие, Тому не знавшие. Понял?

– Да понял.

– Им не подозрения, не интуиция, им доказательства нужны. Следовательно, надо на ситуацию посмотреть их глазами, отстраненными, посторонними – и искать доказательства. Объективные, понимаешь?

– Угу…

– Вот и добре. В этом направлении будем работать. Теперь беги, успокой Аньку. Только об одном прошу: не обещай ничего. А то не выйдет ничего, не успею, сдохну – неловко получится.

– Вам нельзя, – улыбнулся Колька и, распрощавшись, пошел было к выходу, но вернулся, чтобы передать позабытый привет от Киселевой Лены.

И очень обрадовался тому, что капитан стал вдруг снова на человека похож, не на сдутый бычий пузырь.

– Вот спасибо. Хоть кто-то помнит.

– Все помнят, не говорите ерунды, – отмахнулся Колька и поспешил выполнять указание уже относительно Аньки Моховой.

6

Колебался Санька, колебался, но, помимо похода к Цукеру, в голову ничего не приходило. И, как на грех, наведавшись в библиотеку, Приходько на него и наткнулся.

«Смотри-ка, культурный книгочей».

Нынче понедельник, палатка не работает, потому Рома культурно отдыхает, с редким знанием предмета толкуя с Ольгой о каких-то неслыханных вещах. А Светка – и эта тут! – распахнув рот, слушает, совершенно позабыв об учебнике, раскрытом перед нею на столе.

– Не могу поверить. Вы, Ольга, человек исключительно начитанный, говорите серьезно? Неужели же какие-то сомнения в том, что Анна Андреевна[9] – одесситка?

– Трудно поверить, что она не ленинградка, – заметила Оля, к удивлению Саньки, сконфуженно, – по ритму стихотворений…

– Я принесу вам книгу и несколько газетных вырезок, у меня есть, сами сможете убедиться.

С таким жаром говорил, что даже Оля улыбнулась:

– Бросьте вы, развоевались. Верю, не нужны мне ваши доказательства.

– А я вот настаиваю, – не унимался он.

И тотчас принялся читать на память странные, непонятные строчки о чем-то, что унеслось прозрачным дымом, истлело в глубине зеркал, а еще о каком-то безносом скрипаче. Видимо, читал очень хорошо, по крайней мере, с выражением. Правда, Санька решил, что речь идет о сифилитике, не сдержался и хрюкнул. Ольга, заметив его, опомнилась, прикрыла заискрившиеся глаза, а когда открыла, они уже были совершенно обычными, строгими.

– Привет, Санька. Чего тебе?

– «Служебное голубеводство» есть? – брякнул он.

– Это школьная библиотека, не Ленинка, – колко напомнила Оля. – На что попроще не согласишься? Хотя была где-то подшивка «Русского голубеводства» от девятисотого года. Пойдет?

– Не. Давай тогда свежий «Пионер».

Взяв журнал, плюхнулся рядом со Светкой, не удержался, ткнул в бок:

– Нюни подбери, распустила.

– Я люблю стихи, – шепотом огрызнулась сестрица, но все-таки отвела кошачий взгляд от Ромы и уткнулась в книгу.

Санька же, шуганув ее, сам исподтишка его рассматривал, пытаясь решить для себя, что это за человек.

Обычно ходил в старой, но аккуратно заштопанной тельняшке, которую именовал рябчиком, и клешах. Легкий, быстрый, руки-ноги как на шарнирах. Голова вечно бритая, физиономия удивительно живая, иной раз как скорчит гримасу, поведет бровями – так и разбирает на хохот, ну точь-в-точь Чарли Чаплин-младший. Не имея над собой начальства, в своей будке гаерствовал на свободе, поясняя, что серьезности вредны ему по состоянию организма. Клиентов у него всегда было много, и даже спеша на работу, редко кто из постоянных проскакивал мимо.

У Сахарова был талант работать на совесть и быстро. Тщательно смахивал с обуви пыль, заботливо ограждал ботинки по-особому вырезанными картонками, чтобы не испачкать одежду. Самому делу надраивания обуви отдавался целиком, руки так и мелькали, как у барабанщика. И такой блеск наводил – аж глаза резало. Даже крем изготавливал лично для любимых клиентов, чтобы точно подходил под цвет; что до щеток и бархоток, то у него их была целая батарея.

Окончив свой труд и получив сколько следует, он нередко провожал взглядом свое произведение искусства – ботинки или туфельки – с гордостью мастера, но тотчас принимался за следующий шедевр.

Таким он был в палатке. В библиотеке имел место совершенно иной Сахаров: серьезный, в новехонькой свежей рубашке и брюках, отглаженных до рези в стрелке. Щеки гладко выбриты, руки безукоризненно чистые.

Говорил он тоже по-другому, не как на работе. Уверенно, грамотно, без этой раздражающей вывернутости звуков, когда не поймешь, то ли «ы», то ли «и», «э» вместо «е», без всех этих «шё» и «шёб», без ядовитой мягкости говора при змеином шипении.

«Прям хамелеон. Что ж не повыпендриваться, если девчата смотрят. Но это его личное дело, а по всему видать, что не бич, не кот, не шпанюк… да что с того, что не без греха. Пусть, если с его помощью можно ларь для корма наполнить».

Сахаров, потолковав еще о высоких предметах, глянул на часы, засобирался, по-товарищески пожал ладошку Оле, а вот к Светкиной ручке, к Санькиному удивлению, аж припал. И, разогнувшись, подмигнул:

– Ваша сестрица, достойная во всех отношениях дама, в таком юном возрасте имеет выдающиеся мозговые способности. До скорого свидания.

Когда брат с сестрой вместе вышли из библиотеки, Санька попытался снова поддеть:

– Что, Анчутку побоку? Теперь этому глазки строишь?

Но на этот раз что-то пошло не так. Эта мелкая «дама» нет чтобы ожидаемо надуться, отозвалась по-взрослому, со спокойствием и превосходством:

– Глупости говоришь и пошлости. Человек трудится на совесть, в деле своем мастер. Книги вот читает и не задирает нос только потому, что родился чуть пораньше, – и, подумав, добавила: – Не то что некоторые известные мне люди.

– Это какие же? – прищурился Санька.

– А вот глянь, – она вынула из кармана что-то, ткнула под нос брату.

Оказалось – зеркальце.

Санька надулся и замолчал, а Светка думала о том, что ничегошеньки он не понимает. Само собой, старший брат, всем ему в жизни обязана, но ведь – осел! Воображает о себе много, свято уверен в том, что с первого взгляда может расколоть любого.

Ничего-то он не понимает, а она, Светка, знает, что это за человек, потому что видела поболее любого. Она помнила, как ласково, бережно обращался разухабистый Рома с маленьким хорошеньким котенком, когда они – Светка, Сашка и Алешка, – проходя мимо, ну совершенно случайно заглянули в будку просто поздороваться.

Перед этим у близнецов вышла распря: из пистолетиков они охотились на ворон и галок, потом рассорились из-за того, кто больше подстрелил этих дур крылатых. Светка, которой не по нраву были эти кровожадности, от просьбы рассудить мальчишек решительно уклонилась. Обиделись и на нее. Светка вздыхала про себя: «Ох уж эти пацаны, все бы им стрелять, убивать, драться, ссориться. Вот уж точно, все беды от них. Сначала все понарошку, потом станет мало, а там и до войны недалеко».

И тут увидела картину, от которой возмущение сменилось восторгом: сидя на пороге своей будки, Рома играл с котенком. Рыжий пушистый малютка с сытым трогательным пузом прыгал за бантиком из фантика, навязанным на бечевку, припадал на пушистые толстые лапки, дергал хвостиком. Светка аж задохнулась от умиления. Обувщик, смутившись, пояснил:

– Это подкинули.

Близнецы, позабыв раздоры, с визгами кинулись к нему и к зверушке. Бедный котенок, перепугавшись, прыгнул на колени к Роме.

– Вы что творите? – вылавливая близнецов по одному и легонько встряхивая, спросил он. – Котейку пушками перепугали!

Тут Сашка с Алешкой, вспомнив свой спор, наперебой начали излагать дело, думая, что нашли беспристрастного судию.

– Вот он врет, что сто ворон настрелял!

– Этот болтает, что двести, а если одна галка, то несчитова…

– …надо две, чтобы за одну ворону сошло!

– А этот: нельзя стрелять сидячую!

Они вопили, дергая Сахарова за рукава, раскачивая так, что бедный котенок с трудом удерживался на своем покровителе и, цепляясь за тельняшку, переполз от греха подальше на плечо.

– Ну-ка цыц! – скомандовал Рома. – Как вам не стыдно!

– А чего стыдно? – с интересом спросил Сашка.

– Почему нельзя? – подхватил Алешка. И добавил: – Подари котенка.

– Ни за что! – твердо заявил парень. – Живодерам не подарю.

Близнецы удивились:

– Почему это мы живодеры?

– А вы как думали? Так и получается: сначала ворон стрелять, потом котят вешать, а потом, глядишь, и за людей приметесь. Сколько у нас людей погибло – страсть, сколько от голода умерло, без хлебушка – и не сосчитать. А все почему? Потому что с живодерства начинали. Всегда так получается.

– Гитлер ворон стрелял? – требовательно спросил Сашка.

– Да, – без тени сомнения подтвердил чистильщик обуви.

– А Гиммлер котят вешал, – утвердительно, стараясь окончательно уяснить для себя, уточнил Алешка.

– Гроздьями, – заявил Рома так безапелляционно, что у Светки мороз по коже прошел. – Не отдам вам котенка.

– Так мы не всерьез, – продолжал увещевать Сашка. – Пистолеты ненастоящие.

– Это ты так думаешь, – возразил обувщик, взяв у него игрушку, крутанул на пальце, ткнул в пузо:

– Закрой глаза – и не поймешь, настоящий или нет. Ясно?

– И что? – подумав, спросил Алешка.

– А то, что если он как будто настоящий, значит – все равно что настоящий, – веско проговорил Рома.

Близнецы колебались, ощущая некоторую несуразность в заявлении обувщика, но недолго: глянув друг на друга и безмолвно посовещавшись, торжественно объявили, что сдают оружие. И побросали драгоценные пистолетики на траву безо всякого почтения.

– Смотрите, ухаживайте за ним как следует, я буду проверять, – наставлял Рома, передавая котенка с рук на руки.

От того, что этот распрекрасный человек как будто ее собственные мысли вслух высказал, у Светы перехватило горло. Чтобы не разрыдаться, пришлось немедленно отвернуться, а потом задрать голову, точно любуясь на небосвод.

«Какой же он… сказочный! Замечательный! Невероятный! Какой… какой… такой!»

7

У Саньки было иного рода приключение, но в том, что Сахаров – человек непростой, он тоже убедился. Вернувшись из библиотеки, обвертев и обмозговав ситуацию, Приходько решился на разведку боем. Извлек из последних припасов последние копейки и отправился в парк.

Саньку и на порог клуба не пустили, но первый же попавшийся шкет охотно указал ему потаенное место за полуразрушенной кирпичной стеной, которая снаружи плотно заросла кустарником. Там-то и шла подпольная игра. Резались в карты ожесточенно, но тихо, с опаской, чтобы не пропустить момент, когда настырные комсомольцы пожелают прочесать местность. За неимением серьезных дел они открыли форменную охоту на любителей азартных игр.

Цукер стоял, точнее, сидел на стреме, покуривая. Увидев Саньку, приветливо сделал ручкой:

– Наше вам. Сыграем?

– Я не умею.

– А в пристенок?

– Тоже, – соврал Санька, титаническим усилием заставляя себя глядеть прямо.

– Так научу, – легко разгибаясь, Цукер поднялся, поманил рукой. – Вот стеночка, как раз пойдет. Смотри, я бью о нее грошиком. – Цукер достал из кармана монетку, легко, играючи, бросил, она, ударившись, отлетела по дуге, упала со звоном на дорожку.

– Теперь бей ты, только так, чтобы твой грошик упал поближе к моей монетке.

Санька подчинился, бросив нарочито неловко.

– Пойдет, – похвалил Цукер, присел на корточки, растянул пальцы от одной монетки до другой. – Теперь вот: достанешь пальцами одной клешни – твоя монета, нет – моя. Так, и если мой грошик заденет твой хотя бы краем, то я забираю оба, уловил?

Санька кивал, старательно изображая тупое обдумывание, осознание, а сам смекал, глядя на руки Сахарова: «Ах ты жучара. Вон какие лапы, и хваталки длиннее!»

– Что? – спросил Цукер, уловив вопрос.

– Ишь ты, хитрый, – буркнул Санька. – У тебя вона, ладонь больше.

Цукер погрозил длинным пальцем:

– А ты не промах. Решим так: я меряю большим и средним, а ты, так и быть, всей пятерней, от большого до мизинца. Идет?

Санька, старательно глядя исподлобья, задавал глупые вопросы. Но наконец начали играть: кидали монетки, опускаясь на колени, замеряли, растягивая пальцы, расстояние до монеток. Санька изображал восторг, шумно радовался успехам, даже хлопал в ладоши, а сам примечал: да, играл Цукер мастерски, монетки слушались его как дрессированные. Приходько казалось, что у него получается скрывать свои умения, к тому же он для затравки сначала спустил, копеечка за копеечкой, аж семьдесят, потом потихоньку, как будто случайно, отыграл пятьдесят.

Однако тут Цукер так ловко уложил свою монету на Санькину, что долг сразу вырос! Приходько, даже будучи уверенным в себе, начал дергаться, что вот-вот денег не хватит, – и снова проигрывал. Как вдруг с возмущением заметил, что Цукер мосластые свои пальцы как будто до конца не разгибает и до монетки не дотягивается.

– Что ты делаешь? Я не стану играть!

– В чем суть? – хладнокровно спросил Рома.

– Ты что, подыгрываешь?

– Я? Тебе?! – с насмешливым удивлением переспросил тот. – С какого праздника? – Он поднял ладонь: – Видишь, цырлы до конца не разгибаются? Устали от работы, ну?

Сыграли еще. Санькин проигрыш балансировал вокруг рубля – плюс-минус десять копеек, – и он снова начал дергаться. А тут еще этот гад совершенно очевидно подтолкнул монетку к своему пальцу. Санька взвился:

– Ты что творишь, жулик? Думаешь, не вижу?

– Не угодишь тебе, – с бессовестной укоризной заметил Рома, – то подыгрываю, то жульничаю.

Теперь Санька смотрел в оба, чтобы ни-ни, ни на волос не подвинулась монетка: ишь, птица какая! И совершенно не замечал, как подергивается хитрый глаз Цукера. Потеряв бдительность, Санька уже особо не корчил из себя неумеху, бил довольно ловко, и, когда Санькин выигрыш перевалил за три рубля, Цукер решительно прекратил игру:

– Ша. Хватит дурачиться. Получи, – и отсчитал деньги до копеечки. – А теперь слушай. Я про твои невеселые дела знаю.

– Это откуда?

Рома поднял руку, требуя тишины:

– Я говорю. И пока интересуюсь знать, не стыдно ли амбалу играть в азартные игры, а не пойти ли подзаработать на поддержание штанов?

Санька снова попытался вставить слово, но Цукер снова сделал знак: молчи и слушай.

– В ночь назавтра у Трех вокзалов есть возможность немножко заработать, разгрузить вагон – мука, сахар, овес. Тебе овес нужен? – уточнил он.

– Лущеный? – с замиранием сердца переспросил Санька.

– Так.

Перед глазами замелькали радужные, до боли счастливые картины: сытые голуби, полные лари овса, синее небо, яркое солнце. И ни тучки на горизонте… исключая сомнения: нет ли подвоха в этом всем выходе, внезапно нашедшемся? Откуда этот ушлый Цукер так хорошо в его делах разбирается? Точно услышав его сомнения, Рома пояснил:

– Прекрати строить из себя мистера Икса. Про голубятню твою все знают, а я таки не вчера родился, знаю, как птички любят покушать. Маслов указал на тебя как на человека надежного, и Яшка.

Санька окрысился:

– Этот-то с какого боку?

– С самого непосредственного, – заверил, ухмыляясь, Цукер. – Нравится тебе или как, но он вникает и в наши дела, и во власть, свой человек в патруле комсомольском, – последнее слово он произнес по-особенному, цокая на буквах «с», потому оно зазвучало дурацки и издевательски.

Эта выходка Саньку успокоила. Нашлось-таки общее у них, он тоже перевоплощение Яшки и его новое положение воспринимал с издевкой и недоверием.

(Тут был еще момент личной обиды. Ведь когда он, Приходько, сунулся было со своей помощью к Марку Лебедеву, тот без церемоний послал: мал еще и псих. Подрастешь да успокоишься – тогда уж. Санька оскорбился.)

– Так что? Из десяти мешков один вам на двоих, – напомнил о себе Цукер.

– Тебе что за выгода?

– Мне – почет, уважение и возможность покомандовать, – подмигнул Рома. – Да просто одному в тягость, только спину срывать. Не дрейфь, с тебя никакого спроса, законно. Так делаем дело?

Санька решился:

– По рукам.

– Тогда до завтра, до вечера. Жду у палатки.

8

На следующий день погода испортилась.

Всю неделю ни облачка на небе, а тут под вечер собрались тяжелые тучи, обложили небо, начало громыхать. Одна капля шлепнулась, поднимая фонтанчик пыли, нагретой за день, вторая плюхнулась, шипя, на потрескавшийся асфальт. Вот-вот разразится гроза.

Остались позади закоулки, извивающиеся среди опустевших дровяных сараев и домов. Впереди еще не появились фонари станции, по обе стороны от тропинки лишь кусты и деревья, скрипевшие под все усиливающимся ветром.

Девушка в косынке и светлом плаще торопилась к станции, стуча каблучками. Она то и дело поглядывала наверх: как на грех, не прихватила зонтик, а если сейчас как хлынет?

«Не мешало бы тут фонари повесить, а то темень какая. Здешние знают, куда идти, а незнакомым тут делать нечего… Конечно, если с кем-то идешь или с компанией, то ничего не страшно. Если, положим, хочешь кого-то разыграть – вот тут как раз какой-то навес, видимо, от старого сарая, тут темно и можно отлично спрятаться и напугать. Не думай о том, что там кто-то есть. Что за глупости?»

Она все уговаривала себя, что все это глупости, игра нервов – тут, кстати, разразилась гроза. «Ого-го как полыхнуло! Ну и конечно, никогошеньки там нет, вот как светло, будто днем!»

Неожиданно сзади, совсем не с той стороны, где навес, раздался негромкий голос:

– Теперь, куколка, тихо-тихо.

Разумеется, девушка не послушалась и вскрикнула. Холодное дуло уткнулось под подбородок:

– Ша. Тихо, я сказал.

– Вы… кто такой? – глаза ее заметались, мысли – тоже: «Красная повязка же на рукаве… Как же? Дружинник же! Неужели убьет?!»

– Как же так…

– Очень просто, я научу. Бирюльки я сам сниму, – чужие руки бессовестно скользнули по шее.

– Не надо, – шепнула девушка, зажмурившись от страха.

– Что ты, милая, дрожишь? Мне баловство ни к чему, мне другое нужно. Во, ничего цепочка. Сама снимешь или помочь?

Девушка принялась снимать цепочку с кулоном, по-прежнему глядя вверх. Грабитель ловко вынул из мочек хорошенькие сережки, бабушкин подарок в честь окончания школы, и, мимоходом поцеловав в ухо, шепнул:

– Я уберу сейчас дуло, а ты сама давай.

– Что? – пискнула девушка, осторожно опуская голову.

– Так тебе виднее, что у тебя есть, – ласково подбодрил он. – Часы, кошелек?

Часики-то любимые, на позолоченном браслете! Девушка, чуть не плача, снимала их и с ненавистью косилась на грабителя: кепка надвинута на нос, платок повязан на лицо, точь-в-точь как в кино про гангстеров.

– Что, нравлюсь? – бесцеремонно, сунув дуло пистолета под подбородок, он приподнял ее голову.

– Нет, – прошептала она.

– Жаль, – сказал он искренне. Снова полыхнула молния, и девушка увидела, что на его пальцах наколоты четыре буквы: «Марк».

– Поплачу, но переживу. Что там со шмелем-то?

– Что?

– Пардон. Кошелечек попрошу.

– Нет у меня кошелька, – она вытащила из сумки деньги. – Это все.

Грабитель строго спросил:

– Точно ли? А то смотри, обыщу.

– Нет-нет, не надо. У меня правда больше денег нет.

Он ухмыльнулся, сказав «Позвольте», вынул из дрожащих лапок сумочку, обшарил и, ничего не обнаружив, вернул.

– Смотри, на честность твою полагаюсь. Ступай, моя хорошая, пока не передумал.

Радуясь, что ее отпустили, девушка бросилась наутек, но застыла, услышав свист и приказ:

– Эй, краля! Стой!

Она замерла, подняв руки.

– Не вздумай к ментам бежать, ясно? А не то – не обижайся! Ножками, ножками, а то промокнешь.

Девушка припустилась бегом, вслед ей несся издевательский охотничий посвист.

9

Яшка нес службу в парке в составе летучего патруля. Пельмень тоже нес службу, но не так бодро. Во-первых, пострадавшее пузо побаливало, во-вторых, рабочий день выдался чертовски трудный.

– Шел бы ты домой, – увещевал Лебедев, но Андрюха лишь, зверски зевая, тряс головой и таращил глаза:

– Ничего-а-а-а. Как-нибудь, – и норовил уснуть стоя.

В итоге Марк все-таки прогнал его спать: понятно, боится Андрей оставить без присмотра своего приятеля, за которого поручился. Непонятно, чего боится. С отдельно взятым Яшкой дело шло на лад, в происшествии с мотоциклом он показал себя героем, на дежурства без пропусков выходит, с бумажками управляется бойко, с огоньком, рапорта пишет – закачаешься. Вообще ни в чем дурном уже давно его не замечают. Даже с девчатами здоровается теперь издалека, с поклонами и улыбками.

Работает трудовое воспитание!

Если бы не отдельно взятые ретрограды – такое воспитание можно было бы смело практиковать повсеместно. К сожалению, после бузы в кафе «Молодежное» заведующий наотрез отказывался проводить подобные, как он выражался, «сходки». Он прямо указывал на то, что очень много беспокойства с воспитуемым элементом, а выхлопа, то есть выгоды, нуль.

– Тебе, Марк, все бы образовательные игры с танцами и песнями, а я как буду выполнять план? Получу с вашей бутербродной вечорки ну сотню, ну полторы, а с чего людям платить? Вечер – самое злачное время, нужна публика почище, а не вы со своими трудновоспитуемыми да недавно откинувшимися. Хватит. Иди на Гладкову наседай, пусть она фабричную столовку вам выделяет.

– Фабричную столовую никак нельзя, – втолковывал Лебедев заведующему. – Отдельный вход тогда нужен, а его нет.

– А мне нужен план! – отрезал тот. – Не стану закрывать целое кафе для вашего спецобслуживания.

Лебедев не разрыдался, но переживал. Он твердо решил оставить мир после себя лучше и потому желал вести воспитательную работу среди молодежи, и хотя времени у него не было совершенно, умудрялся в эти редкие свободные минуты допечь всех. Начальство продбазы – чтобы выделило по льготным ценам какую-нибудь снедь, поваров столовки – чтобы приготовили из нее чего-нибудь к чаю и назидательной беседе, заведующего столовой – чтобы перестал ворчать, не закрывал заведение хотя бы еще пару часов и не запихивал невесть куда скатерти и вывеску «Кафе «Молодежное», с такой любовью и трудом исполненную на кумаче. И голова разбухала не только от рабочих моментов, но и от прочего: кто будет мыть пол? Где постирать скатерти? Кто возьмется писать программки, пригласительные билеты?

Даже Акимов, известный своей отзывчивостью, взбеленился и свалил составление списков приглашаемых на Остапчука, а тот просто отмахнулся.

– Иди, Маркуша, иди. И без тебя тошнота мучает. Ты и в мое положение войди: с одной стороны, люди головы подняли, отъелись – хорошо же?

– Конечно, – осторожно поддакнул Лебедев, соображая, к чему этот разговор.

– А с другой – появилось что воровать. И вот такая библиотека с бухгалтерией, – Саныч потряс пухлой папкой. – Знаешь, что это? Это все нам поручения-ориентировки из главка с тамошних – подчеркиваю, Марк, с тамошних! – краж и грабежей. Смекаешь?

Он вынул одну официально выглядящую бумажку:

– Вот, в Нескучном саду в тиши и темноте дамочку-гулену грабитель с пистолетами снова сумочки лишил, а нам начальство с криком – обратить внимание на сумочки!

– Чего ж вам-то обращать на сумочки, если грабеж в Нескучном?

– А вот так! Заострите внимание на сумочках, глядишь, какая и всплывет. Положим, такое возможно – может, и всплывет какое-то время спустя. Так ведь начальство требует: будь любезен рапортовать, как идут дела по сумочкам в твоем районе. В динамике.

Лебедев попытался договориться:

– Про сумки вы пошутили, конечно, Иван Саныч? Их море в Москве.

– Ах, пошутил? – с мягкостью, не предвещающей ничего хорошего, переспросил Остапчук и развязал папку. – Вот раз умный такой, на́ вот тебе пару шуточек – все по сумочкам. Можешь даже сам выбрать, какая тебе улыбается.

И разложил бумаги веером. Было их много, все исписанные или напечатанные до того убористо, что Лебедев искренне пожалел, что вообще зашел в отделение. А злодей в погонах продолжал:

– Чего тушуешься? У вас же патруль? Вот и оказывай содействие, заостряй внимание и вообще проявляй бдительность касательно сумочек. Ну?

Лебедев сдался, наугад выхватил две бумажки и поспешно распрощался. Все-таки умеет сержант Остапчук полномочия распределять, свои – особенно. На улице Марк, сложив документы, запихал их в карман. Потом прочтет и, если Саныч и далее будет в дурь переть, напишет что-нибудь, чтобы отстал.

Вечер проходил чинно-благородно, время патрулирования близилось к концу. Но тут вынырнул из тени деревьев Андрей, отправленный было на отдых, – без никакой сонливости, глаза вытаращенные, рот открыт. Ухватив Лебедева за рукав, он какое-то время переводил дыхание, собрался с мыслями и наконец выпалил:

– Акимов зовет.

Лебедев, передав правление Колбасовой, отправился в отделение, Андрей почему-то шел с ним.

– Ты чего? Спать иди, я ж сказал, – стал его гнать Марк.

– Я потом. Не до того, – туманно отозвался тот и никуда не ушел.

В отделении, несмотря на поздний час, находились и Акимов, и Остапчук. Причем последний был красен, сердит и на вошедшего Лебедева смотрел зверем, да так, что тот, невольно покраснев, спросил:

– Что?

– Ничего пока.

Многообещающе.

Акимов, поднявшись, указал Лебедеву на стул, а Андрею разрешил идти. Тот что-то буркнул и остался стоять. Лейтенант, почему-то вздохнув, начал:

– Так, ладно. Лебедев, чепэ у нас… и у вас. Около часу назад по пути на станцию ограблена гражданка. Нападавший был один, пригрозил пистолетом, в сумочку залез.

– Сумочку, – с ненавистью повторил Остапчук.

– Приметы никакие: среднего роста, крепкий, в кепке, тряпка повязана на морду… – Сергей Палыч сердито отвернулся, закурил. – Ну а самое поганое в этой истории то, что она утверждает, что на рукаве у него повязка «Дружинник». И на пальцах татуировка с именем… «Марк».

– Да? – после паузы напомнил о себе кадровик.

– Я говорю – «Марк», – пояснил лейтенант. – Четыре буквы на пальцах.

Лебедев машинально поднял руку, показал пальцы, абсолютно чистые.

– Марк из патруля не отлучался, – тотчас заявил Пельмень, но, уловив красноречивый взгляд, замолк.

– Цыц, – запоздало скомандовал Акимов. – Тоже мне, адвокат нашелся. Повязка…

– Ее кто угодно мог нацепить, – заметил Лебедев.

– Ты прав, равно как и намалевать на пальцах твое имя. Но беда в том, что потерпевшая видела и татуировку именно с твоим именем, и повязку дружинника. Кстати, открыт вопрос о том, где он ее взял… Дело не в том, похож ли кто из твоего отряда на злодея. Понятно, что средний рост, кепка и тряпка – не приметы. И пистолет…

– А если показалось? – встрял Пельмень. – Почудилось дуре, а мы виноваты!

– Цыц! – рявкнул Остапчук.

Помолчав, Акимов начал снова, по-хорошему:

– Марк, я обеими руками за твой почин. Воспитательная работа, культурный отдых – это все крайне важно для правопорядка… – Он улыбнулся: – Даже танцы. Вот тут некоторые товарищи считают, что танцы – это так, ерунда, а я тебе скажу: нужна разрядка. Вот весной-летом сорок второго какие страшные бои были, жара стояла – сил не было из кабины вылезти, пока самолет заправляли. А принесет какая-нибудь стаканчик водички или компота, шепнет: «На танцы не опаздывай!» – и обязательно и с вылета вернешься, и на танцы…

– И сил хватало? – криво улыбаясь, спросил расстроенный Марк.

– Какие бы бои ни были, а танцы вечером были обязательно. Ни в карты, ни домино и даже на бильярде не играли, зато в каждом полку был гармонист, а то и самодеятельность. Такие концерты давали – и когда успевали подготовиться… да. Я вообще не к тому.

– А к чему?

– Я к тому, что обеими руками за вас, ребята. У нас постовых нет как нет, сами с грехом пополам управляемся, а вы молодцы, раскатываете и по глухим подворотням. Честно скажу: помимо вас, никто и не чешется помогать. На словах все правильные, а как до дела – круговая порука, заговор молчания и «хатаскрайничанье». Мы вязнем в текучке, а серьезными делами, климатом в обществе и заняться-то некогда…

– Короче, – брякнул Марк, – прикрываете нашу лавочку?

– Ну зачем ты так, – укорил Акимов.

Пельмень снова встрял:

– Вы выстройте нас всех, кто в патруле был, – пусть дамочка пальцем ткнет, кто ее на гоп-стоп взял.

– Ну всех-то… – начал было Лебедев, но Пельмень настаивал:

– А что? Я вот, к примеру, раньше времени ушел с поста, может, я и есть преступник.

– Точно ли ты? – едко переспросил Акимов, и Пельмень замолчал.

Положив руку на плечо Лебедеву, лейтенант сказал:

– Я должен предупредить. При всем моем одобрении, поддержке, если нечто подобное повторится, придется работу ваших патрулей по охране порядка… ну, в общем, прекратить. Без обид. Понимаешь?

Лебедев заверил, что понимает.

Вернувшись в клуб, он попросил по окончании патрулирования всех прибыть на собрание. И когда все были в сборе, сухо, кратко изложил факты. Никто не сотрясал воздух разного рода глупостями, рук не заламывал, но было видно, что всех мучают одинаковые мысли: как это могло случиться и что теперь делать. Маринка Колбасова спросила, не хотят ли у них у всех снять отпечатки, но Марк отмахнулся:

– А смысл? На чем отпечатки грабителя могли остаться? На пострадавшей?

Кто-то не выдержал, прыснул.

– Ну так выстроить нас всех, и пусть опознает, – упрямилась Марина.

– Во-во, – подхватил Пельмень.

– Во-первых, это незаконно, – стал терпеливо объяснять Лебедев. – Во-вторых, где ручательство, что она не ткнет пальцем в первого попавшегося в кепке, среднего роста? Лица-то она не разглядела.

– Ага, а повязку-то разглядела, сова! Свинство какое, – не унимался Андрей.

Лебедев пытался привести в порядок мысли, но ничего не получалось – в нем лишь росло глухое раздражение. «Сами же говорят – нужное дело, без вас туго, – думал он. – Столько сделано! Как же все бросить, все планы, замыслы… Выхода нет! Нет выхода!» Ему, впрочем, удавалось сохранять спокойный и многозначительный вид, поэтому собрание не превратилось в митинг. Повозмущались, но в целом согласились с тем, что граждане не должны шарахаться от дружинников, а раз так – не обойтись без чистки рядов.

Лебедев спросил:

– Сколько повязок нам сшили, Марина?

– Пятнадцать, на весь отряд, – уныло отозвалась она, указав на свое предплечье. И все прочие, не сговариваясь, выдвинули вперед правые руки.

Все пятнадцать присутствуют, и все повязки на месте.

– Что тут скажешь, товарищи? – произнес напоследок Лебедев. – У нас с вами два пути – подозревать друг друга или доверять друг другу. У нас каждый имеет право на то, чтобы считаться невиновным, а пока обратное не доказано – работаем. А там видно будет.

Уже в комнате, нарезая хлеб и вскрывая банку консервов, Яшка стрекотал:

– Да надо же, как это все повернулось. Подумать-то, кому мы помешали? На районе такая настала тишина.

– Тишина, – деревянным голосом повторил Пельмень.

– Мы ж в своем деле лучше ментов, – продолжал Анчутка. – Мы-то знаем, кого забрать, кого домой по-доброму проводить, нет нам резону всех грести в клетки. И в этом суть – они на нас не злятся, сами понимают, что виноваты.

– Понимают, – поддакнул Андрей, принимая протянутый кусок хлеба, на который толсто была уложена тушенка, и почему-то откладывая его в сторону.

– И главное, с чего взяли, что пистолет? Ну откуда у него пистолету-то взяться…

Яшка, замолчав на половине рулады, уставился на друга.

– Ты чего?

– Я-то ничего, – отозвался Андрюха, – я только одного понять не могу: в полдевятого ты с дежурства в уборную отлучался.

– Ты чего, с секундомером стоял, что ль? – попытался сострить Анчутка, но Пельмень продолжил, не слушая:

– Ушел с повязкой. Вернулся без нее и тотчас стушевался с глаз долой. Без четверти десять снова пошел – и вернулся уже с ней. Потом, как выяснилось, эту вот гражданку обобрали, причем грабитель был с повязкой. Как это понимать?

– Что ты толкуешь? – возмутился Анчутка. – С чего взял-то? Я, что ли, грабил?

– Да ты и на воробья не наедешь, кишка тонка у тебя. Труслив ты до вонючести, – объяснил Пельмень, и было очевидно, что он не хочет ни оскорбить, ни пошутить, а так, просто отметил этот факт как данность.

– …а вот пособить, одолжить, навроде маскировки – вполне мог.

Анчутка разорался:

– Головой ты стукнулся?! Никому я ничего не одалживал! С повязкой этой дурацкой был всю дорогу, вот, сам гляди, – и зачем-то выложил упомянутый кусок ткани на стол, как бы указывая: на́, убедись, нечего мне скрывать.

Пельмень не ответил. Видно было, что ему очень хочется сделать три вещи: махнуть на все рукой, лечь и отвернуться к стене. Что он и сделал.

Яшка все еще жрал, возился и скандалил сначала в полный голос, потом вполголоса, возмущаясь тому, что уже если друг не верит, то как жить дальше, и прочее в том же духе. Пельмень накрыл голову подушкой. Слушать вранье не хотелось, и без того было невесть как тошно.

Убедившись, что Андрюха наконец задремал, Яшка бесшумно пробрался по коридору, привычно выбрался в окно, спустился по пожарной лестнице вниз и по пустынным улицам помчался к оговоренному месту. Принялся ждать и, несмотря на то что был начеку, не заметил того, кто тихо, как зверь, прокрался за спину и ткнул дулом меж лопаток:

– Ручки.

– Хорош шутить, – сказал Яшка, но руки поднял. В них ему деньги и сунули.

– С почином. За аренду крыши.

Анчутка, пряча добычу в потайной карман, спросил:

– Как прошло? Шухер-то какой поднялся.

– С новенькими пушками – совсем другое дело, полный реализм. Вот девочка сговорчивая попалась, то есть понятливая, но непослушная. Сказал негоднице не соваться к мусорам, а она… ай-ай-ай, плохо в Москве барышень воспитывают.

– Расчет верный. Только вот Лебедева-то за что заляпал?

– Много ты понимаешь. В чем суть: чтобы сделано было на грош, а шуму – на сто рублей. Чтобы пошел кипеш по городу, слухи: командир бригадмила девок грабит по подворотням, а начальство от народа это скрывает. Уж будь спокоен, такие пули примутся отливать. И в итоге разгонят эту кодлу, и нам раздолье – и на райончике, и окрест. Да и активистам этим наука будет, неча устраивать детство и игру в казаки-разбойники. На то мусора есть – и будя. – Он хлопнул Анчутку по плечу: – Ты-то сам когда?

– Ни-ни, не могу.

– На райончике промышлять и не зову, тут ясно, что все свои. Но можно по-цыгански, подальше от дому. Не дрейфь.

Яшка начал что-то бормотать, его прервали:

– Ты не плачь, Маруся, будешь ты моя! Поработаем.

– Палева боюсь.

– Чего бояться там, где тебя не знают? Не свети вывеской – и не докажут, а случись что – игрушки скинули, и если по-умному, то отмажемся.

– Ну это да…

– Мы ж шутя, дяденьки, трудное детство, недостаток воспитания и витаминов… Решайся, будешь иметь не как сейчас мелочь, а половину. А теперь геть отсюда, а то мне работать еще, другая бригада на подходе.

Поспешая обратно в общагу, Яшка, с одной стороны, откровенно трусил, с другой – в кишках порхали воробьи, а из груди рвались радостные возгласы: «Хорошо-то как! Весело! Вот это жизнь, вот это фарт. Эх ты, матушки мои!»

С деньгами в кармане он не испытывал нужды копаться в том, что хорошо, что плохо. Это все отвлеченные вопросы, а вот рублики за здорово живешь – это рублики!

10

К оговоренному времени Приходько и Маслов пробрались к обувной будке. Цукер был там, похвалил, выставляя полное ведро воды:

– Вы вовремя. Полейте-ка по-быстрому.

– Ты чего это, перед работой моешься? – спросил Витька, поливая потихоньку ему меж лопаток.

– И до, и после, – невнятно отозвался тот, окутываясь, как луна облаками, мыльной пеной – Что, в столице и так не принято? Звиняйте.

– Принято, принято, – успокоил Маслов.

Закончив процедуры, обувщик с наслаждением принялся растираться чистым полотенцем.

– У меня на родине соленой воды много, а пресная по чайной ложке перепадает. А тут лей – не хочу, вот никак не могу ни напиться, ни намыться.

Натянул тельняшку, надел кепку:

– Айда.

В электричке Цукер немедленно заснул.

Санька и Витька сидели в полном молчании – говорить не хотелось, потому вроде как было не о чем. Оба ощущали себя не в своей тарелке, у обоих не было уверенности в том, что идут на чистое дело и в награду получат именно то, что оговорено, а не заряд соли в задницу.

Однако Цукер преспокойно дрых, запрокинув голову и открыв рот, посвистывая носом, и эта картина успокаивала. Станет ли так почивать тот, кто идет на черное дело и тащит с собой еще двух – вряд ли.

Поворочались Санька и Витька, поворочались и прикорнули сами, да накрепко, так что на подъезде к Трем вокзалам Рома их сам растолкал:

– Подъем, байбачье, приехали.

Вышли из последнего вагона, спрыгнули с платформы и пошли вдоль путей, в ту сторону, где огни были редки.

– И чего не сойти на станцию раньше? – ворчал быстро утомившийся, непривычный к пешим походам Маслов.

– Мне-то почем знать? – огрызнулся Санька.

Впереди уже расстилались черными холмами вершины ночных деревьев, и гравий насыпи путей блестел под луной, как драгоценные камни. Прошли на ответвление, миновали один состав, второй. Послышались голоса, показались темные фигуры, пахнуло табаком и по́том. Подошли к грузчикам, которые, выстроившись цепочкой, передавали мешки, сгружаемые с вагона. Один из них, повернувшись, сделал знак.

– Вставайте в ряд.

Работали быстро, молча, споро, мешки укладывали в кузов грузовика, стоявшего у насыпи. Вскоре он, загруженный, уехал, подкатил второй, начали заполнять его. Когда и его кузов загрузили и он, отфыркиваясь, исчез в темноте меж деревьев, один из грузчиков скомандовал:

– Баста! – Подойдя к вагону, он навесил на двери замок и принялся раздавать деньги.

Цукер получил наряду со всеми. Потом все быстро разошлись, а ребята остались.

Санька бесцеремонно дернул Сахарова за рукав:

– Чего ж овес?

Цукер, пересчитывая деньги, поднял глаза, блеснув белками:

– Сам видишь, нет, – отмусолив, протянул купюры Витьке и Саньке.

Первый принял с благодарностью, второй заартачился и даже руки за спину спрятал:

– Не надо.

– Чего так? – спросил Цукер, пряча свой заработок в карман.

– Сговаривались на зерно.

– Так сгоняй на базар и купи.

Санька вспылил:

– Издеваешься ты, что ли?! Какой базар?! Пятница завтра!

Маслов пытался встрять:

– Сань, ты не очень-то кричи…

Однако Приходько не на шутку разошелся, заступил дорогу Цукеру, сжимая кулаки:

– Слышь, ты, а ну постой. Иначе такой хай подниму – не поздоровится ни тебе, ни этим, которые вон улепетывают.

– Ты что, отрок? – холодно спросил Рома.

– А что? – проговорил Санька, наступая. – Как ты ко мне, так и я! Говорил одно, а теперь в кусты!

Витька Маслов попытался встрять, с опаской оглядываясь:

– Да погодите вы!..

– Я погожу, – пообещал Рома, отворачиваясь от негодующего Приходько. – Но ты же видишь, как этот суповой набор да стакан гноя строит из себя амбала.

Санька, задохнувшись, ринулся вперед, но Цукер, который только-только стоял спокойно, выглядывая что-то в темноте, развернулся и точно врезал ему по скуле, да так, что Санька, завертевшись веретеном, не удержался на путях и скатился под откос. Было слышно, как он барахтается в канаве, ругаясь последними словами.

– Какой-то бракованный, – как бы удивляясь, проговорил Рома.

– Он нервничает, – кротко пояснил Маслов. – Голубей нечем кормить.

– Базар на что?

– Торг на Калитниковке в выходные только.

До Цукера наконец дошло:

– А-а. Как вы обитаете в таких условиях? Так бы и сказал, а то гля, метр с кепкой, мышца, как у горобца под коленкой, а гавкает, как пароход в тумане. Эй ты! Выплыл?

– Ну допустим, – отозвался из канавы голос.

– Сюда не лезь, обратно полетишь, – предупредил Цукер. – Сиди в том месте, оно тебе к лицу. И иди прямо там, наряду с нами.

Так они прошли, возвращаясь к центру, еще некоторое время – двое по верху, причем Рома шел, отсчитывая вагоны, – а Санька шлепал по низу, и даже в полной темноте было совершенно очевидно, как он лелеет самые черные планы мести. Вот так чапаешь, грязный, как из помойки, а вверх уходит насыпь, на которую хода нет.

«Не пустит, гаденыш, снова кувырнет. А может, они и смылись уже, этот и предатель Витька. Тоже, друг называется, гнида, миротворец! Вот ведь и не видно ни черта снизу, и хлюпает так под ногами, что шагов их не слышно».

А что, если не только эти двое наверху, но и кто-то другой там с ружьем крадется и только и поджидает, чтобы сцапать за шиворот и вытащить на всеобщий позор его, вора? Санька чуть не взвыл от стыда и обиды.

– Стой, – тихо скомандовал Цукер сверху.

Санька послушался, покорный, как телок. В этом месте по крайней мере было сухо, и какая-то тропка шла в гущу кустов и деревьев, можно, случись что, по ней ломануться, а куда дальше – бог весть. Вверху темными громадами стояли вагоны, и вдруг Саньке показалось, что состав тихо-тихо тронулся и вроде бы уже движется. Пацан, затаив дыхание, вслушивался до боли в ушах – и тут как скрежетнет железо о железо и, совершенно определенно, заскрипело дерево, из которого вырывают гвозди.

Сверху с насыпи покатилось нечто темное, продолговатое – Саньке почудилось сначала, что это вообще человек. Но оказалось, что мешок. Потом скатился еще один.

А состав и правда тронулся и стал постепенно набирать ход. Кубарем слетели по насыпи один за другим Витька и Рома.

В одном мешке был овес, во втором – горох, крупный, чистый, уже даже лущеный. Санька, радуясь тому, что темно, хоть глаз выколи, глотал злые жгучие слезы. Прогремел состав, последний вагон скрылся, его фонари растворились в городских огнях. Стало тихо-претихо, только где-то далеко взлаивали собаки.

– Так шё? – хмуро спросил Цукер, вопреки обыкновению не стараясь говорить по-московски. – Самое время сказать: «Я дико извиняюсь».

Упрямый Санька не мог так. Он просто ухватил его обеими руками за ладонь, сжал изо всех сил. Пронесло. Вот он, корм, и никто не видел его позора, сам-то он ничего не сделал, все Цукер на себя взял. Его распирало и от стыда, и от благодарности, ощущалось громадное облегчение, но какое-то грязное-прегрязное, точно лопнул гнойник и зловонная жидкость залила все нутро до бровей. И хотел сказать что требуется, но в душе такое творилось, что, чтобы не опозориться, пришлось смолчать.

Цукер снизошел, сжалился:

– Ша, – вынув, протянул деньги, – и гро́ши возьми. Тетке на хозяйство, сеструхе на конфеты.

Так началась эта странная дружба. С тех пор как минимум раз в неделю ходили по ночам «на разгрузку». Санька брал, что давали – натуральным продуктом или деньгами, – закупал корма, выделял деньги домашним. И глупыми вопросами более не задавался. Единственное, что изменилось, теперь в подсобке Санькиной голубятни поигрывали и распивали парни, иной раз и с девчатами, но все было тихо, пристойно и под присмотром Цукера. Он при случае мог и голубей покормить, аккуратно следуя указаниям, и еще дополнительно подкидывал деньги – за аренду крыши, как пояснял сам.

Часть третья

1

Яшка махом влил в себя стакан пива. Дрянь, опять прокисшее, да к тому ж разбавлено безбожно. Но уж больно в глотке пересохло, язык скрежещет, как наждак.

«Сколько ж я спустил? Баран безмозглый, почему не считал, записи не вел? Опозорюсь, облажаюсь… денег-то с гулькину кучку».

Попал Анчутка, как кур в ощип. Откуда только взялся этот гаденыш… «Падла! Жухало! Объегорил!» Совесть вопрошала: почему это он подлец, а не ты? На аркане тебя не тянули снова в этот шалман. Никто не заставлял деньги занимать, и проигрываться в прах, и садиться банковать с незнакомым – тоже.

Да, поддел его этот очкарик. Посмотришь на него – и смех и грех, глиста в пиджаке, руки-крюки, поглядеть – соплей перешибить можно. А как пускал пузыри на колоду, пальчиками своими корявыми дотронется – и отдернет, точно восхищаясь: ох ты, чуда какая. И въедливо слушал условия о том, при скольких прикупает банкующий, и прочее, вставляя глупые замечания «а у нас не так».

Как грамотно заманил, гадюка! Ведь сливал игру за игрой, изображая возрастающий азарт, взвинтил ставку – и пошел отыгрываться, да так, что Анчутка понял, что его разводят, лишь когда спустил все свои деньги и занял у Цукера. Тот охаживал какую-то деваху, поэтому, сунув не глядя жменю купюр, отмахнулся: вали, мешаешь.

Яшка снова проиграл. Он стал нещадно тереть лицо, изображая зевоту, пытаясь скрыть паническое выражение.

– Я прошу всяческого прощения, – интеллигентно извинился Анчутка и, встав из-за стола, отвел Цукера в сторонку.

– Рома, горим.

– Через почему?

– Не отыграться мне.

– Передергивай.

– Что я, не знаю?! Так он обратно вертает. Займи еще.

– У кого, Яша?

Анчутка скрипнул зубами:

– Издеваешься?

– Пока нет, – возразил Цукер. – А денег, прости, не дам. Уж ты парень очень ценный, расстегнулся, как бажбан.

– Что же делать-то мне?

– Что-что. Слушай ухом.

И сказал несколько слов…

Медсестра Мила Леонова летела на вокзал как на крыльях. Скоро все в родном поселке увидят, какая она стала городская: легкий красивый дождевичок, невесомая косыночка, тонкие каблучки и в ослепительной сумочке, по случаю очень выгодно купленной с рук, – премиальные и отпускные. Ведь впереди – долгожданный отдых.

Можно было бы дождаться трамвая, но времени до поезда еще много, а на радостях Миле не стоялось. Потому она отправилась напрямую, от больницы через проходные дворы. В подворотнях уже давно не страшно, к тому же начал накрапывать дождь, перешедший в ливень, под арками многолюдно и весело. Красавица Мила сначала лишь улыбалась на предложения сходить куда-нибудь на что-то интересное, но ловеласов в арках становилось все больше, и, как ни жалко было плаща и туфелек, со всеми ей не стоялось. Короткими перебежками она приближалась к вокзалу от двора к двору.

Осталось всего ничего, и тут, как на грех, каблук провалился в трещину в тротуаре, незаметную под лужей. Мила впопыхах резко дернула ногой и тотчас ужаснулась: похоже, отошла набойка. Ужас! Так и есть. Это же катастрофа. Пока доедет до дома, каблук одной из единственных красивых туфелек убьется, а все ремонтные мастерские уже закрыты. Мила, чуть не плача и балансируя на одной ножке, пыталась разглядеть масштабы постигшей ее беды одновременно соображала, что делать. Не скинуть ли чулки, не побежать ли босиком, а одеться-обуться в поезде можно.

Вдруг, заскрежетав, открылась дверь, невидимая доселе в стене арки, нечто ледяное ткнулось сзади в затылок, и мужской голос сказал вкрадчиво и вежливо:

– Добрый вечер, мадамочка. Сумочку позвольте.

Мила замерла, руки на весу. Все внутри так и обдало холодом, повеяло могильной жутью, как на пороге морга.

Выдвинулся из-за плеча какой-то тип в нахлобученной кепке, с черной тряпкой, навязанной на морду. И с пистолетом. Второй продолжал тыкать дулом в ее затылок, как соображала Мила, закрывал и путь к бегству, и ее саму, на случай, если вдруг появится какой прохожий. Не было никакого смысла звать на помощь. Первый отобрал и открыл сумочку, восхитился:

– Да вы настоящий ударник труда.

– Это отпускные, висельники! – чуть не простонала Мила, понимая, что из-за грубости может постигнуть беда куда страшнее, чем набойка, но так уж жаль денег, ведь мама, бабуля и сестра на них рассчитывают!

Тут постигла первая нежданная радость: вышел из-за плеча второй, доселе невидимый бандит, отобрал у первого сумку и, забрав всего-то три купюры, остальные оставил в кошельке нетронутыми.

– Чего так? – не удержалась, спросила Мила, принимая сумочку.

– Нам не надо лишнего, – объяснил он. – А чего это вы, позвольте узнать, стоите как памятник самой себе?

– Не ваше дело!

Но он, нагнувшись, уже ухватил ее за щиколотку, присвистнул:

– Тю, трагедия! Коллега, подержи золушку.

И, снявши туфельку с ее ноги, совершил второе чудо: примостившись чуть ближе к свету, тут же, орудуя рукоятью пистолета, быстро и умело присобачил набойку на место, что-то там еще подправил, с шиком обмахнул платком.

– Так-то. Не сбивайте больше чем на две трети, запишите на своем нетронутом мыслями и потому милом лобике, – сказал он, пристраивая туфельку на надлежащее место. – А теперь адье, бегите, куда чапали.

Спустя пятнадцать минут Мила, нервничая и поглядывая на часы, излагала все, что видела, и дежурный записывал, повторяя по привычке услышанное во избежание разночтений.

– Двое с пистолетами, кепки, темные платки на лицах, – не поднимая глаз, заметил: – Негусто, сказать по правде. Может, какие-то особые приметы запомнили?

– Да. У одного на рукаве повязка красная, с белыми буквами «Дружинник», – она хотела добавить, что этот, с повязкой, ловко обувь чинит, но постеснялась. Во-первых, без дураков, хорошо починил, и спасибо большое, во-вторых, к делу это касательства не имеет.

2

Настал великий день. Колька, как и ожидал не без тихой гордости, получил-таки аттестат с отличием. Первый раз в жизни ему аплодировали – это раз. А два – теперь можно с чистой совестью среди бела дня прийти домой и завалиться спать – лафа! Пусть и ненадолго. А ненадолго потому, что – и это три – вечером приедет батя и почти наверняка обрадует, что получится оформить на работу его, молодого специалиста с третьим разрядом.

Как много впереди хлопот, и все приятные. Большая редкость.

Ах, да. Надо еще к Ольге заскочить, не просто для того, чтобы похвалиться и полюбезничать, а посовещаться насчет подходящего момента. Надо же подкатить к Вячеславовне с окончательным запросом: как она посмотрит на положение тещеньки.

Нет, ну конечно, сперва надо подготовиться, матери помочь, она ж после смены, уставшая. Наверняка надо прибраться, сгонять в магазин, купить что на стол. По дороге выловить Наташку. Повадилась она после уроков застревать в школьном дворе – ей все забавы, а нет чтобы сначала зайти отметиться: жива, здорова. Переживает же мама!

Новая жизнь начинается, и новые мысли зарождаются в голове, такие взрослые, правильные, дисциплинированные. Расстилаются впереди светлые дали…

Однако стоило зайти в столовую, где было накрыто угощение, как тотчас все в голове смешалось и потускнело. Глаза по привычке искали Тамару, а ее не было и никогда уже не будет.

Остались плоды ее трудов, заботливого, доброго сердца, всегда болевшего за все: свежий ремонт и побелка, скатерти, салфетки, картины на стенах, контрольные весы. Никуда не делись и ребята, которые благодаря трудам Царицы входили в тело, питались так сытно, правильно и разнообразно, как никогда не смогли бы обеспечить бедные мамы дома. Просто рук не хватало.

Он, Колька, ее любимчик, старательно и очень деликатно откармливаемый, – тоже есть и будет еще очень долго. А вот Тамары нет. И никогда не будет.

«Сорокин, гадюка, так и не появился, хотя обещался. Что же такое, а? И этот спекся…» – думал Колька, свирепо жуя бутерброды. (Пирогов не ожидалось, недавно назначенная новая заведующая пока заботилась лишь о том, чтобы соблюсти нормы и прочий граммаж, ей было не до перевыполнения планов.)

Парень ждал, что появится старший товарищ, знающий, что и как делать – уж таков был Сорокин, приучил всех к тому, что он как бы шутя способен разрешить любое затруднение, но вдруг куда-то пропал. А тут выяснялось, что у него, как и у простых смертных, имеется сердце, способное барахлить, лет ему немало, он порядком устал и опустил руки – то есть открылось, что железный капитан, оказывается, тоже человек.

Однако, чтобы перестать гневаться и осознать масштаб этого «открытия», надо бы прожить хотя бы четверть века, лучше половину. Колька же пока такового жизненного багажа не имел, потому просто ждал, когда появится капитан. Сначала с минуты на минуту, потому поостыл, утешая себя лицемерно солидными мыслями: «Что ж, его тоже понять можно… старый больной человек. Сердце ведь не шутка, хочешь не хочешь, а надо избегать тревог и волнений».

Потом не сдержался и обозлился: сколько можно уж? Время идет! И убийца – если таковой есть (а он есть!) – наверняка уже со спокойным сердцем подчищает следы… «Ну, там, улики… что эти злодеи обычно делают тогда, когда менты-лентяи гоняют лодыря?»

Провозгласили тост за наставников, Колька опомнился, поднял со всеми стакан с компотом – вполне порядочным, но с Тамариным не сравнится. Что-то она в него такое добавляла, что он становился куда вкуснее, чем все, которые Пожарский пробовал.

Снова его мысли унеслись от происходящего. Он опять открывал эту проклятую дверь в комнату Сорокина, видел, как сквозь туман, висящее, неестественно вытянутое, будто бескостное тело. Снова бросался перекусывать шнур, пытался сделать искусственное дыхание и, осознав, что бесполезно, оседал на пол, тупо таращился, вертел в руках обрезанную, причудливо увязанную петлю…

Хорошо, что отвлекли: грохнул дружный гогот, и Колька очнулся. Оказывается, Семен Ильич, ударившийся в воспоминания, рассказывал про первые шаги одного из своих выкормышей:

– …вижу: совсем плохи дела, ничегошеньки он не учил. Говорю: узлы хотя бы, как вязать, знаешь? Этот шкет даже с обидой: а как же, как это – я да не знаю! Я ему: так показывай, чего молчишь? И он эдак хватает шнур и ну вертеть-навязывать кренделя, и так увлеченно, и поясняет: это вот ткацкий, это брамшкот, булинь, стремя…

Колька расплылся в улыбке. Это про Петьку Муравьева, сына погибшего моряка-балтийца, который осилил лишь год учебы, потом, плюнув на все, сбежал на флот юнгой. Невероятный был мастер вязать узлы, знал их уйму и охотно учил всех желающих и нежелающих, рассказывая, какой для чего.

Разговор уже перешел на другое, Колька жевал бутерброды, хлебал компот – темы бесед были ему неинтересны, и он вновь вспомнил про Муравьева. Они приятельствовали, парень он был хотя и непоседливый, но серьезный, терпеливый, доброжелательный, никогда ни над кем даже не подтрунивал.

Если кто-то, начав и потеряв терпение, пытался бросить узловую науку, Петька готов был одно и то же объяснять по многу раз, орудуя чужими пальцами, как своими, точно приучая малышей завязывать шнурки. Раз попав в его лапы, отделаться было невозможно: хочешь не хочешь, а научит. Если кто-то смеяться начинал – как правило, криворукие, – Петька никак не реагировал, гнул свое.

Вылавливая Кольку, который норовил сбежать, поскольку утомился вязать узел «штык», пояснял:

– Не торопись. Не получается так, может, получится чуть иначе. Свое придумаешь, улучшишь то, что есть.

– Да что есть бы освоить, – скрипел зубами Николай, сражаясь одновременно и с веревками, и с собственными руками.

– Освоишь, – пообещал Петька, деликатно, но твердо направляя его пляшущие пальцы, – и будет у тебя твой собственный узел имени Пожарского! А что, красиво…

И быстро, ловко исправлял напутанное Колькой.

– На сто первый раз получится, и будешь только так вязать. Ты знаешь, например, что любой моряк, пожарный, рыбак – каждый по-своему узлы вяжет? Даже, скажем, порвавшийся шнурок на ботинке или шпагат на ящике.

Вот оно. Узел. Странный.

Колька даже вздрогнул: перед глазами, как наяву, возник узел на том электрическом шнуре, снятом с крюка. Тогда, понятно, не до того было, и внимания на него не обратил. Память, как выяснилось, заботливо сохранила образ этого узла, которым была образована петля, до мельчайших подробностей. Возможно, потому что Колька такого узла не знал, а Петька его не показывал. Вспомнил Пожарский и то, что машинально, неясно зачем, попытался развязать его, но под нагрузкой он сильно затянулся.

«Зачем женщине, да еще в возрасте, да еще в расстроенных чувствах вязать кружева? К тому же Тамара как раз не моряк, не рыбак и не пожарный».

И снова каруселили в голове все те детали и детальки, которые не давали покоя: оборванные телефонные провода, пропавшая ковровая дорожка, нетронутые стоящие табуретки, стол под девственно-чистой скатертью, бутылка с цветами, записка, то есть кусок от заявления Тамары об уходе…

Колька вспомнил, что Анюта Мохова рассказывала: в самый день гибели Тамару видели в магазине. Тогда было прохладно, и потому Тамара была именно в своем вечном темненьком пальто, хотя на шее был повязан цветастый платок. Немного расстроенная, но в настроении вполне боевом, шутила о том, что пусть эти ревизорские крысы ее пирогами подавятся.

«Любимый в госпитале, и если это настоящая Тамара, то она должна была тотчас, собрав шмотки, яблоки и прочее, нестись с передачкой, а не лезть в петлю».

Колька даже головой покачал: нет-нет. Царица, если она уверена, что кому-то необходима, что кто-то в ней нуждается – она не подведет, придет на помощь. Не вяжется узелок. И много еще чего не вяжется.

Как раз закончилась неофициальная часть торжества. Семен Ильич, пожимая всем своим ученикам руки, Колькину задержал, подмигнул:

– На вот тебе гостинчик, – и втихаря, чтобы никто не видел, вложил в ладонь сверток.

Колька аж захлебнулся от умиления: надо же, шарики от подшипников, богатство! Неужели те самые? Не положено было выносить их, о чем неоднократно напоминал сам старик-мастер, все годы обучения вытряхивая их из карманов Кольки.

– Прячь, прячь, все твои, – заговорщицки поторопил Ильич. – Ушастиков[10] наделаешь с чистой совестью.

Итак, все простились, как будто в последний раз, и разошлись.

Колька отправился домой, решив, что к Оле можно чуть позже, когда все до конца додумает.

Однако в родных стенах поджидал сюрприз, который снова помешал спокойному размышлению: у семейного круглого стола гонял чаи с Антониной Михайловной долгожданный и проклятый Сорокин.

Мама, стесняясь хорошо знакомого и все-таки постороннего человека, официально, то есть суховато, поздравила дорогого сына с успешным окончанием ремесленного училища и получением квалификации. Хотя глаза у нее были и на мокром месте, но счастливые.

– И я тебя поздравляю, Николай Игоревич, – присоединился к словам матери Сорокин. – Большое дело начинаешь, впереди столько интересной работы. Я так понимаю, к вечеру отец приедет?

– Приедет, – подтвердила Антонина Михайловна.

– Тогда, если не возражаете, я у вас виновника торжества ненадолго похищаю. Чтобы как раз к отцовскому приезду вернуть.

Мама немедленно заволновалась:

– Надолго ли?

– Что вы, как можно, – успокоил Сорокин. – Просто очень нужен совет разумного парня, к тому же еще и отличника. А то переедет в центр – и ищи его свищи, с нами и слова не скажет, с людьми совершенно другого уровня будет общаться.

– Ладно вам, – буркнул Колька, – пойдемте уж.

На улице Пожарский брякнул:

– Почему не ехали так долго?

Сорокин, совершенно не обидевшись, ответил:

– Незачем было, тезка. Думал я. А теперь просьба у меня к тебе такого рода: Оля нужна.

Колька удивился, конечно. Гладкова – человек по-своему незаменимый, но все-таки зачем она именно сейчас и именно Сорокину? Но и вопросов решил не задавать. Длительный опыт общения с капитаном показывал, что и так все скоро прояснится.

3

Николай зря роптал на ничегонеделанье Сорокина: капитан за эти дни не только передумал, но и переделал крайне много, иному и за год не осилить.

Он исходил из недоказуемого, но того, что знал наверняка и он, и Колька, и Мохова: Тамара так поступить не могла. Первый шок прошел, и теперь, с холодной головой, он отметал даже малейшее сомнение в этом. Она могла обижаться на него, гневаться на его подлую и смешную нерешительность. Женщина гордая, много пережившая, с принципами, не могла же не вспылить, видя, как любимый человек квашню мнет и, слыша вопрос «Когда распишемся?», позорно прячет глаза.

Однако узнав о его болезни, она могла поступить лишь одним образом: кинуться в больницу с вещами и фруктами (и в этом оба Николая сошлись, не сговариваясь).

Потом Сорокин, выслушав Кольку, узнал про оборванные телефонные провода.

Как же он ругал теперь себя, осла старого, психанувшего. Он ведь пытался поймать ее по телефону, названивал к ней в ее квартиру. Когда соседка сказала – нет ее, набрал номер своего телефона – и вновь никакого ответа. Раздухарился, идиот, разобиделся, и даже в голову не пришло: а ну как телефон просто неисправен?

Так, оборвали нервы. Он взял себя в руки, прикинул свои возможности, задействовал связи, принялся осторожно задавать вопросы. И вот – первая удача: несмотря на то что дела официально нет, сама папка с материалами не сгинула в архивах, а преспокойно лежала в сейфе. Вторая удача: сейф этот стоял в кабинете у старого знакомого следователя, который, даром что прокурорский и схлестывались они за годы работы неоднократно, такой же старый пень, а потому без вопросов передал ему материалы и предоставил стол:

– Копайся сколько душе твоей угодно. Только имей в виду: все небогато, даже ты, червь неусыпающий, вряд ли что отроешь.

Николай Николаевич вскоре понял, что прокурорский имел в виду: из документов имелось лишь то, что тотчас написали старший опергруппы по прибытии на место происшествия и прозектор при вскрытии плюс записка рукой Тамары.

«Наши догадки, основанные на знании ее характера, – все это к делу не подошьешь. Нужны доказательства, которые можно предъявить в подтверждение. А записка…»

Он повертел листок в руках, любовно разгладил, точно по руке Томы провел, тонкой, ласковой. Снова одернул себя. Надо отстраниться, надо забыть обо всем, кроме фактов.

«Записка вне контекста, сама по себе, доказывает мало что и лишь косвенно. Николай и пожалуй что мастер Ильич, иные свидетели конфликта подтвердят, что Тамара, обидевшись на подозрения, собиралась увольняться. Потому можно утверждать, что записка – не более чем заявление на увольнение по собственному желанию. Стало быть, это не подтверждение самоубийства, а, например, составляющая его инсценировки. А вот телефонные провода…»

– Нет ли у тебя тех обрезанных проводов телефонных с места происшествия? – уточнил Сорокин у хозяина кабинета.

Тот рассеянно отозвался:

– Телефонных нет, – и вернулся к своим делам.

Капитан тоже вернулся, но к думам и сомнениям: «Так, когда я был дома, телефон работал вполне нормально. Я звонил своим оболтусам, и Миронычу звонили. И тут обрывы, по времени совпадающие со смертью, причем сразу обоих проводов и внезапно. Если предположить, что имеет место инсценировка самоубийства, то логично и предположить, что это убийца провода оборвал. Может такое быть? Вполне».

Далее. Колька утверждает, что при первом его визите был придверный ковер, при втором – он пропал. Легко предположить, что убийца, который все это время был там или где-то рядом, контролируя процесс, похитил ковер, чтобы замылить следы – от крови, например.

«На это надежды мало, их никто не видел. Ковра нет. Следов нет. Догадки ни один суд не примет. Что далее… Анькина бумага. Нотариус зафиксировал, пусть и невольно, бурые пятна на пальто. От этого не отвертишься. Положим, уже есть обвиняемый и у него уже есть разумный адвокат, он непременно задаст встречный вопрос: что, у женщины не могла пойти кровь из носу? За давностью уже вряд ли возможно установить, откуда кровь. Или могла ли она порезаться – отчего ж не могла? И с чего вы вообще взяли, что это биологическая жидкость? Отчего не краска, не вино, в конце концов? Так что этот факт можно повернуть как угодно».

А все потому, что вот так пришел торопливый умник, бросил взгляд-рентген, плюх за стол – и, не дрогнув, накатал: «Самоубийство». Теперь преодолеть им накаляканное почти невозможно.

«И вы все со своими домыслами – ничто. Просто смиритесь. А моя совесть говорит: если смиришься, тогда кто ты есть, так называемый капитан?»

Забывшись, громко, отчетливо произнес:

– Под-лец. Ясно? Подлец.

Следователь, оторвавшись от бумаг, удивленно поднял глаза:

– Кто, Коля?

Сорокин взял себя в руки, принужденно засмеялся:

– Извини, задумался. Слушай, и что же, это все?

– Я ж тебе сразу сказал – негусто. Хотя обожди, – он встал, отпер тяжелую дверь сейфа, залез туда чуть не с ногами, только был слышен его голос: – В этом сейфе что хочешь пропасть может, хоть слон, хоть танк. Сам видишь, мастодонт какой насыпной, купеческий. Знаешь, сколько он тут стоит? Еще до революции пятого года! Стены оказалось проще переложить, чем его передвинуть… так, это не то… вот оно, нашел.

Следователь извлек бумажный пакет и, без колебаний сломав печати, отдал Сорокину сверток. В нем оказался кусок перекушенного электрического шнура с завязанным узлом. Николай Николаевич взял его бережно, обеими руками, как нечто святое, – казалось, что он сейчас его облобызает.

– Удача, – серьезно заметил он, – возможно, что и счастье. Огромное спасибо.

– Не за что, дружище, с чего вдруг, – смутился следователь и заметил: – Посмотри-ка, капитан. Узел какой интересный.

Два сыскаря рассматривали этот кусок допотопного шнура с потрескавшейся изоляцией, в одночасье превратившегося из безобидного, необходимого расходника, предназначенного для того, чтобы нести в жилье свет, в орудие смерти.

О чем размышлял прокурорский следователь – неизвестно, Сорокина же бросало то в жар, то в холод. Узел, которым была завязана нескользящая петля, если по-умному подойти – вот и улика. Главное теперь – как ее применить.

«Не радуйся раньше времени, – осадил он себя. – Узел – это немало, но и не все. Нужны еще доказательства, конкретные и неопровержимые».

Добравшись до дома, Сорокин сел за стол и принялся чирикать на бумаге загогулины и вопросительные знаки.

«И узла недостаточно. Попробуем посмотреть с другой стороны. Предположим, что самоубийство. Допустим, женщина в расстроенных чувствах смогла-таки связать казацкий узел. А что? Сумела, коль в молодости имела дело с лошадьми, со скотом, умела вязать подобные узлы. Но вот вопрос: потолок в наших хоромах – три с половиной метра, бывший вокзал там был… Могла ли она дотянуться? К крюку привязать этот шнур, сначала причем сняв люстру, и претяжелую. Тамара сказала: надо ее помыть, я и снимал, Тома не осилила… так, стоп, стоп. Вернемся к тому, что можно задокументировать. Итак, высота потолка – три с половиной метра, это легко подтвердить документами, технический паспорт… При этом рост Тамары указан в протоколах, да я и так помню – метр шестьдесят восемь. Стол у меня был казенный, табуреты тоже. Стало быть, стандартная высота… если я ничего не путаю, то семьдесят шесть сантиметров, табуреты – такие же. Накинем около пятидесяти сантиметров. Допустим, сто двадцать шесть сантиметров.

Пожарский утверждает, что табуреты стояли, упавших не было. И это же указано в протоколе осмотра: вся мебель на своих местах. Если бы женщина – не физкультурница, не гимнастка – балансировала на табурете, установленном на столе, потом прыгнула в петлю, то табурет непременно должен был упасть, так?

И следы ног должны были быть на скатерти. Колька твердо заявлял, что ни на столе, ни на скатерти никаких следов не было ни от ног, ни от ножек. И протокол не содержит никаких отметок о следах – вот еще фактик, пусть и негативного характера.

Соседки, если их спросить, наверняка подтвердят, что Тамара к спорту никакого касательства не имела. У нее нередко кружилась голова, особенно когда она поднимала руки.

Ну, положим, в состоянии крайнего возбуждения она все-таки взбирается на стол, поднимает руки… Руки. Понятно, что человек, стремясь дотянуться до чего-то, высоко их поднимает».

Сорокин поспешил на телеграф, отбил депешу в Киев: «Сообщи длину рукавов пальто тчк срочно». Анька не заставила ждать, потратилась аж на «молнию»: «60».

«Нужен двойник Томы, причем человек свой, неболтливый, такого же роста и хотя бы примерно с такой же длиной рук. Реконструировав все это, мы сможем метрически подтвердить, что Тамара физически не могла дотянуться до крюка».

Выслушав вопрос Сорокина, Оля подтвердила: да, в ней метр шестьдесят восемь.

– Месяц назад медсестра замеряла.

И что же, Николая Николаича интересует длина…

– Чего-чего? – переспросила Оля, сбитая с толку.

Сорокин терпеливо повторил:

– Твоего рукава.

– Да мне-то почем знать? Я ж готовое платье ношу, у портних не бываю.

Она покосилась на Кольку с немым вопросом: не приболел ли капитан окончательно? Однако тотчас убедилась, что как раз Пожарский кое-что разумеет в происходящем. Он извлек из кармана моток бечевки и ловко, как заправский закройщик, отмерил расстояние от ее плеча до запястья, завязал на веревке узелок и пошел искать рулетку.

Сорокин, видя, как глаза Оли становятся похожими на два блюдца, хотел было что-то пояснить, но промолчал. Он ждал возвращения Кольки. От того, что он скажет, зависят дальнейшие действия – если ответ, им полученный, будет не тем, который ожидается, и смысла нет что-то растолковывать.

На пороге возник Колька и провозгласил:

– Шестьдесят.

Рука Сорокина дернулась, точно он собирался перекреститься, но вовремя спохватился.

– Ты можешь из библиотеки отлучиться на час-другой?

– Могу. Вот Николай заменит.

– Нет, он тоже нужен.

В это время как нельзя кстати подскочила Светка с новым списком желаемых литературных шедевров, вот ее-то Оля и назначила своим заместителем.

– А в-вы куда? – чуть заикаясь, спросила она, осторожно поглядывая на Сорокина. – Т-туда, что ли? В казарму?

Когда мужчины вышли, Светка ухватила Ольгу за рукав:

– Оля, вы там осторожно! Там ходят всякие непонятные.

«Вечно она со своими фантазиями», – подумала Оля, но все-таки спросила:

– Что, опять призраки? Где на этот раз?

– В казарме, – смутилась девчонка. – Хорошо, если живые, а вдруг… эти. Упыри!

И замолчала. Оля удивилась:

– Что-то новенькое?

Однако Светка, смутившись, потупилась и начала пороть такую чушь, что девушка, не теряя времени, поспешила прочь.

Выяснилось, однако, что Светкины предупреждения частично не были лишены оснований. Не упыри, не призраки, но кто-то шуровал за якобы опечатанной дверью комнаты Сорокина. Причем возились громко, шумно и уверенно, как если бы не делали ничего плохого, не ожидая ни гостей, ни помех. Это притом что бумажка с печатью вроде бы была цела.

Николай Николаевич глянул на дверь Машкина – замок висячий на месте. Капитан сделал ребятам знак разойтись, достал пистолет, как мог осторожно толкнул дверь, радуясь, что так и не удосужился перевесить ее, чтобы открывалась наружу.

Однако старые петли все-таки оглушительно скрипнули. Раздался возглас, как будто кто-то вспомнил что-то важное, потом как бы что-то обрушилось на пол, и послышались завывания, хлюпанье. На полу посреди комнаты лежал, пряча лицо в сгиб локтя, человек и трясся, как в падучей. Перед ним в щербатом блюдце горела свечка. В комнате было нечем дышать, преобладали «ароматы» водки и солений.

– Милейший, очнитесь, – заговорил Сорокин, и лежащий оторвал лицо от рук. Капитан, увидев эту физиономию, красную, как из бани, усатую, узрев узкие калмыцкие глазенки, и так невеликие, а теперь еще и опухшие, заплывшие, не сдержался, начал было: – Твою в бога душу… – но осекся, вспомнив о присутствии женского пола, и спросил вполне цензурно:

– Мироныч, ты-то чего тут делаешь?

Обходчик густо дыхнул спиртным, проговорил, едва ворочая языком:

– К-коля… люди добрые. Каюсь, казните меня.

– Чего это?

– Я Тому со света сжил! Таскался за ней, ябеды строчил, прохода не давал, так я ж не знал, что она… она… того! – И, пьяно взвыв, он глухо стукнул лбом о пол.

Некоторое время стояла тишина, прерываемая лишь всхлипываниями. Наконец Колька спросил:

– Палыча позвать?

– Да, хорошо, сходите позвонить оба, а мы тут подождем, – кивнул Сорокин.

– Да, но… – начала было Оля, и капитан повторил:

– Оба.

4

Ребята ушли. Машкин, с трудом отлепленный от пола, плакал пьяными слезами, продолжал городить несуразное. Про свою страстную – «аж огнем в грудях жгло» – любовь к Тамаре, про то, что если бы не уважал он капитана Сорокина, то из ревности «удавил бы, утопил бы и растоптал». Что как увидел, что теперь с ним она живет, совсем потерял голову. Что-то еще нес, да такую белиберду, что Николай Николаевич в какой-то момент понял: не хочешь свихнуться – отключи слух.

В комнате было пустовато, казенную мебель распределили по нуждающимся, но два табурета и стол остались. К удивлению Сорокина, и бутылку не тронули: «А ведь могли бы хотя бы для виду отпечатки снять».

Даже засохший шиповник был на месте. Николай Николаевич вспомнил, как, нещадно чертыхаясь, нарезал его, тогда живой, ароматный, в заповедном уголке – один он знал этот куст в одичавшем саду заброшенного дома. Как смотрела на него своими огромными глазами Тома, принимая эти веточки.

Он решительно оборвал ненужную мысль, как налипшую паутину.

«Так, все. Работаем. Что с высотой?» – продолжая сочувственно кивать бормочущему Машкину и делая вид, что стряхивает пыль да мебель переставляет, быстро, пятерней перемерил стол и для очистки совести табуреты – оказалось, что все предположил правильно: и стол семьдесят шесть сантиметров, и табуреты по сорок восемь.

Вдруг почуял какое-то резкое движение за спиной, но, повернувшись, увидел лишь того же самого Машкина, размазывающего по мордасам пьяные слезы. Оказалось, что он решил добавить, прикладываясь к извлеченной откуда-то бутылке.

«Спокойней надо быть», – сам себе посоветовал Сорокин и отнял у Машкина посуду:

– Мироныч, больше не надо. Ты и так себе наговорил на статью с верхом. Будь на моем месте кто чужой, не знай я тебя, дурака…

– Коля, Коля, прав ты, будя, – уныло согласился тот, отряхивая усы.

Как раз вернулись ребята, вскоре подоспели и взрослые. Отозвав бывшее руководство в коридор, Сергей, всклокоченный, красный с быстрого шагу, привычно попросил распоряжений:

– Что делать с ним, Николай Николаич? Звоню на Петровку?

– Как хочешь, ты ж начальник, – проворчал Сорокин, но тотчас продолжил по-человечески: – Сережа, что ты? Пьяный он, сам видишь, человек не в себе, инвалид на голову. Если по каждому с белой горячкой на Петровку звонить…

– Боюсь я его таким оставлять. Не дело.

– Согласен, не дело. Я что предлагаю: его до утра в клеточке подержать во избежание неприятностей.

– Снова жаловаться начнет.

– Протокол оформи, как будто пьяный дебош устроил, – постесняется жаловаться.

– Согласен. Вы как, еще тут?

– Да, я еще тут, кое-что надо прояснить. Попозже в отделение загляну, доложу, если будет что.

Сергей только и напомнил:

– Не забудьте листок с печатью на место прилепить.

– Ежели же ночевать негде – милости прошу, – вставил, проходя, Остапчук, придерживая под микитки пьяного Машкина. – Вопросы задавать будут о месте ночевки – полподъезда подтверждение дадут, не сомневайся.

От столь красивой, безукоризненно круговой поруки у Сорокина на душе потеплело, чуть не на слезу пробило: «Дорогие, вот за это отдельное спасибо. Ни вопросов, ни ценных указаний, ни сомнений – а случись что, трибунал им светит. Нет, каких орлов воспитал!»

Опера удалились, поддерживая Машкина, который, снова став слезливым, делал страшные разнообразные признания – того и гляди признается, что это он застрелил Кирова.

Сорокин, встряхнувшись, сказал ребятам:

– Так. Давайте уж наконец проверим версийку, а то Оля уже вон на часы поглядывает.

– Я ничего, – тотчас отозвалась девушка, – там Светка, на нее можно положиться. А я готова.

– Тогда вот что: влезай на стол, поднимайся на цыпочки и тяни руки вверх.

«Повезет Кольке с женой: без тени колебаний послушалась. А вот до крюка-то не достает. Хорошо, попробуем для чистоты эксперимента».

Поставили на стол табурет.

– Влезай на него, я подержу, – скомандовал Сорокин.

– Шатко, – заметила Оля, но влезла.

«Это ты верно заметила, дочка, шатко. Неустойчиво все. И наше положение, и это сооружение. Смотри, и так не получается, не достает».

Сверху с сомнением заметили:

– Если только подпрыгнуть? Тогда, наверное, дотянусь.

– Э, нет, прыгать не надо. Слезай-ка осторожно.

Неустойчивая конструкция получилась: легкая Оля – и та сверзилась, хорошо, что Колька успел поймать ее на лету. Из его дырявого кармана вывалился бумажный сверток, разорвался – и распрыгались по дощатому полу шарики от подшипника.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Сорокин, поднимая один. – Товарищ Пожарский, что за дела? Откуда режимный товар?

– Да бросьте, – отмахнулся парень, собирая шарики обратно в карман. – Что вы, право слово!

Оля, помогая ему, вдруг решительно заявила:

– Чушь собачья! На такой пирамиде мне удержаться тяжело, не то что пожилой женщине. Прыгать…

– …и вязать узлы на лету, – добавил Колька.

– Узлы, говоришь, – повторил Сорокин. – А кстати, глянь, такой узел на шнуре был.

И, взяв бечевку, с помощью которого Колька измерял руку Оли, увязал незатягивающуюся петлю.

– Похож. Вроде бы так.

– Или вот так? – Сорокин вложил один из концов в петлю.

Колька с сомнением дернул за торчащий «хвост»:

– Эдак он быстро развяжется.

– Верно. Значит, такой? – на этот раз капитан протянул свободный конец бечевки через петлю и затянул.

– Вот, теперь вроде бы так, может, не совсем точно, – подтвердил парень. – Кажись, он. Ловко у вас получается. Что за узел? Не видел такой.

– Я насмотрелся, было время, – туманно отозвался Сорокин. – Давай еще раз: все табуреты стояли на всех четырех ножках, ни одного упавшего?

– Точно.

– Скатерть не была сдвинута, и вазочка эта, бутылка из-под шампанского… как стояла, так и стоит?

– Верно.

– И Оля, чьи рост и длина рук совпадают с Тамариными, не в состоянии допрыгнуть до крюка.

– Что и требовалось доказать, – подвел черту Колька. – Тамара физически не могла забраться ни на стол, ни на стул, она не вязала узла…

– Казачьего, – уточнил Сорокин.

– Какого? – переспросила Оля.

– Казачьего, называется он так, – капитан ткнул в связанную бечевку. – И остается записка. Написанная ею, ее рука.

– Но ведь по тексту не сказано: иду вешаться! – отрезал Колька, точно споря. – Ее можно прочитать и по-другому: она взялась писать заявление на увольнение по собственному желанию. А что нервно писала, так любой подтвердит, что они поцапались с директором на фоне этих ревизий.

– Стало быть, не сама, – повторила Оля. – Но кто тогда?

Есть доказательства того, что самоубийство было физически невозможно. Но кому надо убивать человека, у которого не было врагов, к тому же честного и бедного?

Эту-то самую малость и осталось выяснить.

5

Светка в сотый раз глянула в потемневшее окно.

«Вечно они! На минуточку, на минуточку, а сами пропадают до ночи!»

Понятно, что еще далеко не ночь, но как-то не по себе.

Когда было светло, все было хорошо. Светке не раз приходилось помогать в библиотеке, потому никакого особого труда это ей не составило. Забегали знакомые ребята за книжками по внеклассному чтению, с вечерней школы забрели двое за справочниками по химии и физике. Зашла подружка Настя Иванова, которая вызвалась помочь расставить возвращенные учебники.

Потом вдруг как-то незаметно все разбежались, Светка с Настей остались вдвоем. Ольга с Колькой все не шли, ключей, чтобы закрыть библиотеку, нет, оставить двери нараспашку тоже нельзя.

Главное – за окном сумерки, тени какие-то на улице блуждают, фонарь покачивается туда-сюда. Не то что Светка чего-то боялась, просто не очень она теперь любила, когда темно, а сейчас еще и душа не на месте. Куда они запропали, да еще с этим одноглазым? Что ему тут надо? Он теперь не начальство.

«А вдруг и их уже так же, как тетю Тамару?»

В последнее время Светка все чаще вспоминала тот случай со светом в сорокинской комнате, со страшным чудищем, которое лезло через насыпь. Если это не был призрак, то оставалось предположить, что она видела убийцу.

И хотя она ни слова никому не сказала, гордясь своей сдержанностью, но накрутила себя до крайнего состояния, так и разбирало с кем-то поделиться своими страхами.

Вот хотя бы с Настькой.

А что она просто так сидит, читает взахлеб какую-то книжку – никак Чарскую откуда-то откопала? Вот сейчас Светка ей такое расскажет, что любые девчачьи истории померкнут! К тому же ей что угодно можно поведать, она так хорошо умеет слушать все, что бы ни рассказывала старшая подружка. По правде сказать, для Светки, которую никто никогда всерьез не воспринимает и слушают из-под палки, со снисхождением, это всегда было отрадно.

Итак, Светка подобралась к ничего не подозревающей читательнице и таинственно спросила:

– Настя, ты умеешь хранить тайны?

– Чтоб я сдохла, – немедленно отозвалась Иванова и отложила книжку.

Когда Светка закончила свое недолгое, но красочное повествование, она поняла, что на улицу одна не выйдет ни в коем случае. Пожалуй, что и с Настькой не выйдет – какое из нее подкрепление?

По лицу Насти было очевидно, что и она перепугана до последней степени: глаза выпучились, рот распахнулся, точно она покусилась на печеную картофелину, а та возьми и выпади.

– Я, Света, слышала, на кухне говорили: убили тетю Тамару. Некоторые говорят, что Сорокин, и возмущаются: как такого душегуба не сажают… а ты, значит, настоящего убийцу видела, так? – спросила она, с опаской косясь на темное окно.

– Выходит, что так… ой, что ты, что ты, – замахала руками Светлана и совершенно машинально задернула шторы. – Не пугай меня еще больше! Я тебе, Настя, как подруге скажу: нельзя меня одну оставлять.

– Не оставлю, – пообещала верная Иванова и тотчас спросила:

– А что, если он тебя видел? – и уточнила:

– Он тебя видел?

– Ой, надеюсь, что нет. Но не знаю! – сокрушенно призналась Света. – Темно было, я его лица не видела, только лысину да пуговицы.

– Ну, лысина много у кого есть. И пуговки… Ой, Светка! – взвизгнула Настька и закрыла рот ладонью. – А вдруг он тебя видел?!

– Настя!

– Может, пошли в милицию?

Приходько горестно выстроила брови домиком:

– И что я скажу? Мне ж никто никогда не верит!.. Я что-то совсем расстроилась. И страшно.

– Я тут, тут, – напомнила Настя, – и ребята скоро придут.

– Кто их знает…

– Придут, – твердо сказала Иванова.

– Ты не боишься?

– Нет!

В этот момент зловеще заскрипела дверь – и Настька снова взвизгнула, но тотчас, засмущавшись, закрыла рот ладошкой.

Светка же, глянув на пришельца, позабыла все страхи и вспыхнула до корней волос, потому что пришел Рома Сахаров. Поклонился, скинув модную кепку:

– Добрый вечер.

«Божечки! Да у него волосы седые! Кошмар! Кто же рубашку ему стирает, ведь кипенная! И шнурки наверняка сам завязывать умеет, не то что Санька. А уж как брюки отглажены!» – на этом месте Светка наконец опомнилась, поздоровалась и с должным достоинством вопросила, чем может быть полезной.

– Вы нынче Ольгу заменяете? – спросил Рома, улыбаясь бархатными глазами, – и снова зашлось девчонкино сердце: «Что за ресницы – у Оли и то короче!»

Светка вновь неимоверным усилием воли вернула умишко на место:

– Трудимся. Она, должно быть, уже скоро вернется. Вам что-то особенное надо? А то и я могу…

– Ничего, ничего, я посмотрю сам, не беспокойтесь. А чего это вы, Света, на танцы не ходите?

– Теперь не допускают. Маленькая я.

– А как же тогда, в кафе? Помните?

«Помню ли я?» – чуть не вскрикнула она, но вовремя спохватилась и солидно пояснила:

– Тогда же всех пускали, теперь нет.

– Вы приоденьтесь по-взрослому, а еще лучше – со старшей подругой приходите, – подмигнул Рома.

– Да и мама не очень радуется, – пожаловалась Светка. – Она говорит: молоко на губах не обсохло, чтобы ногами дрыгать. А так-то я люблю танцевать.

– У нас в вами хорошо получалось. Теперь и я сам не хожу. Верите ли, все ноги оттоптали, не успеваю ботинки чистить!

И такую уморительную гримасу скорчил, что девчонки прыснули. После этого он, приятно улыбаясь, ушел за стеллажи.

6

Тут как раз послышались знакомые шаги.

– Наконец-то, – с неудовольствием поворчала Светка, но Оля быстро ее приструнила:

– Так, тихо. Мы не под луной гуляли, а выполняли ответственное задание, – и, подняв палец, добавила: – Оперативное!

– И чего? – замирая, вполголоса спросила Светка. – Выполнили?

– Военная тайна, – заявил Колька. – Не суй свой нос в чужой вопрос – дольше проживешь.

И для внушительности нажал на означенную часть ее лица, как на кнопку звонка. Светка не то что обиделась, но страшно оскорбилась и решила про себя: «И я вам ничего не скажу, раз вы такие».

– Спасибо, бегите домой, – разрешила Оля.

«Ага, щаз!» – язвительно подумала Светка и сказала вслух:

– Я без вас не пойду.

– Это что за новости? – строго спросил Пожарский. – У нас свои дела, разговоры.

– А там темно! – заявила девчонка.

Оля искоса с укором глянула на Кольку, и он понял, что придется жертвовать собой и творить добро, того ни капли не желая. Мало приятного провожать до дома любимую с прицепом из двух мелких плакс. Однако тут, по счастью, из-за полок вышел Сахаров, читая на ходу какую-то книжку. Так погрузился в нее, что извлек нос лишь перед самым столом и спохватился:

– Ольга, добрый вечер. Как поживаете, Николай?

Колька пожал протянутую руку не без прохладцы. Во-первых, родственничек этого чокнутого Машкина. Во-вторых, едва появившись в районе, товарищ тотчас попытался ухлестывать за Ольгой. Правда, не пытался приударить за ней только ленивый, это дело обычное. Но, получив внушение, немедля и без особых страданий отступился. И все-таки – и это в-третьих, – что-то мутит Рома, применяя безукоризненно невинную тактику: регулярно наведывается сюда, берет уйму книг и ведет по итогам прочитанного литературные диспуты с товарищем библиотекарем Гладковой. Излагая свои морально-нравственные искания, впечатления и прочее в том же духе.

«В друзья набивается, гадюка, – думал Колька без особой злости, но и без одобрения. – Все байки рассказывает о тяжелом детстве, потерянных родителях, благородном Машкине. От чего он там его спас? На жалость давит, в доверие втирается. А что, так-то талантливо».

Оля лишь улыбалась. Делать ей нечего, как только переживать из-за очередного воздыхателя. Теперь ей вообще было ни до чего после увиденного и услышанного. «Этот Машкин, до чего все-таки неприятный человек! Вот и плачет пьяными слезами, а глазенками своими из-под нависших век так и шарит. И что он делал в этой комнате? Да еще бутылка с мертвыми цветами, голый крюк. Сорокин, как же он постарел…»

Как и все, Оля привыкла к другому Николаю Николаевичу – собранному, молниеносно соображающему, саркастичному, надежному, как стена. А тут старик с глубокими, аж фиолетовыми морщинами, и губа так ужасно отвисает, и край рта кривой.

Она поежилась. Угнетало осознание того, что хороший человек закончил свою жизнь совершенно не так, как считает милиция. Как же так? Не разобрались? Не хотели возиться? И всем все равно, исключая их троих и Анюту в далеком Киеве, да ей не до того. Все это кипело в голове, бурлило, не давало покою – и не было ей никакого дела до какого-то Сахарова.

– На меня запишите эту умную книгу, – попросил упомянутый субъект, выкладывая книжку на стол.

Колька, прочитав заглавие – «Коварные методы иностранных разведок», – подумал, что шпиономания – заразная вещь. «Общаясь с таким дядюшкой, запросто свихнешься».

Оля с улыбкой спросила:

– К подвигу готовитесь?

– Зря смеетесь, – совершенно не обидевшись, возразил Рома. – У нас во время оккупации как раз чистильщик обуви связником подполья трудился. И на Трех вокзалах я познакомился с одним ассирийцем, а у того на гимнастерке – Звезда Героя. Разведчиком оказался. Говорят, он сапожным ножом диверсанта обезвредил.

– Что ж, у нас каждый труд почетен, и героем может каждый стать, – встрял Колька. – Изучайте, Сахаров, глядишь, придет и ваше время.

– Придет, придет, – подхватил тот. – Мое – так обязательно. А теперь позвольте откланяться.

Светка ухватилась за рукав Оли, та, спохватившись, спросила:

– Послушайте, Роман, не могли бы вы проводить девочек по домам? Тут недалеко.

Он тотчас согласился:

– Ради вас – что угодно. К тому же барышням одним по темноте ходить небезопасно, а теперь и подавно. Пошаливать стали. Да вы слышали? Грабят.

– Кого? – спросил Колька.

– Как раз одиноких девушек, – охотно пояснил Сахаров.

– Патруль… – начала Оля.

– Так патруль и грабит, – точно так же охотно пояснил Рома.

– Не стыдно заливать? – задиристо поинтересовался Пожарский.

– Так говорят же, – вежливо отозвался тот и раскланялся.

Они ушли, Оля, убедившись, что Светка ничего эдакого не напортачила, принялась запирать дверь.

– Очень уж он скользкий, – вдруг произнес Колька.

– Кто? – рассеянно спросила девушка.

– Оба, – решительно заявил он. – И дядюшка, и племянник, или кем они друг другу приходятся. Что он тебе там впаривал?

– Ничего он мне такого не… Коль, ты снова со своей ослиной ревностью?

– Нет.

– Смотри у меня, – строго предупредила Оля. – Не впаривал, просто рассказывал, что Мироныч ему не родной дядя, спас от карателей, потом вроде бы пристроил в детдом… Что вяжешься к парню? Видел, у него волосы седые?

Колька лишь хмыкнул: ну да, это все объясняет и оправдывает. Потом они, уже в молчании, брели в сторону дома Оли, она все-таки заметила:

– Непонятно, что Машкин в опечатанной комнате делал.

– Плакал, – криво усмехнувшись, предположил Колька, – страдал.

– Сколько времени прошло, а он все страдает.

– Так совесть гложет. Сам же ее и мучил, как овод, сколько Тамаре крови попил своими любезностями да анонимками.

– Прямо раздвоение личности. И потом, когда мы вошли, он как-то очень засуетился, не заметил?

– Заметил. А еще… даже не знаю – сказать, нет.

– Да говори, чего ж.

– Тебе не показалось, что он только притворялся ну… пьяным вдрабадан?

– А, тебе тоже показалось? – подхватила Оля. – Глазки его уж очень ясные были, но я тоже подумала, что…

– Еще кое-что, – помолчав, добавил Коля. И замолчал.

– Что же?

– Я пока не уверен.

– А чего ж начал тогда?

– Ну ладно, ладно. Шарики, видишь ли… – начал он – и вновь затих.

– За ролики? Ты с ума сошел? – предположила она.

– Не уверен, – уже улыбаясь, повторил он и притянул девушку к себе. – Слушай, пошли прямо сейчас к маме с Палычем и все им скажем.

– Что именно? – испугалась Оля. – Им-то зачем?

– Тьфу, пропасть! Не про то! Что женимся, что ты со мной уедешь.

– Ой, сейчас не надо, – заволновалась девушка. – Давай попозже.

– А когда?

– Пусть все уляжется, – туманно, но твердо заявила Оля.

7

Отвели сначала Настю до дома, потом пошли в сторону дома Светки. Болтали. Светка рассказывала про свою жизнь, и внезапно выяснилось, что есть у них общее.

– Так он не родной вам брат, Саша? – уточнил Рома. – То-то я смотрю: вы умница, а он просто малый не дурак… ну и дурак немалый.

Светка хоть и чувствовала себя иудой, но не сдержалась, хихикнула.

– И Иван Мироныч мне не родной. Когда в войну я один остался, он меня спас.

– Да? – не к месту обрадовалась Светка. – А от чего спас?

– Ну… была карательная операция. Расстреливали, он и… не важно, не хочу вспоминать на ночь глядя.

– Ой, это я еще как понимаю, – с жаром подхватила девчонка. – У самой душа не на месте.

– Конечно, такое творится вокруг.

– Нет-нет, грабителей я не боюсь. У меня нечего брать. А вот я вам сейчас расскажу… хотите?

– Если тайна, то лучше не надо, – заметил серьезно Рома.

– Не то что тайна, – замялась Светка. – Я о вас беспокоюсь.

– Спасибо. А что такое?

– Как же! У вас же рядом и соседей нет – случись что, и помочь будет некому.

– Не беспокойтесь, мы заговоренные, – легкомысленно отмахнулся Сахаров.

– Если бы вы знали, кого я видела тогда… ну когда тетю Тамару убили.

– Что за фантазии, Светочка? Она же сама.

– Что вы! Все знают, что нет!

От того, что сейчас она выдаст свою Страшную Тайну номер один, Светку разбирал нервный смех. А может, потому что она была счастлива, что вокруг тихо и темно и почему-то уже не страшно, что он идет рядом, под руку, успокоительно поглаживая ее пальчики – мол, я тут, такой добрый, красивый, сильный, и тебе нечего опасаться.

– Я убийцу видела, – выпалила Светка.

Рома лишь вежливо удивился:

– С чего вы взяли?

– А кто это еще может быть? – возмутилась Светка. – Вас там не было, дяди вашего – тоже, а назавтра уже тети Тамары и не стало.

– Я сразу понял, что вы умница, – ласково заметил Рома. – Просто не забивайте свою красивую голову всякой всячиной. Зачем сразу плохое подозревать?

– Что ж, всем верить, как дура?! – возмутилась Светка. – Я вот верила – и…

– И что?

Светка промолчала, а потом вдруг брякнула, переводя разговор на другое:

– А котик-то кошечкой оказался.

– Какой котик?.. А, тот рыжий?

– Да, которого вы у Сашки с Алешкой на пистолеты сменяли. Ой, как же вы тогда правильно все сказали про войну, про жестокость! Я вот тоже думаю, что все беды от того, что с детства люди не приучаются жалеть живое.

– Да-да, вы правы.

Светка, видя, что над ней не смеются, не прерывают, осмелела:

– Вот рождается человек, столько мама с папой над ним бьются, воспитывают, а тут приходит какой-нибудь гитлер и вот, нет человека! А ведь не только его нет, но и его детей, внучков, целого дома нет, города, деревни… Все начинается с этих вот палок, казаков-разбойников.

Парень серьезно заметил:

– Вы очень верно все понимаете. Иначе нельзя, вы девушка.

Девушка! Непривычное звание зазвенело в ушах, и снова навернулись на глаза слезы счастливо-несчастливые, поскольку Он был рядом, но уже подошли к дому, пора прощаться.

Рома, прощаясь, пожал руку. Из Светки же так и рвалась наружу, завывала Страшная Тайна номер два: «Я тебя люблю! Как же ты не догадываешься?»

Вдруг он, наклонившись, отчетливо подмигнул:

– А Яша-то как же? Все? Побоку?

Светка вспыхнула, вырвав руку, развернулась и припустилась бежать. Цукер же, усмехаясь, думал: «Обратно меня чуть не ссильничали. И что за халоймыс у бикс этих в головах? И ведь гайка-то у нее та самая, со скупки. Откуда она у нее, вызнать бы…»

Он, позевывая, отправился восвояси, но отошел, правда, недалеко: его нагнал Анчутка, выскочивший из кустов, как черт из табакерки. Подлетел, схватил за плечо, сжал сильно, точно лошадь укусила.

– Ты ж скотина! Мразь! Ты что творишь, падаль?! Я ж тебе говорил – и не думай, щупай шмар в другом месте, не то…

– Шё ты имеешь сказать дяде? – кротко спросил Цукер, закуривая и выпуская кольца – одно, второе, третье.

Глядя сквозь табачный дым на синего от злости Яшку, неторопливо проговорил:

– Ты мозгами-то раньше часу не двинься, что тот сильно загорелый, который девку в театре задушил. Ша, остынь. Не то сперва морду начищу, а потом куда следует схожу и все выложу: и про шалман, и про подворотню у Трех вокзалов, и про того, кто повязочку дружинника гопстопщикам одалживал и для чего…

– Так и я выложу, – зло перебил Яшка. – Ты скупку брал, на бульваре парня с лестницы спустил…

Если Цукер и смутился, то на долю секунды, нашелся враз.

– До первого понятий не имею, до второго – я не нарочно, – ерничая, покаялся он. – Ты ж отказался пособить, а Гриня, как оказалось, ненадежный. Так вот еще, мерси за напоминание: я-то не нарочно, а ты, стало быть, мародер? Гайку со жмура снял и девке презентовал?

Яшка лишь глаза лупил и впустую клацал челюстями, точно пожирая невидимый харч.

– Захлопнись, – посоветовал Цукер и развернулся, собираясь уходить.

– Дядьку твоего арестовали, – в затылок крикнул Яшка, но тот лишь сплюнул:

– Зачем мне знать, ше кого-то арестовали? У нас не Америка, за́раз не линчуют. Не дрейфь. Ты полезный, бить не стану. – И, усмехнувшись, пригласил: – Подтягивайся нынче на голубятню. Нервы поправишь, обговорим все окончательно. Шмурдяк[11] имеется. Помнишь небось «амброзию»?

8

Проводив Олю и даже не попив чаю (ибо не пригласили), Колька долго слонялся по улицам, покуривая и стараясь не думать ни о чем, потому что слишком много было мыслей в голове. Надо было успокоиться, разложить все по полочкам. Терзали разного рода сомнения и подозрения.

Основные же касались машкинской персоны. О Мироныче он знал только то, что знали все. Помнил рассказы о его героизме. Помнил, что благодаря ему отвели вагон с фугасками, что тогда, в декабре сорок первого, когда горели и взрывались вагоны злосчастного эшелона номер четыреста сорок – сорок пять, когда надо было срочно тушить, чтобы не давать сигнал вражеским летчикам, Мироныч несколько часов на лютом морозе стоял насмерть, не выпуская из рук ствол насоса, – пока не прилетел ему в голову осколок. Знал, что обходчик со странностями, кругом видит шпионов и диверсии, любит строчить анонимки по любому поводу. Что одинокий, ухлестывал за Тамарой и, получив отлуп, разобиделся и начал и на нее писать «куда следует». Что весной и осенью рыщет по путям и окрестностям, собирая «улики» в доказательство того, что враг не дремлет – пуговицы и прочую чушь. И в то же время не так-то он прост, себе на уме.

Но это все «странности», а то, чему Пожарский стал сегодня свидетелем, царапало нешуточно. Во-первых, нарочитый запах водки. Не так пахнет, когда водочку в себя вливают, было время принюхаться в те черные дни, когда батя выпивал. И запах не тот, когда пахнет изо рта и когда плеснут на пол или на одежду. Во-вторых, и Колька, и, как выяснилось, Оля заметили то, что пропустил подслеповатый от горя Сорокин: острый и совершенно трезвый взгляд калмыцких глазенок Машкина. В-третьих, Колька не видел, но готов был поклясться в том, что не лежал Мироныч спокойно на полу, рыдая и бия себя в грудки, а бросился на карачки, услышав шаги. Предположить, что принялся он поклоны перед свечкой класть, замаливая свои грехи, как-то оснований не было.

«Вопрос: зачем все это ему?»

Колька выкинул окурок, вошел в подъезд, позвякивая в задумчивости будущими грузилами, которые вернул Семен Ильич. Теми самыми, которые за годы учебы учащийся Пожарский пытался вынести за пределы училища, а бдительный мастер конфисковывал и складывал, чтобы вручить в качестве подарка на выпуск. Теми самыми, которые, рассыпавшись по полу, поспешно скатились вместе, собрались в кучу именно там, где сокрушался, плакал и каялся Машкин.

«Кривой пол? Старые доски? Прогнулся настил? Может. Но может быть и другое».

Ход его мысли прервал звук, который ни один мужик ни с чем не спутает: всхлипывания и сдавленный плач. В закутке под лестницей кто-то исходил на слезы и сопли, и Колька почему-то сразу понял, кто это. Он чиркнул спичкой:

– Вылезай. Пошли умываться.

– Не пойду-у-у…

– Сама не пойдешь – за косу потащу. Мало тетке Аньке бед, еще ты такой лахудрой в дом завалишься. Что наново нюни распустила?

Зная Кольку как человека слова, Светка безропотно поплелась за ним к колонке и покорно встала у нее.

Можно подвести девицу к источнику, но как заставить умыться? Она до такой степени в расстроенных чувствах, что позабыла, как это делается. Колька принялся было накачивать воду, но глупо стараться для той, что протирает глазенапы двумя каплями и пальцами.

Колька взялся за дело лично, Светка заверещала, принялась отбиваться:

– Все, все! Я вся вымокла!

– Не растаешь. А теперь излагай. Только имей в виду, что если ты все по Яшке, то дура…

– Нет! Не по нему!

– Тогда вертихвостка, – закончил он и, увидев, что сейчас снова забьет фонтан, поспешил заверить, что пошутил.

– Я боюсь, – призналась Светка, и в горле у нее что-то пискнуло.

– Ну вот еще новости. Чего?

Светка колебалась. Однако, справедливо рассудив, что будут ли знать Страшную Тайну двое или трое – разницы никакой, принялась рассказывать про то, как вопили лягушки, пролетали электрички, костерок подмигивал на «даче» и кто-то страшный возился в комнате Сорокина, находящегося в больнице, и метались за занавесками призрачные огоньки.

– Люстра не горела? – резче, чем надо, прервал Колька.

Светка, которую оборвали на самом подходе – вот-вот начнется повествование о самом страшном! – захлебнулась словами, подумала и удивленно возразила:

– Какая люстра? Не горела она, это скорее свечка была.

– Не горела люстра, значит, – повторил парень. – Врун то есть. Или что-то опять темнит.

– Кто, Коля? – спросила девчонка, но он сказал, что это так, не подумавши брякнул и само получилось.

– Ну вот, – с воодушевлением продолжала она, вдохновляясь, – а потом он как увидит огонь, как полезет ко мне! Я в кусты…

– Стой, Света. Этот, который вышел из дома… так?

– Да.

– Он вышел, увидел тебя… он тебя что, видел?

– Не думаю, темно было.

– А ты его?

– А я его… нет, не видела, – призналась Светка. – Он такой лысый, квадратный. Лица-то не видела, свет с железки сзади был. Ах, да. Пуговицы блестели форменные.

– Форменные. А может, увидела, что-то на них нарисовано?

Светка помотала головой.

– Тогда правильно боишься, только слишком сильно не надо, – подумав, посоветовал Колька. – Одной вот шляться точно не стоит. Ну-ка, глянь на меня.

Он, ухватив девчонку за подбородок, критически осмотрел ее мордашку, достал платок, плюнул на него и потянулся было к Светкиному лицу. Она в панике завертела головой.

– Да шучу я, дура, – успокоил Колька и погнал ее домой.

Водворив Светку под Санькин надзор и под сень отчего дома, он заскочил к себе, что-то наплел матери – и снова отправился на улицу, держа путь в сторону железнодорожной казармы.

9

От недавней встречи с дорогим начальством – которое с первого же знакомства и до недавнего времени ругалось, унижало, окрестило недоопером и прочим – на сердце у Акимова потеплело. Это с одной стороны. С другой – при одном взгляде на капитана становилось ясно, что как раньше уже не будет. Теперь придется за все самому отвечать и себя же винить в промахах. Сорокин увял, выглядел очень плохо, худой, серый, и пусть глаз, как и прежде, смотрит по-орлиному, видно, что боевой биографии приходит конец, дальше разве что мемуары писать.

Было бы интересно почитать его мемуары. Сорокин о себе и своем жизненном пути прямо никогда не говорил, о прошлых подвигах не распространялся. Да что там, точно даже не было известно, сколько ему лет.

– Ваня, сколько лет Николаичу? – спросил Сергей.

Остапчук, который порядком запарился, водворяя Машкина на отдых, огрызнулся:

– Я тебе что, справочный стол? Почем мне-то знать?

С протоколом о пьяном дебоше он справился быстро, дело привычное. Теперь он корпел над описью всего изъятого у задержанного имущества. Зная Машкина не первый год, он был в курсе, что это необходимо: протрезвеет, заявит на голубом глазу, что вредители в погонах у рабочего человека похитили последние крохи, и пойдет заниматься любимой писаниной «куда следует» – с него станется.

В карманах же у Машкина было пестро и разнообразно. Набор вещиц из карманов путевого обходчика мог бы сделать честь даже приснопамятному Вите-пестренькому, городскому дурачку, обожавшему навешивать на себя всякое. Разница лишь в том, что у Машкина был пунктик на пуговицах разной степени подозрительности, вот они-то, бережно завернутые в бумажки, занимали полстола.

Остапчук пыхтел, проводя инвентаризацию хлама, Акимов, вздыхая, страдал по поводу того, как в письменной форме изложить происшедшее.

Тут, как в старые добрые времена, неслышно и внезапно возник капитан Сорокин.

– Что, братва? Трудимся? – бодро вопросил он и, не дожидаясь ответа, одобрил: – Молодцы, молодцы. Давайте прервемся, чайку погоняем.

Чаем не обошлось, слишком много всего надо было обсудить.

– Я тебе, Иван Саныч, по гроб обязан, – серьезно говорил Сорокин. – Если бы не ты – мне не с вами тут сидеть, а совершенно в другом месте. Еле отмахался от стаи товарищей.

– То есть?

– То и есть. Заявились. Сперва особист, забавник такой, сопляк, по-отечески задушевно ставил разнообразные вопросы: кто такая, почему у тебя была. Ну и, само собой, где пребывал ввечеру, в период времени, совпавший с предполагаемым моментом смерти. На ковер вызвали, уже скоро. – Вздохнув, покаялся: – Уж извини, зря рявкнул на тебя.

– Да что там, – свеликодушничал Остапчук и тотчас спросил: – Где были-то, Николай Николаевич?

Сорокин пригубил полстопки, отставил:

– Дожил. Теперь не больше полсотни в день. Надо растягивать. Что ж, расскажу, нечего темнить, тут только стыдиться. Я ждал, что она в госпиталь приедет, – не дождался. Побесился, побегал по потолкам и решился – женюсь, не хочу один помирать. Рассудил так, что поостынет, не сегодня, так завтра непременно приедет, я ей кольцо и вручу. Ромео на пенсии. И денег-то с гулькин нос! Да и где купить-то и когда? Днем процедуры, обходы. Тут черт меня и дернул… в общем, сбежал я из больнички, чтобы кольцо купить.

– Вечером? – машинально удивился Акимов и тотчас язык прикусил, увидев, что лысина капитанская начинает багроветь.

– Я не в Ювелирторге его брал, – напряженно, хотя и вежливо отозвался Николай Николаевич. – В скупке, на бульваре.

– Рождественском? – невинно осведомился Остапчук.

– На нем. Заведующим там давний мой должник, можно сказать, крестничек[12]. А ты, между прочим, откуда… ах ты, жук-многознатец!

Иван Саныч ухмыльнулся:

– Не один вы у нас умник. Да и просто все: пешком от госпиталя это бульвар ближайший, и, потом, случайно получилось, слово за слово и выяснил. Только, Николай Николаевич, неувязочка: скупка там не ювелирная, тряпки.

– Во-о-о-т, не ювелирная, – подтвердил Сорокин, также усмехнувшись. – Официально только рухлядь мягкая принимается. Подбарыживает заведующий, мимо кассы скупает золотишко да камушки.

– А вы откуда…

– Я ж говорю – старинные друзья. Не перебивай, слушай внимательно, – терпеливо повторил капитан. – К нему-то и подался, объяснил ситуацию. Он говорит: так вот как раз для вас. Недорого прошу, и можете в рассрочку. Так вот впервые и взял ворованное.

– Почему ж ворованное-то, Николай Николаич, необязательно, – пробормотал Сергей (который, чтобы Вере купить достойное колечко, снес в ломбард часы и там же нужное и купил).

– Какое ж еще у него могло быть? Видите, как все просто и быстро. Только-только был честный человек, мог по улице ходить, глаз не пряча – и вот уже нет, меченый. И даже не надейся, что никто не узнает, совесть – это не поповские выдумки.

Замолчали. Остапчук вновь наполнил стакан ровно на полсотни, капля в каплю, капитан выпил, теперь залпом.

– Бреду, значит, по бульвару, а внутри уже закипает всякое глупое. Когда не прав, первое дело – виноватого найти, так ведь? Вот и точит меня: вот ты и вор, а ради чего псу под хвост столько лет беспорочных? Не ради жизни на земле, светлого будущего, детишек голодных – ради юбки! На что это все? Жил ведь без нее – и жил бы дальше, велика царица.

– Так она ж, надо думать, и не требовала кольца-то, – снова встрял было Акимов и тотчас заткнулся.

Сорокин отбрил:

– Спасибо, напомнил. Так и есть, не требовала. А гордость куда девать? И себя всегда выгородить найдешь чем. Внутри бедлам. Зашел я в будку, снова начал ей названивать, чтобы получить решительный ответ. Соседки говорят – нет ее, на моей квартире никто не отвечает, даже Мироныч. Время между тем позднее. И Машкина нет – что, думаю, неужто дожал? Или решила отомстить мне? Ох, я и взбеленился… что ж такое, они там шляются, а я, как дурак, с хапаным кольцом. Поскакал обратно к барыге и кольцо вернул. Передумал, говорю, жениться.

– А барыга что?

– Что-что. Одобрил.

– Стало быть, вернули, – улыбнулся Остапчук. – Все легче.

– Кому как, Саныч. Кому как.

Сержант, очевидно наслаждаясь моментом, выложил на стол фото:

– Не это ли колечко часом?

– Раскрываемость повышаем за счет родного руководства! – засмеялся Сорокин, но фото взял, посмотрел, держа руку поодаль. – Ни пса не разберу. Очков нету?

– А то как же, – Саныч извлек из нагрудного кармана свои окуляры, огрызнулся на Акимова:

– Ну да! Что уставился?

– Ничего я.

– Вот и ничего! Сдаем мы, и не думай, что так и будешь на стариках выезжать, – назидательно сказал Сорокин и приставил к носу Санычеву оптику.

– Слушай, если и не оно, то очень похоже. Прямо копия. Тоненькое, камушки по кругу. Так, а что за история с ним, Ваня? Ориентировка?

– Ну если детективами интересуетесь, то так, – Остапчук отыскал нужную бумагу, сверился. – Скупку приятеля вашего в ту же ночь ограбили, взяли тряпки-меха.

– Понятно, он сам утверждал, что только тряпье у него.

– А то как же, – ухмыльнулся сержант, – нешто сам на себя донесет?

– Глазки-то поблескивают, Ваня, да ручки трясутся, – поддел капитан. – Ну-ну, выкладывай до конца. Вижу, я вам помог своим рассказом?

Поднял голову, встретились три хитрых глаза, друг другу подмигнули, друг друга поняли.

– Так вот. Колечко это трофейное, украдено у генеральши Марковой, она утверждает, что похитила обиженная домработница. И такое же, очень похожее, я видел у нашего общего знакомого.

– Кто таков?

– Канунников, он же Анчутка. А до того он, мерзавец, где-то прошлялся два рабочих дня, на которые как раз и выпадает…

– Гоп-стоп на скупку, – закончил Акимов, но тут же отметил: – Погоди, Ваня, не вяжется. Если бы это Яшка, то не стал бы добычей перед тобой светить.

– Так я и не говорю, что это он, – возразил Саныч. – И да, он его от меня и не прятал.

– Откуда же оно у него, он сказал? – спросил Сорокин.

– Говорит, выиграл в карты.

– Руки бы ему повыдергать, – мимоходом заметил Сергей.

– Да соврал, наверное, – предположил Остапчук.

– И язык.

– Что «язык»? – не понял Сорокин.

– Язык бы ему тоже вырвать, – пояснил Акимов, – чтобы не брехал попусту.

– Что, Серега, личная неприязнь? Ай-ай-ай. А мальчик старается, нам помогает…

– Это что за новая хохмочка? – поинтересовался Николай Николаевич.

– Эти двое – Пельмень и Анчутка. – Теперь в комсомольском бригадмиле, – пояснил Остапчук.

– Они ж сопляки.

– Зато документы взрослые. Нарисовал покойничек Кузнецов, хорошие.

– Ох уж этот патруль, – вздохнул Акимов. – Вроде дело-то хорошее задумали, а нате, во что вылилось: теперь пол-Москвы в курсе, что дружинники по подворотням баб грабят. Полная дискредитация идеи.

Сорокин недовольно заметил:

– Так что волынку тянуть? Надо взять этого умника и потолковать, чего медлишь?

– Не толковать надо, а выпороть – и в колонию, – поправил Саныч. – Гнилой насквозь, безнадежный.

И, с шутовским отчаянием махнув пятерней, разлил по новой.

Сорокин, по рассеянности приняв стакан, чокнулся, выпил и закусил. Потом вспомнил:

– Нельзя же мне больше… Выпороть-то было бы полезно, но презумпция невиновности как же?

– А вот покамест невиновный Машкин чего ж в холодной у нас мается?

– У него дебош, помнишь? Чего это у тебя, между прочим, за помойка? – спросил Николай Николаевич, кивая на стол. – Старые дела или новые?

– Это все из карманов Мироныча. Ах ты, мать честная, опись-то доделать нужно, – спохватился Саныч, поспешно дожевывая круто посоленный хлеб, – а то ж протрезвеет – скандалить начнет.

– Пособим, Ваня, не плачь. Поможем, товарищ и. о. начальника отделения?

– Всенепременно, – воодушевленно пообещал Акимов, разлепляя сонные глаза.

– Раз так, то садись и пиши, – скомандовал Николай Николаевич. – У тебя почерк красивый. Я диктовать буду.

Остапчук аж ручки потер.

– Итак, записывай. Пуговица круглая, коричневая, с двумя дырками, бэу – одна штука, в примечании можешь отметить, что со следами грунта. Пуговица металлическая, на ножке, гладкая, по границе – ободок, бэу – одна штука. Пуговица бельевая, сломанный край, белая, две дырки, бэу…

– Может, сразу их оптом записать? – не выдержал Акимов.

– Ага, держи карман шире, – вмешался Саныч. – А ну как хотя бы одна пропадет, а он ее за самую шпионскую почитает? Ведь анонимку накатает куда следует, мы же по шапке получим.

– Точно, – подтвердил Сорокин. – Анонимки – это Миронычев конек, нечто вроде увлечения на досуге… как это в психиатрии? Кверулянтство[13].

– Кверу… красиво. Запомню, – пообещал Саныч.

– Запиши, – посоветовал капитан. – Далее. Скрепки канцелярские, зацепленные одна за другую, в количестве семи штук, бэу. Шпилька женская, бэу, разогнутая. Сушеная рыба типа лещ, завернутая в газету «Гудок». Ремень мужской, бэу, кожаный, черный… Сколько веков он его носит, весь потрескавшийся, в руках разваливается. Шнурки, бэу…

– Все, что ли? – спросил Акимов, понимая, что пауза как-то уж очень затянулась.

Сорокин не отозвался, Сергей поднял голову и увидел, что руководство, опершись кулаками в стол, задумчиво взирает на шнурки.

– Николай Николаевич, что?

– Да та-а-а-ак, – протянул капитан. – Саныч, кто шнурочки изымал?

– Я.

– А из ботинок кто выдергивал?

– Сам и вынул Мироныч, не барин, а что такое?

– Узелок занимательный. А он что говорит, где был во время предполагаемой смерти?

– Машкин утверждал, что тем вечером в кино ходил, кина-то, правда, никакого не было, – отрапортовал Остапчук.

– Как так?

– Плакат о показе фильма повесили заранее, но в тот же вечер сеанс отменили. Зал заняли под партактив…

– Может, он был на заседании? – тотчас спросил Сорокин.

– Не знаю. Не проверял.

– Ага, понял, – кивнул капитан. – Впрочем, это сомнительное дело, его побоку. А вот узелочек. Второй уж, и характерный… К чему бы такой?..

Более он ничего не сказал и от предложения остаться переночевать отказался:

– Нечего собак дразнить. Мало ли, нагрянут с проверкой – а меня и нет. – Напомнил: – Сережа, наутро Машкина отпустить не забудьте. И насчет Анчутки все-таки…

Давая последние наставления, капитан открыл дверь – и нос к носу столкнулся с Надей Белоусовой, которая, как выяснилось, некоторое время топталась с той стороны в коридоре, не решаясь войти.

Увидев Сорокина, она заметно приободрилась и обрадовалась.

– Доброго вечера… э… Николай Николаевич, а вы к нам насовсем?

– Нет, Надюша, это вы к нам, а я отсюда, – капитан галантно посторонился, пропуская посетительницу.

– Очень жаль, – искренне огорчилась она, – потому что… вот.

Достав вскрытый конверт, протянула его Сорокину.

– Что это, Наденька? – из конверта капитан достал паспорт. – Зачем мне твой паспорт?

– Там записка, прочтите.

Капитан повиновался. По мере того как он усваивал написанное, брови у него постепенно ползли все выше, выше, пока не дошли до определенного им предела. Сорокин протянул бумагу Акимову:

– Читай вслух. Наденька, позволишь?

– Конечно.

Сергей прочел:

– «Дорогая мадмуазель Надежда Георгиевна, приносим сердечные извинения за причиненные неудобства, выражаем искреннюю благодарность за одолженные нам деньги, обещаем вернуть в ближайшем светлом будущем. Паспорт посылаем за ненадобностью».

– Что это за письмо турецкому султану? – поинтересовался заинтригованный Остапчук.

– Да уж, Надя, разъяснения требуются, – подтвердил Акимов.

Надя, вздыхая, принялась излагать:

– Иду я по Поперечному просеку, в Сокольниках, выходят из кустов двое – и под нос мне пистолеты. Отобрали сумочку, один так вежливо: «Благодарю вас, – говорит, – следуйте далее, только не поднимайте кипиша во избежание лишних проблем. Извините пока».

– Что же забрали?

– У меня было немного: трешка, гребенка, пудреница и платочек.

– И что в милиции сказали?

– То-то и оно, – замялась Надя, – не заявляла я еще в милицию.

– Как же так?

– Сумочка-то старенькая, бог с нею, а вот без паспорта никак, я уж собралась заявить, а тут вот такое пришло.

– Нет, погоди, – остановил девушку Сорокин. – Почему сразу в милицию не пошла?

– Испугалась я, – краснея, призналась Белоусова. – Сами посудите: паспорт у них, а там – штамп и прописка. А ну как встретят в темной подворотне? Вот так и получилось… а теперь письмо и паспорт получила и сразу вот к вам, вы сообразите, как лучше поступить.

– Вот спасибо, – поблагодарил Иван Саныч с некоторой двусмысленностью. – А ты, между прочим, знаешь, что сама совершила преступление?

– Вот потому-то и не шла, – буркнула Надька.

Акимов, вздохнув, достал бумагу, окунул перо в чернильницу:

– Раз так, хотя бы изложи, заметила ли чего, как выглядели.

– Ничего я не заметила особенного. Среднего роста, в кепках, козырьки надвинуты, черные платки на лицах повязаны. Да, у одного на рукаве повязка красная и надпись «Дружинник», как у наших. А у другого на руке, вот тут, – она показала кулачок, – написано «Марк».

10

В парке было уютно, от густой листвы было прохладно. Танцплощадка, подсвеченная гирляндами, выглядела как диковинный корабль, идущий средь темных волн.

Сегодня вместо патефона играл настоящий оркестр, ребята из самодеятельности, и самое время потанцевать, но тут вскрылась нежданная неприятность: девушек хоть отбавляй, а вот парней – недостаток. Это не беда, можно и друг с дружкой пары составить, но уж больно прекрасно играли ребята, и прямо сердце требовало твердой, ведущей руки.

Девчата, составив делегацию из самых бойких, сходили на поклон к Лебедеву: не одолжит ли своих молодцев? Он отказал:

– Простите, девушки, мы не танцевать пришли.

– Марк, но если танцев не будет, то вам и за порядком следить незачем, – втолковывали ему, но Лебедев хотя и улыбался, но остался непреклонен.

Тут Марине Колбасовой пришла удачная мысль:

– Чего бы вам венгров не пригласить?

– Вот-вот, – одобрил Лебедев, – точно! Что ж вы, девчата?

Ткачихи смутились: в самом деле, и о чем думали?

– Как же мы с ними говорить будем? – с сомнением спросила одна.

– На интернациональном языке, – бодро ответила Марина. – Тренируйтесь, надо выстраивать международные отношения. Товарищ Лебедев, позволите отлучиться?

– Ради такого дела – разрешаю, – отозвался Марк, чуть улыбаясь.

Марина, прихватив для храбрости еще двух подружек, отправилась в общежитие, где квартировали ребята из Венгрии, изучающие тонкости производства на фабрике.

– Дуры девки, – зевнув, заявил Пельмень. – Все таскали ребят по музеям, а нет чтобы на танцы хоть раз пригласить или, там, в волейбол постучать.

– Не скажи, Андрей, – возразил Лебедев. – Посещение музеев – это важно, Музей Революции девятьсот пятого года, Музей Ленина, Исторический музей, Третьяковская галерея – это все нам, москвичам, доступно, а им нет…

– Мы с ними и в Кусково были, – вставил комсомолец Егоров. – С большим интересом время провели. Видел бы ты, как они из дворца вышли и давай восхищаться…

Лекцию прервал веселый возглас Маринки:

– Привели!

По темной аллее шагали девушки-ткачихи, а с ними – венгры, хотя и смущенно улыбающиеся, но довольные приглашением, предвкушающие удовольствия культурного отдыха.

– Добро пожаловать, – начал было Лебедев, шагнув гостям навстречу.

Иван Саныч Остапчук, который, ведя под руку одного из венгров, самого старшего, что-то до того ему втолковывал, искренне обрадовался:

– Соскучился по мне? Хорошо, я как раз до тебя. Пойдем, товарищ Акимов жаждет тебя видеть.

…Уже было совсем поздно, когда Лебедев собрал экстренное совещание всех членов комсомольского отряда. Все собрались за столом, никто ни о чем не спрашивал, лишь переглядывались, но у всех на лицах читалось, что ожидают они самого плохого.

– Товарищи, – начал Лебедев и замолк.

– Что-то случилось, Марк? – спросила Марина.

– Сейчас, – Лебедев опустил глаза, – придет товарищ Акимов и все разъяснит.

– Наверное, нам хотят поручить серьезную операцию, – предположил неунывающий Егоров, черкая карандашом по бумаге.

– Или какие-то новые задания, – добавил Яшка Канунников. Он, почему-то смущаясь, все застегивал и расстегивал воротник щегольской рубашки.

– Конечно, – как-то напряженно поддакнул Андрей, – нас прямо сейчас позовут на службу. Тебе, например, прямая дорога в контрразведку. Или шпионом…

Все замолчали, кто-то хихикнул. Егоров, закончив рисунок, протянул Яшке, тот улыбнулся, но как-то смущенно, сунул листок Пельменю в руки. Тот глянул: на бумаге был изображен смешной, но узнаваемый Яшка, который с двумя револьверами в руках держал на мушке трясущихся бандитов в масках и кепках, у ног которых валялось брошенное добро. Андрюха открыл было рот, но тут вошел лейтенант Акимов.

– Начнем, – не поздоровавшись, прямо с порога провозгласил он, встал у президиума, уперев кулаки в стол.

– Буду краток. Я довожу до вашего сведения следующее: в городе участились случаи ограбления одиноких гражданок…

– Точно, новая операция, – удовлетворенно шепнул Егоров.

– Тишина, – приказал Акимов, и Егоров замолк.

– Способ совершения преступления практически одинаковый: подстерегают в темных местах, угрожают пистолетами, отбирают деньги. Но есть нюанс. Первый случай подобного ограбления зафиксирован именно в нашем районе. Преступник был один, среднего роста, в кепке, лицо закрыто платком…

– …роста среднего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось, – не выдержала Маринка, горячая голова.

– У тебя все? – обождав, спросил Палыч. – Насчет особых примет: есть основания полагать… нет, не основания, теперь твердая уверенность, что преступник, точнее, преступники имеют прямое отношение к вашей дружине.

Комсомольцы, оправившись от шока, принялись галдеть все разом:

– Как?

– Это почему?!

– Факты?!

– Этак что угодно можно наболтать!

– Обвинять честных людей!

– Что за безобразие?!

– Мы в суд…

– Товарищи, не забывайтесь, – повысив голос, сказал Акимов. – Если я говорю, что основания есть, то это так, и никак иначе.

– Какие? – выкрикнула Марина.

– Спокойно, товарищ Колбасова, – попросил Марк. – Все, что необходимо, знает райком партии.

Все притихли.

– В общем, к моему глубокому сожалению… и я это подчеркиваю… ваша деятельность приостановлена. До выяснения.

– Что это значит? – снова выкрикнула Марина.

– Это значит, что, пока преступники не будут пойманы, вы не будете осуществлять патрулирование.

– Вы сами говорили, что рук не хватает, – напомнил Егоров. – Если еще и алкоголиков с хулиганами вы будете ловить, бандитов вообще не поймаете.

– Не пори ерунду, – вдруг оборвала та же Маринка. Она, бросив взгляд на Лебедева, вдруг как-то успокоилась, замкнулась, потеряла свою всегдашнюю нахрапистость и как будто сникла.

Акимов, не попрощавшись, вышел.

Некоторое время все сидели молча, потом Марк сказал:

– Все могут быть свободны.

И все, не говоря ни слова, отправились на выход. Яшка Канунников замешкался в дверях, посмотрел на Лебедева, точно собираясь что-то сказать, но Марк покачал головой:

– Понимаю, Яша. Но ничего не попишешь, брат, дальше сам над собой работай.

Тот сокрушенно склонил буйну голову. Ай да Цукер, голова, как замыслил, так и получилось. «Что ж, на голубятню, что ли? Насчет шмурдяка бы…»

Но у него не получилось ни отведать «амброзии» на голубятне, ни пообщаться с совестью, потому что на выходе его уже поджидал Иван Саныч Остапчук. Сержант поманил:

– А поди-ка сюда, сынок!

– Это зачем? – глаза Яшки заметались, но все равно перед ними маячил этот толстый палец, чью хватательную силу Анчуткины уши испытывали неоднократно.

Можно было бы еще задать стрекача – Саныч не побежит, что он, дурак? – но тут за плечом знакомый голос произнес:

– И не думай.

Сзади возник Андрюха, то ли преграждая путь к отступлению, то ли помогая ощутить: что бы ни наворотил, крепкий тыл всегда имеется.

– Я и не думаю, – почти искренне заявил Анчутка, почувствовав вдруг огромное облегчение. – Что знаю – все скажу.

– Все ли? – вполголоса уточнил Пельмень.

– Почти, – мирно заверил Яшка.

11

Цукер сидел наверху, на голубятне, смотрел в лиловое небо, слушал, как сонно воркуют птицы, и думал. Санька, покормив любимцев, давно ушел, лишь спросил, ночует ли он тут, приходить с утра пораньше или сам покормит птиц.

Рома честно ответил, что еще не знает.

Анчутка все не шел, хотя должен был. Если бы это был кто другой, можно было бы не беспокоиться, мало ли какие дела у человека. Но это не кто-то, а Яшка, с которым повязаны, с которым главное уже сказано. Друг другу пригрозили, объяснились и, фигурально выражаясь, обменялись ферзями: твое знание против моего.

Цукера беспокоило ощущение, что проигрывает пока он.

Рома, подумав, открыл бутылку «амброзии», обещанную Анчутке, – не пропадать же добру. Он не шухерил, не беспокоился и ни черта не боялся. За свою короткую, сильно насыщенную событиями биографию и повидал, и испытал, и натворил такого, что теперь страха не ведал. К тому же по опыту знал: что бы ни стряслось, он выкрутится. Недаром у него в дядьках Мироныч.

Ох уж этот Мироныч.

Для своих он свой в доску, надежный. Рома и взаправду ему жизнью обязан, тот спас бескорыстно, взамен ничего никогда не требовал. И все-таки с ним надо ухо востро держать, вести дела умненько, держа нос по ветру. Никто не знает, что у него на уме, не ведает ни одна душа, на чьей стороне он сейчас.

Ведь когда Цукер рассказывает, что дяденька спас его, мальца и сиротку, во время карательной операции, он не уточняет, что командовал карателями сам Машкин.

Там тоже дело было на окраине, только совсем другого города, веселого, южного, утопающего в цветах и ароматах, где по ночам вопили горлицы и вздыхало огромное ласковое море. Каратели приехали спокойно, деловито, утром выкопали яму, а ближе к вечеру погнали на расстрел. Мать, незаметно заводя их с сестрой себе за спину, быстро шепнула:

– Зараз выстрелят – падайте в ров. Ждите, пока разойдутся, ввечеру закапывать не станут.

Залаяли выстрелы.

Когда он очнулся, то светила огромная кроваво-красная луна. Мать и сестричка лежали рядом, обнявшись, обе мертвые. Несмотря на лето, стало холодно, как зимой не бывало. Их хата догорела, Рома закопался в теплую золу и вновь забылся.

Пришел в себя от того, что пихнули сапогом в ребра:

– Это кто еще тут?

Тот самый, страшный, с усами, как у Чапаева на картинке, щурил на него и без того узкие глаза:

– В огне не горишь?

Как щенка, поднял за шкирку, оглядел со всех сторон, ощерился:

– Смотри, весь в крови, как порося недорезанное, а кровь-то вся чужая, на тебе ж ни царапины. Заговоренный, что ли?

Рома, сообразив, что надо молчать, не говорил ни слова, только из огромных вишневых глаз лились слезы, смывая копоть и чужую кровь.

Какая адская каша варилась в этой большой бритой голове – неведомо, но малец остался жить, и кровопийца почему-то нянчился с ним до тех пор, пока не погнали коричневую шваль обратно на закат.

Рома остался жить, но одеревенел до такой степени, что теперь ему ни до чего не было дела. Главное, самому выжить.

Иной раз, если начинали глодать сомнения: «Хорошо ли якшаться с тем, кто на твоих глазах истреблял твоих родных, друзей, соседей?» – не по летам умный Цукер отметал эти сомнения. Когда придет время – посчитаемся, теперь главное – быть для каждого своим и всем для всех. Как дядька Ваня.

Пока, по крайней мере.

«И все-таки где этот поц? И еще важный вопрос: как сейчас лучше поступить?»

Что городила эта Яшкина дурочка? Какого убийцу она видела? Рома отмотал воспоминания, как кинопленку: он пришел с танцев, у соседей было тихо, дядька вел себя как обычно, только чуть отдавало от него водкою. Утром – все то же, позавтракали, разошлись трудиться. Его не было тогда, когда понабежало мусоров и выяснилось, что соседка повесилась. Женщину эту он не знал, и, положа на сердце руку, плевать на нее.

«Что ж, вполне может быть, что и дяденька, – философски рассуждал Цукер. – Он вполне в состоянии, может, сказала что поперек, а мужик он нервный. Мало ли какие у них с той бабой были дела».

Его больше свои беды беспокоили.

«И все-таки есть резон валить отсюда в ритме фокстрота. Не ровен час, дяденька решит, что лишние глаза и уши ему ни к чему. Если же и он деваху видел, то недалеко до еще одной мокрухи. Рвать когти – и почему бы не прямо сейчас? Дяденька покамест в милиции – как раз и бежать. Случись потом что – он не осудит».

Правда, с деньгами запутка: весь капитал дома, в казарме, а туда, если скурвился Анчутка, соваться уже небезопасно.

Положим, сапожный инструмент он хоть сейчас заберет из палатки. Но проводники поездов, корыстные негодяи, не принимают натуральным продуктом… Впрочем, чего ж не наведаться в шалман? Там, правда, некоторые в обиде на него по бабской части, но на разживу все равно ссудят.

Цукер махом опрокинул полный стакан «амброзии», мысли прояснились, появилась уверенность в том, что все сложится именно так, как надо, – и тут, как по заказу, услышал легкие шаги. Так и есть, по дорожке, зажатой между заборами дач, шли две расфуфыренные девицы, наверняка торопились на танцы.

«Оп-па, вот и овечки на стрижку», – порадовался Цукер, извлекая свои пистолеты.

Он, привычно надвинув кепку на нос, спустился с голубятни, отодвинув доску, тихонько вышел на дорогу, зашел с тылу:

– Доброго вечера, гражданочки. Попрошу часы и деньги.

С одной, повыше, сделалась форменная, хотя и тихая истерика: глядя на направленные на нее пистолеты, она открывала и закрывала рот, вереща без голоса, точно рыба. Потом прочихалась, и из горла начали вырываться обрывки бессмысленных фраз:

– Я никому, ничего! Я ничего не сказала! За что?!

Вторая же, пониже, пристально смотрела на Цукера. Было темно, и кепка скрывала лицо, но почему-то шерсть на хребте встала дыбом. Рома повторил, поведя дулами:

– Что-то недоступно?

Истеричка ломала руки, икая и всхлипывая, вторая, мелкая, дернула с пальца кольцо, бросила себе под ноги на дорожку:

– Перестаньте позориться. Берите и подавитесь, больше ничего нет, – и, подумав, припечатала: – Дурак.

И, оттолкнув опешившего налетчика, потащила подругу за руку дальше, туда, где светили фонари и играла музыка.

До него не сразу дошел смысл происшествия.

Осознание пришло, когда, чиркая спичками, Цукер отыскал добычу – тоненькое, невзрачное на вид колечко, с ниткой камней по кругу. То самое, со Светкиного пальца.

…Нет, она довела-таки Надю до танцев, сдала на попечение заждавшемуся кавалеру и лишь потом бросилась невесть куда, невесть зачем. Каблуки красивых, у Белоусовой же одолженных туфелек вязли в глине и листьях, слезы застили глаза, она уже не понимала, где находится. Внутри жгло и нестерпимо пылало, голова горела, не хватало воздуха. Светка споткнулась о невидимый в темноте корень, упала в мокрый мох и лежала целую вечность, переводя дух.

И вдруг испуганно захлебнулась, затаила дыхание. Неподалеку послышались такие знакомые, легкие шаги, и любимый голос чуть слышно позвал:

– Ну где ты? Что за прятки? Покажись. Я тебе все разъясню сейчас… Све-та!

Она вжалась в землю, как куропатка, в точности как тогда, «на даче», звериным чутьем поняла, ни в коем случае нельзя шевелиться. Надо лежать тихо-тихо и ждать, пока минует опасность.

К несчастью, сейчас в роли охотника был не неведомый злодей, а остроглазый мерзавец. Совершенно по-волчьи он повел носом, безошибочно глянул в ее сторону. Сделал шаг, другой.

Светка вскочила, кинулась бежать.

Он же шел по следу неторопливо, спокойно, точно зная, что она никуда не денется.

И снова Светка неслась сломя голову, не разбирая дороги, петляя зайцем, пока не уткнулась в железнодорожные пути. Сзади все ближе похрустывали ветки.

Девчонка начала карабкаться по насыпи, сдирая колени и ногти. Туфли давно куда-то пропали, пятки сбила в кровь, но сгоряча ничего не чувствовала. Выбралась, встала на путях, озираясь, как загнанная косуля.

Налево – пусто, направо – пусто, где она находится – бог весть, да еще и наползает снизу от деревьев, сгущается туман. Постояв в низинах, помедлив, он начал подниматься, и испуганной Светке показалось, что вот сейчас он затянет все вокруг, обовьет ее и придушит. Тихо зарычал осыпающийся гравий, и снова послышалось вкрадчивое, умоляющее:

– Ну, Света же. Что вы бегаете по туману, как баскервильская собака? Погодите, я же хочу только объяснить.

Прыгать с насыпи? Но там канава с жидкой грязью, тотчас увязнешь. Бежать прочь по шпалам? Далеко босой не убежать…

Она, уронив руки, лишь озиралась, понимая, что деваться некуда. Рома уже вылез на пути, осторожно, шаг за шагом, приближался, держа руки на весу, а в них – по изуродованной туфле.

– Смотрите, всю обувь… убили. Зачем такие нервы?

– Н-не подходите, – прошептала она, пятясь.

– Все вам показалось. Шарахаетесь от меня… глупенькая, ну погодите же!

– Стойте на месте! Иначе я… я…

– Ну что, что вы?

Он шел и шел, она все отступала, пятилась и вдруг – о ужас! – за плечами послышались еще чьи-то шаги, неторопливые, тяжелые, и покашливание. Светка, обернувшись, чуть не завизжала на радостях: по путям шел, покуривая, человек, и на одежде у него блестели явно форменные пуговки. Светка, подскочив, вцепилась в рукав мужчины:

– Дяденька, защитите! Тут такое… такое!

– Все егозишь? Отдохни. Постой смирно.

Знакомые узкие глаза, чапаевские усы, Иван Мироныч снял с головы кепку и, смяв ее, вытер лоб. Блеснула в свете фонаря лысина.

Воспоминание вспыхнуло, обожгло. Светка, сдавленно взвизгнув, шарахнулась в сторону, но Машкин, протянув свою длинную руку, цапнул за плечо, сдавил, потащил к себе. Она изо всех сил зажмурилась.

Дальше начало твориться что-то невообразимое: ее вдруг вырвали у этого упыря, отшвырнули, как котенка, в сторону. Разожмурившись, Светка увидела лютый бой. Рома вцепился в Машкина, как лайка в медведя. Тот был сильнее и тяжелее, стряхнул легкого врага с себя, навалился сверху, но Рома ужом ускользнул, снова насел на врага – и вновь оказался под ним.

Из неразберихи рук и ног разлетались, как брызги из каши, слюна и мат, и тут вдруг остро блеснул нож, раздался крик.

Светка наконец пришла в себя, кубарем покатилась с насыпи, увязая в канаве, зашлепала по грязи и воде, бежала наугад невесть куда, лишь бы подальше от путей. Туман стоял уже густой, как вата, казалось, он влезал в нос, в открытый рот, не давал дышать. Из-за деревьев внезапно выпрыгнул какой-то человек. Светка, шарахнувшись, запнулась на бегу, ноги, сбитые в кровь, подкосились – и она влетела в эту темную фигуру.

– Светик, Светик, все хорошо, не бойся, – приговаривал Яшка, прибавляя глупые сопливые слова, гладя по голове, целуя растрепанные, грязные волосы.

– Яша! Там это, скорее! Милицию!

– Уже, не волнуйся, все хорошо, теперь все будет просто замечательно…

…Как только эта курица скрылась из виду, два бандита – старый и малый – прекратили потасовку, поднялись. Утирая с лица льющую кровь, Цукер проговорил:

– Тикай, набегут. Девка эта…

– Знаю, знаю. Смысла нет бежать, – переводя дух, пояснил Машкин. – И ты пропадешь, и я. Есть маза тебе чистым выйти. Сладим.

– Как?

– Просто терпи, будет больно. Я тебя подержу.

Цукер зажмурился, впившись зубами в кулак, – но, когда Машкин, ухватив его за шею, резко дернул на себя, когда нож, гнусно чавкнув, вошел в живот, полилась горячая кровь, он не выдержал и заорал.

12

Что за ночка выдалась.

Сначала Анчутка с его путаными покаянными историями про кольца, привокзальные шалманы и доходягу Гришу, якобы убитого. (Въедливый Саныч, сделав пару звонков, без труда выяснил, что «покойник» спокойненько отмокает в «Матросской Тишине», ожидая суда за ограбление комиссионного магазина, активно раскаивается и сотрудничает с властями.)

Потом Надька Белоусова, захлебываясь соплями, утверждает, что ее «нашли», а Светку зарезали, но подробности сообщить не может – только то, что где-то там, у железной дороги. Пришлось поспешать со всех ног «куда-то» туда – ничего себе задача, учитывая, что у рельс нет ни начала, ни конца.

Наконец, поножовщина на путях. Не столь удивительно то, что Машкин окончательно рехнулся и решил кого-то прирезать, пусть и племянника, а то, что он утверждает, что заступался за девчонку, на которую этот самый племянник посягнул. Девчонка же, Светка Приходько, стоит насмерть и с негодованием это отвергает. Не виноват, ничего не было – и все тут.

Сам племянник – Роман Сахаров – пребывает в больнице, в бессознательном состоянии, и на вопросы о его состоянии главврач Маргарита Вильгельмовна только кривится да отмахивается.

– Может, его к Склифосовскому? – заикнулся было Акимов, но его быстро загнали под лавку:

– Не морочьте мне голову! Заштопали, будет необходимость – отправим, а сейчас нет такой нужды. Занимайтесь своими делами.

Поспорь с такой.

– Да у коновалов всегда так, – утешил Иван Саныч. – Кровища из парня хлещет, как из зарезанного порося, а она – «нет нужды». Зато с нас взятки гладки: дело было на железке, вот пусть линейные разбираются.

– Чего разбираться-то? Нарисуют ему сто сорок третью, неопасное для жизни, присядет на годик.

Саныч выразил надежду, что тем лучше, котел на место встанет, и признался:

– Я тебе, Серега, как на духу: свербил у меня этот Машкин, как чирей, покоя не давал. Сплошные беды от него. Чем он дальше – тем нам же лучше.

Акимов согласился от самого чистого сердца. Пусть до утра посидит товарищ в клеточке, ему уж не привыкать, а там видно будет.

– Ну что, по домам?

Тут внезапно, хлопнув дверью и вполне слышно прошагав, появился Сорокин, удивительный и непривычный. Был в штатском, блестящего вида костюме, белоснежной рубашке при галстуке, ослепительная шляпа набекрень. На лацкане поблескивал знак, при виде которого у Сергея ком встал в горле и даже, фигурально выражаясь, поджался хвост. Остапчук же, пряча улыбку, отвернулся.

– Ладно глазами хлопать, – попенял Сорокин, в шутку прикрывая ладонью знак заслуженного работника НКВД. – Ликуйте. Все в аккурате, был на ковре, рассмотрен, взвешен и найден чистым.

– О как. Тогда приступим? – деловито предложил Саныч и полез под стол.

Акимов взмолился:

– Я пас. Вера…

– …не позволяет? Мусульманин?

Сорокин строго указал на недопустимость подобного рода шуток:

– Не изгаляйся над руководством… Обмоем непременно, причем не только этот повод.

– А какой еще? – заинтересовался Саныч.

– После узнаете, – пообещал капитан, – а пока идите уж отдыхать.

То ли в шутку, то ли всерьез Сергей заметил:

– Высокомерно, товарищ капитан. Вы же понимаете, что, пока не отменен приказ о вашем отстранении, вы тут не командир.

– Умыл, – признал капитан. – У меня с Машкиным разговорец будет, в нем момент личного плана…

– Тамара? – прямо спросил Саныч.

– Да.

– Она нам тоже не чужая была, – деликатно напомнил Акимов. – Работали вместе, значит, и плоды будем вместе пожинать.

– Справедливо же? – уточнил Остапчук.

– Ну а раз так, то веди Машкина сюда.

– Есть, – козырнул Саныч.

– Наше Николаю Николаевичу, – задержанный шаркнул ножкой. – Никак снова в седле?

– Именно, – подтвердил капитан. – Присаживайтесь, гражданин. Акимов, пальчики этого товарища имеются?

– Еще нет, товарищ капитан.

– Займитесь.

– Сами будете сымать? – полюбопытствовал Машкин.

– Ничего, справлюсь, – пообещал Сергей.

– И что теперь? – вытирая испачканные кустарной дактилоскопией руки, спросил Иван Мироныч.

– Продолжим наши игры, – улыбнулся капитан, извлекая из стола моток бечевки. – Вы же не откажетесь навязать несколько узелков?

– Узелков, – повторил Мироныч, дергая углом рта. – Уличить, что ли, пытаетесь?

– А вы что ж, боитесь?

– Чего мне…

– Так тем более. Навяжите просто узелки, главное, чтобы несколько и разные.

– Извольте, если охота пришла дурачиться.

– Почему же дурачиться? – возразил Сорокин. – У следствия есть серьезные основания полагать, что именно вы убили гражданку Газзаеву, а потом имитировали ее самоубийство.

– Что ж, и улики есть? – вежливо спросил Машкин.

– Имеются. Вы человек умный, хитрить с вами бесполезно.

– Благодарю уж.

– Вот потому и просим вас по-человечески: навяжите узелков, сами свою судьбу решите.

– Черт знает что такое, – недовольно заметил Машкин. – Да на каком таком основании, позвольте спросить? Возбуждено уголовное дело, есть поручение следователя?

– Таки боишься, Мироныч? – сочувственно спросил Остапчук.

– Веревок? – весьма естественно удивился обходчик, хмыкнув, взял бечевку.

Не такелажник, не грузчик, не рыбак, не моряк, но пять узлов он состряпал быстро, вроде бы и без напряжения. Выложил на стол:

– Прошу.

Сорокин глянул, скрипнув зубами, извлек из портфеля сверток, развернул, положил сюда же.

– А раз так, то сличайте сами, товарищ Машкин. Это тот самый шнур, на котором вы повесили гражданку Газзаеву. Это так называемый казачий узел, причем не классический, завязанный по-своему. Вот здесь, – капитан указал карандашом. – Так его обычно не вяжут, это твое личное искажение. Узел имени Машкина.

Обходчик откинулся на скрипучем стуле, заложив ногу на ногу. Что-то неуловимо изменилось в нем – выражение ли лица, осанка, манера говорить. Подбородок выдвинулся вперед, простецкая калмыцкая физиономия приобрела выражение высокомерия, начальственно выбивали неторопливую дробь короткие пальцы.

– Я польщен. Улики – это очень мило, но все-таки позвольте спросить: а мотивы? Зачем мне было ее убивать? Корысти никакой, личной неприязни – тоже. Вы же не без образования, наверняка слышали про принцип куи продэст[14]…

– Блистать латынью без нужды – дурной тон, – заметил Сорокин, – но вы правы. Зачем это вам было надо беспокоиться, рисковать? Надо ж и ударить, и петлю накинуть, и к потолку притянуть, и потом еще, спохватившись, стянуть коврик со следами крови, пока пацан бегает туда-сюда.

– У вас богатая фантазия и неплохие способности к реконструкции преступлений, – похвалил Машкин. – Да, так зачем же?

– Знаете ли, до недавнего времени мне лично было это неясно, – легко приняв светский тон, отозвался капитан Сорокин. – Но потом, вспомнив кое-что и сопоставив – чисто по сыщицкому наитию, – я отправил запрос на Ставрополье. И знаете, заковыристо получилось…

Открыв портфель, достал папку, из нее – пожелтелый, увядший лист:

– Интереснейший, чудом сохранившийся документ. Это, дорогой товарищ, список номер один, доведенный циркуляром департамента полиции по особому отделу. Политический список, если помните.

– Не помню, – отрезал Машкин, прищурившись.

– Ничего страшного, бумага помнит, – утешил Сорокин. – Вот, извольте, номер восемьдесят девять: Султанов, Лавр Георгиевич, из терских казаков, выпускник Петербургского горного института, привлечен к дознанию за умышленное лишение жизни одновременно городского полицмейстера и начальника жандармского управления, совершенное путем метания снаряда…

– Любопытно, – одобрил Машкин, – но какое отношение это имеет к нашему делу?

– Уместный вопрос, – похвалил капитан, доставая из кармана лупу. – Одолжайтесь.

Сорокин выложил на стол еще одну бумагу – дактокарту, снабженную надписями на английском языке.

– Еще один уникальный документ, и тоже чудом уцелевший, хотя архивы с девятьсот пятого года сжигали неоднократно. Возможно, потому, что был составлен на английском, решили сохранить для истории. Знаете, что это?

– Завещание Георга Пятого?

– Это, дорогой товарищ… или предпочитаете «господин»?

– Я предпочитаю Иван Миронович.

– Хорошо. Это, Иван Миронович, взятые Скотленд-Ярдом отпечатки пальцев у господина Султанова, российского подданного, прибывшего в Англию обучаться горному делу, но задержанного по подозрению в покушении на члена палаты лордов, сэра, чье имя не важно. Тогда, видите ли, не натравливали друг на друга бомбистов, а вылавливали сообща. Документ прислан вместе с циркуляром. А вот это – ваши отпечатки.

Капитан пододвинул бумагу, над которой потрудился в качестве эксперта Акимов:

– Благоволите. Вот четыре потока, два – дугообразной формы, один – петля, четвертый изогнут, огибает и дуговые потоки, и петлю. Они идентичны.

Машкин молчал. Лупа лежала на столе нетронутой.

– Чего ж молчите, Лавр Георгич? А меня, случаем, не узнаете? Ну же. Шайтан, Веселая балка, Лях. У тебя такая рыжая кобыла была.

– Сказочная. Догони-ветер, – вздохнул Машкин-Султанов, вполне миролюбиво. – Амба звали ее. Тебя, прости, не припоминаю, да где уж, много вас таких было, и годы… Даже Тамара меня тоже не сразу узнала. Ну а как узнала – сам посуди, что мне было делать? Живешь-живешь честно, а тут – амба, и отправляйся на старости лет лес валить.

– Да уж, все по классике: кто бы на его месте не убил, – проворчал Остапчук. – Ну а парня-то за что порезал?

– К девке приставал, с кулаками на меня бросился – на меня-то! А ведь как родной мне был, жизнь я ему спас…

– Бывают такие, неблагодарные, – прервал Акимов. – Ладно ваньку-то валять. Отсидеться вы хотите, годик отдохнуть на нарах, а к тому времени не то что улик – и следа бы, воспоминаний не осталось, не то и казарму снесут наконец.

– Во-во, – подал голос Остапчук, – и дело вести будем не мы, которые худо-бедно да ведаем, кто ты на самом деле, а посторонние, линейный отдел. Ты ж, умный, не просто подстроил, чтобы на пути кровь пустить?

– Заскочил я в больничку-то, – между прочим заметил Сорокин, – и интересный разговор имел с хирургом, Маргаритой Вильгельмовной. Не знакомы с ней?

– Случалось, – лаконично подтвердил Султанов.

– Бывалая дама. Так вот она поделилась интересным наблюдением: раны кровавые, только вот странные. Крови много, но опасности ровно никакой. Случайно так не ударишь.

– Оставь парня в покое, – попросил задержанный. – И так хлебнул на своем веку, каково ему будет снова одному?

– Не пропадет. Хотя это уж не от меня зависит.

– По старой памяти, товарищ капитан, не позволите ли написать чистосердечное? Все-таки не насмерть я вас застрелил.

– Вспомнил-таки меня, – отметил Сорокин. – Приятно, черт подери, но уж прости, на сей раз тебе не выскользнуть.

– Как знать, как знать. На все Божья воля, – Султанов, как бы не сдержавшись, во весь рот зевнул. – Прощения просим. Нельзя ли уж хотя бы поспать напоследок?

– Уважим просьбу, – Остапчук поднялся, достал наручники. – Только уж извини, раз ты такой у нас легендарный и скользкий – в браслетах ночуй.

13

– Теперь-то можете быть свободными. Верно, товарищ и. о.? – спросил, улыбаясь, Сорокин. – Смотри, Вера выгонит.

– Нет, не выгонит, – возразил Акимов, вручную открывая слипающиеся глаза. – Она меня любит. И потом, коли выгонит, то одна останется.

– Чего это? А Ольга где ж?

Акимов набрал в грудь воздуха и принялся рассказывать, что дети уже давно все решили, что Николай, как только стукнет восемнадцать, решил немедленно жениться и жить они будут на жилплощади, которую предоставляют от завода, на который он поступает работать, и трудиться будет в лаборатории, где заведующим Пожарский-старший…

– Все-все, понял, понял, – прервал капитан. – Совет да любовь. Как Вера-то, рада?

– Так она еще и не знает. Большая тайна. Знают только я и полрайона.

– Сплошные тайны! Кстати, о тайнах. Давай, Иван Саныч, свою трудовую руку, – и, вынув что-то из внутреннего кармана, вложил в протянутую ладонь.

– Ох ты ж, мать честная, – восхитился Остапчук, ухватывая в щепоть колечко. – Нашлась-таки генеральшина гайка? Та самая, а, Серега?

– Она вроде бы, – подтвердил Акимов. – Тонкое колечко, нитка брильянтов. Нет, Николай Николаич, нельзя на пенсию вам.

– …вы ж, простите, и из коматоза раскрываемость делаете, – закончил сержант, бережно убирая кольцо в сейф. – А где взяли, если не секрет?

– Добыл, как и в первый раз, самым незаконным путем, не беспокойся, – заверил Сорокин. – А теперь идите отдыхать. Я тут останусь, с твоего позволения, Сережа. Мне, уж извините, не спится.

Оставшись один, капитан принялся заново осваиваться. Включил лампу, выключил верхний свет. Разоблачившись, привычно пристроил на плечики рубашку, пиджак, остался совсем по-домашнему, в одной майке. Вскипятил чайник, заварил самого крепкого чаю – аж ложка стоит, и, вздохнув, полез в сейф.

– Опять завал.

Он принялся было изучать дела, но быстро убедился в том, что и так было понятно – не хватает отделению чуткого руководства, а распоясавшимся сотрудникам – организующего влияния, сиречь пинков, да побольше.

Казалось бы, все закончилось ко всеобщему благу – но в бессонную голову лезли неудобные мысли. Пристально наблюдая за этим, с позволения сказать, Шайтаном, Сорокин никак не мог отделаться от одной мысли: что-то тут не так. Он спокоен, как будто все идет так, как задумано. Между тем ведь обрушилась его комбинация, целью которой было отсидеться годик за телесные без тяжкого вреда здоровью.

Сорокин задавал вопросы Маргарите Вильгельмовне, пытался поговорить и с Сахаровым – запретила. Но после того как он напрямую поставил вопрос: «Имитация?», она подтвердила:

– Форменная и очень умелая. Порезы – не удары, подчеркиваю, порезы – по волосистой части, колющий прямо в центр желудка, в кишечник, причем по характеру раневого канала читается, что удар нанесен исключительно аккуратно, без поворотов, и полотно извлечено точно под тем же углом… я понятно объясняю?

– Вы хотите сказать, что парень ждал удара, – кивнул Сорокин, – потому что, как ни удерживай, если не готов, все равно дернется, а цена промаха…

– …инвалидность – и это минимум. Сами помните, – Маргарита принялась показывать руками, – тут печень, слева селезенка, внизу мочевой пузырь, а вверху солнечное сплетение. Надо попасть ровно вот сюда, – она очертила на животе круг, – и тогда раненый даже без помощи проживет минимум сутки, а то и несколько, если в силе. Так что все в порядке, через недельку парня выпишу.

– Вещи его позволите глянуть?

– Ох, Николай Николаевич, вы в своем амплуа: тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде, – поворчала Маргарита, полезла в карман. – Вещи его вам ни к чему, грязные они и в крови.

– Я не брезгливый.

– Товарищ капитан, кольцо я вам и так отдам. Вы ж его ищете?

– Всегда приятно иметь дело с женщиной не просто красивой, но и умной, – заметил Сорокин. – Что бы мы без вас делали – ума не приложу.

– Я тоже, – призналась Маргарита Вильгельмовна.

Он вернулся к бумагам, достал папку, которую буквально распирало от многочисленной переписки. Лохматая была папка, толстая, неопрятная, зато на ней красивым акимовским почерком было выведено: «Текущее». Скривившись, потирая начинающий ныть висок, капитан просматривал требования, циркуляры, ориентировки, сводки, отмечая на бумаге даты и суть поручений – по преимуществу невыполненных. Вдруг насторожил уши: скрипнула входная дверь, кто-то пошел по коридору.

Шаги все приближались, легкие, пружинящие. Стук в дверь. Сорокин переложил пистолет на стол, прикрыл бумагой.

– Войдите, кому не спится?

– Это я, – представился Колька Пожарский, входя и опуская на пол два чемодана.

Обычные чемоданчики, фанера потертая, местами ободранная.

– Рад видеть. Зашел попрощаться? Уже переезжаешь?

– Это не мои. Вот гляньте, что нашел.

В одном чемодане, поменьше, оказалась рация «телефункен», как будто вчера упакованная, блестящая эбонитом и никелем. Во втором – тротиловые шашки, саперные спички, детонаторы в немецком пенале, куски черного «угля» – замаскированной взрывчатки. «Японские, – прикинув размер, понял Сорокин, – два на четыре дюйма».

– Тут еще ручки какие-то, – Колька вынул из чемодана вечное перо, Сорокин немедленно перехватил его руку, скомандовал:

– Тихо-тихо. Положи-ка на место. Это, тезка, мина-сюрприз. Надавишь на клапан – и минус три-четыре пальца, а то и кисть.

Прикрыв чемоданы, два Николая присели за стол, чтобы отдышаться. Сорокин предложил чаю, Колька в три глотка осушил полный стакан.

– Откуда дровишки?

– Да из казармы. Из подпола в вашей комнате, Николай Николаевич. Я случайно понял, – стал объяснять Колька. – Шарики давеча из кармана у меня выпали, помните? Ну и скопились в одном месте. Я решил глянуть, простучал доски, а там подпол. Хорошо заизолированный, можете убедиться – ни крошки не вымокло… Я так мыслю, Николай Николаевич, что он не просто так с вами комнатами махнулся, понимал, что у вас-то обыск делать не станут.

Сорокин кивнул, сказал: «Так, стоп», – и принялся перебирать бумаги в папке «Текущее».

– Вот оно.

Документ, который он искал, предписывал усилить профилактическую работу в районе железнодорожной платформы района в связи с перемещением через нее…

– …составов стратегического назначения, код а-девять.

– А-девять. Это что, Николай Николаич?

– Уран, – машинально пояснил капитан, ощущая, что в голове один за другим взрываются «хиросимы». – Что и требовалось доказать.

По лицу Николая было заметно, что и у него, как у старшего тезки, идет напряженный мыслительный процесс. Впрочем, в силу более молодого возраста, отсутствия зашоренности и боязни ошибиться у него головоломка сложилась куда быстрее.

– Так что же, выходит, что Машкин и в сорок первом мог устроить диверсию?

– Нельзя утверждать так без доказательств, – возразил Сорокин, но все-таки признал, что есть все основания полагать.

– Но доказать не получится.

Николай Николаевич, подумав, сказал, что это уже не их дело:

– Это доказывать будем не мы, другие, специально обученные люди.

Прощались серьезно, сухо, по-мужски. И все-таки капитан, не сдержавшись, притянул парня к себе и от души чмокнул в лохматую макушку:

– Колька, Колька Пожарский. Умный парень ты. И удачливый. Что бы я без тебя делал?

Тот, смущаясь, высвободился:

– А что мы без вас делать будем?

– В смысле?

– Так вы никак на пенсию собрались?

– Так сердце у меня.

– У всех сердце.

– Так, а ты не бросаешь родные пенаты? – хитро подловил парня Сорокин.

– Не бросаю, – возразил Николай. – Работать иду, для всеобщего блага…

– …и я должен оставаться, и тоже для всеобщего блага?

Колька понял, что перешел черту, указывая пожилому, заслуженному, к тому же больному и одинокому человеку на его место в этой жизни. И все-таки твердо закончил:

– Да. Вы тут незаменимый.

Ну что скажешь? Вот и Сорокин промолчал.

С утра опера застали руководство плещущимся над раковиной, свежим, непривычно бодрым. Растираясь полотенцем, Николай Николаевич молодецки поприветствовал подчиненных:

– Ну-с, как спалось?

– Неплохо, – пробормотал Акимов, отводя глаза.

Наискосок по груди капитана шли затянувшиеся шрамы, явно от очереди, след на ключице, как бы от рубленой раны – густовато для одноглазого пенсионера, кантовавшегося по тылам.

Остапчук деловито уточнил:

– Я звякну линейным-то?

Сорокин отозвался:

– Звякать будем по другому номеру, Иван Саныч. Но это я сам сделаю.

14

– Как чувствует себя молодой человек?

Цукер открыл глаза, повел ими, придавая себе вид томный, страдающий и одновременно смиренный:

– Прекрасно, доктор. Большое вам спасибо, если бы не ваши руки… золотые же руки! Памятник им надо ставить, вот что…

Хирург Шор прервала с прохладцей:

– Ну-ну, успокойся. Мне дифирамбы ни к чему, для девочек прибереги.

Быстро, без лишних слов и движений провела осмотр, выдала заключение:

– Через недельку выпишу, будешь куролесить пуще прежнего. – Бесцеремонно дернула за ухо: – Только имей в виду, комбинатор: такие точные удары нарабатываются годами, не советую доверять наносить их себе кому попало. Тебе, молодой человек, не иначе как крупно повезло.

– Само собой, само собой, – кротко поддакивал Цукер, а про себя не без превосходства думал о том, что многое понимает эта строгая тетя. Дал бы он, хитрован прожженный, тыкать в себя ножичком абы кому. Как раз дяденька умел, как никто другой.

Курить чертовски хотелось, но папирос не было. На этом фоне думы цукеровские, и без того невеселые, становились все мрачнее. Нарсуда он не боялся. Пусть он не такой скользкий, как дяденька, но вполне бывалый и обтекаемый.

Доказанной крови на нем нет. Его лицо жертвы не видели. Даже если допустить, что Анчутка сдаст – что с того? Не война ведь. Судья – наверняка женщина, и кивалы – скорей всего, две престарелые тетки, возможно, что и вдовы, и осиротевшие матери, – будут, глотая слезы, слушать скучные, но трогательные речи государственного адвоката, а тот будет привычно бубнить за безотцовщину, недостаток воспитания и питания, за то, что имел место не злой умысел, а невинная шалость.

Вот Светка – это беда. Некошерно быть в заложниках у нервной, к тому же влюбленной девицы, всем известно, как у этих насекомых «любоф» моментом становится лютой ненавистью. И все-таки… умница дяденька, отличную линию занял: заступался за девицу, на которую посягал некий подлец, а то, что друг друга не узнали, недопоняли, то это извините. Тогда, на путях, зажимая ему раны, дядя быстро давал толковые, бесценные наставления:

– Ты вступился за девчонку, на том и стой. Меня сразу не узнал, принял за насильника или иного злодея – не важно. Мы на путях – стало быть, дело уйдет от здешних, а путейские менты наших дел не знают. Терпи, терпи.

И Цукер, кусая губы, чтобы вновь позорно не взвыть – больно все-таки! – кивал и кивал, жалкий такой, залитый кровью, несчастный ребенок.

Все прошло как по маслу. А уж что там надумала себе эта фашистка – главврач, не его дело. Валяйте, разбирайтесь.

Что до дела со скупкой… На этом месте Цукер не сдержался, заскрежетал зубами, очень уж гайки было жаль. Он сразу на нее глаз положил и понял, что вещь стоит всего взятого, и уже протянул за ней руку – но тут поднялся кипеш, засвистели на улице, и пришлось немедленно валить, унося то, что успел нахватать. А Гриня-кот, стало быть, подцепил ее. Как талантливо ныл, как жалился: зачем тряпье нахватали, надо было рыжье и кассу, а у самого на кармане целое состояние!

Уж как колечко попало на палец этой шмакодявке – до конца неясно, но теперь и не важно. Было бы очень кстати, если эта гайка пропала из его вещей, ну так, случайно. А нет гайки – нет и доказательств. Деньги-то не опознаешь, а золотишко дяденька уже давно в дело пустил – ищи-свищи…

Черт, как курить-то охота.

За приоткрытым окном тихонько загудели стальные прутья пожарной лестницы. Кто-то поднимался по ней, кто-то легкий, судя по тому, как это делалось быстро и почти бесшумно.

Момент – и в окно пролезла знакомая белобрысая голова, потом появилась щегольская рубашонка, отглаженные брючки. Весь Анчутка влез в палату.

– Салют. На вот тебе вместо яблочков, – положил он на покрывало пачку папирос. – Значит так: Светка о бузе вашей будет молчать.

Цукер разлепил губы, спросил кратко:

– Вторая?

– Надька – курица дурная, с перепугу язык проглотит.

– Ну а ты?

– Я – молчок о грабежах под бригадмильцев, – ухмыльнулся этот проныра. – Мне-то какой понт репутацию губить? Ты как?

– Ну а я герой порезанный, чего мне, – оскалился Цукер в ответ. – Поработаем еще.

– Э-э-э, нет, не надо, – ухмыльнулся Анчутка, пожимая протянутую руку. – Как вообще отдыхается?

– Как младенчику: гажу под себя и ору по ночам. Врачиха грозится через неделю выгнать.

– Вот и ладненько, – кивнул Яшка и отправился к окну. Уже перенеся ногу наружу, как будто спохватился: – Ах да. Дядьку твоего забрали.

– Ну это понятно.

– Не, ты не понял. Всерьез, – пояснил Анчутка. – «Ворон» к ментовке причаливал. Не знаешь, с чего бы?

– Понятия не имею, – равнодушно отозвался Цукер. – Кто его разберет, темнилу? Должно быть, старые дела.

Примечания

1

Беленка – смесь из извести и песка или глины, которая наносится на поверхность стен сельского дома. Беленая хата – дом, украшенный белой известняковой штукатуркой.

2

Глечик (разр.) – горшок (обычно глиняный); кринка.

3

Степные диалекты казаков Дона и Кубани.

4

Жарг. – заведующий, начальник вообще.

5

Здесь – товар.

6

Перелом палача (он же – перелом висельника) – результат гиперэкстензии (травмы, вызванной резким движением) верхней части шейного отдела позвоночника.

7

Ученик шейха.

8

Вещи.

9

Речь идет об Анне Ахматовой.

10

Грузила с петельками-«ушками».

11

Спиртной напиток низкого качества.

12

Жарг. – тот, кого посадил первый раз.

13

Непреодолимая сутяжническая деятельность, выражающаяся в борьбе за свои права и ущемленные интересы (как правило, мнимые или преувеличенные).

14

От лат. cui prodest – кому выгодно? Кто от этого выигрывает? Кому впрок?

Content

Валерий Шарапов
Записка самоубийцы

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания