Лимонов Юрий Александрович

Владимиро-Суздальская Русь

АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ИСТОРИИ СССР ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ОЧЕРКИ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ

Ответственный редактор

Б. А. РЫБАКОВ

Ленинград Издательство „Наука” Ленинградское отделение 1987

Рецензенты:

Ю. Г. АЛЕКСЕЕВ, И. Я. ФРОЯНОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящее исследование посвящено изучению ряда проблем истории Владимиро-Суздальской Руси.

Возникновение в XII в. сильных государственных образований связано с эпохой феодальной раздробленности, с активным процессом полицентризма, столь характерным для всей Европы того времени. Этот новый этап развития общества ознаменовался становлением и эволюцией самостоятельных, местных надстроечных институтов не только на юге, но и на северо-востоке Руси. Именно здесь, в некогда глухом «Залесском крае», возникает в XII в. сильное и жизнеспособное политическое образование, претендующее не только на самостоятельность, но и на центральное положение во всей Руси. Речь идет о Владимиро-Суздальской земле с городом Владимиром во главе, ставшим уже через несколько десятков лет после нашествия иноплеменников идеологическим центром и символом всей страны. Как, каким образом северо-восточный регион, неизвестный по сути дела нашим летописцам до второй половины XII в., менее чем за сто лет превратился в крупнейший центр Руси, в одно из наиболее мощных государственных образований Восточной Европы — вот те основные вопросы, которые поставлены в монографии.

Исследование темы продиктовано также двумя обстоятельствами. Во-первых, при всем обилии литературы по частным вопросам истории феодальной раздробленности в советской историографии отсутствуют обобщающие труды по социально-политической истории Владимиро-Суздальской Руси. Во-вторых, обзор и анализ всех северо-восточных летописных источников XII–XIII вв. был уже произведен и опубликован.[1] Естественно, что существование источниковедческих штудий по летописанию Владимиро-Суздальской Руси значительно способствует изучению ее социально-политической истории.

Структурно монография делится на два раздела. В первом исследованы вопросы политической истории Владимиро-Суздальской земли XI–XIII вв. Рассмотрены древнейшие известия о Северо-Восточной Руси, упоминания о социальных волнениях. Подробно изучены отношения Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского и других местных князей с их соседями, союзниками и Киевом. Особое внимание обращено на политику Андрея Боголюбского с его тенденциями «самодержавства», созданием во Владимире не только самостоятельного центра светской власти, но и особого церковного. Рассмотрено отношение феодального общества к подобной политике. Подробно исследованы причины, приведшие к краху «самодержавства» Андрея Боголюбского. Изучена также внутренняя и внешняя политика Владимиро-Суздальской земли в конце XII — начале XIII в., вплоть до нашестия татаро-монгол.

Второй раздел посвящен специальным вопросам истории Владимиро-Суздальской Руси.

Возникновение веча на северо-востоке Руси, его социальный состав, функции, отношение к князьям — вот круг вопросов, исследованных в первой главе раздела. Кроме того, рассмотрены проблемы взаимосвязи «старых» и «новых» городов и их коммунальных органов. Уделено должное внимание генезису русского дворянства, повсеместному его существованию, а также его функциям и отношению к князьям. Наконец, рассмотрены вопросы международных контактов Владимиро-Суздальской Руси со странами Востока и Запада. Торговые и культурные связи северо-востока Руси в XII и XIII вв. были весьма интенсивны. Эти контакты сыграли определенную роль в деле обогащения местной духовной культуры.

Настоящая книга была написана несколько лет тому назад. Ее публикации во многом способствовали своими советами и доброжелательным вниманием доктора исторических наук В. И. Буганов, А. Н. Сахаров и член-корреспондент Академии наук УССР Ф. П. Шевченко. Неизменно дружескую поддержку автор ощущал и со стороны ответственного редактора академика Б. А. Рыбакова. Всем им автор приносит самую глубокую благодарность.

ИСТОРИОГРАФИЯ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

История Владимиро-Суздальской Руси неоднократно изучалась отечественной историографией. Это обусловлено тем, что она, так же как и Киевская Русь, представляет один из основных этапов развития Древней Руси. Значение истории Северо-Восточной Руси ХII–XIII вв. трудно переоценить. Здесь возникли такие явления, как экономический базис, политическая надстройка, культура, религия, идеология, а также основной субстрат нового общества — этнос. В свою очередь все это заложило основу существования нового социального образования — Московской Руси, правонаследником которой является русская нация. Вот почему Владимиро-Суздальская Русь, ее история, политика, культура быта были, есть и будут предметом историографических исследований, от летописей до работ будущих историков.

Наиболее ранними историческими памятниками, отражающими феодальную раздробленность, являются русские летописи. В период образования ряда самостоятельных экономических и политических центров появляются и местные летописные своды. Эти памятники излагают прежде всего местные события, происходившие на территории тех земель, где создавались эти своды. Общерусские события также передаются летописями, иногда в определенной трактовке, в связи с местными событиями.[2] Летописание велось в наиболее крупных центрах Руси того времени. Известны киевские, новгородские, псковские, владимиро-суздальские, галицко-волынские летописи. Естественно, наиболее интересными историографическими памятниками являются летописи Северо-Восточной Руси XII–XIII вв. Они содержат наиболее полный комплекс информации об этом районе и превосходно отражают мировоззрение и тенденциозность авторов известий — местных летописцев.[3] Усиление Владимиро-Суздальского княжества, рост его политического могущества при Андрее Боголюбском, Всеволоде Юрьевиче и его преемниках нашли отражение и в местном летописании.

В период образования централизованного русского государства появляется ряд летописных памятников, возникших «в обосновании политики московской великокняжеской власти, направленной к государственной централизации», и отражающих идеологию самодержавной власти.[4] К таким памятникам относится «Книга степенная царского родословия». Она является компиляцией из ряда летописных материалов, которые расположены в виде отдельных биографических статей русских князей и иерархов. Биографии владимирских князей также выделены в особые статьи, где находим панегирик Всеволоду Большое Гнездо, который назван «родочисленый царствия Руського наследник, истинный кореноплодитель первоначальствующим русьским самодержьцем».[5]Правление Всеволода трактуется как «начало Владимерского самодерьжства».[6]

Новая концепция, отражающая усиление самодержавия, утверждающая теорию божественного происхождения царской власти и исконность ее политических прав, нашла свое отражение и в других исторических памятниках: в Никоновской и Воскресенской летописях, в «Сказании о князьях владимирских».[7]Аналогичные тенденции — попытки связать преемственность власти владимирских князей с первыми Романовыми находим и в сочинениях XVII в. — в «Истории» дьяка Ф. Грибоедова и «Синопсисе» И. Гизеля.[8]

Дворянская историография XVIII в. также рассматривала период феодальной раздробленности. Преемственность абсолютизма как политической системы, существовавшей на всем протяжении русской истории от Рюрика, владимирских князей и московских царей вплоть до Петра I, стремился отобразить А. И. Манкиев, историк начала XVIII в., в своей книге «Ядро российской истории».[9]

В XVIII в. В. Н. Татищев в своей «Истории Российской» коснулся эпохи раздробленности на Руси. Этот этап — «удельный порядок» — он датировал от 1132 до 1462 г. Эпоху раздробленности В. Н. Татищев характеризовал как время, «когда князья разделились и сделалась аристократия».[10] Деятельность владимирских князей, в частности Всеволода Юрьевича, В. Н. Татищев, сторонник абсолютизма, рассматривал как попытку «возобновления монархии». В своей истории В. Н. Татищев приводит довольно обширный материал по конкретной политической истории русских земель.

Наиболее ярко проявились классовые позиции дворянской историографии XVIII в. в труде М. М. Щербатова.[11] Главную причину раздробленности он видит в «вольности народной», которая «быв во зло употреблена, единою из причин разорений России была».[12] Помимо этой «единой из причин» М. М. Щербатов отмечает «неустройство», произошедшее из-за споров князей на право наследования: «. ни братство, ни дружба не может остановить быстрый ток честолюбия».[13]

Крупнейший представитель дворянской историографии Н. М. Карамзин довольно подробно рассмотрел историю Древней Руси и ее «раздробления». Начало этого периода он видит в упадке самодержавия, последовавшего после смерти Ярослава. «Основанная, возвеличенная Единовластием, она (Россия. — Ю. Л.) утратила силу, блеск и гражданское счастье, будучи снова раздробленною на малые области».[14] Раздробленность, по его мнению, произошла из-за того, что народ, видя борьбу князей, «не мог иметь к ним того священного уважения, которое необходимо для государственного блага».[15] Рассматривая историю Владимиро-Суздальского княжества, Карамзин выделяет Андрея Боголюбского как сильного князя, стремящегося к единовластию.[16]Правильно отмечая наличие системы уделов как на Руси, так и в Европе,[17] Карамзин, однако, не делает вывода о сходстве политического строя русского и европейских государств. По его мнению, раздробленность могла бы прекратиться и возникло бы единое государство, если бы Всеволод Юрьевич отменил систему уделов.[18]

Исторические взгляды декабристов в известной мере проявились в откликах на книгу Карамзина.[19] Они представляли себе период феодальной раздробленности в духе «республикансковечевой утопии». Возникновение раздробленности, по мнению П. Каховского, произошло от «размножения князей Рюрикова дома». Н. Бестужев считал возникновение уделов результатом «ложной политики» Владимира I.[20]

Буржуазная историография также занималась историей феодальной раздробленности и сделала значительный шаг вперед по сравнению с дворянской официальной историографией в изучении этих вопросов. Периода раздробленности коснулся и крупнейший историк XIX в. С. М. Соловьев. Отказ Андрея Боголюбского ехать на великокняжеский стол в Киев, по его мнению, — переломный момент в истории Руси, поворотное событие, «от которого история принимала новый ход»,[21] с этого момента «родовым отношениям впервые наносится удар, впервые сталкиваются они с отношениями другого рода, впервые высказывается возможность перехода родовых отношений в государственные».[22]Весь дальнейший ход русской истории, вплоть до княжения Ивана Калиты, С. М. Соловьев рассматривает как борьбу родового и государственного начал.[23] Эта борьба нашла свое отражение и в войнах между владимиро-суздальскими князьями — защитниками старого уклада, такими как Мстислав Удалой.[24]Складывание «государственных отношений» на территории Владимиро-Суздальского княжества объясняется С. М. Соловьевым определенными условиями этого района. Он полагает, что этот глухой, редконаселенный район, начавший «свою историческую жизнь» лишь со времени Всеволода III, был менее затронут родовыми отношениями, «здесь не было укорененных старых преданий о единстве рода княжеского»,[25] «здесь была почва новая, девственная, на которой новый порядок вещей мог приняться гораздо легче».[26] Подобный «порядок вещей» позволил владимиро-суздальским князьям создать себе прочную опору в лице новых городов, в которых они были «неограниченными властелинами» и «полновластными хозяевами».

Значительной заслугой Соловьева в отличие от дворянской историографии является его понимание русской истории как закономерного исторического процесса. Однако он игнорировал социально-экономическое развитие общества и рассматривал период феодальной раздробленности как борьбу государственных и родовых начал.

Во второй половине XIX в. появляются работы, посвященные отдельным районам Руси периода феодализма, что позволяет говорить о возросшем интересе к местной истории. Общим недостатком этих работ является (помимо отсутствия социально-экономической истории) идеализация феодальной раздробленности и непонимание процесса становления единого централизованного Русского государства. В 1872 г. вышла в свет и специальная монография по истории Владимиро-Суздальской Руси — книга Д. Корсакова.[27] В работе главным образом рассматриваются процесс колонизации, население и его хозяйственная деятельность. Социально-политические сюжеты в книге затронуты недостаточно и подменены в основном этнографическими штудиями. Книга в целом повторяет концепцию С. М. Соловьева: период раздробленности — это борьба между двумя эпохами — родовой и княжеско-единовластной.

В. О. Ключевский в общем плане разработки «Курса русской истории» затронул ряд вопросов раздробленности.[28] Отмечая отлив населения с территории Киевской Руси на северо-восток, он считал, что колонизация верхневолжской Руси создает там «совсем иной экономический и политический быт».[29] Крестьянская колонизация этого района привела к численному перевесу «сельского класса» над другими слоями общества (над торгово-промышленной и служилой знатью) и в связи с этим к установлению нового «экономического строя» во Владимиро-Суздальской Руси в отличие от «городовой» Киевской Руси, где основное место в экономике занимала внешняя торговля, а не сельское хозяйство. Следствием особого «строя» Владимиро-Суздальской земли, вотчинного землевладения и географического своеобразия края («мелкие речные области») явился новый политический строй — удельный порядок, при котором князья «как частные собственники» были совершенно самостоятельны в своих владениях.[30]Князь становится хозяином своей вотчины («оседлым владельцем»), из которой не выезжает даже на великое княжение и которую он может дарить, завещать независимо от старого принципа старшинства.[31]

Прослеживая процесс становления удельного порядка, В. О. Ключевский подчеркивал, что зарождение «нового» политического «строя» ознаменовалось во Владимиро-Суздальской Руси деятельностью Андрея Боголюбского, который первый стал считать свой удел как «единоличную вотчину», не поехал в Киев на великое княжение и низвел других князей до роли своих «подручников».[32] В дальнейшем удельный порядок получил свое развитие при Всеволоде Юрьевиче и его преемниках.[33]

В начале XX в. Н. П. Павлов-Сильванский высказал мысль, что на определенном этапе развития Руси существовал феодализм, тождественный западноевропейскому. Он полагал, что феодальный строй характеризуют определенные политические и юридические явления, а не социально-экономические отношения, присущие феодализму. Правда, игнорирование развития производительных сил привело Павлова-Сильванского к тому, что он отнес возникновение феодализма лишь к XII в., точнее — к 1169 г., когда Андрей Боголюбский, став великим князем, не поехал в Киев, что «знаменует начало вотчинного порядка»,[34] а падение феодального строя приурочил ко времени Ивана Грозного.[35] По его мнению, время возникновения феодального строя в России совпадало с периодом феодальной раздробленности. Основными признаками феодализма Павлов-Сильванский считал раздробление территории на сеньории — домены, иерархическую организацию феодального общества и, наконец, условность землевладения.[36]

Качественно новый период отечественной науки, в том числе и историографии, наступил после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Он характеризуется прежде всего тем, что историческая наука стала базироваться на марксистско-ленинском понимании философии истории — историческом материализме. Безусловно, овладение новой теорией и ее использование пришли не сразу, а постепенно.

В первые годы Советской власти появляются некоторые работы, которые продолжают рассматривать период феодальной раздробленности с позиций дореволюционной историографии. Так, А. Е. Пресняков в работе, вышедшей в 1918 г., подвергнув критике схему Ключевского, изобразил историю Северо-Восточной Руси как историю эволюции княжеской власти, которая протекала через дробление власти князей и объединение Руси не путем собирания земель, «а методом консолидации власти» в развитие и осуществление стародавней традиции о патриархальном великом княжении «в отца место».[37] В целом все это повторяет выводы, сделанные автором в более ранних работах, где подчеркивается, что все отношения между древнерусскими князьями зиждились на «семейно-вотчинном принципе»?[38]

Период феодальной раздробленности и некоторые вопросы истории Владимиро-Суздальской земли пытался рассматривать с марксистских позиций М. Н. Покровский. Он полагал, что вся история Владимиро-Суздальской Руси знаменуется переходом от старой дофеодальной формы эксплуатации княжеской вотчины к новой феодальной эксплуатации, которая осуществляется теперь «не путем лихих наездов со стороны, а путем медленного, но верного истощения земли вирами и продажами» и которая превращала князя из «наемного сторожа в городе» в хозяина-вотчинника в деревне.[39] Самовластие князей, усилившаяся эксплуатация смердов породили в 70-х гг. XII в. на территории Владимиро-Суздальской Руси антифеодальные движения, которые без достаточного на то основания определяются М. Н. Покровским как «народные революции».[40] Прекращение торговли, затухание городов с их вечевым управлением, дальнейшее развитие феодальной вотчины «как самодовлеющего экономического целого» и, наконец, нашествие татар окончательно разрушили городскую Русь и способствовали созданию «новой — удельно-московской Руси».[41]

Истории Владимиро-Суздальской Руси посвятил свою работу А. Н. Насонов.[42] Он рассмотрел политический статус князей в этом регионе, их деятельность, взаимоотношение с городами. А. Н. Насонов первый в нашей советской историографии отметил то огромное влияние, которое оказали города, городские коммунальные органы на политическую власть в стране. Значительно слабее, без учета некоторых источников прослежены взаимоотношения вечевых институтов в самой Владимиро-Суздальской Руси.[43]В результате эффектные, но весьма упрощенные выводы о классовой борьбе, о политическом антагонизме между боярами Ростова и горожанами Владимира стали надолго достоянием нашей литературы и повлияли на многие обобщающие труды и специальные исследования.

Общей задачей нашей историографии середины 20—30-х гг. стало творческое изучение и использование положений марксизма. Работы советских историков этого периода показывают, что они стремились овладеть качественно новым пониманием исторического процесса. Появились обобщающие работы по истории феодализма и Киевской Руси.

Крупнейший советский историк Б. Д. Греков, рассматривая Древнерусское государство, затронул и вопросы феодальной раздробленности. Ее причины он видит прежде всего в дальнейшем развитии производительных сил и производственных отношений, в замене отработочной формы феодальной ренты продуктовой, в быстрой эволюции вотчины по пути расширения и увеличения ее за счет захвата общинных земель, в интенсивном закабалении свободных общинников — земледельцев, в усилении эксплуатации зависимых крестьян, в возникновении многочисленных обособленных экономических и политических центров России.[44]

Определяя феодальную раздробленность и расчленение Древнерусского государства как «результат роста отдельных его составных частей», Б. Д. Греков считает княжение Юрия Долгорукого (первая половина XII в.) «историческим моментом», когда раздробление Руси окончательно определилось.[45] Б. Д. Греков расценивает деятельность Андрея Боголюбского и прежде всего его отказ ехать на великое княжение в Киев как «один из наиболее ярких примеров вновь создавшегося положения вещей, т. е. перемен в надстройке под влиянием перемен в базисе», как следствие возросшей экономической и политической мощи Владимиро-Суздальского княжества.[46]

Останавливаясь на институте веча в Древней Руси, он вскрыл классовую направленность веча владимирских горожан против самовластия бояр.[47] В целом, оценивая политику владимирских князей, Б. Д. Греков видит в ней черты будущей политики московских князей в деле складывания единого национального государства.[48]

В 1939 г. вышла обобщающая работа В. В. Мавродина, посвященная истории России IX–XVI вв. Становление и развитие Владимиро-Суздальской Руси составляют специальный раздел книги. Несмотря на популярный характер, работа содержит четкие методологические формулировки, насыщена фактическим материалом.[49]

В 30-е гг. также были опубликованы работы, непосредственно посвященные Владимиро-Суздальской Руси. А. В. Арциховский и Н. Н. Воронин поставили проблемы изучения становления классового общества на северо-востоке Руси в XI–XII вв. (колонизация региона, создание городов и сельских поселений, частные вопросы социально-экономической истории).[50] Появилась и популярная книга В. А. Галкина о политической истории Суздальской Руси VIII–XV вв.[51] К сожалению, автор неумело использовал летописные источники, а также переоценил объективность краеведческого материала. Книга грешит рядом фактических ошибок.

В 1940 г. вышла в свет книга М. Д. Приселкова.[52] Впервые в советской историографии рассматривалось летописание всей Древней Руси, в том числе и северо-востока. Несмотря на определенные просчеты — минимальное количество источников реконструкции, недостаточная аргументация ряда внутренних граней летописания, — исследование сыграло положительную роль в деле изучения истории и культуры Руси.

В последующие годы прослеживается дальнейшее развитие отечественной историографии. Для этого периода характерно повышение качества исследований, многие из историков стали применять метод комплексного изучения источников: исторических, этнографических, лингвистических, археологических и др.

Древнерусскому ремеслу как первой форме промышленности феодальной формации посвятил свои исследования Б. А. Рыбаков. Он указал на существование нескольких отраслей ремесла, а также различных групп ремесленников в городах и сельской местности Владимиро-Суздальской земли.[53]

А. Н. Насонов в работе, посвященной складыванию территории Древнерусского государства, остановился на некоторых вопросах возникновения и развития самостоятельного Суздальского княжества.[54] Проблемы решены в основном в историко-географическом плане: установление границ княжества, создание городов. Естественно, ряд вопросов политической и социальной истории в книге не отражен.

В «Истории Москвы» помещен очерк «Северо-Восток Руси». Автор очерка М. Н. Тихомиров подчеркнул, что к XIII в. Ростово-Суздальский регион уже был захвачен процессом феодальной раздробленности и что Москва сделалась «завидным феодальным владением».[55]

В «Очерках истории СССР» довольно подробно рассмотрены как общие проблемы феодальной раздробленности (автор Б. Д. Греков), так и отдельные вопросы истории Владимиро-Суздальской Руси. В работе подчеркивается, что к XII в., «особенно ко второй его половине», «процесс закрепления и обособления политических центров» окончательно завершился и одно из таких государственных образований возникло на территории северо-востока?[56]

Истории Владимиро-Суздальского княжества посвящен специальный очерк.[57] Его автор, А. Н. Насонов, считает, что в XII в. для «Суждальской земли» характерна весьма активная феодализация, чему значительно способствовало княжеское, боярское и церковное землевладение. Он совершенно верно отмечает необычную для князей XII в. «самовластную» политику Андрея Боголюбского. Но причины несостоятельности этой политики в очерке не указаны. Правильно А. Н. Насонов упоминает и о новой для XII в. прослойке феодального общества — дворянстве. Не подлежит сомнению и замечание о том, что «Послание Даниила Заточника» — памятник дворянской идеологии. Но ряд проблем, требующих специального исследования (социальная структура феодального общества на северо-западе, коммунальное устройство городов и др.) и не нашедших своего отражения в современной историографии, не был разрешен.

Проблемам социально-экономической жизни городов и классовой борьбе Древней Руси посвятил свои исследования М. Н. Тихомиров. Образование русских городов, их хозяйственный и общественный строй, управление, состав городского населения, борьба горожан против феодалов, развитие культуры, а также внешний облик древнерусского города — таков широкий круг проблем, затронутых в монографии «Древнерусские города». М. Н. Тихомиров коснулся и вопросов истории городов Владимиро-Суздальской земли. Он отмечает, что в период раздробления Древнерусского государства и обособления отдельных княжеств появление новых больших городов является фактом, который «лучше каких-либо доказательств подчеркивает действительное усиление этих (Ростово-Суздальской и Галицкой. — Ю. Л.) окраинных земель в XII в.».[58] Полемизируя с А. Н. Насоновым, М. Н. Тихомиров считает, что города Владимиро-Суздальской Руси, так же как и большинство древнерусских городов, возникли не вследствие их удобного и выгодного расположения на речных торговых путях, а вследствие «развития земледелия и ремесла в области экономики, развития феодализма — в области общественных отношений».[59] Города Владимиро-Суздальской Руси возникли, по его мнению, как городские центры на плодородных опольях Залесской земли.[60]

Отмечая возросшее политическое значение городов в XII–XIII вв., М. Н. Тихомиров довольно подробно останавливается на характерном явлении той эпохи — на наметившемся союзе городов и князей во Владимиро-Суздальской земле. Этот политический союз, одна из предпосылок к образованию централизованного государства, как это было, например, во Франции, был выгоден и владимиро-суздальским городам, стремившимся «получить больше городских привилегий за счет князей», и князьям, нашедшим союзников против «самовластия» бояр.[61]

Антифеодальные движения на территории Владимиро-Суздальской земли затронуты в исследовании М. Н. Тихомирова «Крестьянские и городские восстания на Руси в XI–XIII вв.». Основными причинами восстаний 1024 и 1071 гг. были, как правильно указывает М. Н. Тихомиров, широкий захват общинных земель и интенсивное закабаление свободных смердов-земледельцев.[62] Эти крестьянские восстания, проходившие под флагом борьбы против христианства, были ярко выраженными антифеодальными восстаниями, направленными против духовных и светских феодалов.[63]Восстание 1175 г. во Владимире явилось следствием дальнейшего усиления феодальной эксплуатации смердов и увеличения боярского землевладения во второй половине XII в. на территории Владимиро-Суздальской земли.[64] М. Н. Тихомиров указывает на широту этого восстания, которое распространилось по всей Владимиро-Суздальской земле и «охватило не только городское население, но и деревню», что «позволяет говорить о связи восстания горожан во Владимире и Боголюбове с движением смердов».[65]

В общем плане проблемы складывания русской народности затронуты некоторые вопросы истории Владимиро-Суздальской Руси в статье Л. В. Черепнина «Исторические условия формирования русской народности до конца XV в.». В статье было отмечено и положение о двойственности процесса феодальной раздробленности (с одной стороны, выступает тенденция обособления земель, а с другой — тенденция их объединения, эти тенденции находятся в диалектическом взаимодействии).[66]

Непосредственно такому социальному явлению, как генезис новой служилой прослойки феодального общества, была посвящена небольшая работа М. Н. Тихомирова.[67] Он пришел к выводу, что решающую роль в заговоре против Андрея Боголюбского сыграли «милостники» и что этот термин обозначает министериалов, «особый разряд княжеских слуг», близких к дворянам. Подобное наблюдение, видимо, не вызывает возражений. Правда, существование самих терминов в летописях — «дворяне», «милостники» — и их противопоставление вряд ли дает возможность отождествлять оба понятия.

В 60—70-х гг. увеличилось число работ, посвященных частным вопросам истории и культуры Владимиро-Суздальской Руси. Крупнейший знаток архитектуры северо-востока Руси Н. Н. Воронин посвятил некоторые свои работы источниковедению[68] и истории Владимиро-Суздальской земли. Рассматривая политическую борьбу 70-х гг. XII в. во Владимире, он пришел к выводу о доминирующем положении «горожан» в местных органах власти, о наметившемся союзе князя и веча.[69]

Появилось несколько работ по вопросам письменной культуры Владимиро-Суздальской Руси. Были реконструированы летописные своды, определены их источники, установлена тенденциозность памятников. Анализ летописей позволил выявить степень влияния местной традиции на позднейшие своды Москвы и Новгорода.[70]

Я. Н. Щапову принадлежат интересные исследования о становлении правового статуса местной церкви Владимира Залесского и о распространении церковного устава князя Владимира на северо-востоке Руси.[71]

Непосредственно вопросы истории северо-восточного региона, связанные в общем плане с проблемами Древней Руси, рассматривались в работах А. П. Новосельцева, В. Т. Пашуто и Л. В. Черепнина. Они исследовали соотношение отдельных княжеств в общей структуре древнерусской конфедерации, определили систему надстроечных институтов государства, их политическую и классовую активность, значение и роль феодальной прослойки — «мужей», выявили социологическую параллель этому термину у соседей — славян, финно-угорских и балтоязычных народов.[72]

Ряд проблем, относящихся к социальной структуре Владимиро-Суздальской Руси, разрешил в своих работах Б. А. Рыбаков. Он обосновал положение о том, что в XII–XIII вв. «закрепление князей в определенных крупных центрах было в большей степени делом боярства, чем самих князей».[73] Определяя социальный состав городской общины Владимира, Б. А. Рыбаков указывал, что ее надо дифференцировать и что она включала в себя как городские низы (ремесленников), так и верхушку феодального общества (бояр, дворян). Причем он прямо противопоставляет «корпорацию» местных бояр городскому посаду, населенному местным трудовым людом. Интересно, что в этой связи Б. А. Рыбаков указывает на определенную классовую политическую и идеологическую тенденцию местных летописей.[74]

Появились работы по исторической географии Владимиро-Суздальской Руси. А. В. Куза установил древнейшую границу между новгородскими и ростовскими владениями, очертил пограничный рубеж суздальских земель в 40-е гг. XII в.[75] В. А. Кучкин также посвятил свое обобщающее исследование проблемам исторической географии этого района. Он рассмотрел историю и эволюцию складывания территории отдельных княжеств северо-востока Руси. В. А. Кучкин определил время образования местных центров, их ареалы, этапы колонизации.[76]

Большое место в нашей историографии занимают работы, исследующие связи Древней Руси со странами Востока и Запада. В обобщающей работе В. Т. Пашуто дана внешнеполитическая линия каждого (в том числе и Владимиро-Суздальского) княжества.[77] Появились многочисленные труды по истории культурных контактов с Востоком, Западом и Византией.[78] Специальное исследование посвящено торговле Древней Руси.[79]

Некоторые общие вопросы истории древнерусского общества поставил и разрешил в своей работе М. Б. Свердлов.[80] В ряде своих построений он использовал и летописный материал, относящийся к Владимиро-Суздальской Руси. Помимо общих положений, к которым пришел М. Б. Свердлов (в том числе о том, что «определяющим в историческом развитии Древней Руси стал прогрессивный в тот период феодальный способ производства, хотя наряду с ним существовал уклад родо-племенного строя»), определенный интерес представляют и его наблюдения по частным вопросам, касающимся дворянства и системы административноуправленческого аппарата XI–XIII вв.[81]

Зарождению и эволюции дворянства посвящены и работы В. Д. Назарова. Он совершенно правильно подчеркивает существование дворян во Владимиро-Суздальской земле уже в третьей четверти XII в.[82]

Вопросы, связанные с социальными институтами (вече, дворяне) на территории Владимиро-Суздальской Руси, затронуты и в книге И. Я. Фроянова. С некоторыми его выводами, например, с тем, что «вече в Киевской Руси встречалось во всех землях-волостях», что характер его эволюционировал, нельзя не согласиться. Другие нам кажутся спорными. Например, вывод о том, что «древнерусская знать не обладала необходимыми средствами для подчинения веча».[83]

Заслуживает пристального внимания положение И. Я. Фроянова о появлении местных дворян в Южной Руси в XII–XIII вв. В то же время его вывод о существовании дворян в качестве «зависимых» слуг (т. е. несвободных) требует дополнительной аргументации.[84]

Интересный опыт привлечения древнерусских миниатюр как исторического источника проделан в работе Б. А. Рыбакова. Его наблюдения позволили по-новому осветить вопросы, связанные с феодальными войнами во Владимиро-Суздальской Руси. Привлечение иконографического материала дает возможность расширить круг традиционных источников.[85]

Наконец, в 1982 г. появилась работа И. В. Дубова, посвященная начальной истории северо-восточного региона Руси.[86]Она почти целиком основывается на материалах археологических раскопок, ибо, как указывает автор, «письменные источники — русские летописи, сообщения арабских путешественников и другие дают крайне скудную информацию о политической, экономической и духовной истории этого края в IX–XII столетиях».[87] И. В. Дубов реконструирует первоначальную историю городов Ростова, Ярославля и Переяславля Залесского.[88]

В первой сводной работе по историографии Киевской Руси рассмотрены не только общие вопросы русской истории XII–XIII вв., но и проблемы, связанные непосредственно с Владимиро-Суздальской Русью. Было отмечено, например, что в ряде работ тенденция «сильной княжеской власти, способной бороться с крупными феодалами», прослеживается уже в «деятельности владимирских князей Андрея Боголюбского и Всеволода Большое гнездо».[89]

Несмотря на существование работ, затрагивающих отдельные вопросы истории Владимиро-Суздальской земли, обобщающих исследований по этому региону нет. Еще несколько лет тому назад в статье, посвященной итогам и задачам нашей исторической науки, отмечалось: «В средневековой истории собственно Руси тоже немало сложных проблем и пробелов. К их числу прежде всего отнесем отсутствие обобщающей работы по истории Владимиро-Суздальской земли.»[90] Настоящая монография и ставит перед собой цель дать обобщающий очерк социально-политической истории Владимиро-Суздальской земли XI–XIII вв.

Раздел I

РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ В XI — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XII в

История Ростовской земли X–XI вв. весьма скупо прослеживается по письменным источникам.[91] Есть несколько упоминаний о Ростове в «Повести временных лет». Летописи сообщают под 1024 г. о восстании в Суздальской земле, а в статье под 1071 г. — о «мятеже» на Белоозере, который был подавлен Яном Вышатичем, дружинником князя Святослава Ярославича.[92]

Несмотря на всю лаконичность известий, мы наблюдаем классовое общество, в котором эксплуатируемые крестьяне, смерды, находятся в сфере деятельности государственных институтов. Они платят налог — дань, подчиняются княжеским чиновникам — даньщикам. Их поступки строго квалифицируются Русской Правдой — белоозерцы принимают Яна Вышатича и его отроков (по Русской Правде), они выдают «мятежников», напуганные тем, что княжеские даньщики будут стоять у них на постое все лето (тоже по Русской Правде). Даже волхвы требуют государственного суда. Они заявляют, что они подсудны только князю Святославу. Последнее вообще чрезвычайно интересно. Подобное требование показывает, что они уже сознавали себя подданными своего князя. В летописи читаем, что волхвы говорят Яну Вышатичу: «нама стати пред Святославом, а ты не можыпь створити ничтоже». Даже после того как княжеский дружинник произвел экзекуцию, «онема же рекшема: стати нам пред Святославом».[93]

В 1096 г. Олег Святославич вторгся в Ростовскую землю. Интересно, что при его подходе города северо-востока не только не сопротивлялись, но как будто принимали нового князя весьма охотно, во всяком случае в первый период деятельности Олега. В летописи читаем, что князь «устремися на Суждаль, и шед Суждалю, и Суждалци дашася ему», «иде Ростову, и Ростовци вдашася ему».[94] Подобное чтение наводит на некоторые предположения. Во-первых, жители городов и местные феодалы были организованы по территориальному признаку. Во-вторых, они, видимо, могли решать какие-то определенные политические вопросы, например вопросы войны и мира. Следовательно, общественные институты уже существовали. Характерно, что именно на эти годы падает появление здесь «Ростовской, тысячи». В Патерике Киевского Печерского монастыря читаем: «И бысть послан от Володимера Мономаха в Суждальскую землю, сий Георгий дасть же ему на руце и сына своего Георгия».[95] Но Юрий Владимирович появился в Ростовской земле в 1095–1096 гг. Следовательно, в эти годы был в Ростове и Георгий Симонович, ростовский тысяцкий.

Еще одно интересное наблюдение позволяет сделать текст Лаврентьевской летописи. Олег «посажа посадникы по городом, и дани поча брати». Это сообщение позволяет утверждать, что к 1096 г. «Суждальская земля» уже полностью вошла в орбиту государственности. Такие институты, как сбор дани, даньщики, посадники — княжеские, государственные управители, — были типичны для этого региона.

С конца XI в. Ростово-Суздальская земля попадает полностью в орбиту влияния Мономаховичей. В 1097 г. на Любечском съезде это было официально подтверждено. С 1096–1097 гг. в «Суждальской земле» находится Юрий Владимирович, сын Мономаха.

Начало XII в. ознаменовалось для северо-востока Руси интенсивнейшим развитием ремесла, торговли, колонизацией, возведением городов. Правда, строительство населенных пунктов в «Суждальской земле» было связано с проблемами не только внутренней политики — колонизации, расселения пришлого населения, торговли, — но и внешней. Накануне похода волжских болгар в 1107 г. были укреплены населенные пункты страны.[96]Создавались валы и около Суздаля. Вскоре эти укрепления подверглись нападению. В Типографской летописи читаем: «Приидоша Болгаре ратью на Суждаль и обьступиша град и много зла сотвориша, воююща села и погосты и убивающе многых от крестьян». Только «чудо», по мнению летописца, спасло суздальцев от неминуемой гибели. Осада кончилась победой горожан, которые «из града изшедше, всех избиша».[97]

Сразу после набега болгар было завершено строительство и города Владимира, имевшего важное стратегическое (военное и торговое) значение. Львовская летопись под 1108 г. сообщает: «Того же лета свершен бысть град Владимер Залешьский Володимером Маномахом, и созда в нем церковь камену святого Спаса».[98]Это сообщение можно было бы считать позднейшим, вставленным по припоминанию, если бы некоторые другие письменные памятники, которые создавались значительно раньше Львовской летописи, не знали его. Уже рассказ Киево-Печерского патерика о строительстве Мономаха на северо-востоке заставляет отнестись с должным вниманием к известию о Владимире.[99] В Лаврентьевской летописи находим прямое подтверждение тому, что владимирскому сводчику было известно сообщение о закладке города. В статье 1176 г. помещен рассказ о победе владимирцев над ростовцами. Местный сводчик, подчеркивая значение родного города, пишет о Владимире: «постави бо преже градось великии Володимер».[100] Наконец, интенсивное строительство во Владимире при Мономахе подтверждается и археологическими раскопками.

Н. Н. Воронин, обследовавший расположение древнего города, пишет: «Это была очень большая военно-инженерная стройка. По западной границе был насыпан вал, вероятно, усиленный рвом. С восточной стороны также был сооружен вал со рвом. Общее протяжение насыпного вала и деревянных стен составляло более 2500 м. Уцелевшие части валов высотой около 7 м с основанием в 20 ж достаточно ясно характеризуют масштаб работ, занявших, видимо, два строительных сезона и потребовавших мобилизации тысяч людей и сотен подвод».[101]

Но Владимир Мономах стремился не только к внутреннему укреплению Ростовской земли. В 1107 г. ЮрийДолгорукийженится на дочери половецкого хана Аепы. Подобный брачный союз должен был стать союзом политическим, направленным против Волжской Болгарии. Но тесть Долгорукого, видимо, все же полагал, что с болгарами можно договориться. Однако это предположение оказалось ошибочным. На «мирной конференции» в 1117 г. в районе Болгарской земли половецкие ханы, в том числе и Аепа, были отравлены. Конфликт с Болгарией расширялся.

В 1120 г. Юрий Долгорукий вместе со своим войском организует поход на Волжскую Болгарию. Поход окончился удачно, была захвачена большая добыча. В Ипатьевской летописи читаем: «Георгии Володимеричь ходи на Болгары по Волзе, и взя полон мног, и полкы их победи, и воевав приде, по здорову с честью и славою».[102] Интересно, что другой памятник, Тверской сборник, в котором, видимо, отразилось древнейшее местное летописание, сообщает, что «воевода у него (т. е. у Юрия Долгорукого. — Ю. Л.) был и боярин болшей Георгий Симоновичь, внук Африкано(вь), Варяжского князя, брата Якуну слепому».[103] Таким образом, ростовский тысяцкий командовал феодальным ополчением Суздаля.

Болгарская опасность висела над Владимиро-Суздальской землей на всем протяжении ее существования. Несмотря на довольно прочные торговые контакты, существовала постоянная военная угроза. Если Киеву угрожали на протяжении столетий половцы, то центру русской государственности на северо-востоке все время угрожала Волжская Болгария, которая, несмотря на то что была недостаточно сильным государством, все же прибегала в своей внешней политике к военным набегам. В 1152 г. болгары вновь напали на «Суждальскую землю», пользуясь поражением Юрия на юге. Был осажден и блокирован Ярославль. Типографская летопись сообщает: «Того же лета приидоша Болгаре по Волзе к Ярославлю без вести и оступиша градок в лодиях, бе бо мал градок, и изнемогаху людие в граде гладом и жажею, и не бе лзе никому же изити из града и дати весть Ростовцем. Един же оуноша от людей Ярославских нощию изшед из града, перебред реку, вборзе доеха Ростова и сказа им Болгары пришедша. Ростовци же пришедша победиша Болгары».[104]

Этот поход вызвал вновь усиление строительства городов, их украшение и укрепление. Характерно, что именно в этот период заложены такие крепости, как Звенигород на Москве-реке, Кидекша, прикрывавшая княжескую резиденцию — Суздаль, Юрьев Польский — опорный центр ополья, и, наконец, был переведен на новое место важнейший центр северо-востока — Переяславль Залесский.

Подобная градостроительная деятельность продолжалась и в последующие годы. В 1154 г. был заложен Юрием город Дмитров в честь сына Дмитрия — Всеволода. На середину 50-х гг. XII в. приходится строительство крепости в Москве. Н. Н. Воронин указывает: «Наконец, уже во время княжения Юрия в Киеве, в 1156 г., была построена крепость Москва».[105]

Некоторые наблюдения позволяют уточнить датировку строительства первой крепости в нашей столице и превращения ее из поселка в город.

Очень близок к известиям Типографской, Львовской и других летописей, на основе которых восстанавливается сообщение о строительной деятельности Юрия Долгорукого, рассказ Тверского сборника под 1156 г. о закладке города Москвы. «Того же лета князь великий Юрий Володимеричь заложи град Москьву, на устниже Неглинны, выше рекы Аузы».[106] Тематическая близость, сходство основы сообщения по форме с другими известиями о закладке городов позволяют думать, что рассказ синхронен записям о строительстве в Ростово-Суздальской земле 40-х— начала 50-х гг. XII в. Видимо, только позднейший редактор Тверского сборника приурочил это известие к 1156 г., т. е. ко времени, когда Юрий находился в Киеве.

Исследование древних летописных источников Северо-Восточной Руси, восстановление ростовской летописи первой половины XII в. и Летописца Юрия Долгорукого позволяют с большей точностью датировать письменное сообщение о Москве.[107] Как известно, рассказ под 1156 г. — первое развернутое свидетельство о нашей столице. Первое же упоминание датируется ранее — 1147 г. В Ипатьевской летописи, которая содержит отрывки Летописца черниговского князя Святослава, читаем: «прислав Гюргии рече:,Приди ко мне брате в Москов“, Святослав же еха к нему».[108]Здесь название города просто упоминается вскользь, в связи с приездом к Юрию его черниговского союзника. Известие Тверского сборника интересно не только тем, что оно является первым развернутым сообщением о Москве. Заслуживает самого пристального внимания и другая деталь. Сообщение, как видим, говорит о закладке «града». Речь идет безусловно не о начале заселения территории Москвы. Как показывают археологические находки, на месте столицы существовало поселение еще в XI в. Позднейшие легендарные предания гласят, что это было крупное поселение, в центре которого находился укрепленный феодальный замок боярина Кучки. Само поселение называлось по имени своего владельца Кучково. Итересно, что в районе Москвы это имя сохранилось до наших дней (например «Кучково поле»). Но закладка «града» предполагает строительство оборонительных сооружений, а возможно, и Кремля. Последние раскопки археологов на территории Кремлевского холма убедительно показали, что городские укрепления Москвы были сооружены в эпоху Юрия Долгорукого. Письменные памятники этого времени также позволяют датировать возникновение оборонительных сооружений Москвы.

В 1147 г. Москва еще не имела оборонительных сооружений, о которых сообщает летопись, и, видимо, еще не могла называться городом, иначе через несколько лет Тверской сборник не сообщил бы о закладке «града». Оборонительные сооружения не могли быть построены и позднее зимы 1154/55 г., времени, когда Юрий Долгорукий ушел в поход на Киев, где вскоре стал великим князем. Последние два года своей жизни — он умер в 1157 г. — Юрий прожил в Киеве и в Ростовскую землю не приезжал. Надо полагать, что строительство «града» Москвы произошло между 1147 и 1154 гг. Летописец Юрия Долгорукого сообщает очень точные сведения о своем патроне. Князь находился в Ростовской земле весь 1148 г. и первую половину 1149 г. Юрий отправился в поход на Киев 24 июня 1149 г. На юге Руси он пробыл до глубокой осени 1151 г. Весной следующего года он вновь отправился в поход и после поражения вернулся в Ростовскую землю осенью 1152 г. Конец 1152 г., весь 1153 г. и начало 1154 г. Юрий проводит в Ростовской земле. Весну и лето 1154 г. Долгорукий опять в походе на юге. Осенью того же года мы застаем его уже на северо-востоке, где он собирает «полюдье». Зимой того же 1154 г., после смерти Изяслава, он уходит в Киев, где княжит до конца своей жизни. Итак, создание «града», закладка укреплений Москвы могла быть произведена Юрием в следующие сроки: в 1148 г. и первой половине 1149 г. (до 24 июня), зимой 1151 /52 г., в конце 1152—начале 1154 г. Видимо, можно более точно датировать это событие. Учитывая политическое и стратегическое положение Ростовской земли, его можно отнести к 1152–1153 гг. В самом деле, вторая половина 1148 г. и первая половина 1149 г. были насыщены острой дипломатической борьбой между Юрием и Изяславом за великое княжение, но необходимость в укреплении западных границ Ростовской земли в тот период еще не возникала. Только в 1152–1153 гг., после поражения на юге, когда вновь возникла непосредственная угроза владениям ростовского князя, Юрий начинает интенсивно укреплять свои города.[109] О градостроительной деятельности князя в этот момент как раз и повествует ростовская летопись. Можно еще более точно датировать укрепление Москвы, если учесть техническое осуществление этого замысла. Видимо, крепость не была заложена в конце 1152 г. Закладка фундамента для стен и башен, рытье рвов, насыпка валов и другие земляные работы, наконец, сплавка леса по рекам для строительства не могли производиться зимой, ранней весной или поздней осенью. В это время года грунт был скован морозом, основные «транспортные магистрали» для перевозки бревен (реки) стояли подо льдом. Следовательно, время закладки «града» Москвы надо отнести к середине 1153 г. Итак, превращение Москвы в пограничную крепость, в форпост на границе со Смоленской землей, произошло в сравнительно короткий отрезок времени — апрель— ноябрь 1153 г.

Не менее опасным, чем болгары, врагом Ростова являлся сосед на западе — Новгород. Несмотря на теснейшие экономические связи (новгородцы питались привозным хлебом из «Низовской земли»), угроза со стороны Новгорода на протяжении первой половины XII в. была постоянной. Характерно, что Юрий в 1134 г. (1135 г.?) укрепляет ранее заложенный Кснятин «на усть Нерли на Волзе». Крепость прикрывала Ростовскую землю с запада.

Но общая активизация новгородской политики в начале 30-х гг. XII в., усиление Господина Великого Новгорода сказались и на его отношении к своему непосредственному соседу — Ростово-Суздальской земле. Под 1135 г. Новгородская летопись фиксирует два похода новгородцев на «Суждаль». Первый поход, целью которого было стремление новгородского князя Всеволода Мстиславича «посадити Суждали» Изяслава, был непродолжительным и закончился около города Дубна.[110] Второй набег, совершенный зимой 1134–1135 гг., закончился близ Ждан-горы страшным поражением «новоградцев», «пъсковичеи», «ладожан» и «со всею областию Новоградскою».[111] Во главе ростовцев и суздальцев стоял сын Юрия Долгорукого Ростислав. Во время сечи погибли многие знатные новгородцы, в том числе посадник Иванка Павлович. Результат этой битвы сказался и на внутренних делах Новгорода. Вскоре князь Всеволод, первый бежавший с поля битвы, был изгнан.

Безусловно, сражение у Ждан-горы указало на растущее могущество Ростово-Суздальской земли, способной противостоять внешним врагам.

С 40-х гг. XII в. приобретает действенную силу практика набегов ростовских ратей на пограничные территории Новгорода. В 1147 г. «иде Гюрги воевать Новгорочкои волости, и пришед взя Новый Торг и Мьсту всю взя».[112] Подобные акции были призваны оказать сдерживающее влияние по отношению к северо-западному соседу Ростова. И все же, несмотря на поражения, на противодействие внутренней оппозиции, сторонников мирного решения вопросов с «низовцами» (их решительно поддерживал архиепископ новгородский Нифонт), при любой возможности Новгород выступал против Ростова. Особую поддержку и полное понимание нашел на северо-западе главный соперник Юрия Долгорукого в борьбе за Киев Изяслав Мстиславич. В Новгороде находилась его основная база, с которой в 1148 г. этот князь вторгся в пределы владений Юрия. Вот как описывает новгородский летописец набег киевского князя в пределы Ростово-Суздальской земли: «Той же зиме приде Изяслав Новугороду, сын Мьстиславль, ис Кыева, иде на Гюргя Ростову с новгородьци; и мъного воеваша людье Гюргево, и по Волзе възяша 6 городок, оли до Ярославля попустиша, а голов възяшя 7000, и воротишася роспутия деля».[113] Киевский летописец добавляет, что войска Изяслава «придоста к Къснятину. и начаста городы его (Юрия. — Ю. Л.) жечи и села, и всю землю его воевати, обаполгы [обаполы волгы — X. П.], и поидоста оттоле на Углече поле, и оттуда идоста, на устье Мологы. и оттоле пустиста, Новгородця и Русь воевать к Ярославлю.», а затем вернулись.[114]

Из этого сообщения видим, что к середине 40-х гг. XII в. в районе Верхней Волги существовало значительное число поселений, если учесть упоминания о городах и селах, а также о том количестве пленных (даже преувеличенном летописцем), которое захватили нападавшие. В то же время нельзя не признать, что, видимо, постройка города Кснятина и укрепление Ярославля способствовали стабилизации «государственной» границы на северо-западе. Действительно, набег новгородцев в 1148 г. на «Низовскую землю» является последним. Видимо, не только внешнеполитические условия, но и укрепления пограничных городов лишали новгородцев возможности вторжения в пределы Ростово-Суздальской земли.

С середины 30-х гг. XII в. взоры Юрия Долгорукого все чаще и чаще приковывают юг Руси и Киев. В 1135 г. он «испроси у брата своего Ярополка Переяславль, а Ярополку дасть Суждаль и Ростов и прочюю волость свою, но не всю».[115] Но на юге он не удержался и вскоре вернулся на север. Здесь именно в этот период активизировался Новгород.

Отсутствие каких-либо сведений о внутренней жизни северо-востока в 30—40-е гг. XII в. дает возможность только частично затронуть основные проблемы взаимоотношения Юрия Долгорукого со своим боярством. Видимо, к 30-м гг. XII в. Георгий Симонович, ростовский тысяцкий, был еще жив. В Ипатьевской летописи читаем: «В лето 6638 Георгии Ростовьскыи и тысячкой окова гроб Федосьев, игумена Печерьского, при игумени Тимофеи».[116]

Несмотря на авторитет Георгия Симоновича, сдерживающего оппозиционные выступления местного боярства, видимо, подобные явления все же существовали. Возможно, обмен волостей, затеянный Юрием в 1135 г., был сорван не только из-за его неудач на юге. Не повлияло ли на это требование о возвращении Юрия местных бояр, оставшихся без князя в период нападения внешнего врага — Новгорода? И это заставило Юрия вернуться на северо-восток.

Интересно и другое наблюдение. Столицей земли являлся Ростов. Это центр страны, там и жил местный тысяцкий. Но там никогда не находился Юрий. Князь, глава земли, жил всегда в Суздале. В Суздале в 1148 г. сооружается великолепный храм, в загородной резиденции Кидекше строится церковь и княжеский двор (дворец). Ростов никогда так не украшался. Юрий и не стремился жить в главном городе своей земли. Но являлось ли это нежелание результатом известной оппозиции местной боярской знати, концентрировавшейся вокруг Ростова? До поры до времени эти настроения могли сдерживаться главой феодальной корпорации, но они очень ярко проявились со смертью Георгия Симоновича и с отъездом Юрия — в 50-х гг. XII в.

ПОЛИТИКА РОСТОВСКИХ КНЯЗЕЙ НА ЮГЕ РУСИ. ЮРИЙ ДОЛГОРУКИЙ В СИСТЕМЕ МЕЖДУКНЯЖЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

Описание междоусобной борьбы за Киев является основной темой русских летописных памятников 40—50-х гг. XII в. Смерть киевского князя Всеволода Ольговича в 1146 г., убийство его преемника Игоря Ольговича и приглашение киевлянами на великокняжеский стол Изяслава Мстиславича в 1147 г.[117] послужили поводом для многолетней ожесточенной войны и создания двух враждующих между собой военно-политических союзов князей. Во главе первого стал Юрий Долгорукий, князь Ростово-Суздальской земли. Его союзниками были Владимир Галицкий и черниговский князь Святослав Ольгович.[118] Юрий поддерживал также тесные отношения с Византией и половцами.[119] Последние активно участвовали в войне на стороне ростовского князя. Во главе второго союза стоял Изяслав Мстиславич, князь волынский, а затем киевский. Он пользовался поддержкой со стороны значительной части киевских бояр,[120] опасавшихся ущемления своих политических прав в случае насильственного захвата города Юрием и Ольговичами. На стороне Изяслава выступали его брат Ростислав, смоленский князь, и традиционный недруг Ростовской земли — Новгород.[121] В 1150 г. к Изяславу присоединился и брат Юрия Вячеслав.[122] Этот союз князей поддержали Польша и Венгрия.[123] Такова была политическая обстановка, сложившаяся на Руси в 40—50-х гг. XII в.

Наиболее ожесточенная борьба развернулась между группировками князей в 1149 г. В этом году в Суздаль вернулся сын князя Юрия Ростислав, у которого Изяслав захватил Переяславль Русский. Потеря города — форпоста ростовско-суздальских князей на юге Руси — заставила Юрия Долгорукого перейти к решительным действиям. Собрав войска, он выступил в поход на Киев.[124]У Ярышева Юрий соединился с войсками Святослава Ольговича и двинулся на Супой, где к нему подошли половцы.[125] Юрий решил нанести удар Изяславу в районе Переяславля.[126] Войска союзников заняли позицию под городом на берегу р. Трубеж.[127] Изяслав также сконцентрировал свои войска под Переяславлем.[128]

Вначале князь Юрий обратился к Изяславу с мирными предложениями, но последний отказался вести переговоры. Тогда Юрий и Святослав двинули свои войска навстречу противнику. Летописец сообщает о боевом порядке войск союзников. Юрий поставил свои войска в центр, войска под командованием сыновей — на левый фланг, а черниговские — на правый. На заходе солнца 23 августа произошло решительное сражение — «бысть сеча зла».[129]Превосходство оказалось на стороне Юрия, войска Изяслава не выдержали натиска и стали отступать. Первые «побегоша» поршане, затем войска Изяслава Давыдовича и киевляне. Даже частичный успех Изяслава Мстиславича, когда он фронтальным ударом рассек порядок войск союзников на стыке полков Юрия и Святослава («проеха сквозе не») и зашел к ним в тыл, не спас положения. Переход переяславцев на сторону Юрия и смятение в полку Ростислава окончательно решили исход битвы. Изяслав бежал с поля боя «сам третий» на Канев и оттуда в Киев. На утро Юрий вошел в Переяславль. Горожане торжественно его встречали: «рекуче:,Гюрги нам князь“».[130]

Пробыв три дня в Переяславле, Юрий пошел к Киеву и остановился около города близ Выдубицкого монастыря, вероятно, ожидая сопротивления Изяслава. Но тот, получив отказ от киевлян в сборе ополчения, бежал во Владимир Волынский.[131] Юрий вступил в столицу.

Сообщение о занятии Юрием Киева крайне тенденциозно: «Начало княжения в Киеве князя великого Дюргя, сына Володимири Мономаха, внука Всеволожа, правнука Ярославля, пращюра великого Володимира, хрестившего всю землю Рускую».[132] Летопись отмечает, что Юрий въехал в Киев при огромном скоплении народа, встречавшего его с «радостью великою». Юрий «седе на столе отца своего хваля и славя бога».

Придя во Владимир Волынский, Изяслав Мстиславич стал деятельно готовиться к походу на Киев. В результате переговоров с польскими и венгерскими феодалами к нему пришло на помощь несколько тысяч наемников из Польши и Венгрии. Одновременно князь Изяслав сделал попытку дипломатическим путем разбить коалицию князей во главе с Юрием Долгоруким. С этой целью он предложил перейти на его сторону брату Юрия Вячеславу, княжившему в Турове, обещая в случае захвата Киева отдать ему великокняжеский стол. Для большей «убедительности» Изяслав, угрожая вторжением, сконцентрировал свои войска по всей западной границе Туровского княжества («заступи волость» Вячеслава).[133] Последний был вынужден срочно просить помощи у Юрия, который совместно с половцами выступил к городу Пересопница, расположенному на границе Владимиро-Волынского княжества.

Получив иностранную помощь, князь Изяслав Мстиславич щедро одарил наемников и выступил из Владимира к Луцку. В это время авангард союзных войск во главе с Ростиславом и Андреем Юрьевичами вошел в Пересопницу и соединился с «помочью», присланной Владимиром Галицким. Туда же вскоре прибыл с основными войсками и князь Юрий. Известие о концентрации сил союзников на границе Владимиро-Волынского княжества вынудило Изяслава отказаться от первоначального замысла — похода на Киев и сделать попытку разрешить конфликт путем переговоров. Венгерские королевские «мужи» и польский князь Болеслав обратились к Юрию и Вячеславу с посланием. В нем говорилось, что Изяслав готов согласиться с потерей Киева за соответствующую компенсацию; Юрий должен был возвратить захваченную им новгородскую дань и признать право Изяслава на владение Владимиро-Волынским княжеством. В ответном послании, адресованном «зятю нашему королеви и брату нашему Болеславу и сынови нашему Индрихове», Юрий и Вячеслав ни словом не обмолвились о предложениях Изяслава. Князья потребовали вывода иностранных войск с захваченной территории: «…не стоите на нашей земли. а вы в свою землю пойдите», — дав понять, что вопросы войны и мира с Изяславом — внутреннее дело Руси и подлежат компетенции русских князей, а не венгерского короля и польских феодалов, «а ве [мы — X. П.] ся своим братом и сыном Изяславом сами ведаимы».[134] Было также поставлено условие возвращения Изяслава из Луцка во Владимир. Требования Юрия и Вячеслава были приняты: венгры и поляки ушли, вернулся во Владимир и Изяслав. Начались переговоры, однако они не привели к миру. Изяслав настаивал на возвращении ему даней от Новгорода. Вячеслав был согласен с этими требованиями и уговаривал Юрия уступить «нудящю брата на мир».[135] Однако Юрий, «прием светника Дюргя Ярославича», «не да дании».[136] Переговоры прекратились, на помощь Изяславу вновь пришли иностранные наемники.

Переговоры о мире вскрыли значительные разногласия между Юрием и его братом и союзником Вячеславом. Последний требовал незамедлительного заключения мира, опасаясь в случае продолжения войны полного опустошения своей волости — Турово-Пинского княжества.[137] Юрий проводил более дальновидную политику. Заключение мира давало возможность Изяславу собрать большое количество войск и, используя Владимиро-Волынское княжество как плацдарм, нанести удар по Киеву. Юрий понимал опасность, которая возникла при нахождении Изяслава на западной границе Руси, рядом с его польскими и венгерскими союзниками. Поэтому ростовский князь стремился окончательно изгнать Изяслава. Видимо, Юрий Долгорукий предусмотрел и подходящего претендента на стол во Владимир. Это был Юрий Ярославич. «Сподручник» ростовского князя, он не играл самостоятельной роли в политических событиях того времени.[138] Но именно такая кандидатура и устраивала Юрия Долгорукого, рассчитывавшего безусловно на владение пограничным княжеством посредством своего ставленника. Юрий Ярославич был старшим сыном Ярослава Святополчича, который правил во Владимиро-Волынске до Изяслава. Следовательно, передача княжества от Изяслава Юрию Ярославичу могла быть представлена как законный ввод в отцовское владение. Предположение о существовании претендента на владимиро-волынский стол делает понятным и политику ростовского князя и его «светника» Юрия Ярославича.

Вопрос о новгородской дани, послуживший предлогом для разрыва переговоров, был также связан с общей политикой Юрия. Возвращение дани Изяславу давало ему возможность использовать большее количество средств для найма иностранных войск, при помощи которых можно продолжать борьбу. Юрий, сам часто прибегавший к найму половцев, отлично понимал политику Изяслава и решительно выступал против передачи дани в руки врага.

Приход иностранных наемников к Изяславу побудил Юрия к активным военным действиям. Его войска осадили Луцк.[139] На помощь осажденным выступил с войсками Изяслав.[140] Военные действия были неожиданно прекращены вмешательством Владимира Галицкого, который поставил свои войска «на Полонои, межи Володимером и Луческом».[141] Галицкий князь убеждал противников заключить мир. Последовали неоднократные призывы Владимира к Юрию,[142] обмен послами между Владимиром и Вячеславом,[143] просьбы Андрея Юрьевича[144] и настойчивые требования Вячеслава. Наконец, после длительных переговоров Юрий заключил мир на следующих условиях: «Изяслав соступи Дюргеви Киева, а Дюрги возврати все дани Новгороцкыи».[145]

Заключение мира между двумя противниками не разрешило основных противоречий. В 1150 г. Изяслав продолжал деятельно готовиться к предстоящей борьбе, и вскоре он обрел единомышленника в лице Вячеслава. Юрий, убедившись во время мирных переговоров под Луцком во враждебном отношении Вячеслава к своей политике, рассчитанной на изоляцию Изяслава Мстиславича и пресечение его далеко идущих планов захвата Киева и юга Руси при помощи иностранных наемников, не выполнил обещания, видимо, данного брату, о передаче ему киевского стола. Вячеслав, как старший в роду Мономаховичей, оказался «обиженным» и полностью перешел на сторону Изяслава, который решил, что наступил удобный момент для нападения на Киев. Быстрым маршем по направлению Пересопница — Дорогобуж — Гольское (где к нему перешли черные клобуки) Изяслав подошел к Киеву. Юрий, ничего не знавший о неожиданном нападении Изяслава, вынужден был бежать в Городец на Остре.[146]

Несмотря на захват столицы, положение Изяслава было непрочным. Он был изолирован от своих союзников и располагал лишь силами личной дружины, киевлян и черных клобуков. При военных действиях Новгород сдерживался Ростовом, а Ростислав — Святославом Ольговичем, на западной границе Руси сильный Владимир Галицкий угрожал захватом Владимиро-Волынского княжества и сковывал соединенные силы венгров и поляков — союзников Изяслава. Последовавший вскоре совместный поход Владимира Галицкого с запада и Юрия с черниговскими войсками с востока опять лишил Изяслава Киева. Изяслав бежал во Владимир. В Киев вступили союзники. Владимир и Юрий поспешили оформить свой военный союз договором в Печерском монастыре.[147]

Видимо, Изяслав понял, что без активной помощи извне ему не добиться прочной победы. Второй поход Изяслава ознаменовался захватом Киева при помощи иностранным наемников. Получив от короля Венгрии Гейзы II конный отряд, насчитывавший около 10 тыс. всадников, Изяслав в марте 1151 г. двинулся на Русь.[148] Ему удалось уйти от преследования Андрея Боголюбского и Владимира Галицкого, занять Белгород и выйти непосредственно к подступам к Киеву.[149] Юрий отступил в Городец.[150] Изяслав вновь захватил Киев.[151]

С захватом Киева Изяславом Мстиславичем борьба за «Рускую землю» между враждующими группировками князей еще более обострилась. Юрий Долгорукий и в 1151 г. продолжал удерживать в своих руках Переяславль и Городец на Остре, контролируя тем самым важные стратегические районы Киевского княжества, дающие ему возможность получать помощь с севера от черниговского князя и с юга от половцев. Получив подкрепление, князь Юрий двинулся на Киев и подошел к Днепру в районе Родунии, стремясь перейти на правый берег реки. Но из-за обстрела его войск лучниками Изяслава переправа была сорвана.[152]Тогда Юрий сосредоточил свои полки на броде около Заруба.[153]Половцы, первыми высадившиеся на правый берег, отбросили войска Изяслава.[154] Полки ростовского князя и его союзники, переправившись через Днепр, двинулись к Василеву.[155] В этот момент Изяслав, располагавший меньшим, чем его противник, количеством войск, сделал попытку дипломатическим путем избежать столкновения.[156] Однако ростовский князь отказался вести переговоры. Юрий решил нанести удар непосредственно по Киеву, но при переходе через р. Лебедь его войска были отброшены.[157] Изяслав прилагал все усилия, чтобы навязать сражение своему противнику до подхода Владимира Галицкого. Войска Изяслава Мстиславича шли по пятам за Юрием и настигли его в районе Василева на р. Рутец, где и произошло сражение.[158]Стесненные с флангов болотом и речкой Малый Рутец, полки ростовского князя потеряли маневренность, и Юрий не смог использовать своего перевеса в живой силе. Первый же удар Изяслава был решающим: боевой порядок войск Юрия был смят, а паника и бегство черниговцев и половцев завершили разгром.[159]Ростовский князь с сыновьями и остатками дружины отступил в Переяславль. Попытка Юрия оказать сопротивление в Переяславле и Городце оказалась безрезультатной. После многодневной осады он был вынужден уйти в свою вотчину, «в Суждаль».[160]

Отступление Юрия Долгорукого из пределов Киевского княжества позволило Изяславу в 1152 г. бросить свои войска на Галич. В союзе с венгерским королем он добился значительных успехов в борьбе против Владимира Галицкого.[161] Юрий, воспользовавшись отсутствием Изяслава, двинул свои войска на юг. К нему присоединились Сятослав Ольгович, половцы и вассалы Юрия — рязанские и муромские князья. Вероятно, поход к Чернигову был военной демонстрацией, хотя преследовал вполне определенную политическую цель. Ростовский князь стремился спасти своего союзника Владимира Галицкого, потерпевшего в этот момент страшное поражение от Изяслава Мстиславича. Юрий полагал, что появление его войск в непосредственной близости от границы Киевского княжества вынудит Изяслава вывести войска из Галича и перебросить их на восток. Расчет Юрия Долгорукого полностью оправдался. Как только его войска вступили в пределы владений Изяслава Давыдовича и осадили Чернигов, Ростислав и Святослав Мстиславичи, оборонявшие город, обратились за помощью к брату, и Изяслав был принужден срочно заключить мир с Владимиром, покинуть Галич и выступить в поход на Юрия. Добившись ухода войск Изяслава из пределов Галицкого княжества, ростовский князь, оставив вспомогательный отряд Святославу Ольговичу, вернулся в Суздаль.[162]

Через год, в 1154 г., Юрий Долгорукий повторил поход на «Русь». Но он также кончился неудачно. Дойдя до вятичей, князь Юрий отправил сына Глеба за половцами, а сам был вынужден вернуться из-за мора в «коних».[163]

Но вскоре в Киеве один за другим умирают Вячеслав Владимирович, а затем и Изяслав Мстиславич. На киевском столе пытается закрепиться его брат — Ростислав Мстиславич. Однако неожиданное нападение Изяслава Давыдовича черниговского вместе с Глебом Юрьевичем и половцами заставило его даже без заключения ряда с киевлянами покинуть город и выступить навстречу противникам. В битве под Переяславлем Ростислав был разгромлен и бежал в Смоленск.[164] Киев захватил Изяслав Давыдович.[165] Но он недолго продержался на великокняжеском столе — из Суздаля уже выступил с многочисленными войсками Юрий. При подходе Юрия к Смоленску навстречу ему вышел Ростислав, который целовал крест Юрию, «яко отцу», т. е. признал свою вассальную зависимость.[166] После переговоров с Изяславом Давыдовичем весной 1155 г. на киевский стол вступил Юрий Долгорукий.

Во время своего киевского княжения (1155–1157 гг.) Юрий Долгорукий придерживался традиционного для киевских князей курса «сдерживания» половцев, опустошавших юг Руси. Однако его методы, рассчитанные на прекращение набегов половцев, значительно отличались от действий предшественников. Он пытался урегулировать отношения с половецкими феодалами мирным путем, не совершая ответных походов в степь, как это делали Владимир Мономах и Мстислав. Тонкий дипломат, Юрий умело сочетал политику переговоров с военными демонстрациями, подкрепляя свои требования о прекращении набегов вполне реальной силой. Так, во время «снемов» с половцами в Каневе[167] и в Зарубе[168]многочисленные войска Юрия и его союзников были сосредоточены в непосредственной близости от места переговоров. В результате подобной тактики великий князь добился значительных успехов. Он не только заключил договор с половцами, но и вынудил их оказать помощь Изяславу Давыдовичу в борьбе против Святослава Всеволодовича.[169]

Княжение Юрия Долгорукого ознаменовалось установлением тесных дипломатических отношений с Византией, которые были прерваны при Изяславе. Через год после вступления Юрия на стол прибыл митрополит Константин, привезший князю благословение от святейшего собора.[170] Великий князь придерживался традиционного союза Мономаховичей с Византией[171] в отличие от Изяслава Мстиславича и его сыновей, заключивших союз с Венгрией.

В области внутренней политики Юрию удалось добиться некоторых успехов. Применяя методы дипломатического нажима, демонстрации военной силы, территориальных уступок, брачных союзов, используя противоречия между князьями, он сумел избежать новой борьбы за великокняжеский стол. В 1155 г., отдав Сновск и ряд городов Святославу Ольговичу, Юрий расколол коалицию черниговских князей. Он приобрел в лице Святослава союзника, отказавшегося поддерживать своего двоюродного брата Изяслава Давыдовича в походе на Киев.[172] В том же году Юрий заключил мирный договор и с братьями Изяслава (Ростиславом и Владимиром) и с сыном Изяслава — Мстиславом.[173] Войска этих князей он использовал для устрашения половцев на «снеме» под Каневым. Получив также и «галицкую помочь» от своего зятя Ярослава, великий князь в ультимативной форме потребовал заключения мира у Изяслава Давыдовича. Последний, оказавшись без союзников, вынужден был «целовать крест» Юрию.[174]Киевский князь закрепил свой успех рядом территориальных уступок Изяславу Давыдовичу и Святославу Ольговичу.[175] Союз между Изяславом и Юрием был скреплен и брачными связями.[176]В следующем, 1156 г. Юрий уже использовал союз с Изяславом Давыдовичем, войска Ольговичей участвовали в военной демонстрации при заключении мира с половцами в Зарубе.[177]

Пытался Юрий распространить свое влияние и на важное в стратегическом отношении пограничное Владимиро-Волынское княжество. Как ив 1149 г., он наметил претендента на стол во Владимире — своего племянника Владимира Андреевича. Но поход на Волынь оказался неудачным.[178]

Великий князь добился и некоторых успехов в борьбе с Новгородом. Его сын Мстислав занимал новгородский стол с 1155 по 1157 г.

Юрий придавал большое значение идеологическому и политическому престижу церкви. Приезд митрополита Константина ознаменовал не только союз с Византией, но и противопоставление авторитета церкви беглому митрополиту Климу Смолятичу и его покровителям: сыну Изяслава Мстиславу и братьям Изяслава — Ростиславу, Владимиру и Ярославу. В этой связи факт предания проклятию умершего Изяслава необходимо расценивать как политический выпад Юрия против своих врагов.

Конечно, в период феодальной раздробленности, в момент ожесточенной междоусобной войны, вызванной целым комплексом экономических и политических причин, попытка Юрия стабилизировать положение на юге Руси, прекратить борьбу за Киев имела лишь кратковременный успех.

Время правления Юрия совпадает с периодом напряженной политической обстановки в Киеве. Впервые после Ярополка (ум. в 1139 г.) киевляне вынуждены были принять князя, не заключившего ряда с городом, причем это событие произошло в момент наибольшей активизации деятельности веча, которое лишь с 1146 по 1154 г. 13 раз выразило свою волю. За этот период киевское вече семь раз приглашало князей, дважды изгоняло неугодных ему правителей, трижды ограничивало княжескую волю, по решению веча один князь был убит. Киевское вече очень решительно защищало свои прерогативы. Ростислав, например, потерял Киев из-за отсутствия договора с горожанами, Игорь Ольгович был свергнут и убит за нарушение ряда. Захват города и княжение Юрия, не заключившего договора с вечем, безусловно рассматривались горожанами как прямое нарушение своих традиционных прав. На это совершенно конкретно указывают события, развернувшиеся после смерти Юрия. Само известие о кончине князя крайне враждебно и совершенно противоречит предыдущим сообщениям, которые наделяли Юрия всеми христианскими добродетелями. Сразу после его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, горожане разгромили дворы князя, были перебиты все суздальцы «по городам и селам» «Рускои земли». Восстание киевлян, убийство киевских дружинников, разгром имущества Юрия полностью повторяют события, предшествовавшие свержению Игоря. Видимо, причины возмущения горожан и в 1147, и 1157 гг. были идентичны и заключались в нарушении вечевых прав Киева.[179]

Борьба между князем и «людьем» не могла не отразиться в таком документе, каким являлась великокняжеская киевская летопись. Действительно, в записях 1155–1157 гг. сталкиваемся с четко сформулированной политической доктриной, которая доказывает существование преемственных прав Юрия как Мономаховича на владение Киевом. На это совершенно недвусмысленно указывают слова Юрия, обращенные к Изяславу Давыдовичу, который был приглашен вечем в Киев: «Мне отцина Киев, а не тобе».[180] Следовательно, ростовский князь рассматривал Киев как свое личное владение, как «вотчину», которую он должен получить по праву наследования после отца, Владимира Мономаха, и старших братьев. Не случайно в традиционных летописных сообщениях о начале правления Юрия в 1149 и 1155 гг. тенденция преемственности власти усилена по сравнению с аналогичными известиями о вступлении на киевский стол других князей.[181] В этих известиях подчеркивается, что ростовский князь — непосредственный преемник отца, деда и прадеда, княживших в «Рускои земле». Не случайно, что подобная запись близка аналогичному известию о вступлении на киевский стол Владимира Мономаха.[182]

Характерно, что политическая направленность личного Летописца Юрия заключается, так же как и тенденция киевской летописи 1155–1157 гг., в стремлении доказать, что борьба за Киев являлась защитой прав Юрия на владение «Рускои землей». Известия памятника крайне тенденциозны. Князь — справедливый государь, хороший полководец, ловкий дипломат. Возвеличивание Юрия и его деяний — такова основная идея Летописца.[183]

Политическое развитие Ростово-Суздальской земли за время княжения Юрия Долгорукого шло семимильными шагами. Отказавшись от обмена Суздаля на «русские городы», приняв бразды правления от своего пестуна Георгия Симоновича, Юрий стал значительно влиять как на внешнюю, так и на внутреннюю политику Залесского края. Огромное значение для судеб земли имел его отказ посылать в Киев «суждальскую дань». Подобный акт (естественно, де-факто) уничтожал определенные отношения (вассальные) с верховным сюзереном — великим князем. Безусловно, разрыв даннических отношений предполагался на время, до тех пор пока в Киеве сидит враг Юрия, Изяслав Мстиславич. А пока «суждальскую дань» присваивал для собственных нужд князь Ростовской земли. Но возобновление платежей так и не последовало.[184] Посылка в Киев «суждальской дани» прекратилась. Таким образом, надо полагать, что отмена дани была решительным сдвигом к самостоятельности «Суждальской земли», как финансовой, так и вассально-правовой.

Внешняя политика Ростова при Юрии Долгоруком также была чрезвычайно активной. Тесные политические контакты, интенсивный торговый и культурный обмен, различные формы взаимоотношений с югом и северо-западом Руси, от визитов высших иерархов в Ростов до прихода колонистов в незаселенные районы края, от военных походов к польской границе до матримониальных связей с Византией, и, наконец, многолетняя борьба и захват Киева, исторического центра Древней Руси, — все это способствовало выдвижению Залесской земли в ранг сильнейших государственных образований Восточной Европы.

Но самое главное заключалось в том, что такие контакты способствовали интенсивнейшему развитию внутренних процессов в области политики, экономики, классообразования, развитию феодального способа производства и производственных отношений вширь и вглубь на территории Владимиро-Суздальской Руси. Для подобного роста феодализма и его проявления в деле генезиса и эволюции государственного образования была необходима собственая верховная власть в лице князя, цель которого заключалась в олицетворении самостоятельности политических институтов края, защите его рубежей от внешних врагов и подавлении классовых выступлений эксплуатируемых низов. Но Юрий Долгорукий, стремившийся только в Киев, а затем навсегда покинувший северо-восток, не мог осуществлять функцию верховного сюзерена Владимиро-Суздальской земли. Местным феодалам был необходим свой местный правитель, защищавший и исполнявший желания и требования местной дружины, а также лично владевший местными землями и тем самым понимавший чисто местные нужды «суждальских» землевладельцев. Конечно, князей, желавших попасть на ростовский стол, было много. Но ведь требовался такой, который осуществлял бы «преемственность» династии. Подобные, впрочем, также находились. Потомство мужского пола у Юрия было немалое. Но князь как правитель, полководец и политик должен был обладать определенными личными и деловыми качествами — храбростью, деловитостью, твердостью и даже великодушием и терпимостью. Но, самое главное, он должен был быть самостоятельным государем, правда, внимательно прислушивающимся к мнению своей дружины, тем не менее совершенно независимым в своих решениях от великого князя, сидящего в Киеве. Такого правителя найти было очень трудно, почти невозможно. Существовала только одна кандидатура, которая находилась, как и великий князь, в Киеве, принадлежала, как и великий князь, к Мономаховичам, обладала, как и великий князь, всеми перечисленными качествами, управляла, как и великий князь, киевским княжением. Это был сын Юрия Долгорукого — Андрей.

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ НА «СУЖДАЛЬСКОМ» СТОЛЕ

К середине 50-х гг. XII в. любимое «чадо» Юрия Долгорукого было хорошо известно в Ростове и в среде «суждальских бояр». И не только потому, что Андрей получил во владение часть Залесской земли. «Суждальцы», воевавшие в войсках Юрия, с 1149 г. были очевидцами, а некоторые даже участниками военных и дипломатических подвигов Андрея. «Старшая» и «младшая» дружины неоднократно наблюдали его поединки с врагами во время бесконечных междоусобий с Изяславом Мстиславичем и Всеволодом Владимировичем. Личное мужество князя было общепризнано. В то же время Андрей отнюдь не был лихим рубакой, любителем рыцарских поединков, ценившим превыше всего жаркую схватку, упоение битвой, азарт боя. Князь был очень разумным политиком, трезвым и расчетливым соперником за столом переговоров. Он неоднократно и весьма удачно выступал в роли посредника между своим отцом, Юрием Долгоруким, и его противниками. В целом Андрей был на редкость проницателен и лукав. Эти черты характера в сочетании с энергией и большой силой воли определяли князя как незаурядного дипломата XII в., сумевшего в свое время перехитрить и «обыграть» даже такого талантливого и уж совершенно непревзойденного мастера интриги, каким был Изяслав Мстиславич.

Андрей был опытным полководцем, авторитетным и грозным воеводой, его приказам подчинялись даже «дикие половцы». Князь имел тесные связи с церковью. Он был хорошо образованным, начитанным человеком, не лишенным оригинального литературного таланта.[185]

И, наконец, самое главное (и это было основным в линии поведения князя), возможно, затмевающее все перечисленные достоинства, — это то, что Андрей был местным «суждальским» патриотом, рассматривавшим «Суждаль» как постоянное местожительство, а Киев как временное место своей деятельности в отличие от своего отца Юрия Долгорукого. Летопись неоднократно это подчеркивает. В Лаврентьевской летописи читаем: «Андреи же оттоле (с Альты. — Ю. Л.) иде от отца своего Суждалю, а отцю же встягавшю (т. е. удерживавшего. — Ю. Л.) его много. Андреи же рече:,На том есмы целовали крест,[186] ако поити ны Суждалю. И иде в свою волость Володимерю».[187] Недовольство политикой отца и стремление Андрея к известной самостоятельности привели его к открытому неподчинению приказу Юрия, который был обвинен сыном перед уходом в свои владения в нарушении договорных обязательств и чуть ли не в клятвопреступлении. Как видим, Андрей в тот момент разделял мнение части ростовских бояр, относился весьма враждебно к продолжению борьбы на юге и стремился уйти на северо-восток, в «Суждаль». Безусловно, такой князь весьма импонировал местным боярам.

Ожесточенная кровавая междоусобица на юге России, бесконечные попытки Юрия Долгорукого занять и удержать Киев силой на основе «старейшинства», в то же время установление прочных контактов с ростовским боярством — все это привело Андрея Юрьевича к такому решению, прецедентов которому мы не найдем в наших летописях и которое вряд ли могло прийти на ум кому-либо из взрослых сыновей одного из сильнейших и могущественнейших государей Европы. Он покидает отца — великого князя в момент его триумфа и уходит на северо-восток, в «Суждальскую землю», отказываясь от своей доли в «Русской земле», в Киеве.[188] Такое решение, ознаменовавшее появление в Восточной Европе нового талантливого политика, было одним из первых в длинном списке подобных деяний Андрея Боголюбского, столь неожиданных на первый взгляд и кажущихся подчас фантастическими, тем не менее совершенно точно рассчитанных и зиждившихся на реальных предпосылках и трезвой оценке событий. На Руси наступила эра большой политики, главным действующим лицом которой почти на протяжении двадцати лет становится Андрей. Именно ему русская история обязана новой политической стратегией, новыми политическими понятиями и даже новыми методами проведения политики.

Летом 1154 г. Андрей со своей свитой и домочадцами, духовником и ближней дружиной отправился на север. Отъезду предшествовало весьма драматическое объяснение между отцом и сыном.[189] Юрий Долгорукий превосходно понимал, кого он теряет в лице Андрея, который был верным союзником, хорошим полководцем, превосходным дипломатом и, наконец, что особенно важно, самым близким советником. Как ни парадоксально, сын был постоянной «нянькой» при своем еще нестаром отце — могущественном князе, но подчас увлекающемся политике. Без Андрея на юге Юрию Долгорукому было бы очень трудно. Поэтому он был против отъезда сына: «отец же его негодоваша на него велми о том».[190] Но упрямец никаких доводов не слушал. Летописец сообщает: «иде Андреи от отца своего из Вышегорода в Суждаль без отне воле».[191] Время «отней воли» кончилось, началось время Андрея Боголюбского.

В обозе отъезжающего князя находилось сокровище, вряд ли по своей ценности уступающее его личной казне. Речь идет о знаменитой святыне, будущем национальном и духовном символе Владимиро-Суздальской и Московской Руси — иконе божьей матери, которая вскоре стала называться «Владимирской». Великолепный памятник живописи, уникальный шедевр искусства Византии был призван играть главную роль в будущей политической комбинации Андрея.[192] Он точно рассчитал значение появления такой святыни на захолустном, по мнению жителей «Русской земли», северо-востоке. Уже с самого отъезда князь мыслил начать большую политическую игру. Его появление в Залесском крае ознаменовалось такими действиями, которые убеждали всех, что Андрей добрый христианин, ревностно пекущийся о святынях, монастырях, храмах и стремящийся к насаждению и укреплению православия в «Суждальской земле». Летописец, отдавая должное прозорливости нового властителя, с восторгом пишет об иконе божьей матери и ее появлении во Владимире. Князь «взя из Вышегорода икону святое Богородици, юже принесоша с Пирогощею ис Царя-града в одином корабли».

Основная задача Андрея, переехавшего в «Суждальскую землю», была заручиться поддержкой местных феодалов. Контакты с Борисом Жидиславичем, одним из предводителей ростовского боярства, значительно способствовали ему в намеченном предприятии. Но этого было мало. Надо было завоевать политический авторитет здесь, на северо-востоке, чтобы удержаться в той части Ростово-Суздальского княжества, которая была ему выделена отцом. Именно в части, ибо Андрей не получил всей «Суждальской земли». Он владел в качестве вассала Юрия только Владимиром.[193] Вся остальная территория находилась под юрисдикцией отца. Итак, вся трудность и непрочность положения Андрея заключались в том, что он, отказавшись от своей «части» в «Русской земле», был призван северо-восточным боярством на небольшое и, казалось бы, весьма ординарное княжество. Территория этого владения составляла приблизительно нынешний Владимирский район.

С приездом Андрей активно принимается за укрепление своего политического авторитета. И прежде всего он добивается признания у местного духовенства. За короткий срок, неполных три года, Андрей сделал многочисленные пожертвования в местные монастыри и церкви. Он закончил строительство каменной церкви св. Спаса в Переяславле Суздальском.[194] Храм был заложен еще при Юрии Долгоруком. Это сообщение говорит о многом. Прежде всего обращает на себя внимание, что Андрей возводит каменную церковь, тратит немалые материальные средства на храм, который должен был строить его отец — князь Ростово-Суздальской земли. В этом эпизоде сын как бы заменяет отца, в известной степени присваивает его функции. Интересно и другое. Переяславль не входит во владения Андрея. Город, видимо, относился к уделу кого-то из младших сыновей Юрия Долгорукого. Тем не менее Андрей смело распоряжается на переяславской территории, как будто он имеет на это право. Сообщение о строительстве показывает, что Андрей одновременно нарушает права и своего отца, и младшего брата. Нарушает намеренно и с большим политическим смыслом, чтобы показать духовенству и местным феодалам, что он не только обладает христианскими добродетелями, но и является рачительным и внимательным хозяином, единственным из семейства Владимировича,[195] кто не только не поехал на юг искать своей части в «Русской земле», а, наоборот, вернулся оттуда и стал заботиться о «Суждали». Строительство, пожертвования, украшение храмов имели весьма положительный отклик как в среде духовенства, так и в среде светских феодалов. Подобные действия Андрея сыграли в дальнейшем значительную роль.

В ночь на 15 мая 1157 г. в Киеве неожиданно умирает Юрий Долгорукий. Во владимирской летописи читаем: «преставися благоверный князь Гюрьги Володимеричь в Кыеве месяца мая в 15 день, и положиша и в церкви у Спаса святого на Берестовем».[196] Но южный летописец вносит некоторые дополнения, цель которых была скомпрометировать покойного. Он добавляет: «. пив бо Гюрги в осменика у Петрила[197] в тъ [той — X. П.] день на ночь разболеся, и бысть болести его 5 днии», после чего он и умер.[198] Возможно, неожиданная смерть великого князя была насильственной. Видимо, Юрия отравили. На это довольно определенно указывают время смерти и другие обстоятельства. Юрий умер тогда, когда было выгодно его основному противнику — Изяславу Давыдовичу, черниговскому князю, и именно перед решительным нападением на Киев. Весть о смерти Юрия Долгорукого принесли в лагерь его врага какие-то киевляне. У последних были все основания ненавидеть великого князя. На протяжении ряда лет он боролся с киевлянами, которые всегда поддерживали его противников. Наконец, через 15 лет сын Юрия Глеб, прокняжив в Киеве два года, повторил судьбу своего отца. Он был отравлен киевлянами. Об этом упоминал сам Андрей. Ни Юрий Владимирович с его доктриной «дедина и отчина», ни его дети и наследники не были популярны среди жителей Киева и феодалов «Русской земли».

Юрий Долгорукий был одним из наиболее могущественных государей Европы. Ростово-Суздальская земля в достаточной степени снабжала его материальными и людскими резервами в течение почти двух десятков лет в борьбе за Киев, за великое княжение, за гегемонию в Древней Руси. Политическая доктрина Юрия Долгорукого заключалась в наследовании великого княжения по «отчине и дедине», т. е. без ряда с киевскими феодалами и феодалами «Русской земли», по праву владения после смерти отца или старшего брата.[199] Подобная концепция была относительно реальна в эпоху княжения в Киеве Владимира Святославича, а не в период феодальной раздробленности. Уже отец Юрия, Владимир Мономах, был приглашен киевской корпорацией феодалов. Его же сыну Юрию приходилось затрачивать огромные усилия для кратковременного захвата киевского стола. При этом надо учесть, что Юрий был неплохим политиком и обладал огромными ресурсами всего северо-востока страны.

Как государственный деятель Юрий значительно выделялся среди князей своего времени. Он был хорошим администратором, понимающим, например, роль городов в общей системе колонизации. Достаточно вспомнить закладку «новых» и укрепление «старых» городов в Ростово-Суздальской земле. В области внутренней политики Юрий играл выдающуюся роль на протяжении многих лет. Он превосходно разбирался в междукняжеских отношениях, отдавал должное политической роли духовенства, с которым поддерживал тесные связи. Византийские высшие иерархи находили в его лице самого верного союзника и защитника.

Юрий был хорошим дипломатом. У него сложились превосходные отношения с рядом европейских государств, с половецкими ханами и с императорским византийским домом Комнинов. На сестре императора Мануила I Юрий был женат.

В военном деле Юрий Долгорукий разбирался не очень хорошо — для этого были воеводы и «старейшая» дружина. К сожалению, они не всегда, так же как и ближайшие советники, могли или хотели помочь князю.

Юрий Долгорукий был умным, энергичным человеком, правда, с некоторыми чертами непостоянства и капризности в характере. Как большинство разумных людей, обладающих всей полнотой власти, он не был ни злым, ни мстительным. Достаточно вспомнить эпизоды с Иваном Берладником, которого держали в плену, в Суздале, и вызвали в Киев на расправу. Юрий мог легко уничтожить своего пленника, о чем просил его зять Ярослав Галицкий, но великий князь «послушался» киевского митрополита и фактически способствовал освобождению Ивана.[200] Характерна также история с Ростиславом Мстиславичем, злейшим врагом Юрия, который не сделал ему никакого вреда после получения великого княжения, хотя имел для этого неограниченные возможности.[201]

Одной из отрицательных сторон характера Юрия было, видимо, отсутствие навыков повседневной систематической работы, столь необходимой для государственного деятеля такого масштаба, как великий князь. Эта черта разительно выступает при сравнении с Андреем, особенно тогда, когда отец и сын действуют одновременно на политической арене. Для такого рода деятельности у Юрия были бояре, советники, воеводы, «подручники» из князей и даже собственные сыновья, особенно старшие. Можно представить Юрия Владимировича во главе войска во время триумфального въезда в захваченный Киев, но вряд ли можно представить его верхом на раненом коне, из последних сил отбивающимся сразу от трех противников, как это было с Андреем. Можно представить Юрия Владимировича во главе княжеского «снема», ведущим важные дипломатические переговоры, но трудно представить его в маленьком захолустном городишке на галицкой границе с крошечным гарнизоном, ждущим с минуты на минуту стремительного удара конного корпуса противника, подобно тому как ожидал Андрей. Можно представить Юрия Владимировича в ставке, в центре войск, выслушивающим своих советников и отдающим распоряжения и приказы через гонцов воеводам, но невозможно его представить одного в пылу сражения, останавливающего бегущую с поля боя орду «диких» половцев, как это сделал Андрей. Юрий Долгорукий как настоящий аристократ и по рождению, и по воспитанию не считал для себя нужным снисходить до частностей, «до мелочей». Для этого были слуги, придворные, союзники, наконец, сыновья. Он полностью олицетворял собой понятие, которое впоследствии приобрело название «большой барин».

Смерть Юрия Долгорукого послужила сигналом для беспорядков в Киеве и во всей «Русской земле». По масштабам подобного стихийного протеста против княжеской администрации можно думать, что здесь проявилось, пожалуй, что-то большее, чем сведение счетов киевских феодалов с пришлыми суздальскими. Южный летописец отмечает, что в течение четырех дней, после смерти Юрия Долгорукого и до прибытия нового князя Изяслава Давыдовича, в Киеве и в киевской области происходили настоящие классовые волнения, цель которых заключалась не только в уничтожении княжеской администрации. Подобные выступления, вне всякого сомнения, носили антифеодальный характер. Бунт начался уже в день похорон, совершенных исключительно быстро: в ночь со среды на четверг Юрий умер, а утром его уже похоронили. Из сообщения становится ясно, что и смерти князя ожидали, т. е. она была предрешена, и торопились его поскорей прибрать из-за боязни, видимо, каких-то эксцессов. Последнее совершенно недвусмысленно подтверждается тем, что беспорядки начались в тот же четверг и сразу вылились в откровенный бунт с избиением администрации и суздальских феодалов. Имущество князя, его слуг и администрации было обречено на «поток и разграбление». «Много зла створися в тъ [той — Х.П] день, розграбиша двор его красный, и другыи двор его за Днепром разъграбиша, егоже звашеть [зваше — Х.П] сам (т. е. Юрий Долгорукий. — Ю. Л.). Раем, и Василков двор, сына его (т. е. Юрия Долгорукого. — Ю. Л.) разграбиша в городе, избивахуть Суждалци по городом и по селом, а товар их грабяче».[202]

Весть о смерти Юрия быстро дошла до «Суждальской земли». А вскоре стали прибывать на северо-восток остатки дружины Юрия Владимировича, ближние бояре, мужи. Появились и Андреевы родственники. Его мачеха и младшие братья, бросив земельные владения в «Русской земле», устремились в «Суждальскую землю». Здесь по ряду Юрия Владимировича с местными феодальными корпорациями ростовских и суздальских бояр они должны были получить волости в держание. В летописи читаем: «целовавши (крест. — Ю. Л.) кь Юрью князю на меньших князех, на детех, на Михалце (Михаиле Юрьевиче. — Ю. Л.) и на брате его (Всеволоде Юрьевиче. — Ю. Л.)»)[203] Но их приезд не повлиял на ход политической борьбы за власть в «Суждальской земле». Андрей предусмотрел подобный вариант. Годы, проведенные здесь, на северо-востоке, не прошли для него даром. Своими действиями он завоевал политический авторитет среди светских и духовных феодалов и добился того, к чему стремился, покидая отца. В нарушение собственного ряда с великим князем местная феодальная корпорация выбрала на стол Андрея, «преступившие крестное целование, посадиша Андрея, а меньшая выгнаша».[204]

Выбор нового князя произошел в конце весны — начале лета 1157 г. На соборе присутствовали представители феодальных корпораций «старейших» городов («тысячи» и веча) — Ростова, Суздаля и «младших» — Владимира и Переяславля Залесского. Действия собора были заранее предрешены. Представители «старейших» городов разорвали ряд с Юрием, а духовенство освободило их от присяги, от крестного целования. Кандидатура нового князя была хорошо известна всем. Его знали и как полководца, и как администратора, и как доброго христианина. Его младшие братья были по сути чужими пришельцами. Их знали здесь только по имени. Безусловно, они не были конкурентами Андрею. Младшие Юрьевичи даже были удалены с собора. Видимо, так надо понимать летописное известие о том, что меньших братьев Андрея «выгнаша», когда старшего сажали на стол, ибо из пределов Ростово-Суздальской земли они выехали только через пять лет, в 1162 г.[205] Предложение об избрании Андрея на стол Ростово-Суздальской земли исходило от представителей феодальных корпораций «старейших» городов. Представители феодалов «младших» городов, группировавшихся вокруг Владимира и Переяславля Суздальского, имели тогда право совещательного голоса. В этом вопросе требовалось только номинальное их согласие. Думается, что «младшая» дружина, состоявшая из владимирцев и переяславцев, активно, отнюдь не формально поддерживала выдвинутую кандидатуру Андрея.

Мелкие служилые землевладельцы, небольшие феодалы рассматривали избрание Андрея как начало политики, которая принесет им материальные выгоды. Эта политика сулила новые завоевательные походы, расширение территории княжества, приобретение пригодных для колонизации земель, освоение их и в конечном итоге включение в орбиту феодального хозяйства. В своих предположениях они не ошиблись.

Активно поддерживало избрание и «второе сословие» — духовенство. Никогда еще за всю историю существования христианства на северо-востоке не было такого настоящего патронирования церкви светскими властями, не было столь широкой и реальной материальной поддержки, столь развернутого и планомерного строительства храмов. Даже во времена Юрия Долгорукого, внимательно относящегося к религии, духовенство не получало такой идеологической и финансовой помощи. Во взаимоотношениях светской власти и церкви коренилась новая политическая идея Андрея. Но о ней в этот период мало кто догадывался. А пока, к июню 1157 г. добрый христианин помогал своим духовным отцам, своим верным пастырям. Те, естественно, жаждали видеть его на княжеском столе.

Интересна позиция «третьего сословия» в отношении избрания. Выгодное географическое положение Ростово-Суздальской земли, превосходные речные пути сообщения, увеличение перевозок, расширяющийся внутренний рынок за счет пришлого населения и увеличения колонизированных территорий — все это влияло на экспортно-импортные операции местных купцов. Активная государственная политика определяла расширение сферы купли-продажи, а следовательно, интенсификацию оборотных средств, положительный торговый баланс, прибыль. Купцы поддерживали нового князя, даже его военные действия, если они были направлены против того же Новгорода, т. е. против своих конкурентов-новгородцев.

Строительная деятельность князя, расширение внутренней и внешней торговли давали возможность значительно увеличить ремесленное производство в стране. Местный ремесленник получал большое количество заказов и таким образом увеличивал свой заработок. Следовательно, ни купцы, ни ремесленники не занимали враждебной позиции в отношении Андрея. Наоборот, «третьему сословию» был нужен такой князь — решительный, энергичный, проводящий активную внешнюю политику.

Ростовские и суздальские бояре также были довольны Андреем и поддерживали его кандидатуру. Им, крупным и богатым землевладельцам, нужен был такой князь, который находился бы здесь, на северо-востоке, постоянно и систематически бы исполнял свои функции: охрану рубежей от соседей, расширение территории собственно Ростово-Суздальской земли (в том числе и военным путем), защиту политических и хозяйственных интересов бояр (в том числе поддержку экспорта хлеба и сельскохозяйственного сырья в соседние княжества). Андрей удовлетворял их по всем статьям. Князь был опытным полководцем, хорошим политиком, умелым дипломатом и рачительным хозяином. Подобный тип государственного деятеля, действительно напоминающий идеал правителя, вдобавок, видимо, со вниманием относящегося в тот период к феодальным свободам ростовских бояр, удовлетворял полностью «старейшую» дружину Ростово-Суздальского княжества.

Была еще одна сторона деятельности князя, о которой никогда не забывали ни бояре, ни мелкие феодалы, ни духовенство, ни купцы. Речь идет о функции сугубо социальной — охранительнополицейской. Закабаление обширного контингента свободного крестьянства, захват общинных земель и расширение господской запашки, приход мобильного населения с юга страны для колонизации северо-востока и, наконец, интенсивная эксплуатация феодально-зависимого населения создавали благоприятную почву не только для постоянного недовольства всех эксплуатируемых, но и для стихийных форм выражения классового антагонизма, который мог вылиться в любое время в народное восстание. Это было превосходно проиллюстрировано событиями, последующими за убийством князя летом 1174 г. Следовательно, одной из основных задач княжеской власти была защита и помощь классу землевладельцев, духовенству и купечеству, ограничение, сдерживание и подавление выступлений огромной массы свободного и зависимого крестьянства, т. е. большинства населения страны, интересы которого были диаметрально противоположны господствующей прослойке и чьи представители, естественно, не присутствовали на соборе 1157 г. Андрей с его энергией, умом и решительностью казался, по мнению феодального класса, весьма подходящей фигурой для исполнения подобной социальной функции.

Итак, можно заключить, что личность нового князя устраивала все прослойки феодального общества, кроме крестьянства. Избрание на стол Ростово-Суздальской земли Андрея Юрьевича состоялось 4 июня 1157 г. в Ростове.[206] Во Владимирской летописи есть несколько торжественная запись этого события: «Ростовця и Суждалци здумавше вси, пояша Аньдрея сына его (т. е. Юрия Долгорукого. — Ю. Л.) старейшего, и посадиша и в Ростове на отни столе, и Суждали, занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имяше преже к Богу, и ко всем сущим под ним». Обращают на себя внимание в этом рассказе два обстоятельства. Князя сажают на стол в Ростове,[207] где в этот период, видимо, находится его официальная резиденция. В летописи также подчеркнуто, что Андрей был избран на соборе единогласно, ибо «бе любим всеми», за свою «добродетель» (расположение) «ко всем сущим под ним». Итак, князь добился авторитета во всех слоях феодальной верхушки.

За три года Андрей превратился из незначительного мелкого князька, «сподручника» своего отца в могущественного князя, владеющего примерно третью всей территории Древней Руси. Его политика себя оправдала. Первый раунд своей политической игры Андрей выиграл блестяще. Наступила пора новой комбинации. Надо отметить и другое. Значение появления на «суждальском столе» Андрея перерастает рамки замены одного правителя другим в пределах одного и того же княжества. Факт нарушения юридического договора — ряда с Юрием Долгоруким говорит о громадном сдвиге в общественных отношениях вообще и в эволюции надстроечных явлений в частности на северо-востоке Руси. Выборы Андрея местными феодалами и городами на стол недвусмысленно показывают, кто стал главной ведущей силой в стране, кто являлся гегемоном в классовом обществе. Им стал класс феодалов. Это именно та политическая и экономическая сила, которая столь интенсивно зрела в недрах Залесского края и которая, правда, подспудно вмешивалась в судьбы Древней Руси и Киева. Она теперь открыто заявила о своем самосознании и потребовала его политического оформления. Впервые местные феодалы выбирают себе князя. Июнь 1157 г. — дата исключительно важная в истории Руси. Она знаменует также официальный акт создания самостоятельного государственного образования на северо-востоке, очага будущего политического центра всей русской нации.

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ И СОЗДАНИЕ НОВОГО ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО ЦЕНТРА ДРЕВНЕЙ РУСИ

После получения политической власти в Ростово-Суздальской земле Андрей попытался осуществить один из крупнейших политических проектов своего времени. Им была сделана попытка создания второго идеологического центра Руси, попытка образования самостоятельной митрополии во Владимире. Задача сама по себе грандиозная и по осуществлению, и по тем последствиям, которые она могла принести. От разрешения подобной проблемы во многом зависела судьба всего огромного государства, судьба складывавшейся нации, судьба всей Древней Руси. Итак, для всей территории страны к северу от Киева возникала идея новых религиозных символов, новых религиозных, а следовательно, идеологических центров — вместо иконы Пирогощей икона Владимирской божьей матери, вместо храма св. Софии церковь Успения Богородицы, вместо киевской митрополии митрополия владимирская. Понимал ли Андрей и его современники грандиозность и значимость поставленной задачи? Судя по откликам, которые шли от берегов блестящего Понта до берегов тихой Припяти, не только понимали, но и живейшим образом реагировали. Лишение ряда епископов кафедр, репрессии против инакомыслящих и даже физическая расправа с противниками, вмешательство константинопольского патриарха и самого византийского императора, ожесточенные обличительные речи, раздававшиеся с амвонов церквей, едкие упреки и блестящая сатира памфлетов, учительная литература житий, проложных чтений и сомнительная объективность летописных статей превосходно показывают, насколько затронула все слои русского общества очередная политическая идея Андрея Юрьевича.

Осуществление своего плана Андрей начал с самого приезда в Ростовскую землю. Уже вскоре после его появления уходит на Русь местный епископ Нестор. В Лаврентьевской летописи под 1156 г. читаем: «на ту же зиму иде епископ Нестер в Русь, и лишиша и епископьи».[208] Более никаких сведений о нем в ранних памятниках ростово-суздальского летописания не находим. Между тем факты, связанные с отъездом епископа, позволили бы более точно установить начало и ход новой политической кампании. Никоновская летопись дает чтения, как будто позволяющие сделать некоторые выводы о причинах ухода Нестора. В статье под тем же 1156 г. находим следующее известие: «Того же лета иде из Ростова Нестер епископ Ростовский в Киев к Констянтину митрополиту Киевскому и всея Руси поклонитися и благословитися, и от своих домашних оклеветан бысть к Констянтину митрополиту, и в запрещении бысть».[209] Прежде всего необходимо выяснить, когда Нестор покинул Ростов. Митрополит Константин пришел в Киев из Византии не ранее конца весны — лета 1156 г. Это становится ясно из сообщения о новгородском епископе Нифонте. Последний приехал встречать митрополита в Киев,

но, не дождавшись, умер в апреле того же 1156 г. Но Нестора не было в числе встречавших высшего духовного иерарха страны. Следовательно, он приехал в Киев позднее митрополита. Учитывая, что летопись сообщает об уходе Нестора зимой, можно датировать его отъезд концом 1156 г.

Причину удаления Нестора с северо-востока надо искать во внутренних делах епископии. Дело не только в том, что он был «от своих домашних оклеветан» и «запрещен» митрополитом Константином. Тем более что последний при разборе дела нашел Нестора правым и освободил его от клеветы: «Констянтин митрополит Киевской и всея Руси испытав о Нестере, епископе Ростовском, яко не по правде оклеветан бысть от домашних его, и повеле клеветарей его всех всадити в темницу».[210] Дело, вероятно, заключалось и в другом, в практике соблюдения постов: «изгнан бысть Нестер, епископ Ростовский, с престола его Ростовского и Суждалского про Господьскиа празники; не веляше бо мяса ясти в Господьскиа празники, аще прилунится когда в среду или в пяток, такоже от светлыа недели и до пентикостиа».[211] Как показывают дальнейшие события, именно практика постов была основной причиной не только изгнания Нестора, но и длительной дискуссии, вылившейся в ожесточенную борьбу между Византией и Андреем.

В чем же заключалось разногласие в вопросе о постах? Вкратце вопрос сводился к тому, можно ли есть мясо, если церковные праздники (рождество, благовещенье, ильин день и др.) совпадают с постным днем (среда и пятница). Ортодоксальное греческое духовенство запрещало в этот период употребление мясной пищи.

Иереи, находившиеся в России, в силу непосредственного и постоянного общения с национальной средой, знания местных обычаев, привычек и даже суеверий были ближе к действительности и потому занимали по вопросу о постах более реалистичную позицию. Так, знаток церковной обрядности игумен Печерского монастыря Феодосий, затрагивавший в своих сочинениях эту проблему, в середине XII в. высказался в пользу практики русских обычаев. По его мнению, пост отменяется в среду или пятницу, если на него падает «Господьскыи праздник любо святей Богородици ли 12 апостол».[212] Указанных взглядов придерживались и некоторые греки епископы, превосходно понимавшие, что вера не исчезнет из-за незначительных внешних изменений обрядности. Но таких было очень мало. К ним, например, относился новгородский владыка Нифонт, человек умный, хорошо разбиравшийся в каноническом праве и в обрядной практике православия. Он также затронул вопрос о постах. В «Вопрошании Кирика», памятнике, созданном незадолго до дискуссии, Нифонт высказывает очень разумную, компромиссную точку зрения: «Аже, рече, будет праздник господьскыи в среду и в пяток, или Святыя Богородица и святого Иоана, аще ядять, добро; аще ли не едять, а луче».[213]Как видим, вопрос о постах затрагивался еще ранее конца 50-х гг. XII в., но безусловно он не только не был, но и не мог быть действительным предметом дискуссии в силу своего второстепенного значения. Ясно, что причину для последовавших ожесточенных споров надо искать в другом. Тем не менее дискуссия о постах безусловно могла служить, особенно в первое время, внешним проявлением возникшего глубокого политического кризиса русского общества.

Проблемы взаимодействия светской и духовной власти, отношение высших иерархов — греков к русской культовой обрядности православия показали, что к середине XII в. появилась насущная необходимость иметь местные церковные кадры, в первую очередь высшего и среднего звена (простые иереи с самого начала были русскими). Было бы слишком опасно долго заниматься только дискуссией о постах в период напряженных отношений в сфере как внешней политики (с той же Византией и латинским Западом), так и внутренней (классовая борьба, крестьянские волнения, наконец, страшная междоусобица князей). Сугубо социальные и политические интересы класса феодалов диктовали незамедлительное решение вопросов в пользу упрощения религиозных норм, ориентацию их на повседневную практику, сложившуюся на Руси, устранение всевозможных крайностей в обрядности, могущих вызвать волнения народных масс, среди которых были еще так живучи остатки язычества. Старый культ был очень часто связан с выступлением крестьянства. Большинство восстаний на Руси в XI в. проходило под лозунгом язычества и было антихристианским. Этого совершенно не понимали приезжие греки — церковники. Епископы иноземцы на Руси действовали не как члены местной феодальной корпорации, призванные служить ей на идеологическом поприще, а как члены византийского общества, как чиновники патриархата Византии, присланные собирать дань для своего непосредственного патрона — киевского митрополита, который отправлял ее в Константинополь. Добавим, что, судя по всему, в Россию, к «варварам», посылались не лучшие представители иерархической верхушки православной церкви, во всяком случае они не были хорошо эрудированы в области специальных дисциплин теологии и канонического права. (Новгородский Нифонт был исключением). К тому же на Руси к середине XII в. уже появились иереи, в достаточной степени разбиравшиеся в вопросах религии и могущие разрешить вопросы о постах и определить, что их греческие «гегемоны» впадают в ересь.

Рассмотрение фактов биографии Нестора и вопросы о постах позволяют более точно установить ход событий в Ростово-Суздальской земле второй половины 50-х гг. XII в. Можно полагать, что приезд Андрея, его доброжелательная политика к местному причту дали возможность проявиться каким-то оппозиционным тенденциям в отношении Нестора. В результате епископ был обвинен (перед князем?) кем-то из; сферы своих, «домашних», т. е. ростовского духовенства, и он был вынужден ехать в Киев, а оттуда в Константинополь для «очищения от клеветы». Обвинение его состояло в нарушении обычной практики постов. Полтора года ростовская кафедра была вдовой. Но киевский митрополит, грек Константин, очень торопится найти нового епископа на свободную кафедру. Слишком свежи были воспоминания о митрополите Климе Смолятиче, русском по происхождению, пытавшемся проводить независимую от Константинополя политику и замещавшем свободные кафедры своими сторонниками. В Ростов приехал грек Леон. Лаврентьевская летопись под 1158 г. сообщает: «Том же лете приде Леон на епископью Ростову».[214] Ровно через год в том же памятнике читаем: «Того ж лета выгнаша Ростовци и Суждальци Леона епископа, зане умножил бяше церковь грабяи [церквей граба — Р., церковь пустых грабя — А.] попы».[215]

Видимо, к заявлению о лихоимстве ростовского епископа нужно отнестись с должным вниманием. Грабеж церквей, монастырей, подчиненных местному духовенству, а также мирян, находившихся под юрисдикцией владыки, был делом обычным. Никого не удивляли подобные «деяния» иноземного иерея. Неприкрытый грабеж и лихоимство были обыкновенной практикой греков, занимавших высшие посты русской церкви. Кроме посылки ежегодного церковного налога митрополиту в Киев для византийского патриархата новому епископу необходимо было платить за получение кафедры тому же киевскому владыке. С паствы собирали также «милостыню» для личных нужд епископа. Подобные поборы осуществлялись высшими иерархами на протяжении многих десятилетий. Поэтому причину летописных записей надо искать в другом — может быть, в масштабах грабежа и открытого притеснения местного духовенства. Есть и еще одно обстоятельство, заставляющее очень внимательно отнестись к цитированному выше сообщению. В известии говорится, что «выгнаша Ростовци и Суждальци Леона епископа». Но кто такие «ростовци и суждальци»? Конечно, это не крестьяне и не зависимые члены феодального общества. Действительно, могли ли они без социальных волнений выгнать одного из могущественных феодалов страны? На вопрос, что подразумевалось под понятием «ростовци» и «суждальци», отвечает сама летопись. Подобные названия уже были употреблены летописцем при рассказе о соборе, на котором был выбран князь. «Ростовци и Суждалци здумавше вси пояша Аньдрея.» Итак, под этими названиями надо понимать прежде всего верхушку феодального общества — бояр, эту наиболее. активную политическую силу северо-востока Руси. В самом деле, кто мог при отсутствии социальных конфликтов удалить с кафедры епископа? Только богатые — феодалы и торговая верхушка, купцы. Возможно, что удаление свершилось и по приговору веча. Как увидим в дальнейшем, это предположение неожиданно подтверждается одной деталью сообщения, почерпнутого из южного источника.

Таким образом, Леон был изгнан ростовцами и суздальцами, т. е. феодальной верхушкой. Вряд ли князь и его ближайшее окружение, «старейшая» дружина, не были осведомлены об удалении епископа. Более того, трудно предположить, чтобы все это произошло без санкции Андрея. Скорее всего князь принимал в этом живейшее участие. Но все это было бы лишь предположением, если бы не подтвердилось летописными сообщениями. В ряде памятников существуют известия, основанные на южных источниках. Они содержат интересные сообщения, на основе которых можно заключить, что епископ Леон был выслан вместе со всей компанией «Юрьевичей» — братьев Андрея. Статья эта датируется 1162 г., но в ней говорится о том, что было до указанной даты. «Том же лете выгна Андреи епископа Леона ис Суждаля и братью свою погна, Мьстислава и Василка, и два Ростиславича, сыновца своя мужи отца своего передний.» Упоминание грека епископа в подобном окружении говорит о многом. Прежде всего отметим, что он находился в оппозиции к Андрею, объединившись с врагами князя, Юрьевичами, точнее, с их матерью, вдовой Юрия Долгорукого, Еленой, родственницей византийского императора Мануила. «Отец духовный» «Суждальской земли» активно вмешался в политическую борьбу против законного государя. Следовательно, нет сомнений в том, что причины высылки Леона были не только уголовные (лихоимство в собственной епархии), но и политические (участие в оппозиции собственному государю).

Юрьевичи уехали к родственникам в блестящую Византию, а Леон, видимо, добравшись до Киева, вернулся обратно. В летописи читаем, что Андрей «Леона же епископа возврати опять, покаявся от греха того, но в Ростов, а в Суждали не да ему седети».[216] Сообщение чрезвычайно интересное. Почему именно в Ростов возвращается «путешествующий» епископ? Почему не в Суздаль? Из сообщения становится ясно, что этот город не находился под его юрисдикцией и суздальская паства подчиняется не ему, а кому-то другому, о ее душах заботится не Леон. Ведь нельзя представить, чтобы часть территории не имела своего пастыря при наличии в соседнем городе епископа, бывшего до своего изгнания, т. е. буквально несколько недель назад, епископом Ростова и Суздаля? Отметим, что Лаврентьевская летопись, сообщая об изгнании Леона, подчеркивает, что это было совместным действием ростовцев и суздальцев. Остается предположить, что прихожане Суздаля со всей областью (а также Владимира?) были отданы другому владыке. Но кому? В самом деле, существовал и другой иерей, который носил титул епископа «ростовского и суждальского». Речь идет о Несторе. Но он был далеко, в Константинополе. И обратно на северо-восток никогда не возвращался. Видимо, это был иной пастырь.

В Лаврентьевской летописи сохранилось одно сообщение. Оно довольно известно. В нем рассказывается о пресловутом споре епископа Леона с «лживым владыкой» Феодорцем. Несмотря на все беды, постигшие Феодорца, на всю ненависть владимирского летописца к этому иерею, поднявшему руку на дом святой Богородицы (и особенно на ее имущество), он не лишается титула. Феодор даже во владимирской летописи называется «владыкой». Так же он титулован и в начале 60-х гг. XII в. во время спора с Леоном, перед очередным удалением последнего. Но это дает основание предположить, что Феодор стал «владыкой» (т. е. епископом) ранее того, как после дискуссии с незадачливым спорщиком сел на его место в Ростове. В свою очередь возникает вопрос, где мог тогда находиться до этого Феодор? Ведь он должен был иметь свою епископию.[217] Иного ответа, кроме того что Феодор управлял епархией с центром в Суздале, мы не находим. Только это предположение делает совершенно ясным известие о том, что Андрей и его дружина не пустили после первого возвращения Леона в Суздаль, а ограничили его епископию Ростовом. Надо отдать должное летописцу, который зафиксировал рассмотренные события. Он везде был предельно точен: Феодор не назван «епископом», а только «владыкой». Это произошло потому, что он еще не был официально рукоположен. Строго по каноническим правилам Феодор становился епископом после своего утверждения высшими духовными иерархами (киевским митрополитом или византийским патриархом). До этого номинальный титул епископа носил его предшественник, если он был жив, хотя никакой ни фактической, ни юридической властью в епархии он не обладал. Вот почему летописец справедливо называет Феодора «владыкой», а Леона упрекает за то, что он «перехватил» «Нестеров стол», т. е. кафедру. Но какую? Ростовскую? Нет, Суздальскую. На епископскую кафедру в Суздале после первого изгнания Леона был избран местным «людьем» Феодор. Но до того, как он был утвержден своим духовным начальством, номинально в Суздале епископом числился Нестор, носивший титул епископа ростовского и суздальского в отличие от Леона, епископа только Ростова и по титулу, и фактически. Но Нестор до назначения Феодора суздальским епископом или даже митрополитом также сохранял титул, правда, несколько усеченный — «епископ Суждальский». Вот почему Лаврентьевская летопись подчеркивает нарушение правил и беззаконие, учиненное Леоном (а следовательно, и митрополитом киевским), ибо официально существовал предшественник, носящий тот же титул. Летописец пишет: «Леон епископ не по правде поставися Суждалю, Нестеру пископу Суждальскому живущю, перехватив Нестеров стол».[218]

Кандидатура Феодора возникла не случайно и, конечно, не по воле киевского митрополита или византийского императора. Возникновение нового владыки на политической арене надо приурочить ко времени первого отъезда Леона из епископии. Именно к тому времени, когда «ростовци и суждальцы», видимо, на соборе решили изгнать интригана — грека, а вслед за этим избрать на его место нового епископа. Им стал «Феодорец». На то, что это все происходило на таком представительном собрании, как собор, показывает не только употребление понятий «ростовцы и суждальцы», обозначающих созыв подобного учреждения, на котором был избран князем Андрей. Выборность епископов в Древней Руси зафиксирована источниками. Новгородский архиепископ — одно из главнейших должностных лиц «республики» — избирался. Но все это еще не доказывает избрание Феодора. Однако существует текст, который очень подробно повествует о выборности «людьем» «Суждальской земли» своего епископа. Сообщение рассказывает о том, что примерно лет через двадцать после рассматриваемых событий, в 1183 г., киевский митрополит Никифор попытался было поставить по своему желанию епископа в Ростов. Подобное назначение возникло в результате смерти все того же Леона. Что получилось в результате самочинных действий митрополита и как вели себя заинтересованные лица — Всеволод Юрьевич, князь Владимиро-Суздальской земли, и Святослав Всеволодович, киевский князь, один из героев «Слова о полку Игореве», и др., — можно видеть из следующего отрывка: «В то же лето преставися епископ Полотьскии именем Дионисии, мы же убо о сем поглаголемь, преставившюся Леону Ростовьскому епископу и поставлен бысть Никола Гречин епископом, Всеволод же Гюргевичь князь Суждальскии не прия его, но посла Киеву, ко Святославу, ко Всеволодичю и к митрополиту Никифору, рек не избраша сего людье земле нашее, но же еси поставил, ино камо тобе годно, тамо же идежи [идеши — X. П.], а мне постави Луку смиреного духом и кроткого игумена святого Спаса на Берестовем, митрополит же Микифор, не хотяше поставити его, но неволею великою Всеволода и Святославлею и постави Луку епископом в Суждальскую землю, и посла Полотьскую епискупить».[219]

Итак, без всяких оговорок можно совершенно определенно утверждать, что в 80-е гг. XII в. здесь, на северо-востоке, епископ избирался «людьем» «Суждальской земли». А это в свою очередь позволяет допустить, что и предшественник Луки, Феодор, был также избран.

Феодор стал владыкой в самом начале 60-х гг. XII в. Своей резиденцией он избрал Суздаль. Это не случайно. Суздаль был сравнительно большой город, центр густонаселенного хлебородного «ополья». Он славился своим богатством. Предки Андрея хорошо отстроили Суздаль. Город был обнесен валами еще при Владимире Мономахе, который построил и кремль. Здесь же были созданы и княжеские хоромы. Помимо деревянных церквей в Суздале был воздвигнут величественный собор Успения Богородицы. Большой, превосходно украшенный снаружи, внутри он был расписан фресками, наделен драгоценной утварью. Храм поражал своей красотой и величавостью. Знаток архитектуры Северо-Восточной Руси Н. Н. Воронин писал: «Суздальский собор, поднявший свои полосатые каменно-кирпичные стены на огромную высоту над землей, над которой едва выступали дерновые кровли жилищ рядового городского люда, весомо и зримо утверждал идею могущества создавшего его князя и ничтожество и бессилие его подданных. Самый факт постройки столь необычайного, огромного здания, вероятно, воспринимался как своего рода, чудо“, облекавшее князя ореолом сверхъестественного. Не нужно было ничего „читать", чтобы от одного взгляда на этот величественный собор мысль простого человека была подавлена „под тяжестью массы" и испытывала „чувство благоговения"».[220]

Безусловно, подобный храм был великолепным украшением и символом любой епископии. Само значение города Суздаля в первой половине XII в. трудно переоценить. Фактически при Юрии Долгоруком это была столица княжества. Недаром для киевлянина и жителя Южной Руси северо-восток — это «Суждальская земля». Андрей избирался на стол «ростовцами и суждалцами»: «и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали». Этот город был вторым центром «двуединого» княжества. Таким образом, «Феодорец» получил превосходную епископию с великолепной столицей.

Одновременно идет возвышение и другого центра земли. С появлением иконы Владимирской божьей матери на северо-востоке культ богородицы принял невиданные формы. Сохранившиеся литературные и летописные произведения связывают непосредственно весь ход истории и всю политическую действительность только с новым символом. Культ богородицы, иконы Владимирской божьей матери активно проникал в повседневные политические дела. Он стал ассоциироваться с городом Владимиром, центром нового государственного объединения. С целью пропаганды культа создается великолепный храм, посвященный богородице. В статье 1160 г. Лаврентьевской летописи читаем: «Того же лета создана бысть церквы святая Богородица в Володимири благоверным и боголюбивым князем Андреем, и украси ю дивно многоразличными иконами, и кдрагим каменьем бе-щисла и ссуды [сосуды — Р. А.] церквными и верх ея послати [позлати — Р. А.], по вере же его, и по тщанью его к святей Богородице, приведе ему Бог из всех земель все мастеры и украси ю паче инех церквии».[221] Огромные богатства были переданы церкви, которая получила от князя и большие земельные владения.

Именно с целью возвышения местной святыни города Владимира как центра государства и, возможно, будущей митрополии и был создан шедевр русской архитектуры XII в.

Все это давало возможность ставить вопрос не только о создании местного идеологического, но и общерусского центра, которому пристало иметь собственную церковную организацию. Выбор Феодора и вся политика Андрея заключались в освобождении от политической и духовной власти Киева и самостоятельности Ростово-Суздальской земли. Междоусобица и распри в «Русской земле» в конце 50-х — начале 60-х гг. XII в. достигли своего кульминационного пункта. Споры и конфликты возникали почти по всем вопросам, в том числе и по проблемам церкви. В конце 50-х гг. XII в. на Руси существовало уже два митрополита. Один из них — грек Константин, сидевший в Киеве, — находился под покровительством князей, занимавших провизантийскую позицию, другой — Клим Смолятич, русский по происхождению, находился в Галицко-Волынской Руси и поддерживался князьями, противниками «ромеев». Было даже организовано посольство в Константинополь, чтобы добиться официального назначения Клима общерусским митрополитом. Подобное решение было принято не только из-за политического давления князей антивизантий-ской группировки, но и из-за недовольства паствы греком митрополитом в Киеве и в Киевском княжестве, а также в Переяславле Русском и Чернигове.[222] Путем долгих переговоров между князьями и выработки компромисса, в результате чего отказались от обоих митрополитов, появился новый духовный иерарх: «приде митрополит Федор ис Царягорода месяца августа, бяшеть бо посылал по нь князь Ростислав».[223] Надо признать, что Андрей и местное боярство Ростовской земли выбрали время для своей акции весьма удачно. Создавшаяся политическая ситуация на Руси во многом способствовала деятельности князя, направленной на обособление и в конечном итоге на приобретение самостоятельности церкви Владимиро-Суздальской Руси.

Не прошло и четырех месяцев после возвращения Леона в Ростов,[224] как возникли трения между ним и новым суздальским властелином — Андреем. Видимо, ростовский епископ попытался вернуть свое влияние во втором центре княжества — Суздале. Леон стал проповедовать отмену практики русских постов и введение более строгих правил, возможно, уподобляясь в этом своему киевскому митрополиту греку Константину. Но упрямый и, видимо, неумный человек, плохой политик и не очень сведущий канонист, он перестарался в критике существующих обрядов и в стремлении ввести новые. «Деятельный» Леон не терял времени даром, он стал проповедовать эти новшества в городе Суздале, который уже не входил в его епископию, что неоднократно отмечали и южный, и северо-восточный летописцы: «поча Суждали учити не ести мяс, в Господьскые праздни [кы] в среды и в пяткы, ни на Рожьство Господне ни на Крещенье».[225] Это вызвало возмущение, тем более что не соответствовало даже канонам греческой церкви. Византийские иерархи на Руси придумали подобные узаконения для «тавро-скифов», нарушая свои собственные правила и тем самым впадая в ересь.

Андрею лично пришлось вмешиваться в идеологические «новаторства» Леона. Как сообщает летописец, он «нача просити у него от воскресения Христова до всих святых ести мяса и в среду и в пяток». Леон повторил свои измышления. Тогда на специальном соборе возникла дискуссия между Леоном и Феодором. Она имела большое историческое значение, ибо возвещала не только определенный этап самостоятельной канонической мысли, но и новый период становления церкви на Руси. Летописец так пишет об этом духовном ристалище: «и бысть тяжа про то велико пред благоверным князем Андреем, [и] предо всеми людми, и упре его владыка Феодор».[226] В очередной раз князь прогнал незадачливого реформатора из епископии. «Он (т. е. князь. — Ю. Л.) же противу вину погна и (т. е. Леона. — Ю. Л.) своей земли».[227]

Леон, «вечно путешествующий», отправился в Киев. Но предварительно заехал в Чернигов к своему единомышленнику греку Антонию, ловкому проходимцу и авантюристу, также проповедовавшему новоизобретенные установления о постах.[228] Местная летопись, попавшая затем в киевский свод, сообщает, что Леон «приде Чернигову к Святославу Олговичю, Святослав же утешив добре, пусти к Киеву, к Ростиславу».[229] Все события, видимо, надо датировать второй половиной 1162 г.

Леон, прибывший после доброжелательного приема в Чернигове, в Киеве держался весьма независимо. Судя по его дальнейшим поступкам, он не сумел договориться даже с греком митрополитом. В то же время, видимо, Андрей и его креатура Феодор добились определенных успехов. Дело о постах было перенесено в более высокий «арбитраж» в Византию.

Весной 1163 г. в Константинополь двинулось несколько необычное посольство, состоявшее из двух епископов и четырех послов из княжеств-государств Древней Руси: Киева, Переяславля Русского, Чернигова и Суздаля. Столь представительные делегации со времен Ольги не посылались из Руси в Византию. Видимо, посольства отправились «Солоным» путем, проходившим по берегу Черного моря к Солуни (к Фессалоникам). На берегу Дуная они столкнулись со ставкой императора. Здесь находились сам Мануил I Комнин, его двор и высшие духовные иерархи. Леон предъявил свои требования. Император, который сам знал и любил богословие, разрешил устроить дискуссию в своем присутствии.[230]Против Леона выступал архиепископ болгарский Андриан, который доказал ошибочность положений своего оппонента, что, собственно, не трудно было сделать из-за явного нарушения обрядности, распространенной в самой греческой церкви. Но ростовский епископ упрямо не соглашался с приведенными аргументами. На свою беду император также попытался убедить Леона в ошибочности его взглядов. Последний обругал и Мануила. Бедный император, весьма импозантный государственный муж и, по мнению даже грубых «латинян», подлинный «рыцарь», который очень заботился о своем реноме и о внешнем соблюдении этикета, оказался посрамленным не только перед своим двором, но и перед дипломатическим корпусом, состоявшим из четырех послов этой «дикой Тавроскифии». Мануилу пришлось срочно испробовать другие аргументы для обуздания разбушевавшегося пастыря. К епископу применили консервативно-традиционные, но весьма действенные меры, для охлаждения его темперамента выкупали в реке, благо Дунай был близко. Летопись сохранила описание этой колоритнейшей сцены: «Он же не иде на исправленье Царю-городу, а тамо упрел и Анъдриян епископ Болгарьскыи перед царем Мануилом, стоящю царю товары над рекою, Леону молвящю на царя, удариша слугы царевы Леона за шью [шию — Р. А.] и хотеша и в реце утопити, сущим ту у царя всем слом Кыевьскыи сол и Суждальскыи [сол — А.] Илья и Переяславь-скыи и Черниговьскыи». Далее летописец добавляет несколько слов, определенно морализируя по поводу рассказанного эпизода: «Се же сказахом верных деля людии, да не блазнятся о праздницех Божьих».[231] Сентенция явно антигреческая.

После такого фиаско, которое потерпел Леон, представитель греческой церкви и сам грек по национальности, руководству византийского патриархата ничего не оставалось, как его «запретить» и лишить епархии. Леон был отрешен патриархом. Далее, видимо, надо было назначить преемника. Положение усложнялось еще тем, что в Константинополе было известно о смерти Феодора, митрополита Киевского. Эта должность также была вакантной. Видимо, по договоренности с Андреем владыко Феодор вручил патриарху Луке послание князя. До нас не дошло это письмо. Но сохранились фрагменты ответных грамот патриарха. По ним можно установить, к чему стремился Андрей. Оказывается, он хотел не больше, не меньше как создания новой митрополии в городе Владимире. Лука пишет: «поставити в нем (т. е. во Владимире. — Ю. Л.), от нас митрополита тамо сущего у благородна твоего Феодора».[232] Итак, была сформулирована идея создания нового церковного и идеологического центра, противопоставления его Киеву.[233] И к тому же во главе подобного центра должен был стоять человек не из ближайшего окружения патриарха.[234]Специальный посол был отправлен в «Суждаль» с посланием Луки.[235] Сославшись на канонические узаконения, патриарх отказал Андрею.[236] То, что хитрый грек лжет, — в этом никто не сомневался. Важно другое, как отнеслись к этому проекту на Руси. Без преувеличения можно сказать, что очередная идея Андрея всколыхнула все феодальное общество Руси. Создание новой митрополии, нового идеологического центра в противовес Киеву, новый духовный иерарх, не присланный из Константинополя, а выбранный местным «людьем», служили темой ожесточенной дискуссии начиная от княжеского терема до нищей избенки последнего клирика. Всех занимал вопрос о взаимоотношении Андрея с Византией, греками и патриархом.

После приезда от патриарха Феодор обосновался во Владимире.[237] Князь деятельно помогал своему епископу проводить самостоятельную от митрополита в Киеве политику. Владимирская кафедра приобрела автономное значение. Ожесточенная политическая борьба Андрея с византийским патриархатом и киевской митрополией породила самые разнообразные отклики. На стороне владимирского князя выступал Киево-Печерский монастырь, пытавшийся возглавить борьбу за национальную церковь в самом центре грекофильского влияния. Монахи яростно выступали против клевретов митрополичьей Софии на стороне Андрея. Той же позиции придерживались и в Чернигове. Местный князь Святослав Ольгович, наученный горьким опытом, как опираться в политических делах на своего епископа грека, погнал его с кафедры. Предлог был тот же, что и во Владимире, — соблюдение постов.

Характерно, что взятие Киева войсками Андрея рассматривается летописцем как следствие борьбы митрополита и его противодействия владимирскому «самовластцу» и его политике. Насколько большое значение придавали современники этой борьбе с киевской митрополией, видно из того, что судьба древней столицы государства ставилась в зависимость от дискуссии о постах. Лаврентьевская летопись сообщает: «и весь Кыев пограбиша, и церкви, и манастыре, за 3 дни, и иконы поимаша, и книгы, и ризы, се же здеяся за грехы их, паче же за митрополичю неправду, в то бо время запретил бе Поликарпа игумена Печерьского про Господьскые праздникы, не веля ему ести масла ни молока, в среды, и в пяткы, в Господьскые празьдникы».[238] Владимирский летописец в курсе всех политических новостей и деталей дискуссии. Он подробно сообщает и о том, как она развернулась в Чернигове: «помогашеть же ему (митрополиту, — Ю. Л.) и Черниговьскыи епископ Антонии и князю Черниговьскому многажды браняшеть ести мяс, в Господьскые праздьникы, князю же Святославу и не хотящю ему из-верже и из епископьи». К этому сообщению летописец добавляет сентенцию: «да внимаем мы [внимаимо — Р. А.] собе кто жо [кождо — А., кождь — Р.] нас и не противися Божью закону».[239]

Именно на 60-е гг. падает чрезвычайно интенсивная пропаганда идеи местного идеологического центра на северо-востоке. Во Владимире и Боголюбове идет оживленная литературно-агиографическая работа. Вероятно, к самому началу 70-х гг. XII в. была закончена основная политическая «композиция» — «Сказание о чудесах владимирской иконы божией матери».[240] Несмотря На простоту построения, неприхотливость сюжета, произведение несет очень четкую и ясную политическую нагрузку — идею самостоятельности города Владимира, его богоизбранности, непосредственной связи «Залесской земли» и ее центра с местной иконой божьей матери.

Одновременно во Владимире создается еще ряд произведений: «Проложная статья», «Служба» и «Слово на праздник Покрова». Все они проникнуты культом местной святыни и самого города Владимира. Интересно, что покровительство иконы распространяется не только на северо-восток Руси — Тверь, юго-восток — Муром, но и на юг — Переяславль Южный. Деталь весьма характерная, показывающая на возможное расширение влияния культа.

Более того, Андрей и Феодор создают новые общерусские церковные праздники. Так, на 1 августа 1164 г. падает торжественное утверждение праздника св. Спаса. Праздник интересен тем, что его идеологическая направленность подчеркивает значение именно местной святыни — иконы Владимирской божией матери, спасшей владимирцев и князя Андрея от внешних врагов — болгар. Отметим, что здесь мы сталкиваемся с определенным «соперничеством» нового церковного центра со старым. Именно на 1 августа в Константинополе приходился местный праздник Спаса, посвященный «чудесному спасению» императора Мануила от сарацин. Описание праздника св. Спаса во Владимире было оформлено в качестве самостоятельного литературного произведения — проложной статьи 1 августа 1164 г. Нашел он отражение и в местном летописании.[241]

Но существовали и противники Андрея. Их возражения, может быть, не носили принципиального характера и принадлежали к тактическим маневрам междукняжеской политики. Тем не менее этому противодействию позиции владимирского «самовластца» мы обязаны возникновением одного из самых блестящих сатирических памфлетов Древней Руси. Имеется в виду «Притча о слепце и хромце». В ней рассказывается, что один богатый господин имел фруктовый сад, который был огорожен забором. Хозяин, чтобы окончательно обезопасить плоды от расхищения, решил нанять сторожей. Но сама охрана могла покуситься на хозяйскую собственность. Тогда господин, который был не только богат, но и умен, прибег к хитрости. Он нанял двух калек — слепца и хромца, справедливо рассудив, что убогие не смогут из-за своих физических недостатков перелезть ограду и нарвать плодов. Но «умельцы» перехитрили господина. Действительно, каждый из них самостоятельно не мог справиться с оградой. Но хромец сел на плечи слепцу, и они, совместно компенсировав свои недостатки, перелезли через забор и ограбили «предусмотрительного хозяина».

Мораль сей притчи была довольно проста: как бы господь бог ни защищал свой сад — «богоспасаемую церковь», она все равно будет в опасности, если находятся нечестивцы, приносящие ей вред, среди тех, которые призваны ее охранять. И этот вред возрастает, если объединяются недостойные светские властелины с духовными иерархами, подобно тому как сговорились князь Андрей и владыка Феодор.

Принадлежит этот памфлет блестящему писателю и оратору Древней Руси, «русскому Златоусту», епископу Кириллу Туровскому. Великолепная форма изложения характерна для его сочинений. Превосходный оратор, он и в своих произведениях следует «полифоничности» стиля. В его произведениях находим монологи, диалоги, аллегории, сравнения, риторические вопросы, ритмику прямой речи. Популярность его проповедей — выступлений и литературных произведений была настолько велика, что они переписывались в Древней Руси наравне с образцами классической византийской литературы. Сочинения Кирилла обычно затрагивали традиционные темы: церковные праздники, морально-этические поучения. В «Притче о слепце и хромце» епископ отходит от подобного репертуара и смело бросается в самое пекло политической борьбы. Он не скрывает, что его памфлет обличает «сановников и буев в иереих», т. е. Андрея и Феодора. Последний обличается Кириллом в том, что он, нарушая все этические и моральные нормы, «чрез закон. священническая ищеть взяти сана», хотя сам не достоин не только кафедры, но даже простого иерейства. Кирилл доказывает, что и сам Феодор впадает в ересь и толкает в эту «бездну» «слепца» — Андрея. Из «Жития» Туровского епископа узнаем о разгоревшейся жестокой полемике. «Федорца, за укоризну тако нарицаема, сего блаженный Кирил от божественных писаний ересь обличи и прокля его. И Андрею Боголюбивому князю много послания написа от евангельских и пророческих указаний».[242] Князю, правда, умевшему и любившему писать, пришлось отвечать. И Андрей Боголюбский, и Кирилл Туровский превосходно понимали значение переписки. Она предназначалась отнюдь не для двух адресатов. Ее читали и обсуждали все слои класса феодалов Древней Руси, ведь дискуссия непосредственно касалась животрепещущих вопросов идеологии, церкви и отношения к ней современного общества.

Несмотря на поддержку князя и на благоприятную политическую конъюнктуру, в мае 1169 г. карьера Феодора закончилась. Он был вынужден уехать в Киев, а там умерщвлен своим соперником митрополитом. Идея Андрея о самостоятельной митрополии в тот момент оказалась неосуществимой.

Каковы же причины столь быстрого падения Феодора? Их можно искать и во внутренней, и во внешней политике владыки и поддерживающего его князя. Оппозиция внутри страны, противодействие Византии — все это, конечно, сыграло свою роль. Но главной причиной тем не менее стала другая. О ней непосредственно повествует сама летопись. Причина падения епископа заключалась в попытке захватить имущество храма св. Богородицы во Владимире. Клир церкви обладал огромными богатствами. Феодор решил их захватить. Это и стало причиной его гибели. Летопись довольно подробно повествует о действиях епископа перед своей гибелью. В Лаврентьевской летописи указано, что Феодор к концу своей карьеры был одним из богатейших феодалов земли. Он держал, т. е. имел в вассальной зависимости, множество мужей. Феодор отягощал их огромными поборами, захватывал в случае невыплаты поборов не только движимое имущество, но и земельную собственность — села. Владыка покусился и на духовную собственность. «Много бо пострадаша человеци от него в держаньи его, и сел изнебывши и оружья, и конь, друзии же и роботы добыша, заточенья же и грабленья, не токмо простьцем, но и мнихом, игуменом и ереем, безмилостив сый мучитель, другым человеком головы порезывая и бороды, иным же очи выжигая, и язык урезая, а иныя распиная по стене, и муча немилостивне, хотя исхитити от всех именье, именья бо бе не сыт акы ад».[243]

Но Феодор решил захватить и владение кафедрального храма Владимира. Клир яростно стал сопротивляться. Тогда владыка «закрыл» храм, запретил в нем богослужение. Это и вызвало взрыв возмущения, по терминологии летописи, «озлобленье людии своих сих кроткых Ростовьскыя земля, от звероядивого Феодорца, погыбающих от него». Церковники заставили князя потребовать от своего владыки идти «ставиться» в Киеве, где он должен был «рукоположиться митрополитов». Поездка на юг означала верную гибель местного епископа. Митрополит безусловно расправился бы со своим соперником, лишенным поддержки князя. Феодор, как указывает летопись, «не токмо не всхоте поставленья от митрополита, но и церкви все в Володимери [повеле] затворити, и ключе церковные взя, и не бысть ни звоненья, ни пенья, по всему граду, и в сборней церкви, в неиже чюдотворная мати Божия».[244]Конфликт перерос в открытое неповиновение епископа князю. Церковники кафедрального собора добились своей цели. Феодор был изгнан. В Киеве митрополит расправился с ним: пытал и казнил.

Неудача Андрея совпала с начинающимся кризисом его политики, как внешней, так и внутренней. Одновременно борьба с Феодором в самой Владимирской земле показала, насколько усилилась местная феодальная церковная корпорация, которая брала на себя смелость противопоставлять свои желания княжеским.[245]

Конечно, сама идея князя Андрея Боголюбского о полной политической и идеологической самостоятельности митрополии, об автокефалии не пропала. Уже через 60 лет во Владимиро-Суздальской земле видим две епископии. Менее чем через сто лет во Владимире появляется митрополит «всея Руси», который затем выбирает своей резиденцией Москву. Таким образом, политическая доктрина Андрея нашла свое материальное воплощение.

Интересно другое: отношение феодального общества к идее государственной (княжеской) власти, к созданию самостоятельного идеологического центра — владимирской митрополии. До сих пор пока Андрей и его креатура стремились к отделению от Киева и Византии, эта идея всячески поддерживалась светскими и, что особенно важно, духовными феодалами «Залесской земли». Так было до тех пор, пока Феодор не окреп и не стал претендовать на определенную политическую самостоятельность. С усилением нового владыки крупнейший духовный феодал — клир столичного храма св. Богородицы стал опасаться за свой авторитет, за свою политическую власть в стране. Действия Феодора, покусившегося на имущество церкви, усугубили эти опасения и стали началом его конца. Церковники вынудили князя отказаться от епископа. Тем самым они продемонстрировали еще раз невозможность в период расцвета феодальной раздробленности концентрации политической власти в одних руках не только среди светских, но и духовных феодалов. Государственная власть с ее идеей «собственная церковь — собственный митрополит — собственный центр» потерпела поражение.

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ

И МЕЖДУ КНЯЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ НА РУСИ

В ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХII в.

Возросшая политическая и материальная мощь ростовского боярства, стремление к установлению контроля над важнейшими торговыми путями и, наконец, потребность в новых землях для колонизации — все это было основными причинами столь активного вмешательства «Суждальской земли» в междукняжеские отношения. Отъезд Андрея из Киева, стремление местных феодалов Северо-Восточной Руси иметь «своего» собственного князя здесь, в Ростове, совершенно не означали полного отказа от участия в делах «Русской земли». Более того, в известной степени Андрей и его бояре выступают правонаследниками политики Юрия Долгорукого. Тактика остается неизменной — «Суждаль» вмешивается почти во все основные конфликты на юге. Меняется другое — стратегия. Захват Киева для Юрия Долгорукого, рассматривавшего покорение этого центра как начало собственного княжения на юге Руси, — основная цель. Все остальное имеет второстепенное значение. Андрей, а следовательно, и круги, поддерживавшие его, ростовские бояре, рассматривают Киев и юг не как самоцель. Для них это средство укрепления собственного могущества, точнее, собственного центра — «Суждальской земли». Итак, для одного Киев — цель, а Суздаль — только средство для его достижения, для другого укрепление могущества Суздаля среди всех других русских земель — цель, а Киев — только средство. В этом и заключается принципиальная разница в их политике.

Уже через год после смерти Юрия Долгорукого и избрания Андрея на стол в Ростове новый князь, конечно, с согласия своих бояр вмешивается в азартную политическую игру на юге Руси. Очень интересно и весьма характерно, с кем солидаризируется Андрей и против кого выступает.

Отметим, что, несмотря на всю эфемерность союзов, непрочность военных и дипломатических соглашений, недолговечность всевозможных альянсов, легковесность политических симпатий или антипатий в эпоху феодальной раздробленности, почти всегда можно при тщательном исследовании установить очень логичную, весьма прочную и чрезвычайно обоснованную линию поведения противостоящих сторон. Под 1159 г. Лаврентьевская летопись сообщает: «Тое же зимы приде Изяслав с Половци, и повоева волость Смолиньскую, и послав ко Андрееви к Гюргевичю Ростову, и проси у него дщери за своего сыновца, за Святослава и испроси у него помочь.»[246] Как видим, Андрей идет на союз, скрепленный родственными отношениями, с противником своего отца — черниговским князем Изяславом Давыдовичем. Но это отнюдь не прихоть упрямого гордеца — ростовского князя. В общей системе междукняжеских отношений Андрей ошибался крайне редко — сказывалась практика и навыки прошедших лет, большой талант дипломата и темперамент политика. Для разрешения вопроса, почему Андрей вдруг поддержал недавнего противника своего отца, надо прежде всего выяснить, против кого тот выступал. А боролся Изяслав Давыдович против Смоленска, опорной базы и «фундамента» господства Ростислава Мстиславича. На стороне последнего выступали кузены Изяслава — черниговские князья, которые (вольно или невольно, это уже другой вопрос) поддерживали киевского князя — того же Ростислава. Таким образом, загадка разрешается довольно просто. Андрей борется против постоянных врагов «Суждальской земли» — южных соседей, а также против традиционного врага не только отца, но и своего собственного, против которого сражался много лет еще при жизни Юрия Долгорукого. Речь идет о Ростиславе Мстиславиче. Следовательно, несмотря на смерть Юрия и появление в Киеве нового князя, расстановка сил почти не изменилась. Как и ранее, Суздаль идет на любые политические комбинации, чтобы обезопасить свои границы и подчинить себе Киев. Для Андрея и «суждальских бояр» это противоборство — величина постоянная в политике.

Для заключения союза Андрей отдал свою дочь за племянника Изяслава Давыдовича — Святослава. Последний получил не только жену, но и сильнейшую поддержку «Суждальской земли». Когда Святослав был осажден во Вщиже, ему немедленно была выслана военная помощь. Лаврентьевская летопись сообщает, что Андрей «посла к нему сына своего Изяслава со всем полком, и Муромьская помочь с нимь».[247] Этого было достаточно. Изяслав Андреевич и его войска еще не дошли до Вщижа, а «русские князи» уже заключили мир со Святославом. «Репутация» у Андрея была в достаточной степени устрашающая: для того чтобы с ним бороться, необходимо было иметь многочисленное и хорошо вооруженное войско коалиции во главе с опытным полководцем, а не отряды легкой конницы и личные дружины молодых князей, воевавших под Вщижем. Весь конфликт был улажен, войско Андрея, так и не увидев противника, повернуло вспять, «а Ондреевичь Изяслав воротися к отцю своему Ростову [к Ростову — Р. А.]».[248]

Подобный дебют на политической арене Андрея Боголюбского в качестве «суждальского» князя безусловно не прошел незамеченным. Результаты не замедлили сказаться. И, конечно, не только на юге, хотя жесткая позиция Андрея привела вначале к перемирию, а затем к миру с Ростиславом Мстиславичем. Все же наиболее внимательные и «чуткие» зрители политических «действ» Андрея находились значительно ближе, чем киевляне. Очень быстро и весьма непосредственно реагировал на все изменения в позиции Ростовской земли ее ближайший сосед на северо-западе. Вообще Господин Великий Новгород на всем протяжении истории Владимиро-Суздальской Руси был лучшим барометром ее внешнеполитического курса. Любое изменение междукняжеских отношений влекло и коррекцию ориентации Новгородской «республики».

Столь решительное вмешательство Андрея в дела на юге имело непосредственный резонанс на северо-западе. Проростовская группировка бояр во главе с экспосадником Нежатой Твердятичем, видимо, поставила вопрос о приглашении на стол князя из «Низовской земли». Вскоре в Ростов прибыло посольство. «Прислашася Новгородци к Андрееви к Гюргевичю, просяще у него сына княжити Новугороду.» К этому времени Святослав, сын Ростислава Мстиславича, киевского князя, был уже изгнан новгородцами. В Ростове начались переговоры. Они вылились в оживленную дискуссию о кандидатуре будущего новгородского князя. Вначале мнения не совпадали. Члены делегации от Новгорода требовали сына Андрея. Но отец не был согласен и предлагал своего брата Мстислава Юрьевича, кстати, женатого на дочери новгородского боярина Петра Михалковича.[249] По мнению ростовской стороны, он был наиболее подходящей кандидатурой, ибо уже побывал на столе в Новгороде, где его хорошо знали. Но как раз это и послужило препятствием. Оказалось, что личное знакомство и родственные связи не всегда способствуют разрешению такого щекотливого вопроса, как выбор нового князя. И даже наоборот. Новгородцы, имевшие некоторый опыт общения с этим князем, категорически отказались от него. Но переговоры не зашли в тупик. Компромисс увенчал дело. В роли такой фигуры, которая устраивала обе «высокие договаривающиеся стороны» хотя бы на время, выступал племянник Андрея, Мстислав Ростиславич.[250] Он становится в 1160 г. новгородским князем. Соответственно лидер проростовской группировки — посадником: «введоша Мьстислава Ростиславиця, внука Гюргева, месяця июня в 21. Той же зиме вдаша посадницьство Нежате».[251]

Но племянник Андрея пробыл в Новгороде недолго, менее года. В городе появился новый князь — Святослав Ростиславич. Подобная замена, была, конечно, не случайна. Она явилась результатом соглашения в 1161 г. между ростовским князем и киевским Ростиславом Мстиславичем.[252] Последний, видимо, пошел на поддержку Андрея в церковной политике. Но были и другие причины согласия ростовского князя на замену Мстислава. Андрей не был уверен в лояльности племянника. Мстислав не разделял политических взглядов своего дяди и даже был ему враждебен. Недаром через год вместе со своим братом Ярополком и Юрьевичами он изгоняется из Ростовской земли. В дальнейшем Мстислав участвует почти во всех начинаниях, враждебных Андрею.[253] Безусловно, подобная политическая фигура не очень устраивала «властителя» Ростовской земли. Вот почему вместо Мстислава в Новгороде оказывается сын Ростислава, Святослав. Личность этого князя представляет определенный интерес, ибо она во многом отвечает тем требованиям, которые предъявлял Новгород своим «властителям». Это был смелый и удачливый полководец, неплохой политик, лавировавший между группировками бояр и местным «людьем». В известной степени он устраивал, пожалуй, больше Андрея, нежели своего отца Ростислава. Последнему было не до Новгорода, ибо он по примеру своего брата Изяслава Мстиславича и своего кузена Юрия Долгорукого был занят бесплодной и ожесточенной борьбой вначале за то, чтобы захватить Киев, а потом — чтобы удержать его. Между тем Андрей в период княжения Святослава на новгородском столе имел хорошо укрепленный тыл, позволявший заниматься войной на востоке, обширный рынок для сбыта суздальского хлеба на северо-западе и надежный канал связи с Западом, чьи купцы и «мастеры» шли транзитом через Новгород. За семь лет, с 1161 по 1168 г., ни в одном из источников мы не найдем даже намека на конфликт между «Ростовской землей» и новгородцами. Пожертвовав племянником — врагом, Андрей получил семь лет добрососедских отношений. Нет никакого сомнения в том, кто выиграл от соглашения 1161 г.

Но все изменилось со смертью Ростислава и с появлением на киевском столе Мстислава Изяславича, с которым Андрей «имел честь» «скрестить мечи» еще в середине 50-х гг. Новый князь Киева потребовал от новогородцев принять своего сына Романа. Попытка Андрея вкупе со Святославом и поддерживающими его Ростиславичами со смолянами не допустить нового князя не увенчалась успехом.

Андрей в том же году взял Киев. Его поход сыграл решающую роль в дальнейших судьбах Древней Руси. Видимо, по аналогии «единовластец» решил расправиться с Новгородом. Предлогов для этого было более чем достаточно. Новгородцы учинили набег на Торопец с Романом Мстиславичем в 1168 г., а через год Даньслав Лазутиниц собрал дань на «суждальских смердах» около Волока Дамского. Зимой 1170 г. коалиция союзников, состоявшая из смоленских, рязанских, полоцких, муромских князей, во главе с сыном Андрея Мстиславом вторглась в Новгородскую землю. Как сообщает Лаврентьевская летопись, они «много зла створиша, села вся взяша и пожгоша, и люди по селом исекоша, а жены и дети, именья и скот поимаша». В это время новгородцы под руководством посадника Якуна срочно укрепляли город. Подошедшие союзники увидели почти неприступную крепость. Сходу такие укрепления взять было невозможно. Военные действия под стенами города протекали всего четыре дня. О них мы узнаем из местной летописи: «И приступиша к граду в неделю на собор, и съездишася по 3 дни, в четвьртыи же день, в среду, приступиша силою и бишася всь день, и к вечеру победи я князь Роман с новгородьци.,»[254] Не ожидавшие такого отпора союзники отступили, паника и преследование их новгородцами завершили разгром. Войска Андрея потеряли много убитых и пленных. Новгородский летописец с гордостью записал: «. купляху суждальць по 2 ногате».[255]

Эпидемии, конский падеж, холод и голод дополнили окончательный разгром войск союзников. Но это не конец очередной политической акции Андрея. Наоборот, это только ее начало. То, что было потеряно в результате бездарных военных действий, оказалось возвращено талантом политика. Андрей за полгода без бряцания оружием и крови, не потеряв ни одного человека, выиграл битву. Новгород сдался и просил пощады. Метод Андрея был не нов в практике мировой политики. Он применялся и до него и после. Но редко он действовал настолько быстро и эффективно и приводил к столь значительным результатам. Андрей применил блокаду. Новгород, питавшийся суздальским хлебом, стал терпеть страшный голод. Скорбную запись находим в Новгородской первой летописи под 1170 г.: «Бысть дороговь Новегороде: и купляху кадь ржи по 4 гривне, а хлеб по 2 ногате, а мед по 10 кун пуд». И далее как логический конец этому бедствию: «И сдумавше новгородьци показаша путь князю Роману, а сами послаша к Ондрееви по мир на всей воли своей».[256] Последнее выражение о заключении мира по воле новгородцев оставим на совести летописца как дань местному патриотизму. Основное заключается в том, что Андрей добился установкой пограничных застав на путях в город всего, чего хотел. Сын Мстислава Роман был изгнан, новгородцы приняли все условия, и, наконец, ставленник ростовского князя оказался на новгородском столе. «В то же лето вниде князь Рюрик Ростиславиць в Новъгород, месяця октября в 4, на святого Иерофея».[257] Метод блокады, примененный Андреем, надолго вошел в арсенал владимиро-суздальских князей и не раз сослужил им службу в последующие века.[258]

Первая половина 70-х гг. XII в. знаменуется характерными явлениями отношений Новгорода и Владимиро-Суздальской земли. Вероятно, никогда еще крупнейший торговый и экономический центр Древней Руси и Северной Европы не был в такой зависимости от великих князей. «Самовластец» владимирский буквально диктовал свои условия городу. В Новгород назначались Андреем князья, причем дело дошло до того, что если новый кандидат еще не прибыл, административную власть осуществляли посадники из проростовской группировки, а подчас и княжеские мужи, посланные из Суздаля. В 1171 г. ставленник Андрея Рюрик отобрал посадничество у Жирослава, лидера бояр, ориентировавшихся на владимирского князя. Исход подобного столкновения был заранее предрешен. Вот что пишет об этом новгородский летописец: «Том же лете отя князь Рюрик посадницьство у Жирослава Новегороде, и выгна и из города, иде Суждалю к Ондрееви (т. е. Андрею Боголюбскому. — Ю. Л), и даша посадницьство Иванку Захарииницю. В то же лето седе на столе Кыеве Роман Ростиславиць. Том же лете иде, на зиму, Рюрик из Новагорода, и послаша новогородьци к Ондрею по князь; и приела Жирослава посадницитъ с мужи своими».[259] Такого, видимо, когда посылались княжеские мужи еще до приглашения князя, за всю историю Новгорода не было.

Андрей был настолько уверен в своей власти над Новгородом, что в следующем 1172 г. посадил там своего сына, даже не малолетнего, а просто «детя», по выражению летописи, т. е., вероятно, 3–4 лет.[260] Ни о каком управлении этого князя, даже номинальном, говорить не представляется возможным. Видимо, новгородцы и сами понимали это. Во всяком случае во главе с новым князем они безропотно идут штурмовать Киев в 1173 г. Даже после убийства Андрея и изгнания «детя» новгородцы без всякого сопротивления, как бы по традиции, взяли сына (тоже малолетнего) нового владимирского князя Мстислава.[261]

На поклон к владимирскому «самовластцу» ходили не только бояре новгородские, но и духовенство. Осенью 1172 г. отдал визит Андрею новгородский архиепископ Илья, столь яростный защитник свободы Новгорода, вдохновитель обороны города от «суждальцев» в 1169 г. Видимо, не от «хорошей жизни» пришлось этому пастырю идти на поклон к владимирскому князю. О целях его посещения летопись сообщает весьма глухо. Может быть, речь шла о смене посадников? «Том же лете, на зиму, ходи арьхиепископ новгородьскыи Илия к Ондрееви, Володимирю, на вьсю правьду. Тогда же и даша опять посадницьство Иванкови Захарииницю».[262]Итак, можно утверждать, что политика Новгорода в 70-е гг. XII в. во многом зависела от владимиро-суздальского князя.[263]

Несмотря на все политические уступки Новгорода «Низовской земле», все же он никогда не попадал в такое положение, в котором находились Рязань и Муром при правлении на северо-востоке владимирского «самовластца». С полным основанием можно утверждать, что с середины XII в. Рязанская земля попала под эгиду Владимиро-Суздальского княжества. Подчинение большого и экономически развитого княжества с интенсивными контактами, международными и межземскими, к тому же занимавшего стратегически важный плацдарм на границе со степью, объясняется рядом причин, в том числе общим усилением северного соседа — «Суждаля», а также политическим просчетом местной феодальной верхушки, ориентировавшейся на Изяслава Мстиславича, лидера антиростовской коалиции. Воинственные действия рязанцев, напавших на Юрия Долгорукого в 1146 г., обошлись им в потерю самостоятельности на долгие годы. Войска «суждальцев» во главе с Ростиславом и Андреем Юрьевичами разгромили Рязань. Местный князь бежал в «половце», с самостоятельностью было покончено. Отныне Рязань поставляла войска для киевских походов Юрия Долгорукого.[264] Так было, например, в 1149 г. Никоновская летопись сообщает: «прииде из Рязани в Киев к великому князю Юрью Владимеричю князь Игорь Давыдовичь».[265] В тексте сообщения 1152 г. Ипатьевской летописи уже сталкиваемся с настоящими «директивами», исходящими из Суздаля. В этом году Юрий Долгорукий послал Ростиславу Ярославичу «с братьею» в Рязань настоящий приказ: «пойдите ми в помочь».[266]

С захватом Юрием Киева, видимо, была сделана попытка открытой оккупации территории Рязанского княжества и присоединения его к Владимиро-Суздальской земле. На это как будто указывает уникальное сообщение Львовской летописи, возможно почерпнутое из несохранившегося Ростовского «владычного» свода. В северо-восточных летописных памятниках какХІІ,ХІІІ вв., так и позднейшего периода его нет. Во Львовской летописи читаем: «посади Юрьи сына своего в Рязани, а разанского князя Ростислава прогна в половцы. Потом Ростислав, совокупя половцы, поиде на Ондреа ночью, Ондрей же одва утече об одном сапоге, а дружину его овех изби, а другиа засув во яму, а иные истопоша в реце, а князь Ондрей прибеже к Мурому и оттоле Суждалю».[267]Подобное известие, на первый взгляд принадлежавшее руке позднейшего редактора или сводчика, неожиданно подтверждается другим сообщением из древнейшего памятника — Ипатьевской летописи. Под 1155 г. узнаем о возникшем альянсе, направленном против Юрия Долгорукого: «Ростислав Мьстиславичь, Смоленьскии князь, целова хрест с братьею своею, с Рязаньскими князи, на всей любви, они же вси зряху на Ростислава, имеяхути и отцем собе».[268] Как видим, непосредственным сюзереном рязанских князей становится противник великого князя Ростислав Мстиславич смоленский.

Но подобная оппозиция не могла долго продолжаться. Уже в начале 60-х гг. XII в. рязанские князья и их войска ходят «под рукой» Андрея Юрьевича. В Никоновской летописи под 1160 г. читаем: «князь Андрей Юрьев сын Долгорукого посла сына своего князя Изяслава, и с ним друзии мнозии князи и воинство Ростовское, и Суздалское, и Рязанцы, и Муромцы, и Пронстии и друзии к сим мнози совокупишася к ним же в помощь, и идоша на Половцы в поле за Дон далече, и соступишася на бой, и бысть брань велиа и сечя зла, и начаша одолевати Русстии князи. Половци же разсыпашася на вся страны по полю; Русьским же воем за ними гнавше и пришедшим на Ржавцы, и Половци паки собравшеся удариша на Русское воинество, и многих избиша; но паки поможе Господь Бог и пречистая Богородица христианьскому воинеству, и прогнаша Половцев. Половьцем же разсыпавшимся в поле и бежавшим восвоаси; князи же Рустии возвратишася во своя отнюдъ в мале дружине, вси бо избиени быша в поле от Половцев».[269] Несмотря на отсутствие этого сообщения в других источниках, оно весьма правдоподобно. На это указывает не только его повторение в «Истории Российской» В. Н. Татищева, но и общая тенденция использования рязанских войск «суждальским самовластием».[270] В 1164 г. в походе Андрея Боголюбского и сыновей на волжских болгар принимали участие муромские войска во главе со своим князем Юрием. Через восемь лет, в 1172 г., в походе на Болгарию участвуют и рязанские войска.[271] В некоторых летописях названы рязанцы вместе с суздальцами, например в сообщении 1171 г. о сражении на Белоозере.[272]

Наконец, в известии о неудачном походе в 1174 г. на Киев коалиции князей сообщается, что Андрей «собрав вое свое, Ростовце, Сужьдалци, Володимерци, Переяславьци, Белозерце, Муромце и Новгородце и Рязаньце».[273]

Все это в достаточной степени показывает, что Рязань полностью зависела от своего северного соседа и была принуждена очень тщательно нести свою вассальную повинность.[274]

Андрей все время внимательно следил за событиями на юге, и «Русская земля» постоянно ощущала влияние владимиросуздальского князя. Его родственники — «подручники», вассалы, союзники постоянно вмешивались во все перипетии междукняжеских и церковных отношений. Так было и при Ростиславе Мстиславиче, так было и после его смерти. На киевском столе оказался традиционный враг Андрея — Мстислав Изяславич. Он повел решительную борьбу с проникновением «суждальского» влияния.[275]Андрей также не терял времени даром и поддерживал любые оппозиционные проявления, от прямых военных выступлений Владимира Мстиславича до интриг киевских бояр. Наконец, дела нового киевского князя стали настолько плохи, что местный летописец написал: «и болши вражда бысть на Мьстислава от братье (т. е. вассальных князей. — Ю. Л.), и начата ся снашивати речьми братья вси на Мьстислава, и тако утвердившеся крестом братья». Князья тайно договорились действовать вместе. Заговор созрел. Но инициатива исходила не от них. Очень далеко от Киева, на севере, в «Суждальской земле», в Боголюбове, в своем замке сидел главный руководитель этого заговора. Но Андрей, видимо, надеялся не только на «русских» князей. Он срочно собрал и организовал огромные воинские силы для похода на Киев. Точно рассчитав время, в конце зимы 1168 г. он бросил войска для удара по Южной Руси. Само уже перечисление князей, участвовавших в походе, создает впечатление грандиозности предприятия. В Ипатьевской летописи читаем: «Той же зиме посла Андреи сына своего Мьстислава с полкы своими ис Суждаля на Киевьского князя на Мьстислава, на Изяславича, с Ростовци и с Володимирци, и с Суждалци, и инех князии 11 и Бориса Жидиславича, Глеб ис Переяславля Дюргевичь, Роман и Смоленьска, Володимир Андреевичи из Дорогобужа, Рюрик из Вручего, Давыд из Вышегорода, брат его Мьстислав, Олег Святославичь, Игорь брат его, и Всеволод Гюргевичь, Мьстислав внук Гюргев.»[276] После непродолжительной осады и штурма Мстислав с остатками дружины бежал из Киева. Город был захвачен войсками коалиции. Андрей стал обладателем исторической столицы всего Древнерусского государства. Овладение этим центром давало все права на «Русскую землю». Но Андрей не приехал в Киев. Его сын сажает на киевский стол дядю: «Мьстислав же Андреевичь посади стрыя своего Глеба Киеве на столе месяца марта в 20». Андрей — первый князь за все время существования Русского государства, отказавшийся от киевского стола. Он первый определил соотношение между реальными и историческими политическими ценностями. Впервые создалось положение, когда на роль общегосударственного центра стали претендовать «Суждальская земля» и Владимир, где находился местный князь. Современники по достоинству оценили этот акт, совершенный Андреем. Местный владимирский летописец с благоговейным трепетом подчеркивал все значение подобного события. Повествуя о захвате Киева, он пишет: «поможе Бог и святая Богородица и отня и дедня молитва князю Мстиславу Андреевичю, с братьею своею взяша Киев, егоже не было никогдаже.»[277] Действительно, такого никогда не было.

Главное заключалось в том, что сам Киев из символа всего государства, обладание которым давало возможность получить титул великого князя, т. е., другими словами, стать верховным сюзереном всех феодальных властителей Древней Руси, превратился в обыкновенный, совершенно заурядный объект вассального держания. А Глеб, князь Киева, стал зависимым исполнителем чужой воли не только фактически, но и номинально. Он был вассалом другого феодального властителя. Сюзерен Глеба сидел в Боголюбове. Несмотря на то что современников поразило совершенное владимирским князем, значимость этого факта не нуждалась в комментариях. Когда в 1172 г. половцы стали заключать ряд (договор) с новым киевским князем, Глебом, то они, обращаясь к нему, прямо заявили: «Бог посадил тя и князь Андреи, на отчъне своей и на дедине, в Киеве».[278] Как видим, все всем было понятно: великий князь в «Суждале», он посадил своего вассала на киевский стол.

С захватом Киева и началом княжения на киевском столе Глеба политический гегемонизм Владимиро-Суздальской Руси и Андрея не только усилился, но и получил свое действительное оформление. Более того, даже временные неудачи не могли поколебать создавшегося положения. Если до захвата Киева Андрей во многом влиял на политику Ростислава Мстиславича, навязывая свою кандидатуру на княжение в Новгород, открыто вмешивался в политическое положение на востоке и юге страны, то теперь эти формы влияния были просто заменены подчас очень строгими и безапелляционными распоряжениями — приказами. «Суждальский» властитель изменил даже форму междукняжеских отношений.[279] Мало того что южные князья признали его великим князем и верховным сюзереном, по выражению летописи, «акы отца»,[280] сами они полностью «ходили в воле» Андрея, который в 70-е гг. распоряжался и киевским столом, и Новгородом, и даже его ополчением. С удивлением и осуждением киевский летописец, привыкший к нормальному положению вещей — зависимости князя от корпорации местных феодалов, рассказывая об изгнании Юрьевичей из «Суждаля», дает такую характеристику действий Андрея: «се же створи хотя самовластець быти всей Суждальскои земли». С подобным заключением можно согласиться, сделав лишь одну поправку: не только «Суждальской земли». Все политические устремления Андрея, все дипломатические и военные усилия были направлены на пресечение феодальной анархии. В этом он опирался на материальную мощь северо-востока и на новый идеологический принцип самовластия — единодержавие. Принцип не только был им сформулирован, но и претворялся в жизнь. Со времени Владимира Святославича Русь не знала такого политического явления.

Рассматривая источники, повествующие о политических действиях Андрея, сталкиваемся с весьма показательным и характерным явлением. Речь идет об идеологическом, направленном осмыслении фактов, событий, оценок, любой информации, связанной с владимирским «самовластием». В летописных источниках 60—70-х гг. XII в. находим нечто большее, чем стереотипная тенденциозность, свойственная личным летописцам князей. Большой авторитет, широкая известность в сочетании с грандиозностью масштаба производимых политических дел вызвали популярность Андрея и его имени на Руси и за ее пределами как на Востоке, так и на Западе.[281] Все это стало благодатной почвой для апологического восхваления его власти, возвышения и возвеличивания его личности. Подобное наблюдение становится особенно заметным при сравнении источников одного и того же типа — летописных. Действительно, если личный Летописец Андрея[282] подчеркивает роль князя без оценочных категорий, то в статьях владимирского летописания за 1164–1175 гг. мы сталкиваемся с противоположными явлениями. Можно, конечно, многое отнести за счет стиля некролога, жития, принадлежавшего редактору, работавшему после смерти князя. Но такого обилия хвалебных эпитетов и столь тенденциозной информации, как в северо-восточных и южных летописях, в других сообщениях найти трудно. Приведем лишь несколько примеров подобного восхваления и возвеличивания патрона летописцем. На всем протяжении статей Андрей характеризуется определениями: «благоверный», «боголюбивыи», «христолюбивый».[283] Любое сообщение, относящееся к деятельности князя, носит панегирический характер. В статье 1169 г. Андрей определяется как царь и его действия приравниваются к действиям бога, чьей непосредственной силой («рукой»!) он является. Бог «спасе рабы своя (т. е. «суждальцев». — Ю. Л.) рукою крепкою и мышцею высокою, рукою благочестивою царскою правдивого и благоверного князя Андрея».[284] Как уже отмечалось выше, Глеб Юрьевич был посажен на стол в Киеве богом и князем Андреем.[285] Но этого мало. Владимирский сводчик сравнивает великого князя Андрея, «благоверного и христолюбивого», с Соломоном («вторый мудрый Соломон быв») и даже с солнцем и первыми русскими святыми — с Борисом и Глебом. Бог «не постави бо прекрасного солнца на едином месте, а доволеюща и оттуду всю вселеную осьяти но створи ему веток, полдне и запад, тако и угодника своего Андрея князя, не приведе его туне к собе, а могущая таковым житьемь и тако душю спасти но кровью мучиничьскою омывшеся, прегрешении своих с братома с Романом и с Давыдом, единодушно к Христу Богу притече».[286]

От владимирского летописца мало отличаются панегирические высказывания его южного коллеги. Последний также сравнивает князя с древним мудрецом: Андрей «уподобися царю Соломану», «вторый мудрый Соломон». Южному летописцу принадлежит довольно поэтическое сравнение князя со звездой: «звезду светоносну помрачаему оканеные же убийце».[287]

Благодаря летописцам князь вырастает перед современниками в «самовластца», «царя», мудрого «цесаря», наместника божественной силы на земле. Он, а также его деятельность недоступны и далеки от мирских и общечеловеческих суждений и оценок, как звезда и солнце на небе или вездесущий и всемогущий бог. Несмотря на все уступки стилистическим особенностям позднейших редакторов, надо, пожалуй, признать, что мы здесь сталкиваемся с чем-то большим, чем простая стереотипная тенденциозность. Речь идет о политически направленной информации, цель которой — возвышение личности Андрея, превращение его на страницах летописи во «владимирского царя».

В связи с подобным восхвалением Андрея Боголюбского нельзя не остановиться на одном литературном произведении, появление которого на Руси датируется XII в. Речь идет о довольно известном памятнике — «Слове о царе Дарияне (Адариане)». Эта повесть рассказывает о том, что в древности некий царь возомнил себя богом. «Повели бояром своим звати ся богом, и не восхотеша бояре его звати богом». Приближенные самонадеянного владыки указали и на причину своего отказа. Бог имел власть над Иерусалимом, а Дариян не имел. «Он же причинив ся и собра воя многи и шед взя Ерусалим и возвратися воспять. И рече им:,яко же бог велит рече теи тако створих; возовете мя богом“». Затем с аналогичным требованием царь обратился к трем философам. Но те под разными предлогами отказались считать его богом. Опечаленный царь стал жаловаться царице на свою неудачу. Но та, видимо, разделяя мнение философов, спросила, может ли он отдать душу. Естественно, царь ответил отрицательно. На это незамедлительно последовало резюме автора, вложенное в уста царицы: «да аще царю душею своею не въладееши, то како ты можеши зватися богом?»[288] Некоторые исследователи видят в этом произведении памфлет на Андрея и его политические деяния.[289]Параллели действительно могут быть проведены: необыкновенное возвышение Дариана — Андрея, его почитание, захват Иерусалима — Киева, три философа — три епископа: Нестор, Леон, Феодор.

Интересны наблюдения Б. А. Рыбакова, который писал: «Если мы приложим эту иносказательную повесть к русской действительности XII в., то увидим, что все ее символические элементы могут найти себе реальное соответствие именно в связи с фигурой Андрея Суздальского».[290]

В известной степени с этим положением трудно не согласиться. С деяниями любого самодержца эпохи феодализма можно провести указанные параллели. С. О. Шмидт находит прямое сравнение персонажей памятника и его идеологической нагрузки с Иваном Грозным и его эпохой.[291] Важны не столько конкретные параллели, сколько общая тенденциозность памятника. Памятник дает образ правителя, настолько могущественного, что тот уподобился богу. Безусловно, для XII в., периода феодальной раздробленности, такая сильная в политическом смысле фигура, как Андрей, на общем фоне блеклых княжеских теней, номинальных правителей, во всем ограниченных своими боярами, казалась грандиозной. Поэтому памфлет (если это действительно памфлет) вне всякого сомнения подходит к той атмосфере, которая окружала Андрея.

Возвышение Андрея и усиление его позиций имели тем не менее спорадический характер. От усмирения феодальной анархии, временной стабилизации, личного гегемонизма сильного и умного политика и перенесения политического общерусского центра до централизации единого государства или даже до ее попыток было чрезвычайно далеко. Между этими понятиями пролегала целая эпоха. Время Андрея — это период феодальной раздробленности. В середине XII в. не было ни экономических, ни политических предпосылок для складывания единого русского государства. Феодальные тенденции политического «автономизма», рост боярского могущества были в полном разгаре. Кроме служилой прослойки своей дружины князь мог в основном опираться на всесильное боярство, которое он привлекал к себе богатыми пожалованиями либо приносящими добычу победоносными походами. Городская ремесленная прослойка и дворянство во времена Андрея, были еще слабыми. Они не могли служить князю опорой. Дворянство еще только формировалось. Достаточно сказать, что само понятие «дворяне» появилось под 1175 г. в летописном известии о смерти Андрея. К тому же военные слуги князя были недовольны бесконечными походами.

В конце своей деятельности не мог рассчитывать Андрей и на духовенство, даже на владимирское. Местные пастыри, получив богатейшие земельные и денежные владения, давно превратились в крупных феодалов, вероятно, вполне сознательно разделявших стремления и чаяния ростовских бояр.

В подобной обстановке ни о какой централизации, даже о ее попытках, говорить не приходится. Итак, доктрина «единодержавия— самовластия», претворяемая Андреем без экономических и политических условий, не могла материализоваться в самодержавную власть единого государства. Более того, эта идея приводила к противоречию с феодальным обществом того времени, с классом крупных землевладельцев — бояр, с их конкретными представителями. Князь — «самовластен», «единодержавен» — в эпоху расцвета феодальной усобицы — нонсенс. Причем нонсенс опасный, который мог привести автора или носителя подобной идеи к политическому краху и даже физическому уничтожению.

Крах политики Андрея Боголюбского был закономерен, так же как и сам заговор 1174 г. Но подобный способ сопротивления власти явился лишь формой крайнего недовольства определенных феодальных кругов «Суждальской земли» политикой князя. Это недовольство возникло не сразу, а постепенно. Следовательно, искать корни заговора надо значительно ранее. Уже в известии от 1172 г. о походе на волжских болгар сталкиваемся с открытым выражением недовольства политикой князя. Летописец прямо указывает, что войско Андрея, состоявшее из владимиро-суздальского контингента и отрядов вассалов — муромских и рязанских князей, не хотело воевать, ссылаясь на погодные условия, на суровую зиму: «бысть не люб путь всем людем сим, зане непогодье се зиме воевати Болгар».[292] Более того, наблюдались прямые формы неповиновения приказу Андрея. Летопись отмечает факты откровенного саботажа, случай, уникальный для войск владимиро-суздальского князя. В Лаврентьевской летописи читаем, что войско «подуче [идучи — Р. А.] не идяху».[293] Видимо, войско возглавляемое местными феодалами, воевать не хотело. Если учесть, что будущий организатор заговора и предводитель ростовского боярства Борис Жидиславич «воевода бе в то время и наряд весь держаше», то можно не удивляться недовольству в войсках Андрея. Не исключено, что и сам воевода не противился падению дисциплины, а, может быть, поощрял недовольство в «людех». Во всяком случае Борис Жидиславич сделал все, чтобы сорвать поход. Он не привел войско в назначенный срок на соединение с сыном Андрея — Мстиславом. Последний, прождав две недели Бориса Жидиславича, так и не дождавшись его, один с малочисленной дружиной перешел границу и напал на болгар. Естественно, поход 1172 г. едва не кончился катастрофой и принес Андрею минимум славы и добычи.[294]

«Пораженческая политика» феодалов «Суждальской земли» превосходно была продемонстрирована и через год, когда Андрей вынужден был отправить войска на юг, против Киева. Командовал войсками, состоявшими из новгородцев, ростовцев и суздальцев, воевода Борис Жидиславич. Поход, естественно, кончился неудачей. Правда, войска не были разгромлены. Но они не смогли взять даже замок Вышгород под Киевом. Владимирский летописец с сожалением отмечает: «пришедши же к Вышегороду с силою многою, стояша около города 4 недель. И не успе ничтоже, возвратишася вспять».[295] Как видим, тактика исполнителей воли Андрея в 1172 и 1174 гг. стереотипна и заключалась в срыве любых военных операций, рассчитанных на укрепление политики владимирского «самовластца». Ослабление власти князя — вот цель Бориса Жидиславича и его ростовских единомышленников. Они были настолько недовольны политикой своего князя, что предпочитали обрести любое поражение (на поле брани, либо за столом переговоров), нежели, добившись победы, способствовать укреплению политики Андрея. При таком положении вещей можно с полным правом утверждать, что если к зиме 1172 г., ко времени похода на Болгарию, боярского заговора не существовало, то все предпосылки к его созданию были налицо. Дело было только за конкретной организацией. Ориентируясь на общую тактику Бориса Жидиславича и на время неудачи под Киевом, надо полагать, что заговор оформился ранее похода на юг. А следовательно, он возник не позднее 1173 г., сразу после набега на болгар.

ЗАГОВОР 1174

Темной июньской ночью 1174 г. в княжеском замке Боголюбове, недалеко от города Владимира на Клязьме, был убит Андрей Юрьевич, князь Владимиро-Суздальской земли, талантливейший государственный деятель, опередивший на много десятков, если не сотен, лет своих современников в создании доктрины «самовластца» и ставший идеалом для бесчисленных поколений московских великих князей. С политического небосклона эпохи феодальной раздробленности исчезла одна из наиболее блестящих звезд Древней Руси, а может быть, средневековой Европы. «Убьен же бысть месяца июня 29 день, на память святою апостолу Петра и Павла, в суботу на ночь», — внешне беспристрастно констатирует время события владимирский летописец.

Смерть князя была не случайной, она явилась результатом сознательного сговора его ближайших приближенных, их последующих деяний, которые квалифицировались и квалифицируются точным юридическим термином «заговор».

Внешняя сторона событий была такова. Во главе заговорщиков стоял Петр, «Кучков зять».[296] Его ближайшими помощниками были Амбал (Анбал) Ясин, княжеский ключник, Яким Кучкович и Ефрем Моизович. Всего в убийстве участвовало 20 человек.

О том, что покушение произойдет в ночь на 29 июня, руководители заговора договорились за несколько часов до акции. Это решение было принято на совещании, организованном днем в пятницу. Летопись прямо указывает: «се же бысть в пятницю на обеднии свет [съвет — X. П.]». Предлогом для окончательного решения была речь Якима Кучковича, узнавшего о гибели брата и опасавшегося за свою дальнейшую судьбу и судьбу единомышленников. «И бе у него (у князя Андрея. — Ю. Л.) Яким слуга возлюблены им, и слыша от некого, аже брата его князь велел казнить, и устремися дьяволим научениемь, и тече вопия к братьи своей, к злым светникам, якоже Июда к Жидом, тъсняся [тъщася — X. П.] угодити отцю своему сотоне и почаша молвити днесь того казнил, а нас завутра [заутра — X. П.], а промыслимы о князе семь, и свещаша убийство на ночь, якоже Июда на Господа.» Из приведенного отрывка становится ясно, что речь Якима сыграла определенную роль и ускорила события. Его слова о том, что сегодня князь казнил «того», «а нас завутра», предрешили судьбу Андрея Боголюбского. Чтобы действовать наверняка и обезопасить себя окончательно, было поручено одному из заговорщиков обезоружить князя. Амбал Ясин, княжеский ключник, имевший доступ в спальню своего господина, тайком вынес оттуда личное оружие Андрея Боголюбского — меч, по преданию, как утверждает летописец, принадлежавший святому Борису.

Остаток дня и вечер заговорщики провели в доме Петра, «Кучкова зятя». Лишь дождавшись ночи, они решили действовать. Но, подойдя к дворцовой башне, вход которой вел в жилые покои князя, заговорщики заколебались. Несмотря на то что от цели их отделяло несколько ступенек винтовой лестницы, они испугались: «и прия е [их — X. П.] страх и трепет и бежаша сь сении[297] [бежа съ сеней — X. П.] шедше в медушю и пиша вино». В винном погребе заговорщики обрели уверенность и храбрость. Летописец отмечает, что их сам дьявол «крепя», ибо они обещали свои души сатане. Немаловажную роль в укреплении духа, надо полагать, сыграл и алкоголь. Наконец, «тако упившеся вином, поидоша на сени», т. е. в башню. Но предварительно заговорщики обезоружили «сторожей дворных» — дворцовую охрану, находившуюся в небольшом караульном помещении на первом этаже здания. Был схвачен и личный слуга Андрея, княжеский паж, мальчик Прокопий. Его взяли внезапно. Прокопий не сумел ни крикнуть, ни позвать на помощь.[298]

В личные покои князя на втором этаже дворца вела каменная лестница, расположенная в башне. Она сохранилась и до сих пор. Внутренние стены башни были расписаны фресками. Растительный орнамент светло-зеленого цвета хорошо гармонировал с изящными желто-зелеными майоликовыми плитками, которыми были вымощены полы переходов и хоров.

Заговорщики поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Из башни во дворец вел пешеходный переход, также сохранившийся поныне. Он сообщался непосредственно на уровне второго этажа со дворцом. Внутри переход представлял собой двухсветный сводчатый коридор. Его стены были также расписаны фресками, а пол вымощен майоликовыми плитками. Небольшой, немногим более 10 м коридор, заканчивавшийся дверью в опочивальню князя, был довольно узок. Поэтому, поднявшись на второй этаж, толпа заговорщиков растянулась по всему коридору. Двое передних, пройдя переход, остановились перед закрытой дверью. За ней находился Андрей. Не желая выламывать дверь и производить лишний шум, заговорщики пустились на хитрость. Они решили попытаться обманом проникнуть в спальню Андрея. Один из заговорщиков голосом слуги Прокопия стал звать князя. «И рече один стоя у дверии: „Господине! Господине!" И князь рече: „Кто еть?" И он же рече: „Прокопья". И рече князь: „О, паробьче не Прокопья!"» Князь раскрыл обман, дальнейший диалог был бессмыслен. Заговорщики «прискочивше к дверем, слышавше слово княже, и почаша бити вь двери и силою выломиша двери.»[299] Андрей не мог воспользоваться даже личным оружием: «и не бе ту меча, бе бо том дни вынялы [выняль — X. П.], Амбал ключник.»[300]

Узкий коридор и еще более узкий дверной проем затрудняли действия заговорщиков. Поэтому через сломанную дверь в спальню могли ворваться только двое. Смелый, физически крепкий человек, хорошо тренированный боец, не раз участвовавший в рукопашных схватках, Андрей, даже безоружный, голыми руками, сумел справиться с одним из нападавших. Одного из противников он сбил с ног. Однако силы были неравные. Князь, стоявший по отношению к нападающим вполоборота влево, был поражен сабельным[301] ударом. Он пришелся по левой ключице.[302]Больше всего досталось левому боку и руке, прикрывавшей сердце. Князь упал. В кромешной тьме, толкаясь и мешая друг другу, заговорщики наносили удары по Андрею и по сбитому им противнику. Летописец весьма живо описывает эту схватку: «И вьскочиша два оканьная и ястася с нимь, и князь поверже одиного под ся и мневше князя повержена, и уязвиша и свои друг, и по семь познавша, князя, и боряхус с нимь велми, бяшеть, бо силен, и секоша и [секоша его — X. П.] мечи и саблями и копииныя язвы даша ему». Уже лежа, Андрей получил несколько ударов и потерял сознание. Заговорщики решили, что убили князя: «се же нечестивии мневьша [мняше — X. П.] его убьена до конца, и вьземьше друга своего и несоша вон».[303]

Через несколько минут Андрей очнулся.[304] Он нашел в себе силы встать, несмотря на страшную боль, пройти переход, соединявший спальню с башней, и спуститься по винтовой лестнице вниз. Каждый шаг причинял ему неимоверные страдания. В прошлом неоднократно раненный и умевший превозмогать физическую боль, крепкий и закаленный человек, он не мог сдержать стоны «и начат ригати, и глаголити и вь болезни сердца». Его путь буквально был отмечен кровавыми следами. Выйдя на площадь, князь держась за стену башни, прошел несколько шагов и опустился на землю. Но его стоны привлекли внимание заговорщиков. Они остановились на площади около собора, а затем повернули обратно. Один из них стал уверять своих товарищей, что он увидел в темноте, как князь вышел из башни. Вот как описывает эту сцену летописец: «Они же слышавше глас (т. е. стон Андрея. — Ю. Л.), возворотишася опять на нь, и стоящим им, и речь один стоя:,Видих яко (но) князя идуща с сении (т. е. с башни. — Ю. Л.) долов!“ И рекоша: „Глядаите его!“ И текоша позоровати». Заговорщики стали везде искать князя, поднялись во дворец, но и там не обнаружили Андрея. Все это вызвало панику среди перепуганных убийц. Тот, который заметил выходившего из башни князя, в ужасе закричал: «Есме погибохом, вборзе ищете его!» Зажгли свечи и по лужам крови нашли князя, сидящего у стены башни, «вьжегоше свещи налезоша и [его — X. П.] по крови… седящю ему за столпом вьсходным.». Тут началось кровавое побоище. Заговорщики, как звери, набросились на князя. Первый ударил его мечом Петр, «Кучков зять»: «Петр же оття ему руку десную».[305]Летописец, правда, ошибся, была перерублена левая рука. Художник, иллюстрировавший Радзивиловскую летопись, изображая эпизод убийства, был более точен: на рисунке Петр отсекает князю левую раненую руку. Вслед за «Кучковым зятем» князя стали рубить и другие заговорщики. Видимо, летописец, не желая описывать по ряду политических обстоятельств эту страшную и отвратительную сцену, ограничивается весьма лаконичной констатацией: Андрей «убьен же бысть в суботу на нощь.». Исследование останков князя позволяет несколько подробнее рассказать о его смерти.

Известный патологоанатом проф. Д. Г. Рохлин рисует на основе своего анализа скелета князя Андрея потрясающую картину. Серия ударов, последовавшая за ударами Петра, заставляет предположить, что в страхе и ярости заговорщики убивали не только не сопротивляющегося, но даже неживого человека. Вот вывод экспертизы: «Только один из ударов был нанесен противником, стоящим лицом к нападаемому, правильнее, несколько сбоку и спереди. Это был сравнительно легкий удар рубящим оружием (саблей или мечом) по левой ключице». Действительно, это был сабельный удар, нанесенный Андрею еще при борьбе на пороге спальни. «Все остальные ранения были нанесены сбоку и сзади или уже по лежачему. Сбоку и сзади опытным бойцом был нанесен удар мечом по левому плечу, вызвавший значительное кровотечение и сделавший Боголюбского длительно небоеспособным (это удар Петра. — Ю. Л.), но это не удовлетворило нападавших. Были нанесены новые удары неодинаковым оружием: удар сзади по затылку рубящим оружием (мечом или боевым топором), тяжелое ранение, нанесенное сбоку колющим оружием (копьем) в лобную кость. Последнее ранение само по себе могло бы повлечь в дальнейшем смерть. Затем посыпался целый ряд ударов мечом, боевым топором или саблей по человеку, лежавшему на правом боку. Рубили не только лежащего, но безусловно совершенно неспособного защищаться человека, по-видимому, потерявшего сознание, истекавшего кровью, рубили некоторое время, должно быть, уже труп». «Число ран, нанесенных Боголюбскому, несомненно было больше, чем об этом можно было нам судить лишь на основании скелета, ибо не каждый удар был связан с повреждением костей».[306]

И, наконец, основное заключение специалиста: «Этого, конечно, не бывает ни в единоборстве, ни в сражении. Это нападение нескольких человек, вооруженных разным оружием, с определенной целью — не ранения, хотя бы и тяжелого и в дальнейшем смертельного, а убийства тут же на месте».[307]

Убив князя, заговорщики вернулись во дворец. Здесь при входе в башню находился, видимо, связанный «милостьник» князя Прокопий, голосу которого подражал один из убийц, когда обманом хотел проникнуть в спальню Андрея. Лишний свидетель не был нужен заговорщикам. Они убили его. Затем поднялись на второй этаж башни, где хранились княжеские сокровища: «идоша на сени и выимаша [выбраша — X. П.] золото и каменье дорогое, и жемчюг, и всяко узорочье.» Драгоценности были снесены вниз, погружены на коней княжеских слуг и «послаша до света прочь», т. е. до зари были отправлены из Боголюбова. Было захвачено и оружие, хранившееся во дворце и предназначенное княжеским слугам. Летописец пишет: «а сами воземьше [въземше — X. П.] на ся оружья княже милостьное».[308]

К утру все было кончено. В руках заговорщиков оказалась резиденция князя, оружие и казна.

Рассмотрение внешней стороны событий, произошедших в ночь на 29 июня 1174 г., может привести к элементарному объяснению схемы поведения участников драмы, а также их действий и причин, побудивших к убийству. В самом деле это подтверждает как будто и местный летописец. Все было предельно просто. Участники событий — приближенные слуги Андрея. Мотивы преступления — страх перед князем, который из-за своего дурного характера мог казнить без всякой вины (?) своих приближенных. А отсюда вытекает действие испуганных людей: стихийный, спонтанный протест против жестокого и агрессивного самодура. Этот протест выразился в непроизвольном, необдуманном, возможно, даже для самих участников акте — в защите своей безопасности, которая подразумевала устранение носителя зла. Так сказать, непредумышленное убийство. Другими словами, несчастье. Характерно, что, несмотря на известное осуждение убийства, владимирский летописец почти не стремится задержаться ни на подлинных причинах убийства, ни на критике содеянного. Осуждение летописца исходит из общеморальных постулатов, из абстрактно-христианских этических понятий. Он, скорее, осуждает убийство вообще, нежели убийство Андрея (добавим, благодетеля и патрона церкви, при которой велась летопись). Отношение летописца к происшедшему, пожалуй, можно свести к моральной сентенции: это убийство, как и любое другое убийство, — зло, и только. Все это чрезвычайно симптоматично и еще раз указывает не только на работу позднейших редакторов, но и на отношение церковников Владимира к политике Андрея в последние годы его правления.[309]

Тем не менее специфика летописных источников такова, что тщательный анализ известий заставляет прийти к выводам, значительно отличным от тех, которые можно сделать при чтении весьма бесстрастной и довольно лаконичной статьи, посвященной событиям конца июня 1174 г. Оказывается, корни и причины (а также организация) убийства значительно глубже и сложнее, чем стихийное негодование нескольких пьяных слуг. А следовательно, полагаться только на схему внешнего хода событий не представляется возможным.

Попытаемся разобраться во внутренних закономерностях событий. Прежде всего определим социальный облик непосредственных убийц Андрея Боголюбского, а также чьи интересы они представляли. В заговоре и убийстве принимал участие Амбал Ясин. Его летопись характеризует следующим образом: «Амбал ключник Ясин родом тот бо ключь держашеть у всего дому княжа, и надо всими волю ему дал бяшеть».[310] Итак, это один из самых близких приближенных, личных слуг. Он домоуправитель, дворецкий, мажордом. Амбал пришлый. Его прозвище показывает, что он прибыл с Кавказа. «Ясин» — это ас, осетин.[311]Основываясь на полном доверии князя — владельца замка, огромных сельскохозяйственных и лесных угодий домена, он, как указывает летописец, мог самостоятельно распоряжаться хозяйством патрона, лично докладывать своему господину и даже мог входить в его собственные покои и спальню (высшая степень доверия), чем и воспользовался, когда украл из «ложници» личное оружие Андрея. Естественно, при таком влиянии и таких возможностях можно было приобрести богатство. Тем более что со своей родины на Русь он пришел бедным, захудалым, одетым в рубище. Когда разряженный в роскошные одежды, украденные у князя, мародер Амбал стоял наутро после убийства у окна дворцового перехода на втором этаже и с руганью отказался дать Кузьмище Киевлянину, очевидцу смуты в Боголюбове, хоть какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыть растерзанный труп своего благодетеля и хозяина, валявшегося на земле, то ему был брошен следующий упрек: «. помнишь ли жидовине вь которых поротех [портех — X. П.] пришел бяшеть? Ты ныне в оксамите[312] стоити, а князь наг лежить!» Итак, Амбал — это очень богатый, влиятельный человек. Тем не менее его социальное положение — слуга князя. Он мог быть как лично свободным, так и зависимым человеком. Статья 110 Пространной Русской Правды указывает, что холопом, т. е. зависимым, несвободным человеком, может стать каждый, кто «тивуньство без ряду или привяжеть ключь к собе без ряду, с рядомь ли, то како ся будеть рядил, на том же стоить». Таким образом, если Амбал не заключил ряд — договор со своим нанимателем об условиях работы в качестве ключника — домоуправителя, то он лично несвободный человек, если заключил, то свободный.

Кроме Амбала в убийстве принимал участие и другой «иностранец» — Офрем Моизович.[313] Он также был на службе у князя. И, наконец, Яким Кучкович, который прямо определен, как «вьзлюблены» слуга Андрея. Надо полагать, что и его брат, казненный князем, тоже принадлежал к этому сословию. Видимо, можно признать, что в заговоре участвовали приближенные княжеские слуги. Это особая категория феодального общества — министериалы, милоственники. По отношению к ним князь — их хозяин и господин. Недаром Московский свод 1480 г., рассказывая о заговоре против Андрея, сообщает: «И совещаша убийство на господина своего и кормителя».[314] А Ипатьевская летопись прямо говорит, что заговорщики, ограбив княжескую казну и арсенал, погрузили сокровища и оружие на «милостьные коне» и «почата совокупити дружину к собе».[315] Лаврентьевская летопись приводит этим милоственникам свой синоним — «дворане», т. е. слуги двора князя.[316]Рассказывая про убийство, древнейший летописный памятник — Синодальный список Новгородской первой летописи — прямо указывает: «Убита Володимири князя Андрея свои милостьници.»[317]Новгородская IV летопись не расшифровывает социальной принадлежности убийц: «Убиен бысть Андреи Юрьевичь князь Боголюбьскии от проклятых Кучковичев.» Но зато Софийская I дополняет: «свои милостивници были, а нынеча окааньнии убиици Кучьковичь».[318] И, наконец, очень четко определяет принадлежность заговорщиков сводчик Московского летописного свода 1480 г., который пользовался двумя источниками — и южным (киевским?), и местным владимирским. Разъясняя рассказ о непосредственных исполнителях покушения, он пишет: «быша бо вси милостивници у князя, се же быша и убиици его оканнии Кучковичи».[319] Итак, убили Андрея министериалы.

На основании социальной принадлежности убийц можно полагать, что прослойка княжеских слуг, милоственники, мелкие служилые феодалы, дворяне, была враждебна политике Андрея. Причины подобного отношения, видимо, были весьма разнообразны. На одну из них, может быть основную, источники указывают. Речь идет о бесчисленных походах. Милоственники, дворяне, служилые феодалы к началу 70-х гг. XII в. стали относиться отрицательно к воинственной политике князя. «Людье» было недовольно бесконечными походами.[320] Только за последние 10 лет своего правления (с 1164 по 1174 г.) Андрей совершил два огромных похода на Киев, два на болгар, два на Новгород, с которым воевал в общей сложности три года. Это не считая мелких «экспедиций» на восток и юг. В последний период правления Андрея походы совершали даже чаще, чем во времена его отца, Юрия Долгорукого, всю жизнь воевавшего за киевское наследство. В результате далеких походов от «людья», мелких феодалов, младших дружинников, свободных смердов-ратников требовалось огромное материальное и физическое напряжение. Ведь именно на них ложилась вся основная тягота войны. Добыча, пленные не восполняли «людью» потери сельскохозяйственной продукции, в скотоводстве и торговле. Феодальная земельная рента составляла большую ценность, нежели ее примитивная форма в виде захвата добычи. Кроме того, поход мог закончиться для воина весьма плачевно: смертью либо потерей трудоспособности из-за ранения или болезни. Тем более что основную выгоду от завоеваний получало не «людьё», а князь и бояре. Таким образом, все это аккумулировало недовольство как раз в той среде, которая должна была поддержать Андрея, пытавшегося прекратить феодальную анархию и оградить страну, мелких феодалов и горожан от своеволия бояр.

Итак, рассмотрение социального состава непосредственных участников событий указывает на то, что определенная прослойка феодального общества была недовольна Андреем Боголюбским. Однако надо полагать, что не она, а точнее, не она одна решала судьбу владимирского «самовластца». Вероятно, существовали и более значительные и авторитетные силы, которым совершенно необходимо было убрать Андрея, мешавшего и угрожавшего им своей политикой.

Действительно, существовала еще одна сила, которая имела решающее значение в деле устранения Андрея Боголюбского. Речь идет о боярстве Ростова и Суздаля. Именно бояре ощутили в полную меру политику князя, эволюционировавшего от союза с северо-восточными феодалами к усмирению, подавлению и подчинению их деятельности. Уже последние неудачные походы на Новгород, Киев, волжскую Болгарию показывают, что крупные феодалы Суздальской земли были настолько недовольны своим «властелином», что предпочитали поражение победе Андрея. Конечно, не сами походы, а собственное экономическое и политическое могущество, сдерживаемое и ограничиваемое Андреем, было тому причиной. Вся дальнейшая политика ростовских и суздальских бояр, организовавших съезд сразу после смерти князя, скоропалительное приглашение заранее намеченных кандидатур на вакантный стол, ожесточенная трехлетняя борьба с другими претендентами и, наконец, призвание «оккупационных» войск из Рязани абсолютно точно показывают на то, кто создавал, вдохновлял и направлял заговор, целью которого было устранение Андрея как носителя идеи прекращения центробежных сил и противника развития дальнейших феодальных свобод, ведущих к полной анархии. Ростово-суздальское боярство было основной, решающей силой в деле уничтожения этой политики и ее главного вдохновителя и организатора.

В первый период борьбы с княжеской властью, до захвата Владимира пришлыми князьями, ростово-суздальское боярство поддерживалось и владимирскими феодалами. Вскормленные своим сюзереном, они очень быстро стали понимать выгоду политической самостоятельности и «сдерживающего» начала княжеской власти. Кроме того, и это надо иметь в виду, владимирская феодальная корпорация состояла не только из служилых мелких и средних землевладельцев. Хотя ростовские бояре называли владимирцев «младшей» дружиной, в нее входило определенное число местных бояр. Через два года после убийства Ростиславичи недалеко от Владимира, в районе Боголюбова, разграбили множество боярских сел. Все это показывает, что владимирские феодалы по своей природе ничем не отличались от ростовских и суздальских. А следовательно, им также были присущи все стремления к полной независимости от княжеской власти. Более того, несмотря на всю «скромность» и лаконичность описания, летописец указывает, что убийцы были теснейшим образом связаны с определенными кругами феодалов не только Владимира, но и Боголюбова. Сразу после гибели Андрея, наутро, они «почаша совокупити дружину к собе», в результате чего «скупиша полк» боголюбский.[321] Сбор в предельно короткое время местных феодалов показывает, что, во-первых, они полностью были согласны с действиями непосредственных исполнителей убийства, на защиту которых выступили с оружием в руках, и, во-вторых, дружине были известны заранее планы в отношении Андрея. К владимирской дружине, опасавшейся нападения на город боголюбского полка, заговорщики обратились со следующими словами: «. ти что помышляете на нас? А хочем ся с вами коньчати (т. е. заключить договор. — Ю. Л.). Не нас бо одинех дума, но и о вас суть же в той же думе!»[322] На этот призыв владимирцы ответствовали: «Да кто с вами в думе, то буди вам, а нам не надобе!» Затем владимирцы «разиидошася и вьлегоша грабить».

Интересна политика местного духовенства в момент убийства Андрея. Обращает на себя внимание, что клир Успенского собора Владимирской богоматери, несмотря на все княжеские благодеяния, был весьма равнодушен к участи своего фундатора и патрона. Только через четыре дня (как указывает Лаврентьевская летопись, подвергнутая многочисленным редакциям сводчиками из числа духовенства той же церкви) за трупом князя прибыл Феодул, «игумен Святое Богородици Володимерьское с клирошаны, с Луциною чадью».[323] До этого останки Андрея будто бы находились в церкви Боголюбова. Ипатьевская летопись, где отразилась другая редакция рассказа о событиях 1174 г., сообщает еще более разительные подробности. Труп Андрея, лежавший на огороде, принес в церковь мирянин. Только на третий день останки князя были отпеты игуменом Боголюбского монастыря Арсением. Весьма показательно, что последний действовал так без какого-либо приказа со стороны владимирского духовенства. Обращаясь к своему клиру, он так и заявил: «Долго нам зревшим на старейшие игумени (т. е. на церковников Успенского собора. — Ю. Л.) и долго сему князю лежати? Отомькни (те ми) (божницю), да отпою надь ним, вложимы и любо си в буди гроб. Да коли престанеть злоба си (так!), да тогда пришед из Володимеря и понесуть и тамо». Как указывает Ипатьевская летопись, они прибыли за Андреем лишь в пятницу, да и то не по своей инициативе, а по приказанию каких-то «володимерцев». Все это заставляет предположить, что крупное владимирское духовенство отнюдь не было дружественно настроено по отношению к Андрею. Если оно и не участвовало непосредственно в заговоре против князя, то, видимо, вполне сочувствовало той феодальной смуте, той «злобе», которая была направлена против княжеской власти.[324] Таким образом, Андрей в последние годы не имел поддержки не только среди бояр Ростова и Суздаля, но и среди светских и духовных феодалов Владимира.

Определение решающей силы, которая из-за своего классового содержания принципиально была враждебна княжеской власти, проводившей политику стабилизации, дает возможность более точно осветить и вопросы, связанные с заговором, ибо в нем безусловно принимали участие не только те, кто убил Андрея.

Пожалуй, самый сложный вопрос о заговоре — это информация о его существовании. Знал ли кто-нибудь о возникновении сговора, направленного против князя? При анализе летописных текстов мы сталкиваемся с невероятным на первый взгляд сообщением. Сам Андрей знал о заговоре. Уже один из фрагментов сообщения Ипатьевской летописи настораживает. Кузьмище Киевлянин, плача над убитым князем (древнерусский плач содержал элементы эпитафии), в причитании говорил: «Господине мои како еси не очютил скверных и нечестивых пагубоубииствених ворожьбит своих идущих к тобе?»[325] Из этой фразы как будто становится ясно, что Андрей должен был распознать своих врагов, таящих против него злой умысел. Следовательно, Андрей догадывался или предполагал о существовании врагов здесь в Боголюбове? Это предположение, на первый взгляд совершенно неправдоподобное — князь знал о грозящей опасности, но ничего не предпринял, — подтверждается еще одним фактом. Процитированная выше фраза имеет продолжение. В своем плаче Кузьмище Киевлянин, обращаясь к мертвому князю, говорит: «како ся еси не домыслил победити их», своих убийц, подобно тому как Андрей «побежая полкы поганых Болгар».[326] Итак, князь имел время и возможность разгромить своих внутренних врагов — заговорщиков, подобно тому как он неоднократно громил внешних врагов — болгар. В начале сообщения об убийстве князя читаем: «князь же Андреи вражное убийство слышав напереде до себе, духом разгореся божественным и ни во что же вмени [въмени — X. П.]».[327] Таким образом, Андрей знал заранее о готовящемся заговоре и убийстве, но специально не предпринял никаких действий, чтобы принять мученическую кончину. Но, может быть, подобное заявление принадлежит перу южного летописца, ибо цитата взята из Ипатьевской летописи? На самом деле эту цитату находим и в Лаврентьевской летописи. Лаврентьевская летопись дает следующее чтение: «и (т. е. Андрей. — Ю. Л.) вражденое [враждебное — Р. А.] убийство слышав напереди до сего, духом божественным разгоревся, и ни во чтоже вмени.»[328] Итак, здесь то же самое. Отметим также, что скорее всего это сообщение вообще принадлежит владимирскому летописцу. Все это заставляет прийти к выводу, что Андрей Боголюбский был осведомлен о заговоре. Более того, видимо, он знал и его участников. В то же время трудно предположить, что Андрей Боголюбский действительно помышлял о мученическом венце блаженного, убитого озверевшей толпой пьяных слуг — «амбалов». Несмотря на все сложные и противоречивые чувства, обуревавшие князя в последние годы,[329] вряд ли он когда-нибудь помыслил о кончине в духе христианского великомученика. Достаточно вспомнить его мужественное сопротивление ворвавшимся к нему заговорщикам.

Вероятно, ключ к заговору кроется в одном известии, которое находим в Московском летописном своде 1480 г. В нем сообщается, что брат Якима Кучковича был казнен по приказанию Андрея не из-за его прихоти, а за серьезный проступок: «брата его (т. е. Якима. — Ю. Л.) повеле князь Андреи емши казнити, некое бо зло створи».[330] Итак, Кучкин брат совершил «некое зло». Вряд ли мы могли определить, какое зло сотворил Кучкин брат, если бы сам Яким не расшифровал его поступок. Видимо, речь шла о заговоре и о готовившемся покушении. Чем же иначе могла быть вызвана подобная, вполне уверенная речь Якима к своим единомышленникам: «сего казнил днесь, а нас заутра тако же казнить, да промыслим о князи семь». Следовательно, заговор был раскрыт, Андрей знал имена участников, и они находились на свободе последние часы. Только подобные факты могут объяснить столь полное единодушие в таком ответственном и страшном решении, как убийство князя. Конечно, не месть за брата Якима, а страх за собственные жизни сплотил заговорщиков и вынудил их действовать немедленно. Видимо, убийство князя планировалось не в ночь на 29 июня, а на более поздний срок.

Решение возникло вопреки намеченному плану и даже не из-за угрозы разоблачения (князь знал о заговоре), а из-за страха перед казнью, которая действительно могла произойти «заутра», т. е. в субботу. Эти слова надо понимать не иносказательно, а буквально. Осуществление конечной цели заговора и спасение самих участников заключались только в немедленной акции, и она была совершена.

Разрешение вопроса о действиях непосредственных исполнителей покушения связано с теми, кто хотя и не принимал участия в убийстве, но знал о заговоре и, возможно, даже его инспирировал, всячески поощряя устранение князя из-за своих чисто личных интересов.

В тексте сообщения о смерти Андрея обращает на себя внимание следующая фраза: князь «рече им (убийцам. — Ю. Л.):,О, горе вам нечестивии, что уподобистеся Горясеру; что вы зло учиних, аще кровь мою прольясте на земле“». Кто такой Горясер? Почему именно с ним сравнивает князь (точнее, летописец, который вкладывает в уста Андрея этот предсмертный монолог) заговорщиков? Горясер — слуга Святополка Окаянного. Это он был послан своим князем для убийства Глеба, брата Святополка, в 1015 г. Горясер привез приказ об убийстве. Глеб был зарезан своим челядином по имени Торчин. Но почему же летописец сравнивает Горясера с заговорщиками? Видимо, здесь надо искать аналогию. Безусловно, аналогия может быть только одна: и тот и эти убийцы.[331] Но участник убийства Горясер был только орудием в руках Святополка Окаянного. Совершенно справедливо современники считали его истинным убийцей своих братьев — Бориса и Глеба. Следовательно, и убийцы Андрея тоже были орудием в чьих-то руках. И летописец, вкладывая в предсмертную речь князя сравнение Горясера с заговорщиками, прямо говорит о том, что они — исполнители чужой воли, что за их спиной стоит истинный убийца. Видимо, владимирский летописец располагал какими-то точными сведениями, иначе бы он не рискнул на подобное сравнение.[332]

Кто же были настоящие убийцы? Кто был вдохновителем заговора? Кого имел в виду владимирский летописец, вспоминая Горясера? Мы можем только догадываться. Сравнение летописи и намек на братоубийцу Святополка невольно заставляет вспомнить о родственниках убитого. Действительно, у Андрея были и родные братья, и родные племянники, жаждущие, как все «бедные родственники», наследства и власти в «Суждальской земле». Были даже такие, которые имели на это право, как они полагали. Были и обиженные Андреем. И очень сильно. Речь, конечно, идет о Михаиле и Всеволоде, братьях Андрея. Обращает на себя внимание следующий эпизод. В Чернигов приходит весть об убийстве Андрея. Всеобщая радость. Посланцы от имени ростовских бояр и Глеба рязанского зовут Ростиславичей — племянников Андрея и его братьев. Как бы «случайно» все семейство в сборе. Полный набор родственников и претендентов на стол в Суздальской земле. Причем эти претенденты на любой вкус: Ростиславичи могли рассчитывать занять стол по «старине», как «отчину и дедину», они действительно старшие отпрыски старшего сына Юрия Долгорукого. Юрьевичи полагали, что имеют право на власть по ряду, заключенному их отцом Юрием с ростовскими боярами. Этот договор был нарушен ими в пользу Андрея. Летописец пишет: «А хрестьного целованья забывше, целовавше к Юргю князю на менших детех, на Михалце и на брате его, и преступивше хрестное целованье, посадиша Андреа, а меншая выгнаша».[333]Итак, выбор был велик. Поехали представители обеих линий — Михаил и Ярополк. Договорились и о первенстве. Его получил Михаил: «утвердившеся межи собою, давше стареишиньство Михалку, и целовавше [честный] крест у епископа Черниговьского из рукы.»[334] Все это произошло буквально за несколько дней. Впечатление такое, что родственники давно обо всем договорились и, собравшись в Чернигов, ждали событий. Но если это так, то они были осведомлены о заговоре? А может быть, даже участвовали в нем? О заговоре знали довольно многие. Если о нем знал сам Андрей, почему не допустить, что о нем информировались и «заинтересованные» стороны? Подобное предположение весьма вероятно. Что касается участия, то здесь подход к родственникам Андрея должен быть дифференцирован. Нет сведений, что Юрьевичи участвовали в заговоре. Кроме того, их не приняли ростовские бояре. По преданию Михаил и Всеволод казнили убийц Андрея. Последнее, конечно, не является доказательством в пользу неучастия Юрьевичей в заговоре. Исполнителей часто убирают, как нежелательных свидетелей. Но вот отношение бояр Ростова — это веское доказательство в пользу невиновности братьев, или точнее — у Юрьевичей не было особой связи с местной оппозицией. Все это безусловно не означает, что они не ждали результатов от исхода заговора.

Следуя принципу «кому выгодно», Ростиславичи явно были замешаны в заговоре. События, произошедшие после убийства, показывают, что племянники Андрея, так же как и их окружение, и их родственник Глеб, князь рязанский, женатый на дочери Ростислава Юрьевича, были не только информированы, но и связаны с оппозицией Андрею. Весь заговор был рассчитан на устранение «самовластца» и замену его молодыми «несмышлеными» Ростиславичами. Более того, летописец прямо указывает на их связь со «старшей» дружиной Ростовской земли, которая «не забыла» их отца и самих князей после убийства Андрея. В эпизоде приглашения Мстислава и Ярополка Ростиславичей читаем: «И приехавше ели поведаша речь дружиньню. и рекоста Мстислав и Ярополк: „Помози Бог дружине, оже не забывають любве отца нашего“».[335]

Рассмотрим участие в заговоре и убийстве Андрея Глеба — князя Рязани. О нем известно довольно много. Глеб являлся родственником Андрея, был женат на его племяннице, дочери Ростислава Юрьевича. Он находился в личной вассальной зависимости от грозного владимирского «самовластца». По приказу своего сюзерена его рать участвовала в завоевательных походах Андрея. В 1169 г. в борьбе против Новгорода выступали рязанские полки. Войска князя Глеба в 1172 г. воевали против Волжской Болгарии. В обоих походах рязанские полки подчинялись «верховному владимирскому командованию» в лице князя Андрея и его сына Мстислава. Летописные известия не дают никаких сомнений в лояльности Глеба. Казалось, речь идет о верном вассале, чья единственная цель состояла в преданной службе грозному сюзерену. Но это не так. Уже первые действия Андреевой дружины приводят в изумление неискушенного в политических интригах XII в. читателя летописей. Оказывается, собравшись после убийства князя во Владимире, дружина «Суждальской земли» боится оставаться без верховного (пускай даже номинального главы). На этом съезде феодальной корпорации было прямо заявлено: «Суть князи Муромьскые и Рязаньскыи близь в суседех, боимся льсти [а боимся мсти — Р. А.] их, еда пойду изънезапа [внезапу — Р. А.] ратью на нас, князю не сущю у нас.»[336] Здесь летописец выражает мнение ряда феодалов, которые опасались (и в дальнейшем, как увидим, совсем не напрасно) агрессивных действий рязанского соседа. Действительно, со смертью Андрея Глеб переставал быть вассалом Владимиро-Суздальской земли. Ей мог теперь угрожать ее недавний и верный союзник. Но был ли Глеб таковым даже при жизни своего сюзерена? Настораживает следующее известие. Оказывается, на съезде во Владимире присутствовали послы Глеба рязанского. Возникает прежде всего вопрос. Для чего они присутствовали на съезде феодалов Владимиро-Суздальской земли? На это довольно подробно отвечает владимирский летописец.

Съезд (собор) был собран весьма срочно. Сами похороны Андрея 3 или 4 июля[337] были предлогом для сбора дружины «от мала до велика» всей «Суждальской земли». Следовательно, съезд состоялся в середине первой декады июля. На нем присутствовали «слы» Глеба рязанского. Трудно предположить, чтобы за столь короткий срок (менее недели) в Рязани получили сообщение об убийстве Андрея, снарядили, проинструктировали и выслали послов, успевших к похоронам и открытию съезда. Все это требовало несколько большего времени. Отметим, что на похоронах Андрея не был даже его сын, который, видимо, не успел приехать из Новгорода. Скорее всего, рязанские послы были посланы во Владимир еще при жизни Андрея. Но это заставляет предположить, что в Рязани знали о заговоре и готовящемся устранении князя. Подобное предположение целиком подтверждается двумя обстоятельствами. Во-первых, сообщением о том, что послов пригласили на этот съезд. Случай чрезвычайный. И, во-вторых, той позицией, которую они заняли при обсуждении кандидатуры на «суждальский» стол. Рязанских послов пригласили бояре Ростова — Борис и Рязани — Ольстин и Дядилец, непосредственно связанные с заговором. Послы выступали на съезде с вполне четкой программой, сформулированной и согласованной как с князем Глебом, так и с боярами Ростова. Уже один такой факт, как их позиция на съезде, доказывает, что они заранее имели инструкции. Программа рязанцев и ростовцев заключалась в приглашении на стол «Суждальской земли» сыновей старшего сына Юрия Долгорукого — Ростислава. Эти молодые князья устраивали как рязанцев, так и ростовцев. И для тех, и для других их правление означало полную свободу, которой не было при княжении страшного «самовластца» Андрея. Ростовские бояре, заговорщики и рязанские «слы» сумели убедить большинство дружины в необходимости приглашения на стол Ростиславичей, причем дипломатическим посредником был выбран князь Рязани Глеб. К нему было отправлено следующее послание: «Князя нашего Бог поял, а хочем Ростиславичю Мстислава и Ярополка, твоею шюрину». Владимирский летописец с осуждением говорит о результатах решения дружины — «слушаху Дедилця и Бориса Рязаньскою послу». Приведенные факты заставляют прийти к выводу, что послы Глеба знали о готовящихся переменах в «Суждальской земле», имели связь с Ростовом и пытались утвердить выгодную для Рязани кандидатуру на княжеском столе. Следовательно, и сам Глеб хорошо знал о заговоре и, видимо, был связан с заговорщиками.[338] Его дальнейшая позиция полностью подтверждает это предположение. Глеб поддерживает Ростиславичей после их бегства из «Суждальской земли» в 1177 г. На северо-восток была брошена рязанская рать. Осенью 1177 г. Глеб сжег Москву, разгромил Подмосковье. Но зимой он проиграл битву на р. Колакше и попал в плен вместе со своими «думцами» и советниками боярами-заговорщиками Борисом Жидиславичем, Ольстином и Дедильцем. Через два года Глеб умер в тюрьме во Владимире.

Представляет значительный интерес участие жены Андрея Боголюбского в заговоре. Легендарные источники прямо указывают на то, что Улита Кучковна, мстя за казнь отца и брата, способствовала убийству мужа. К сведениям источников подобного типа примыкает и позднейший летописный источник — Степенная книга. Последняя сообщает, что Юрий Долгорукий женил своего сына Андрея на дочери знатного дворянина по имени Кучка. Вскоре великий князь казнил своего свата. Кучка оставил двух сыновей, которые как «шурья» были в большой милости у князя Андрея. Но один из них воспротивился ему и вследствие этого был казнен, тогда второй брат, так же как и его сестра, жена князя, затаили против последнего злобу и искали только удобного случая, чтобы его убить. Они не хотели делать этого во Владимире и Суздале, улучили случай, когда он был в своем любимом селе Боголюбове, и там его убили. Степенная книга и сказания сообщают и о казни убийц. Их останки были зашиты в рогожные кули, положены в коробы, которые были подожжены и брошены в Поганое озеро.[339]

В. Н. Татищев также сообщает об участии жены Андрея в заговоре. На другой день после убийства, бросив на произвол судьбы останки мужа, княгиня, «забрав все имение, уехала в Москву со убийцы». Только через год князь Михаил Юрьевич судил ее вместе с заговорщиками.[340]

Безусловно, все эти сведения (из преданий, Степенной книги, в известной мере из текста В. Н. Татищева) на первый взгляд носят неправдоподобный характер. Так, ни о какой Улите Кучковне не может быть и речи. Если Андрей и был женат на дочери Кучки, то первым браком. Уже ко второй половине 60-х гг. ее не было в живых. И, следовательно, сама Кучковна не могла участвовать в заговоре. Надо ли полагать, что все остальные детали имеют легендарный характер? Конечно, с этим положением можно было бы согласиться, если бы не одно обстоятельство. Исследователи давно отмечали, что иконографический материал Радзивиловской летописи более подробно освещает некоторые события, нежели ее текст. На одной из иллюстраций изображен Петр, зять Кучки, отсекающий князю руку. По тексту он должен был отрубить «десную» — правую руку. Но миниатюра совершенно четко указывает, что у Андрея отрублена «шуйюя» — левая рука. Естественно предположить, что здесь ошибка или поэтическая вольность художника-иллюстратора. Но, во-первых, подобная вольность отнюдь не характерна для древнерусского миниатюриста, стремившегося по всем канонам своего мастерства к елико возможно правдивому изображению, а во-вторых, не исключена совершенно реальная проверка информации. Сохранился костяк Андрея Боголюбского. Антропологические исследования, как уже указывалось выше, показывают, что у князя иссечена левая рука, именно та, которая и поражена на миниатюре. Этот факт заставляет еще раз убедиться в том, что протограф Радзивиловской летописи имел более правильный и, возможно, подробный текст. Последнее подтверждается изображениями той же миниатюры. Художник на картине рядом с убийцами, правда, несколько поодаль, изобразил молодую даму в длинном придворном платье с декольте и со шлейфом, на голове у нее был завязан легкий шарф в виде тюрбана, как тогда носили европейские модницы. Она держала отрубленную левую руку. Возникает целая серия вопросов. Кто эта дама? Что она делает вместе с убийцами? Почему она столь нарочито показывает зрителю свою страшную ношу? В тексте летописей, в том числе и в источнике, где находится эта картина, нет ни слова об этой даме. Зато Радзивиловская летопись предлагает новую загадку. На другой миниатюре этого памятника, изображающей похороны Андрея, нарисована все та же дама рядом с гробом. Она демонстративно подносит к глазам платок. Сзади ее поддерживают две другие женщины — прислужницы (?). То, что на картине изображена та же дама, что и на первой миниатюре, где она держит отрубленную руку, нет никакого сомнения. На ней того же покроя платье с низким овальным воротом, на голове все тот же тюрбан. Характерно, что обе женщины, поддерживающие ее, одеты в другие платья с глухим высоким воротником, на голове у них шарфы, повязанные совершенно по-другому. У обеих концы шарфов свешиваются слева на плечо. У дамы, изображенной на первой и второй миниатюрах, тюрбан гладкий. Думается, что определить, кто находится в первом ряду около гроба, среди родственников, нетрудно.[341] Это жена Андрея. Видимо, первоначальный текст Радзивиловской летописи (точнее, ее протограф) содержал известие о княгине.

Андрей был женат дважды. Судя по возрасту последнего сына в момент убийства, второй брак был заключен в конце 60-х — самом начале 70-х гг. XII в. И, наконец, самое важное. Вторая жена Андрея была, видимо, уроженка либо половецких степей, либо Северного Кавказа.[342] На это показывают два обстоятельства. Во-первых, после смерти отца Юрий Андреевич эмигрирует в половецкие степи, а оттуда — на Кавказ, где через несколько лет женится на царице Тамар. Отъезд малолетнего княжича в столь отдаленные области с северо-востока Руси можно объяснить только наличием каких-то весьма стойких родственных связей по материнской линии.[343] На это указывает и аналогичный отъезд в Византию вместе с матерью восьмилетнего Всеволода Юрьевича. Во-вторых, совершенно необъяснимо появление одного из организаторов заговора Амбала Ясина во Владимире. Нищий осетин через несколько лет превращается в «ближнего» слугу князя, заведовавшего всем его хозяйством. Метаморфоза, пожалуй, непонятная, если не предположить каких-то связей княгини с этим персонажем трагедии, связей родственных, национальных или каких-либо иных.

Существование подобных контактов позволяет допустить и участие жены Андрея в заговоре. Тогда иллюстрация, показывающая ее стоящей с отрубленной рукой князя, становится вполне объяснимой. Она была непосредственно связана с заговорщиками. И художник это намеренно подчеркнул. А следовательно, легенды и сообщение Степенной книги весьма правдоподобны. Жена Андрея, только не Кучковна, а «яска», была участницей заговора и контактировала не только с Амбалом, своим земляком, но и с Кучковичами.[344]

Интересно и другое обстоятельство. Возникает вопрос, не было ли прямой связи жены Андрея с женой Всеволода Марией, тоже яской — осетинкой? Возможно, она знала о заговоре и об участии в нем своей землячки (дальней родственницы?).[345]Тогда и Всеволод не был столь безгрешен и располагал сведениями о катастрофе, грозящей своему верховному сюзерену и «брату старейшему».

Итак, надо прийти к выводу, что в гибели Андрея, видимо, были заинтересованы его родственники и близкие, вассалы и личные слуги. Все они жаждали устранения князя, противостоявшего их своекорыстным интересам. И тем не менее все же основные причины гибели князя надо искать в общем кризисе его политики, потерявшей поддержку основного класса той эпохи — феодалов. Но эти причины зиждились не на случайном антагонизме, не на личной вражде, а на закономерных противоречиях между властью князя и боярами, на противоречиях, вытекавших из всей истории взаимоотношений феодального общества на территории Владимиро-Суздальской земли.

ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКАЯ РУСЬ КОНЦА XII — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIII в

Убийство Андрея, «низвержение» правления «самовластца», давало возможность ростовскому, суздальскому и владимирскому боярству осуществить свои основные сословные устремления, из которых главным была свобода. Эта философская категория явственно понималась всеми крупными феодалами сугубо однозначно и утилитарно. Свобода как таковая была эквивалентом политических целей местного боярства, которое рассматрирало ее как минимум подчинения княжеской власти и максимум самостоятельности во внутренней и внешней политике каждого крупного землевладельца. Идеал боярского правления, столь типичный для Руси периода феодальной раздробленности, был расположен географически весьма близко, и классическая модель «свободного» государственного устройства была всегда перед внутренним взором каждого «низовского» феодала, ведь общая граница с Господином Великим Новгородом тянулась на сотни километров и начиналась недалеко от Твери, в Новом Торге. Казалось, для осуществления подобных желаний ростово-суздальского боярства необходимо было посадить на местный княжеский стол только нужную кандидатуру, пригодную для подобной «демократической» системы, тем более что претенденты, как известно, были давно найдены. Но подобная политическая комбинация неожиданно осложнилась взрывом классовой борьбы. Во Владимире сразу после смерти Андрея вспыхнуло восстание.

Это восстание представляет большой интерес для истории классовой борьбы в Древней Руси. Против княжеской власти выступали единым фронтом силы, очень пестрые по своему социальному составу. Даже скудные летописные сведения позволяют судить об этом. Рассказывая о восстании на территории Владимирской земли, Лаврентьевская летопись отмечает: «и много зла створися в волости его (т. е. Андрея. — Ю. Л.), посадник его. домы пограбиша, а самех избиша.»[346] Из этого сообщения видно, что в домене, в «волости» князя, вне города Владимира, наблюдалось массовое выступление против княжеской власти и ее представителей — посадников, правителей крупных населенных пунктов, городов, волостей. Вероятно, контингент посадников состоял из лично свободных «мужей», княжеских дружинников. Это могли быть и бояре, представители «старейшей» дружины, но могли быть и представители «младшей» дружины. Например, наследовавшие после смерти Андрея Ростиславичи «в княженьи земля Ростовьскыя роздаяла бяста по городам посадничьство Русьскым дедьцким, они же многу тяготу людем сим створиша, продажами и вирами».[347] Именно через «тяготу» штрафами и поборами, которые собирались с населения, и пострадали посадники Андрея. В момент взрыва классовой борьбы их перебили, а их личное имущество — дома и именье — было разграблено. Но кроме посадников в числе пострадавших летопись называет и тиунов. К этой категории в тот период, в третью четверть XII в., принадлежала и определенная прослойка зависимых министериалов. Она составляла довольно значительную группу слуг князя, которые, будучи лично несвободными, исполняли роль феодальных управляющих, приказчиков, надсмотрщиков и тиунов. Как раз последние и были объектом нападения, ибо они ревностно помогали князю эксплуатировать зависимое население. Княжеские слуги являлись непосредственными исполнителями княжеской воли, получая за это часть феодальной ренты. Естественно, гнев и возмущение зависимого (как свободного, так и несвободного) населения были направлены против них. Тиуны были перебиты, а их личное имущество и дома разграблены. Видимо, для восставших министериалы (лично-зависимые) абсолютно ничем не отличались от свободных дружинников (может быть, бояр) и посадников. И те, и другие являлись эксплуататорами и были ненавистны восставшим. Интересно, что даже летописец в рассказе о «мятеже» помещает их при перечислении рядом: «и много зла створися в волости его (т. е. Андрея. — Ю. Л.), посадник его и тиунов его, домы пограбиша, а самех избиша.»[348]

Помимо названных категорий пострадали и слуги князя, исполняющие охранительно-полицейские функции. Летописец пишет: «детьцкые и мечникы избиша, а дома их пограбиша.» Как видим, и эта феодальная прослойка эксплуататоров обладала личным имуществом. Видимо, вообще в домене, в «волости» Андрея, основной гнев восставших был направлен против судейских и полицейских «чиновников», особенно против первых — жрецов Фемиды. Летописец даже приводит специальную сентенцию, хотя отлично понимает, что восстание направлено не только против судей, но и самого князя. Звучит это поучение весьма лицемерно. Летописец пишет, что восставшие в силу ограниченности и неосведомленности «не ведуче глаголемого, идеже закон ту и обид много, и пакы Павел апостол глаголеть, всяка душа властелем [властем — Р. А.] повинуется, власти бо от Бога учинени суть, естеством бо земных, подобен есть всякому человеку царь, властью же сана яко Бог веща бо великыи Златоустець темже противятся волости противятся закону Божью, князь бо не туне мечь носить, Божии бо слуга есть.».[349]

Само по себе восстание, направленное против государственного, т. е. княжеского административного и хозяйственного, аппарата, весьма показательно, ибо совершенно четко указывает на усиление эксплуатации. Казне князя необходимо было больше средств для проведения активной политики, отсюда увеличение налогового пресса. Но классовое стихийное восстание было направлено и против местных землевладельцев. Не только боярину, но и дворянину, министериалу, служилому феодалу и мелкому держателю земли было в этот момент очень неуютно в своей усадьбе, когда он оставался один на один с крестьянским морем свободных и зависимых смердов. Новгородец-современник, оценивая масштабы восстания и резюмируя общее положение «Низовской земли», записал: «и велик мятеж бысть в земли той и велика беда, и множьство паде голов, яко и числа нету».

Восстание в сельских районах Владимиро-Суздальской земли захлестнуло и районы городов. Отряды «мятежников» стали появляться даже во Владимире. Ипатьевская летопись сообщает, что «грабители» и «ись сел приходяче грябяху». Но во Владимире восстание приняло несколько иной характер.

Заговор против Андрея непосредственно осуществлялся рядом княжеских слуг — министриалов и дворян. Следовательно, в Боголюбове и во Владимире эти социальные группировки возглавили «мятеж» против княжеской власти. Их поддерживали «горожане Боголюбьскыи». Это суммарное понятие могло, видимо, обозначать несколько социальных категорий древнерусского общества — от ремесленников и купцов до феодалов. Правда, отдельно летописец выделяет «дворян»: «горожане же Боголюбьскыи и дворане разграбиша, дом княжь и делатели иже бяху пришли к делу, злато и сребро порты и паволокы и именье емуже не бе числа.»[350]В грабеже княжеского имения приняли самое деятельное участие и феодалы, жившие во Владимире. Это также специально подчеркнуто в Ипатьевской летописи. Окончив переговоры с «боголюбским полком» по поводу убийства князя, владимирцы «и разиидошася и вьлегоша грабить, страшно зрети».[351]

Итак, все это позволяет прийти к выводу, что классовое выступление во Владимиро-Суздальской земле в 1174–1175 гг. не было однородным, более того, в разных районах восстания принимали участие разные слои общества со своими специфическими целями.

Но очень скоро феодальная прослойка населения Владимиро-Суздальской земли стала принимать все меры для подавления восстания и стабилизации обстановки. Ведь возмущение и «мятеж» против князя и его администрации приводили к восстанию против всех феодалов. Было необходимо срочно изыскать верховный символ, во имя которого можно было потушить классовые выступления. Нужен был новый «хороший» князь или князья. Появление преемника Андрея на столе автоматически означало присутствие княжеской дружины и администрации в городах и волостях, укрепление княжеской власти и власти феодалов на местах. В «порядке» были заинтересованы все феодалы Владимиро-Суздальской земли, а бояре в особенности. Уже сразу после убийства Андрея был собран собор, или съезд. На нем феодалы Владимиро-Суздальской земли решили вопрос о кандидатурах на местный стол. Вот как описывает летописец сбор всей дружины: «Уведевше же смерть княжю Ростовця, и Сужьдалци, и Переяславци, и вся дружина от мала до велика съехашася к Володимерю.»[352] На съезде была подчеркнута срочная необходимость приглашения князей не только из-за внутреннего положения, но и внешней безопасности. Феодалы «реша се ся уже тако створило князь нашь убьен, а детей у него нету, сынок его в Новегороде, а братья его в Руси, по кого хочем послати в своих князех, нам суть князи Муромьскые, и Рязаньскыи близь в суседех, боимся льсти их, еда пойду изънезапа ратью на нас, князю не сущю у нас.».[353] На съезде не было единодушия в выборе кандидатур. Часть местных феодалов и, видимо, прежде всего владимирских и переяславских, принадлежавших к «младшей» дружине, а также вече Владимира предпочитали Юрьевичей, сыновей Юрия Долгорукого, — Михаила и Всеволода, о которых был заключен ряд с их отцом. «Старшая» дружина, крупные ростовские, суздальские бояре и вече Ростова и Суздаля предпочитали молодых Ростиславичей, сыновей старшего сына Юрия Долгорукого — Ростислава. На кандидатуре последних особенно настаивали ростовские бояре и их предводители, такие как Борис Жидиславич. Их поддерживали и рязанские послы, присутствовавшие на съезде во Владимире. Ростовцы и суздальцы одержали верх в разыгравшейся дискуссии. Избранные на съезде послы должны были официально вручить послание о выборах Ростиславичам и князю рязанскому Глебу. Но ждали известий из Владимира не только племянники Андрея, но и его братья Михаил и Всеволод. Последние заключили соглашение с Ростиславичами о совместном выступлении на политической арене Владимиро-Суздальской земли. Вот как описывает этот эпизод местный летописец: «приехавше ели поведаша речь дружиньню, и сущю ту Михалку Гюргевичю с нима, у Святослава князя Чернигове, и рекоста Мстислав и Ярополк (Ростиславичи. — Ю. Л.) помози Бог дружине, оже не забывають любве отца нашего, и здумавше сами рекоша, любо лихо, любо добро всем нам пойдем вси 4 Гюргевича 2, а Ростиславича 2, [и поидоста преди два Михалк Гургевич] и Ярополк Ростиславичь, утвердившеся межи собою, давше стареишиньство Михалку.,»[354] Все четверо князей пришли на Москву, здесь они получили совершенно открытый приказ ростовских бояр об отдельном княжении: «и слышавше (о приезде Юрьевичей. — Ю. Л.) Ростовци негодоваша, рекоша Ярополку: „Ты поеди семо!" А Михалку рекоша: „Пожди мало на Москве". Ярополк же поеха отаи брата к дружине Переяславлю, Михалко же видев брата ехавша, и еха Володимерю».[355] К этому времени политическая ситуация изменилась. В Переяславле «старшая» дружина — ростовские и суздальские бояре — заключила договор — ряд с Ярополком, который получал во владение вместе со своим братом Мстиславом всю Владимиро-Суздальскую землю. Юрьевичи оказались на положении нежелательных «иностранцев». Но владимирцы со своим вече, состоявшим из феодалов, оставшихся в городе (часть была «мобилизована» ростовскими боярами), купцов и ремесленников, попытались совершить переворот и вместе с Михаилом Юрьевичем не подчиниться «старым» городам и «старой» дружине. Это сообщение летописи о коллективном «самовластии» владимирцев позволяет точно установить первую серьезную политическую акцию, определяющую совершенно точно полную самостоятельность будущей столицы земли от Ростова и Суздаля. Отныне Владимир (владимирское вече) и «младшая» дружина открыто декларируют свою независимость. Ни временная военная неудача, ни насильственное подписание ряда с победившими «старшими» городами, ни появление на столе неугодных местному вечу Ростиславичей, ни смерть Михаила, избранника владимирцев, — ничто фактически не могло повлиять на политическое развитие нового центра Владимиро-Суздальской земли. Владимир приобрел политическую свободу и превратился в основную силу крупнейшего княжества Древней Руси. Правда, нельзя думать, что ростовская «старшая» дружина, «Ростовская тысяча», оставила мысль о «своей свободе». Наоборот. Совместно с вечем своих городов ростовские и суздальские бояре на протяжении конца XII — начала XIII в. стремились к полной свободе, к политической независимости. Известный гегемонизм Владимира, его центральное положение в стране не только не потушили этих страстных стремлений, а, пожалуй, усилили их. Борьба между городами в 70-х гг. вылилась в ожесточенную войну.

В результате междоусобицы, длившейся свыше года, на столе Владимиро-Суздальской земли оказался сын Юрия Долгорукого Всеволод (1177–1212 гг.). Князь очень внимательно, особенно в первые годы, «прислушивался» ко мнению владимирцев. И тем не менее они были, видимо, не всегда «довольны» Всеволодом. Во всяком случае даже сугубо осторожная официальная летопись вынуждена отметить, что желание и действия этих двух сторон (князя и города) часто не совпадали. Владимирцы — точнее, вече Владимира — поступали по-своему, часто вопреки мнению Всеволода. Весной 1178 г. ростовские бояре и поддержавшие их рязанские князья сделали очередную попытку разгромить Владимиро-Суздальскую землю, но потерпели поражение. Рязанцы попали в плен. Они были отведены во Владимир и посажены в тюрьму. Через три дня в городе стихийно (?) возник «мятеж». Владимирцы, видимо, с согласия веча потребовали на расправу пленных князей. Всеволод, не желавший участвовать в братоубийственной резне, еле отстоял Глеба и его сыновей. Но через несколько дней «мятеж», в котором участвовали не только бояре и купцы, но и «людие все» — низы города, повторился. Всеволод не сумел спасти пленных. И с ними владимирцы жестоко расправились.[356] Надо подчеркнуть, что этот факт не единичен. Большая самостоятельность, подчинение князя в ряде важнейших вопросов политики городу неоднократно отмечается (а иногда даже подчеркивается) летописцем. Ровно через год после инцидента с рязанскими князьями владимирцы вновь «поставили на место» своего князя, указав, что он должен их слушаться. В походе на Торжок Всеволод проявил некоторую «слабость» и, не желая войны, предложил горожанам откупиться. Торжок был богатейшим городом на Руси, там располагались таможенные заставы, через него проходили пути из Новгорода и в Новгород. Но владимирцы не желали получать выкупа, они требовали разгрома города. Князь был вынужден уступить. Владимирцы настояли на своем. Город был отдан на поток и разграбление.[357]

Анализ летописных источников заставляет думать, что вообще вся «внешняя политика» Владимиро-Суздальского княжества в конце XII — начале XIII в. — энергичная, бескомпромиссная, подчас жестокая, но всегда активная — отражала интересы владимирцев, владимирского веча, мелких феодалов, купцов и, возможно, отчасти смердов — переселенцев, участвовавших во внутренней колонизации. Показательна политика в отношении Рязани. Большое, богатое княжество с хорошим войском, а подчас с союзниками — половцами было вынуждено почти постоянно вращаться в орбите политики своего северо-восточного соседа. Рязанские князья — всегда «младшие братья» и «дети», другими словами, «вассалы» у своего кузена, «старшего брата» и «отца» Всеволода. Малейшее нарушение подобной зависимости приводило к подавлению силой сопротивления и восстановлению прежнего положения. В 1180 г. владимиросуздальские войска неожиданно вторглись в пределы Рязанского княжества. Столица земли без боя сдалась Всеволоду.[358] Через семь лет, в 1187 г., поход был повторен, Рязанское княжество вновь потерпело поражение. Оно запомнилось надолго. Только через 20 лет рязанские князья решили сделать попытку освободиться от гегемонизма Владимира. Но Рязань была вновь захвачена и лишена даже призрачной самостоятельности, на столе оказался сын Всеволода Ярослав. Последовавший за тем «мятеж» не принес победы рязанцам.[359] Город был окружен. Всеволод велел выйти всем горожанам, а затем Рязань на глазах победителей и побежденных была сожжена. Ответный набег на Москву союзника рязанских князей пронского Кир Михаила ничего не изменил. Подобное действие, скорее, напоминало акт мести, нежели продуманную политику. Рязань продолжала находиться в подчинении Владимира.

Владимиро-Суздальская земля проводила также и традиционную «восточную» политику. Она в основном повторяла тенденции Андрея Боголюбского. Между тем походы, судя по всему, отнюдь не преследовали захвата чужой территории. Ни большой поход 1184 г., ни походы 1186 и 1205 гг. не принесли новых территорий.[360]Судя по некоторым данным, они продолжали политику на востоке и, видимо, были связаны с вполне конкретными задачами владимирской торговли.

«Южная» политика, включавшая отношения с «Русской землей» и Киевом, была одной из составных сторон внешнеполитической доктрины Владимиро-Суздальской земли конца XII — начала XIII в. Эти отношения начались со столкновения между великим князем киевским Святославом Всеволодовичем и владимирским князем Всеволодом Юрьевичем. Борьба Рязани и Владимира не прошла незамеченной. Некоторые группировки рязанских князей обрели себе покровителя в лице Святослава Всеволодовича. Последний, может быть, не очень старался быть полезным рязанским князьям, но то, что он приложил усилия, чтобы снова разжечь междоусобицу и тем самым ослабить Владимиро-Суздальское княжество, вне всякого сомнения. В 1181 г. Святослав Всеволодович даже вторгся на территорию «Суждальской земли» и сжег город Дмитров.[361] Но это был лишь набег. Не способствовала миру и борьба между противниками за новгородский стол. В 1182 г. на границе новгородских владений произошло столкновение нового новгородского князя Ярополка, сына Святослава Всеволодовича, с владимирским князем, который окружил Торжок и осадил его. Город сдался. Сидевший там Ярополк Ростиславич, заклятый враг Всеволода Юрьевича, оказался в плену. Однако, надо думать, что подобная враждебность в политике двух крупнейших государственных образований Древней Руси — Киевской земли и Владимиро-Суздальской земли — была невыгодна обеим сторонам. Как можно судить по записи от 1185 г., когда владимирского епископа Всеволод направляет для благословения на владимирский стол в Киев не только к митрополиту Никифору, но и к Святославу Всеволодовичу, уже к середине 80-х гг. XII в. отношения между «югом» и «севером» возобновились. Теперь владимирский летописец очень сочувственно относится к политике киевского князя.[362] Поход 1185 г. против половцев, возглавляемый Святославом, представлен как его забота о «Русской земле» в отличие от известия о походе Игоря Святославича.[363] (Хотя владимирский летописец сожалеет о жертвах). Всеволод матримониальными связями укрепляет свое положение на юге. Своих дочерей он выдает замуж за южных князей — черниговских и белгородских.[364] Эта дальновидная акция не замедлила сказаться. В 1195 г. умирает князь Святослав Всеволодович, и на столе оказывается сват Всеволода Юрьевича — Рюрик. Владимирский летописец прямо пишет: «посла великыи князь Всеволод муже свое в Киев и посади в Кыеве Рюрика Ростиславича».[365] Одновременно Всеволод укрепляет традиционную базу ростовских князей в «Русской земле». Под тем же 1195 г. читаем: «Посла благоверный и христолюбивый князь Всеволод Гюргевич, тивуна своего Гюрю, с людми в Русь, и созда град на Городци на Востри, обнови свою отчину».[366] Это на первый взгляд стереотипное известие приобретает важное значение, если учесть, что именно на эти годы Всеволод получает «стареишиньство вся братиа во Володимири племени».[367] Вскоре он воспользовался этим. Для своего зятя он испрашивает у Рюрика, нового киевского князя, те города, которые тот обещал дать своему зятю Роману. Последний оказался обиженным. Роман объединился с Ольговичами. Началась очередная кровавая междоусобица, в которую оказался вовлеченным непосредственно и Всеволод, выступивший на стороне Рюрика. Кончилась эта страшная война только со смертью участника — Романа в 1205 г. В 1202 г. Киев был захвачен и разграблен Рюриком и половцами. Такого разгрома историческая столица Руси еще не знала. Всеволод все время поддерживал Рюрика.[368] В 1199 г. он предпринял поход на половцев.[369] Его войска участвовали во время смуты на стороне Рюрика. Но Всеволод был вынужден заключить договор «докончальный» и с Ольговичами. Великий князь владимирский почти все время удерживал не только свой плацдарм в «Русской земле» — Остерский городок, но и Переяславль Русский как вассальное владение.[370] Обычно там княжил кто-нибудь из родственников Всеволода. К началу XIII в. Владимиро-Суздальское княжество в известной степени старалось уменьшить усобицу южных князей. Стало традицией вмешательство киевского митрополита в политические дела. Он нашел себе союзника в лице великого князя Всеволода. Это не преуменьшило, а, пожалуй, увеличило авторитет «Суждальской земли». К концу своего правления Всеволод сумел добиться мирного договора даже с постоянными противниками Ольговичами. Политическая позиция огромного и сильного княжества была такова, что его стремления во многом учитывались при решении важнейших вопросов. Становление на киевский стол во многом зависело от «Суждальской земли». То, что во время Андрея Боголюбского было исключительным явлением, стало почти традицией. Для осуществления своего плана Андрею понадобились сбор и организация похода, посылка на юг огромного войска. В начале XIII в. было достаточно дипломатической поддержки Всеволода Юрьевича, великого владимирского князя, чтобы получить киевский стол. Налицо политический фактор, в достаточной степени определяющий силу Северо-Восточной Руси.

Весной 1212 г. умер великий князь Всеволод Юрьевич. На стол вступил его сын Юрий. Началу его правления предшествовали драматические события. Ровно за год до смерти Всеволод сделал попытку при жизни заключить ряд с городом. Договор должен был оформить и закрепить кандидатуру одного из сыновей великого князя на столе Владимира. Объяснить подобную предусмотрительность, возникшую у такого осторожного политика, каким был Всеволод, несложно. Князя беспокоили претенденты из других династийных линий, могущие претендовать на владимирский стол. К тому же, и это было самое главное, при жизни Всеволод мог рассчитывать на заключение договора с общиной Владимира. После его смерти, как он полагал, могли возникнуть всевозможные препятствия. И в этом, конечно, он был прав. Отметим, что коммунальные органы были также заинтересованы в ряде. Дальнейшие события показали, что они очень обоснованно беспокоились о статусе города как столице всего княжества. Ростов продолжал претендовать на первенство. Всеволод для заключения ряда с городом послал за своим старшим сыном Константином, «дая ему по своем животе Володимерь, а Ростов Юрью дая». Но Константин, у которого были очень прочные связи с «людьем» ростовским, отказался ехать. Он выдвинул собственные требования: «хотя взяти Володимерь к Ростову». Безусловно, эти требования не были приемлемы ни для его отца, ни для общины Владимира. Двукратное приглашение Всеволода было отвергнуто Константином, упорно стремившимся поставить Ростов, в котором он «сидел» уже несколько лет, над Владимиром. В результате Всеволод созвал собор, в котором участвовали представители имущих слоев населения всей земли, а также вече Владимира, на котором и был заключен ряд. По этому ряду Юрий был признан преемником великого князя.[371]

С началом правления Юрия борьба между традиционными группировками Ростова и Владимира обострилась. Каждая из них выдвигала на стол великого князя своего претендента. Не прошло и месяца с начала княжения Юрия во Владимире, как летопись сообщает: «Святослав князь иде в Ростов к брату своему Костянтину. А Костянтин нача рать замышляти на Георгиа, хотя под ним взяти Володимерь. Георгии же не хотя его к собе пустити иде на нь с братьею с Ярославом, Володимером и Иоаном, и бывшим им у Ростова, и ту умирившеся крест целоваша межи собою, и раззидошяся кыиждо во свояси».[372] Но вскоре междоусобица вспыхнула вновь. Владимир Всеволодович перебежал на сторону Константина. Вновь князья собрались «на снем» близ Юрьева Польского. Переговоры дали лишь временную передышку, а также определили перераспределение сил. Святослав ушел от Константина к Юрию. Владимир переметнулся к Константину. Он за это получил Москву, которая, видимо, входила в юрисдикцию ростовского князя. Святослав сел в Юрьеве Польском. Его наделил владимирский князь.

Не прошло и года, как междоусобица вспыхнула с новой силой. Инициатором, по мнению летописца, выступал Константин. Юрий, собрав свои войска и войска Ярослава, Святослава, Иоанна и Давыда Муромского, подошел к Ростову. Здесь вспыхнула ожесточенная битва, противники бились на р. Идше, разорили и сожгли в округе все села. Константин в долгу не остался. Ростовские войска напали на Кострому, владения Юрия, «пожже ю всю, а люди изъимаша». Противники с трудом умирились. Юрий затем подошел к Москве, где «сотворил» мир с Владимиром Всеволодовичем. Однако последний был вынужден покинуть пределы «Суждальской земли» и уехать в Переяславль Русский, где вскоре и попал в плен к половцам.[373]

Полицентризм был тесно связан с идеологической «самостоятельностью». Во всяком случае на всем протяжении XIII в. в отдельных центрах Владимиро-Суздальской земли появляются владыки, тесно связанные со «своими» городскими общинами и князьями. Со времени правления Юрия Всеволодовича это явление становится типичным. Иногда летописец просто даже употребляет выражение «постави князь» для обозначения появления нового епископа. В статье 1214 г. Московского летописного свода 1480 г. читаем: «Постави Костянтин Ростову епископа Пахомиа, отца своего духовного».[374]

Непрочный мир владимиро-суздальских князей нарушил в 1216 г. «возмутитель спокойствия» Ярослав Всеволодович. «Заратившись» с новгородцами и с собственным тестем Мстиславом Удалым и Владимиром псковским, он ухитрился втянуть в эту первоначально «домашнюю склоку» старшего брата Юрия. Естественно, против последнего выступил Константин с Ростовом. Насколько была серьезна эта междоусобица, можно судить хотя бы по тому, что летописец подчеркивает: «Князь же Юрьи Всеволодичь со Святославом и с прочею братьею вышли беху из Володимеря, и полци беху с ними сильни, Муромци и Бродници и Городчане, и вся сила Суздальской земли, погнано бо бяше ис поселен и до пешець».[375] Мало того что были взяты в войско крестьяне, поселяне, пришельцы из других земель, колонисты, некоторые выражения заставляют думать, что в войско были набраны и холопы, несвободные члены общества. На это указывает одно лирическое отступление при рассказе о Липицкой битве. «Страшно же чюдо и дивно, братье, поидоша бо сынове на отци, а отци на дети, брат на брата, раби на господу».[376] Последнее выражение «раби на господу», возможно, и указывает на несвободный контингент граждан в войсках.

Несмотря на численность войск, Юрий и Ярослав потерпели поражение и при р. Липице, близ Юрьева Польского. Попытка Юрия Всеволодовича задержаться во Владимире и организовать оборону натолкнулась на нежелание коммунальных органов власти. Исключительно интересна и характерна речь Юрия, произнесенная перед вечем: «князь Юрьи созва люди и рече: „Братие Володимерци, затворимся во граде, негли отбьемся их". Людие же молвяхуть ему:,Княже Юрьи, с ким ся затворити, братия наша избита, а инии изъимани, а кои прибежали, а ти без оружиа, то с ким станем?" Князь же Юрьи рече: "Аз то все ведаю, толико не выдайте мя брату князю Костянтину, ни Володимеру, ни Мъстиславу, да бых вышел по своей воли из града". Они же тако обещашяся ему». Итак, великий князь едва упросил своих «братьев» — вечников не выдавать его без всяких условий его противникам. Но, возможно, и это обещание было дано весьма «условно». По крайней мере как только противник обложил город, в нем начались пожары. Показательно, что летописец конкретно указывает, что именно горело. Был подожжен княжеский двор. А это заставляет думать, что либо у Константина были сторонники, либо Юрия владимирцы больше не хотели. «Князи же день той весь стояша на побоищи, и на утреи поидоша к Володимерю, и приидоша к нему в неделю рано, и объехавше его сташа, и тое ночи загореся в городе княж двор. Во вторник же в 2 час нощи опять загореся град, и горе и до света».[377] В результате Юрий сдался на милость победителей, а Константин сел на столе во Владимире. Владимирцы, несмотря на поражение, все-таки по ряду сохранили свое главенствующее значение во Владимиро-Суздальской земле. Ростов так и не стал столицей.

Липицкая битва была самым крупным, но не единственным столкновением на территории Владимиро-Суздальской земли. Здесь ширился процесс полицентризма и возникали новые центры, подобно тому как это происходило в «Русской земле». С новой и новой силой на северо-востоке вспыхивала междоусобица. Общее динамичное развитие Владимиро-Суздальской земли в XII–XIII вв. рождало аналоги политического развития на юге страны со всеми тенденциями автономизма и стремлением собственной государственности отдельных областей, тенденциями, которые были типичны для Киевщины, Переяславщины, Черниговщины и Галицко-Волынской земли в XI — ХIІІ вв.[378] Столкновение 1216 г. и появление на столе Владимира Константина ничего не изменило в расстановке политических сил на северо-востоке. Несмотря на выигранную битву, Константин не отличался политической силой и во многом (если не во всем) зависел от своих противников — братьев. Уже через год после «восшествия на престол» во Владимире Константин был вынужден вернуть своего брата Юрия из ссылки и заключить с ним новый договор. «Того же лета посла Костянтин Всеволодичь по брата своего Георгиа на Городець, зова его к собе во Володимерь; он же прииде к нему с епископом своим Симоном и с боляры своими. Костянтин же урядися с ним на том:,По моем животе Володимерь тобе, а ныне поиди в Суздаль". И води его ко кресту и одарив его дары многыми отпусти его в Суздаль.»[379] Очень скоро явился от половцев брат Константина Владимир. Он пришел со своими союзниками — степняками. Константин был вынужден дать ему «Стародуб и ину властьцу».[380] Итак, в период правления Константина практиковалось получение владений. Государственная территория продолжала дробиться. Более того, лучшие и наиболее крупные «уделы» Константин попытался закрепить за своими сыновьями. В 1218 г. «великии князь Костянтин посла сына своего старейшего Василька на стол Ростову, а Всеволода на Ярославль».[381] Смерть Константина мало что изменила в политике его наследника великого князя Юрия. Последний, так же как и его предшественник, лавирует между различными (подчас противоположными) интересами своих соперников — братьев и племянников. В 1227 г. он посылает в Переяславль Русский (из Ярославля?) сына Константина Василька.[382] А ровно через год его там сменил брат Юрия Святослав.[383] Но подобная перестановка не всегда помогала. Умный и беспокойный Ярослав возглавил в 1229 г. оппозиционный блок, включавший кроме него самого Константиновичей. Великий князь был вынужден во избежание кровавой междоусобицы пойти на уступки.[384] Полным ходом шла и церковная автономия. В 1229 г. в Суздале возглавляет кафедру епископ Митрофан, а через год собственную кафедру получает в Ростове епископ Кирилл. Последний был прямой креатурой ростовских Константиновичей. В 1232 г. все же возникла усобица, вылившаяся уже в военные действия. Инициатором был, конечно, вновь Ярослав.[385]Как видим, развитие Владимиро-Суздальской земли вело к политической самостоятельности отдельных центров, и княжеская усобица в большинстве случаев выражала эту тенденцию. Без помощи города, округи, местных феодалов, без материальных и людских резервов князь не может начать войну против своего сюзерена или соседа. Политическая особенность развития Владимиро-Суздальской земли превосходно подтверждает это положение.

Несмотря на междоусобицу, «Суждальская земля» продолжала проводить активную внешнюю политику в отношении своих южных соседей — Рязани, Смоленска и Киева, а также северо-западного соседа — Новгорода. Последний в начале XIII в., несмотря на свою обычную весьма самостоятельную позицию, очень часто был вынужден считаться с «Низовской землей», которая систематически сажала своих ставленников на местный стол. Страшная междоусобица в Рязани в конце 10-х гг. только ухудшила ее положение, уже совершенно превратив местных князей во владимирских вассалов. По традиции Константин и Юрий Всеволодовичи активно вмешивались в южные дела, стараясь посадить на киевский стол и в Переяславское княжество своих ставленников. Район все более и более испытывал влияние Владимира. Правда, ему активно противостояли Чернигов и Галич. Именно на этих трех китах и держалась в 20—30-е гг. XIII в. вся политика киевских князей.

Наиболее важное место во внешней политике Владимиро-Суздальской земли в этот период занимали взаимоотношения с восточными соседями. Эта политика отличалась активностью и, надо признать, известной дальновидностью. Характерно, что она принимала весьма разнообразные формы: от торговли и союзнических отношений до военных действий. Вряд ли можно представлять русско-мордовские отношения только как набеги с обеих сторон. Уже в начале XIII в. существовали определенные союзы, вассально-даннические отношения между великим владимирским князем и мордовской знатью. Причем эти отношения носили весьма развитой характер. Из летописного сообщения узнаем, что владимиро-суздальские князья оказались втянутыми в междоусобицу мордовской феодально-племенной верхушки. Пуреш, «ротник» Юрия Всеволодовича, его вассал, пригласил на помощь войска своего сюзерена для борьбы против другого мордовского князя Пургаса. Последний искал помощи у болгар. Через год сын Пуреша привел в помощь половцев и «изби Мордву всю и Русь Пургасову, а Пургас едва вмале утече».[386] Выражение «Русь Пургасова», обозначавшее русских, живших на территории Мордовии, показывает на то, что народная колонизация очень интенсивно развивалась в районе Поволжья. Существование к 20-м гг. XIII в. «Руси Пургасовой» указывает на заселение свободных земель русскими земледельцами, что и приводило к этнической чересполосице поселений. Усобица в районе Мордовии продолжалась почти вплоть до татарского нашествия. В 1232 г. Юрий Всеволодович вновь посылал свои войска в этот район.[387]

Освоению свободных земель способствовали и монастыри. В XII–XIII вв. на территории Владимиро-Суздальской земли было основано 48 монастырей. Некоторые располагались на периферии, другие в центрах — в Ростове, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Устюге и др. Шло деятельное распространение христианства на окраинах «Суждальской земли». Уже в «Вопрошании Кирика» — памятнике XII в. — находится текст, показывающий на то, что крещение нерусских народов — соседей Руси было обычным явлением и имело свою традицию.[388] Распространение христианства во многом способствовало развитию угро-финских народов, ибо не только несло им начатки культуры (письменность прежде всего), но и знакомило их с навыками земледелия и ремесел, что способствовало втягиванию их в сферу производительных сил и производственных отношений феодального общества.

Если русские, селившиеся на территории Мордовии, в районах слабозаселенных или вообще ненаселенных, были преимущественно земледельцами, то в Волжской Болгарии проживали в основном русские купцы (и ремесленники?). Они постоянно жили в столице болгар — Великом городе. Видимо, контингент русских, проживавших здесь, был весьма велик, а также и постоянен. На это указывает существование в Великом городе православного кладбища и церкви.[389] Более того, видимо, «православные» оказывали сопротивление «насильству» местных властей. Когда в 1228 г. болгары убили неповинного купца, в городе начались пожары. Надо думать, что подобное совпадение не случайно. «И створи Бог милость вскоре за кровь его (убитого купца. — Ю. Л.), погоре у него болшая половина города Великого, а потом оставшая часть загарашется днем дваждыи и триждыи, такоже и бысть по мьного дни, мало остася города, а все погоре, и товара погоре множество бещислено, за кровь мученика Христова».[390]

Характерно, что во Владимире новый мученик, купец, был канонизирован и признан святым. Подобный факт довольно определенно показывает на отношение Владимиро-Суздальской земли к торговле. Именно она являлась главным стимулом дружеских или, наоборот, враждебных отношений между двумя соседями. Не надо забывать, что Болгария держала в своих руках весь путь по Волге, которая являлась одной из важнейших в мире транспортных артерий, соединяющих Восток с Западом. Малейшая задержка транзита, торговых сделок грозила колоссальными убытками, «кризисом» финансовых операций не только во Владимире, но и в Киеве, Галиче, Новгороде, Риге, Смоленске. Вот почему так болезненно относились владимирские купцы и князья Владимира к малейшему нарушению договоров, заключенных еще в XII в. и по традиции возобновлявшихся при смене «властителей». В 1220 г. поход Святослава Всеволодовича преследовал именно возобновление торгового договора с болгарами и защиту традиционных торговых сделок.[391] Летописец и подчеркивает это в заключении своего рассказа, где говорится о переговорах Юрия Всеволодовича и болгар: «и управишяся по прежнему миру, яко же было при отци его Всеволоде и при деде его Георгии Володимеричи, и посла с ними (послами. — Ю. Л.) мужи свои водити в роту князей их и земли их по их закону».[392] Заключение подобных мирных договоров, огромный масштаб торговли способствовали дружеским практическим отношениям двух государств.

В 1223 г. на Русь обрушилась первая волна страшной угрозы всей мировой цивилизации. Русские потерпели поражение от татар на Калке. Политическая раздробленность, полицентризм, разобщенность сыграли свою роль и в военном деле. Без объединенного командования, без общего руководства войска потерпели поражение. Летописец с ужасом описывает сцены битвы, в которой каждый воевал индивидуально, без поддержки союзников, без взаимодействия с соседом. Эта «индивидуальность», даже по мнению современников, не имела прецедента в истории. «И бысть победа на вси князи Русстии, ака же не бывала от начала Русськои земли никогдаже, сам бо великий князь Мьстиславь Киевьскии видя се зло не движеся никакоже с места, стал бо бе на горе, над рекою Калкою.»[393] Вспомогательные войска, посланные Юрием Всеволодовичем во главе с Васильком Константиновичем, не успели примкнуть к основным силам русских князей. Они были еще в Чернигове, когда пришла весть о страшном разгроме. Войска ростовского князя вернулись обратно.[394]

Как страшное предостережение приходили на северо-восток Руси известия о разгроме и захвате татарами крупнейших государств Азии, физическом уничтожении целых народов, превращении в пустыню обширных областей с прекрасными городами и многолюдными селениями. Вероятно, Владимир и Владимиро-Суздальская земля были одними из наиболее информированных районов Европы. Близость и постоянная связь с Волгой давали возможность получать достоверную и обширную информацию о Востоке, Азии и татарах. В 1229 г. в летопись было занесено сообщение, которое приобрело исключительную важность: оно прямо предвещало удар по народам, жившим в Поволжье: «Того ж лета Саксини и Половци возбегоша из низу к Болгаром перед Татары, и сторожеве Болгарьскыи прибегоша бьени от Татар, близь рекы еиже имя Яик».[395] А через три года летописец сообщает о появлении агрессора на пороге Владимиро-Суздальской земли: «Придоша Татарове, и зимоваша, не дошедше Великого града Болгарьского».[396]

Под 1236 г. летописец сообщает о покорении Волжской Болгарии. Нет даже намека на осуждение иноверцев, с которыми столь долго и часто сталкивались интересы Владимиро-Суздальской земли. С ужасом, с глубоким сожалением летописец описывает разгром столицы Болгарии — Великого города, крупнейшего перевалочного центра торговли Восточной Европы. «Тое же осени. Придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари, и взяша славный Великыи город Болгарьскыи, и избиша оружьем от старца до уного, и до сущего младенца, и взяша товара множество, а город их пожгоша огнем и всю землю их плениша».[397] Это сообщение, принадлежащее владимирскому летописцу, проникнуто откровенным предупреждением о грозящей катастрофе. Через год она разразилась.

Нельзя сказать, чтобы владимиро-суздальские рубежи не были готовы к обороне. Как показали археологические раскопки, в ряде пограничных городов имелись укрепления.[398] Но этого было недостаточно. Зимой 1237 г. татары вторглись в пределы Владимиро-Суздальской земли. Огромное войско, состоявшее из хорошо вооруженных и мобильных, собственно татаро-монгольских, корпусов и ряда воинских соединений подневольных народов, ударило с юго-востока на Рязань. В ходе встречных сражений рязанские города были разгромлены. Характерно, что ни о каких предварительных дипломатических переговорах речь даже не шла, хотя татарами была сделана попытка их начать. Они послали «жену чародеицю и два мужа с нею» якобы для получения «десятины во всем, во кнезех и в людех и в конех». Но это никто всерьез не воспринял. Видимо, совершенно правильно поняв, что перед ними соглядатаи, рязанцы не пустили их даже в город. Ответ рязанских князей был предельно краток: «коли нас не будет, то все ваше будет».[399] Одновременно были посланы татарские «послы» во Владимир Залесский. Туда же помчались гонцы за помощью к великому князю Юрию Всеволодовичу. Но «властитель» Владимиро-Суздальской земли и верховный сюзерен рязанских князей не прислал помощи. Трудно даже предположить, чтобы Юрий Всеволодович хотел разгрома своих вассалов, не в его интересах было лишаться буфера между степью и границами собственного княжества. Буквальный разгром Болгарии, тотальное уничтожение населения, о котором великий князь хорошо был осведомлен, не оставляли никакого сомнения в том, что предстоит борьба не на жизнь, а на смерть. И тем не менее помощь не была послана. Конечно, это можно было объяснить тем, что она не успела дойти. Но вот летописец прямо пишет: «Князь же Юрьи и сам не иде, ни послуша князей Рязаньских молбы, но хоте сам особь створити брань.»[400] Как и в битве на Калке, возникла сходная ситуация. Каждый князь хотел сражаться один, без союзников. Вряд ли это случайно. Видимо, сталкиваемся с чем-то большим, чем простое стремление к индивидуальному действию. Возможно, здесь проявляется одна из черт социальной психологии, характерной для рыцарства периода феодальной раздробленности, когда каждый рыцарь, каждый полководец, каждое феодальное воинство стремились к собственному, личному участию в сражении, зачастую абсолютно не считаясь с общими действиями, в результате чего страдали все, и исход битвы был предрешен подобной тактикой. Так было и на Западе, так было и в Древней Руси.[401]

После разгрома Рязани татары ударили по Владимиро-Суздальской земле с юго-востока. Была захвачена и сожжена Коломна. Юрий Всеволодович бросил навстречу противнику часть войска во главе со своим сыном Всеволодом, авангард возглавил воевода великого князя Еремей Глебович. Вместе с владимиросуздальскими войсками отправился и чудом оставшийся в живых Роман Ингваревич, рязанский князь, со своей дружиной («вой»), Всеволод с Романом и их войска соединились с Еремеем Глебовичем у Коломны. Но вскоре их окружили татары. Русские были прижаты к надолбам, к городским укреплениям. «И ту оступиша их Татарове, и бишася крепко, и бысть сечя велика, и пригнаша их к надолобом, и ту убиша князя Романа, а у Всеволода воеводу его Еремея, и иных много мужей побиша, а Всеволод в мале дружине прибеже в Володимерь».[402]

Татары продолжали продвигаться на север. Они окружили и взяли Москву. Погибли все защитники во главе с воеводой Филиппом Нянькой. Жители были вырезаны поголовно, «люди избиша от старець и до младенець».[403] Князь Владимир, сын Юрия, возглавлявший оборону Москвы, был захвачен в плен. «А град и церкви святыя огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша».[404] Страшная весть быстро дошла до Владимира. Великий князь решил дать бой в районе р. Сити, притока Мологи. Здесь он думал соединиться с войсками своих братьев Ярослава и Святослава.

Владимир был хорошо укреплен, и в нем остался большой гарнизон. Судя по сообщению Лаврентьевской летописи, можно полагать, что Юрий оставил в городе свои основные войска, ибо «выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, урядив сыны своя в собе место, Всево[ло]да и Мстислава». Его сопровождали племянники Константиновичи — Василько, Всеволод и Владимир. На Сити, где возник стан Юрия Всеволодовича, стали собираться войска. Между тем татары подошли к Владимиру и 2 февраля 1238 г. осадили его. Ровно через неделю он был взят, жителей перебили до «сущего младенца».[405] Был взят также и Суздаль. Захватив Владимир «оканнии ти кровопиици, и ови идоша к Ростову, а ини к Ярославлю, а ини на Волгу на Городець, и ти плениша все по Волзе, доже и до Галича Мерьского, а ини идоша на Переяславль, и то взяша, и оттоле всю ту страну.,».[406]В конце февраля произошла кровопролитная битва на Сити. Татары вновь применили обходной маневр, и, несмотря на ожесточенное сопротивление, русские войска были перебиты. О том, насколько ожесточенным было сражение, можно судить по следующему факту: командующие войсками, владимиро-суздальские князья, были либо перебиты, либо захвачены в плен. Спасся только один Святослав. Погибли великий князь Юрий, его племянники Всеволод и Владимир. Василько попал в плен. Ярослав не успел подойти к Сити со своими войсками. Летописец кратко и скорбно подвел итоги заключительного боя: «бысть сеча зла».

Битва на Сити вписала последнюю страницу в историю Владимиро-Суздальской земли. Отныне история северо-востока Руси развивалась во взаимодействии с внешним фактором — политикой Золотой Орды. Страшная сила татаро-монгольского ига надолго вторглась в жизнь русского народа. Она не остановила развития и поступательного движения общества, но во многом их тормозила и деформировала. Татаро-монгольское иго было постоянным тормозом политического, экономического и культурного прогресса. По своей природе оно было материализованным символом регресса для всех народов Европы и Азии, от Балтики до берегов Тихого океана.[407] И все же разгром Владимиро-Суздальской земли, массовое убийство жителей, почти полное уничтожение народного хозяйства не остановили поступательного движения русской истории. Государственность была сохранена. Значение этого фактора трудно переоценить. Сохранение статуса государства, несмотря на его классовый характер, во многом способствовало процессам, связанным с базисом и надстройкой общества, а следовательно, развитию общественного строя и политическим и экономическим отношениям. Роль государства в этот критический период русской истории была исключительно важной. Значение сохранения государственности, видимо, в известной степени понимали и современники. Пример Волжской Болгарии, буквально развалившейся под ударом монголов за полтора года, был перед глазами. Вот почему летописная запись о восшествии Ярослава звучит необычайно торжественно и подразумевает определенный контекст: «Ярослав сын Всеволода великого седе на столе в Володимери. И бысть радость велика хрестьяном ихже избави Бог рукою своею крепкою, от безбожных Татар, и поча ряды рядити, яко пророк глаголет Богове суд твои церкви дажь, и правду твою сынови царстви, судити людем твоим в правду, и нищим твоим в суд, и потом утвердися в своем честном княжении».[408] Летописец подчеркивает, что обычный порядок, традиция государственного устройства сохранены. Князь рядит ряд с вечем, заключает договор, садится на стол великого княжения во Владимире, управляет и судит. Другими словами, подчеркнуты обычность, возвращение к нормальной практике жизни общества, к повседневному функционированию государственных институтов. В Лаврентьевской летописи в статье под 1238 г., где помещено сообщение о начале княжения Ярослава, читаем: «Тогож лета было мирно».[409] Эта запись даже выделена киноварью. Еще, пожалуй, более определенно сказано в своде 1480 г. В памятнике также сообщается о начале правления внука Юрия Долгорукого: «Ярослав же, сын великого князя Всеволода Юрьевича, пришед седе на столи в Володимери и обнови землю Суждальскую и церкви очистив от трупия мертвых и кости их сохранив и пришелци утеши и люди многи собра. И бысть радость велика християном, их же избави Бог рукою своею крепкою от безбожных Татар».[410] Как видим, здесь также акцентируется внимание на том, что государственная власть сохранилась, восстановились ее традиции, одновременно началось «обновление» земли, «сбор» населения, реконструкция разрушенного и уничтоженного. Продолжалась жизнь, правда, уже в новых условиях развития. Начался ее новый этап. Летописец превосходно это понимает и подчеркивает в тексте. С ним трудно не согласиться. Действительно, начался новый период истории русского народа. На смену Владимиро-Суздальской Руси шла Русь Московская.

Раздел II

ВЕЧЕ В ГОРОДАХ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

Проблема веча городов Северо-Восточной Руси представляется одной из важнейших. Она связана со становлением и эволюцией феодального строя на территории Владимиро-Суздальской земли, с возникновением городских центров, развитием политических и государственных институтов в этом регионе. Тем не менее трудов, в которых рассматриваются эти вопросы, немного. В общем потоке дореволюционной историографии, посвященной истории веча, нет специальных работ по генезису северо-восточного веча.[411]

Одной из наиболее ранних специальных работ, вышедших в советское время, была работа А. Н. Насонова. Он поставил вопрос о генезисе веча в «Суждальской земле». А. Н. Насонов указал на взаимодействие княжеской власти и веча.[412] В дальнейшем его выводы почти не пересматривались и вошли во многие обобщающие работы.[413] В работе Ю. А. Лимонова, посвященной летописанию Владимиро-Суздальской Руси, было высказано несколько замечаний по социальной структуре веча во Владимире.[414]В 1976 г. вышла статья Н. Н. Воронина, где также поставлен вопрос о владимирском «самоуправлении». По его мнению, основа всего политического и вечевого развития Владимира и Владимирской земли — горожане. Этот термин им не раскрывается. Горожане, по Н. Н. Воронину, действуют как какая-то особая социальная группа.[415]

Обобщающие работы советских историков по истории древнерусского общества и классобразования затрагивали вопросы истории веча в Северо-Восточной Руси. М. Н. Покровский отметил два этапа истории развития веча, причем позднейший этап он называет «городским».[416] С. В. Юшков также делил историю веча на два периода. Он указывал, что на вече XII, XIII вв. главенствовали феодалы.[417] Он же пытался доказать, основываясь на статье 1176 г., традиционный патронаж «старых» городов над пригородами, «младшими» городами.[418] Б. Д. Греков также коснулся известия 1176 г. Он отмечал, что из этого известия «с полной очевидностью вытекает, что, по мнению летописи, собрания в Ростове и Суздале были издавна, что в этих собраниях решающая роль принадлежала старой знати, ростовскому и суздальскому боярству, что знать через эти собрания старшего города до сих пор всегда держала в повиновении пригороды».[419]

О северо-восточном вече упоминается и в обобщающих работах последних лет. В. Т. Пашуто пишет: «Летописец, довольный, что Владимир, будучи новым городом, устоял и защитил епископские владения от ростовского боярства, выступил с обоснованием того, что в местном краю сломан издревле бывший порядок вассального соподчинения городов».[420] Он же отмечает борьбу на вече свободных людей с феодалами и различных феодальных группировок между собой.[421]

Касается веча на северо-востоке и И. Я. Фроянов. Он приходит к выводу, что цель известия 1176 г. в том, чтобы «оправдать частный случай неповиновения пригорода старшим городам, а не в стремлении подвести „теоретическую базу“ под ликвидацию отжившей системы».[422] Его общий вывод о генезисе рассматриваемого института заключается в том, что вече «в Киевской Руси встречалось во всех землях-волостях. С помощью веча, бывшего верховным органом власти городов-государств на Руси второй половины XI — начала XIII в., народ влиял на ход политической жизни в желательном для себя направлении».[423]

Наконец, М. Б. Свердлов, рассматривая общие вопросы истории веча, анализирует статью 1176 г. Он пишет: «…утверждение владимирского летописца (под 1176 г.), согласно которому „новгородця бо изначала, и смолняне, и кыяне, и полочане, и вся власти, якож на думу, на веча сходятся“, являлось следствием неправомерного распространения новгородской вечевой практики на известные ему случаи городского веча».[424] Он также указывает, что в этом известии «заключалось одно из обоснований ростовских бояр в их стремлении подчинить Владимир, но это была политическая конструкция, а не обобщение реально существовавших межгородских отношений.,».[425] Общий вывод, к которому он приходит, заключается в том, что племенное вече с образованием государства исчезло, «а в наиболее крупных территориальных центрах — городах (правда, не во всех русских землях) вече как форма политической активности городского населения появилось в XII–XIII вв. вследствие растущей социально-политической самостоятельности городов».[426]

Настоящее исследование ставит перед собой целью рассмотреть непосредственно ряд вопросов коммунального устройства городов северо-востока Руси. Это прежде всего вопрос о существовании веча в данном регионе, времени его создания во Владимире, Суздале, Ростове, Переяславле и других городах. И, наконец, проблема социальной структуры веча и политическое значение его отдельных групп.

В 1176 г. владимирцы вопреки мнению «старых» городов земли, Ростова и Суздаля, а также всей «Ростовской тысячи», куда входила и часть владимирских бояр, постановили пригласить на стол «собственного» князя. Тем самым они совершили настоящий «государственный» общеземский переворот. Это событие чрезвычайно важно. Оно знаменует создание и официальное провозглашение нового самостоятельного политического образования. Во Владимиро-Суздальской земле появился новый центр. Город Владимир добивается политической самостоятельности. Местный летописец не только не игнорирует, а всячески подчеркивает обособленность города, его независимость, зрелость его политических акций. Рассказывая о том, что владимирцы сумели выстоять семь недель в осаде без внешней помощи и без князя — военного руководителя, клирик Успенского собора, автор летописной статьи, дал великолепную политическую сентенцию по поводу того, что произошло во Владимире: «Безо князя будуще в Володимери граде, толико возложьше всю свою надежю и упованье к святей Богородице [надежю на бога и на пречистую его матерь — Р. А.] и на свою правду. Новгородця бо изначала и Смолняне, и Кыяне, [и Полочане — Р. А.] и вся власти, якож на дому [думу — Р.] на веча [на вечье — Р; на вече — А.] сходятся, на что же старейшин сдумають, на томь же пригороди [и пригороди — Р. А.] стануть, а зде город старый Ростов и Суждаль, и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити [а не хотяху творити — Р. А.] правды Божья но [божьеа но — Р., божия ино — А.].,Како нам любо, рекоша, також створим! Володимерь е пригород нашь!“[427] Противящеся Богу и святей Богородице и правде Божье, слушающе злых человек развратников, не хотящих нам добра, завистью граду сему и живущим [живущих — Р. А.] в нем, постави бо преже градось [град си — Р., град сей — А.] великим Володимер, и потом князь Андреи..»[428]

Так что же летописец подразумевает под словом «добро», которого не хотят городу Владимиру и его жителям Ростов и Суздаль? Прежде чем ответить на этот вопрос, столь важный для современников автора рассматриваемого сообщения, необходимо выяснить некоторые понятия. Что, например, подразумевать под такими понятиями, как «ростовци», «суздалци» и даже «владимирци»? Что такое «старейшие» города? Какое соотношение между ними и Владимиром? Как вообще относился в 70-е гг. XII в. горожанин (а клирик Успенского собора — тот же член городской общины) к коммунальным органам власти? Итак, по сути все эти вопросы дублируют вопросы, поставленные для выяснения того, что же понимал современник летописца-владимирца XII в. под понятием «добро».

Необходимо прежде всего рассмотреть понятия «ростовци», «суздалци», «владимирци». Они встречаются очень часто в летописных источниках. Их значение не всегда одинаково. Они могут обозначать разные смысловые категории. В некоторых случаях они определяют даже разные социальные контингенты: обозначают воинские подразделения, воинов, местных бояр, мужей-дворян, феодальное ополчение. Но в большинстве случаев эти понятия имеют в виду жителей города. Более того, при рассмотрении летописного контекста указанные понятия можно дифференцировать. Они могут обозначать вече, вечников, коммунальные органы власти, выборных от них и даже городское ополчение. Следовательно, в каждом отдельном случае летописные определения «суздалци», «владимирци», «ростовци» требуют отдельного рассмотрения, ибо их содержание различно.

В сообщении о владимирском «перевороте» 1176 г. летописец совершенно четко отмечает (и даже акцентирует внимание читателя), что Ростов и Суздаль — города «старые». Это говорит, видимо, не только о том, что они основаны и существуют давно, «старый» обозначает «главный», центр округи, земли. Летописец иллюстрирует свою мысль о центрах интересным сравнением: он упоминает такие города, как Новгород, Смоленск, Киев (Радзивиловская летопись добавляет — Полоцк), наконец, Ростов и Суздаль. В них находятся хорошо развитые коммунальные органы власти. Постановления и решения веча «старших» городов обязательны не только для членов городской общины, но и для «пригородов». Что же это за поселения? «Пригороды» — это «молодые» города, у которых нет веча, законодательного коммунального органа. Они управляются при помощи посадников (наместников), назначаемых вечем «старого» города. Хорошо известна борьба, носившая подчас ожесточенный характер, между такими крупными экономическими и культурными центрами Европы, как Новгород и Псков. Последний выступал в роли зависимого члена содружества этих центров. Псков был «новым» городом, «младшим», «пригородом» Новгорода. И вот почему «ростовци» заявляют, что Владимир — «пригород» и обязан подчиниться их требованиям.

Когда и как возникло владимирское вече? Оно оформилось окончательно и заявило о своем существовании как высшем органе управления в грозный 1176 г., во время осады Владимира. Но полагать, что оно возникло спонтанно за те семь недель, пока длился приступ города, невозможно. Создание такого института, важнейшего в Древней Руси, — процесс более длительный и сложный. Так заставляет думать практика новгородского и киевского веча. Целый комплекс совершенно конкретных сведений подводит нас к предположению, что процесс образования подобного государственного института также сложился во Владимире не сразу, а постепенно.

Уже через несколько дней после смерти Андрея Боголюбского были приглашены князья по требованию всей дружины «от мала до велика», которая съехалась во Владимир на съезд. Естественно, в этом «представительном форуме» принимали участие и владимирцы. На стол Ростовской земли были призваны Ростиславичи, но кроме них поехали и Юрьевичи. Лаврентьевская летопись так описывает приглашение: «и приехавше ели поведаша речь дружиньню, и сущю ту Михалку Гюргевичю с нима (т. е. с Ростиславичами. — Ю. Л.). и здумавше сами рекоша: „Любо лихо, любо добро всем нам пойдем вси 4, Гюргевича 2, а Ростиславича 2. “»[429] Приехавших князей по-разному вcтретили на северо-востоке. Ростовцы были очень недовольны приездом Юрьевичей: «и слышавше Ростовци негодоваша». Ростиславичи уехали в Переяславль, а Михалко отправился во Владимир, видимо, по приглашению владимирцев (местного веча?). Приглашенный князь сел во Владимир. Но, как подчеркивает сам летописец, вся дружина (и «большая», и «малая», другими словами, представители Ростова, Суздаля и Владимира) присягнула Ярополку Ростиславичу: «а дружина вся видевше князя Ярополка целоваша и утвердившеся крестным целованьем с ним».[430] В результате Владимир со своим приглашенным князем оказался осажденным «всею силою Ростовьская земля»: «ехаша к Володимерю на Михалка, Михалко же затворися в городе не сущим Володимирцем Володимери [в Володимири — РА], ехали бо бяху по повеленью Ростовець противу князема, с полторы тысяче, и ти тако целоваша крест, приехаша же со всею силою Ростовьская земля, на Михалка к Володимерю, и много зла створиша Муромце, и Рязанце приведоша, и пожгоша около города.»[431] Осаждавшие принадлежали к корпорации феодалов всей Ростовской земли (это неоднократно подчеркивает сам летописец — «вся сила Ростовской земли») — к «Ростовской тысяче». Ею руководили знатнейшие бояре страны, такие как Борис Жидиславич, которые пригласили Ростиславичей. Осажденные владимирцы принадлежали, видимо, к другой какой-то организации. Но к какой? Если город, блокированный превосходящим противником, выдерживает семинедельную осаду, надо полагать, что его защитников сплачивали воинская дисциплина, единство и общность политических взглядов. В какой форме происходил обмен мнениями, находились единые цели, устанавливались единые взгляды и принимались конкретные решения в период, когда политический кризис затрагивал всех жителей города? Ответ может быть лишь один. Подобной формой организации в Древней Руси в 70-х гг. XII в. было только вече. Следовательно, надо допустить, что в этот период в городе действовал такой коммунальный институт, который объединял большинство свободных жителей города. Итак, во Владимире уже сразу после убийства Андрея существовало вече, которое решило пригласить совершенно самостоятельно от Ростова и в противовес ему «своего» князя — Юрьевича. Был сделан вызов всей политической структуре Ростовской земли. Чем этот опыт закончился, известно. Существование веча в середине 70-х гг. XII в. подтверждается конкретными фактами. В летописи сохранилось прямое указание на действие веча именно во Владимире, причем это свидетельство исходит от соперников — Ростова и Суздаля. Сообщая об ожесточенной борьбе, разгоревшейся в конце 70-х гг. XII в., летописец пишет, что владимирцы «не хотяше покоритися Ростовцем [и Суждалцем и Муромцем — РА] зане молвяхуть: „Пожьжем и, пакы ли [а — РА] посадника в немь посадим, то суть наши холопи каменьници[432]».[433]Оказывается, во Владимире был когда-то посадник, и крайней мерой наказания, которой ростовцы угрожали владимирцам, было восстановление института посадников. Но что такое посадник? Как известно, само понятие «посадник» эволюционировало на протяжении периода феодальной раздробленности от обозначения администратора, назначаемого непосредственно князем для управления, суда, обороны и сбора налогов в небольшие города, до выборного должностного лица, получившего юридически свою власть от веча (как это было в Новгороде). Естественно, ростовцы, угрожая, имели в виду посадника, назначенного непосредственно князем. Метод подчинения той или иной территории при помощи посадников вообще был не нов. Более того, типичный для всей Древней Руси, он применялся неоднократно и на северо-востоке. В 90-х гг. XI в., захватывая территорию «Суждальской земли», Олег Святославич сажал по городам своих посадников. Захватив Владимирскую землю, Ростиславичи в 1176 г., как сообщает летописец, «роздаяла бяста по городом посадничьство Русьскым дедьцким, они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами».[434] Итак, полное подчинение собственной администрации — вот что сулили ростовцы Владимиру. Интересны и другие наблюдения. Само сообщение совершенно конкретно показывает на то, что управление во Владимире во время политического кризиса и междоусобицы 70-х гг. XII в. было не посадническое, а вечевое. Добавим, что во Владимире князь (тот же Михаил Юрьевич) сидел недолго, да и его правление было лишь номинальным. Летописец прямо указывает: «Безо князя будуще в Володимери граде, толико возложьше всю свою надежю и упованье к святей Богородице и на свою правду».[435] Таким образом, ни посадник, ни князь не были во Владимире и не исполняли роль административного органа. Тогда что же могло управлять городом? Только вече. Именно заменить его посадником угрожали ростовцы. Ведь это обозначало полную потерю политической свободы, изменение статуса «вольного», самостоятельного города. Именно вече приглашало Михаила Юрьевича на стол, против которого была вынуждена выступить часть владимирцев — «младшая» дружина.

Совершенно недвусмысленно на существование и юридическую правомочность владимирского веча показывают и следующие факты. Под влиянием голода и стихийных бедствий после семинедельной осады Владимир вынужден был пойти на уступки «старейшим» городам. Осажденные «показали путь» князю Михаилу Юрьевичу. На столе оказался Ярополк Ростиславич. Летописец, сообщая об этом, очень четко указывает на деятельность выборного органа, хотя термин «вече» не употребляет, а оперирует суммарно словом «владимирцы»: «И святая Богородица избави град свои, Володимерци же не терпяче глада, реша Михалку: „Мирися! А любо княже промышляй о собе“».[436] Формула изгнания такая же, как и при описании удаления князя после решения веча в Новгороде или Киеве. И далее. Новый князь садится на владимирский стол только после того, как жители города заключат договор со своими противниками — ростовцами, и после того, как он заключит ряд с теми же «владимирцами», т. е. представителями городского самоуправления — веча. «Володимерци утвердившеся с Ростиславичема крестным целованьем, яко не створити има в городе никакого зла, выдоша с кресты противу Мстиславу и Ярополку из города, и вшедшим в город утешиста Володимерце, и розделивше волость Ростовьскую седоста княжить, а Ярополка князя посадиша Володимерци с радостью, в городе Володимери на столе, в святей Богородице весь поряд положше».[437]

Приведенное известие показывает на существование веча, деятельность выборной вечевой администрации, ибо другой договаривающейся стороны, с которой мог бы заключить «поряд» Ярополк Ростиславич, в городе просто не было.

Местная летопись весьма образно описывает взрыв возмущения, направленный против Ростиславичей, их бояр и детских, которые грабили город и волость и даже посягнули на имущество главного храма Владимира. Этот взрыв, видимо, привел к созыву веча, на котором бурно обсуждалось создавшееся положение. Характерно, что летопись прямо указывает на подобные обсуждения. Причем ораторы исходили из преамбулы «вольности», т. е. свободы выбора князя, чье поведение, нарушившее ряд с городом, освобождало горожан от присяги на верность: «И почаша Володимерци молвити: „Мы есмы водная (разрядка наша. — Ю. Л.) князя прияли к собе, и крест целовали на всемь, а си яко не свою волость творита, яко не творящися седети у нас, грабита не токмо [волость — РА] всю, но и церкви, [а — РА] промышляйте братья!»[438] Концовка цитаты превосходно иллюстрирует весь накал страстей, царивших на вечевом собрании. Она буквально передает грозный призыв новгородской вольницы в момент наибольшего негодования против неугодного князя и княжеской администрации.

Вторичное появление Михаила Юрьевича во Владимире также связано с городским самоуправлением, с вече, с заключением ряда между князем и городом.[439] А его брат Всеволод прямо указывал своему противнику, Мстиславу Ростиславичу, видимо, намеренно подчеркивая свое положение и гордясь им: «Тобе Ростовци привели и боляре, а мене был с братом Бог привел и Володимерци». Таким образом, по мнению Всеволода (точнее летописца), единственная законная возможность получения стола— это приглашение самого города, его самоуправления, веча «владимирцев».

В критический момент князь во всем зависел от решений городского веча. После неудачной Липицкой битвы в 1216 г. великий князь Юрий Всеволодович прибежал во Владимир, потеряв все свои полки. Прежде всего он собрал вече и стал у него просить помощи. «На утреи же князь Юрьи созва люди и рече: „Братие Володимерци, затворимся во граде, негли отбьемся их (т. е. противников Юрия. — Ю. Л.)“. Людие же молвяхуть ему: „Княже Юрьи, с ким ся затворити, братия наша избита, а инии изъимани, а кои прибежали, а ти без оружиа, то с ким станем?[440]»[441] Летописец превосходно рисует картину полнейшей зависимости князя от «братьев» горожан, от веча, воля которого — закон не только для жителей, но и для правителя. Лучшую иллюстрацию зависимости князя от коммунального строя города трудно представить.

Дальнейшее изложение статьи также интересно, ибо еще раз подтверждает существование договорного начала между вечем, городом и князем. «Князь Костянтин поиде в Володимерь, и сретоша и за градом весь священьничскыи чин и людие вси, и седе в Володимери на столе отчи, и в той день князь Костянтин одари князи и боляре многими дары, а Володимерци води ко кресту».[442]

Интересно, как вообще относился к вечу житель города Владимира в 70-е гг. XII в. Реакция на действия этого органа власти коренного владимирца — клирика Успенского собора, автора летописных известий, — зафиксирована в местном своде 1177 г. Приведенная выше цитата о борьбе Владимира с Ростовом и Суздалем показывает, что владимирцы относились к этому институту с должным уважением, рассматривая его как символический и фактический показатель территориального и государственно-земского суверенитета. Но не только чрезвычайно интересная и характерная сентенция, помещенная в летописной статье 1176 г., отражает отношение владимирцев к вечу. Есть и другие. Под 1169 г. в рассказе о неудачном походе «низовских» ратей против Новгорода находим сентенцию, направленную против «гордых», «независимых» и «свободных» новгородцев, которые из-за своего строптивого характера совершили страшный грех, переступили крестное целование, которое скрепляло их договоры и узаконения со «старыми князями», и так жестого обошлись с потомками этих князей. В известии читаем: «сия люди Новгородьскыя наказа Бог, и смери я дозела [РА бог и (А нет и) смири (А смиря) я до земли; в Р. было сначала написано: до конца земли] за преступленье крестное, и за гордость их наведе на ня, и милостью своею избави град их, не глаголем же прави суть Новгородци, яко [зане — Р.] издавна суть свобожени Новгородця, прадеды князь наших, но аще бы тако было то велели ли им преднии князи крест преступити [преступити — РА] или внукы, или правнукы соромляти, а крест честный целовавше, ко внуком их, и к правнуком то преступити, то доколе Богови [бог — Р., богу — А.] терпети нид ними, за грехы навел и наказал по достоянью рукою благоверного князя Андрея».[443]

Сентенция полна критики в адрес Новгорода. То, что владимирский летописец осуждает «новгородскую гордыню», совершенно естественно. Интересно другое. Автор сообщения вполне понимает и приемлет как должное вечевое правление Новгорода и его свободу. Тема осуждения идет по линии констатации неблагодарности новгородцев, которые были «свобожени» «старыми князями», получили от них «уставы» и льготы, но не стали относиться с должным уважением и благодарностью к потомкам этих князей (к тому же Андрею Боголюбскому). Летописец превосходно понимает, что такое вечевое «устроение», что такое политическая свобода. Он с полным пониманием и уважением относится к «свободным» новгородцам. За это он их не осуждает.

Итак, жалоба, упрек, предсказание всех кар за неблагодарность, не за вече, за политическую свободу. Может быть, это еще более отчетливо прозвучало в Лаврентьевско-Троицком источнике Московского летописного свода 1480 г.: «И не глаголем: „Прави суть Новогородци, яко издавна свобожени суть от прадед князь нашых“».[444]

Когда же возникло владимирское вече? Из вышеупомянутого летописного известия конца 70-х гг. XII в., передающего угрозу ростовцев владимирцам, видно, что во Владимире долгое время существовала система посадников. Город был основан в 1108 г. Естественно предположить, что вече тогда не существовало. В городе находился посадник, собиравший налоги, таможенные пошлины, исполнявший роль судьи и воеводы. Рост поселений в пригородной округе, колонизация всего Залесского края и ряд других факторов постепенно привели к тому, что появились два диалектически связанных между собой класса-антагониста: крестьяне и феодалы. Последние в силу своих корпоративных и социальных интересов влились в «Ростовскую тысячу», объединившую всех феодалов на северо-востоке Руси. При выборе Андрея летом 1157 г. на стол в качестве совещательных членов присутствовали владимирская и переяславская «младшие» дружины. Были ли в этот период какие-либо зачатки коммунального управления Владимира, сказать трудно. Во всяком случае во время первых лет правления Андрея Боголюбского город рос исключительно интенсивно. Этому способствовали оживленное строительство городских зданий, интенсивная торговля, как внутренняя, так и внешняя (межземская и международная), развитие ремесел. Фактическое перенесение центра Ростовской земли во Владимир еще более увеличивало население города. Рост численности жителей безусловно вел к изменению их социальной психологии, к росту самосознания, к стремлению к коммунальным свободам. Возник наглядный пример действия диалектического закона о единстве и борьбе противоположностей. Чем больше Андрей Боголюбский, проводивший политику самовластия, укреплял и населял Владимир, тем сильнее жители стремились к городским вольностям. Неизбежно эти взаимосвязанные силы должны были прийти к столкновению. Пожалуй, первым таким случаем было отношение к епископу Феодору. Летопись чрезвычайно осторожно трактует события. Но сквозь осуждение «лживого Феодорца» можно уловить осуждение и политики Андрея, поддерживавшего его. Церковник, кому принадлежит авторство рассматриваемого сообщения, концентрирует внимание читателей на бедах, постигших храм Богородицы, тем не менее некоторые факты о положении города в этот момент попали в статью 1169 г. Так, чудо, которое «створи Бог и святая Богородица», заключалось в изгнании Феодора из Владимира, а только уж потом из «всея земля Ростовьская». Осуждение владыки строится также по аналогичному плану: на первом месте находится перечисление его вины перед городом. Феодор «церкви все в Володимери повеле («повеле» вставлено издателями летописи. — Ю. Л.) затворити и ключе церковные взя, и не бысть ни звоненья ни пенья по всему граду».[445]

Если в приведенных выше фрагментах нет и намека на существование веча или какого-либо городского самоуправления, то отрицать наличие самосознания горожан (а летописец был клириком, жившим во Владимире), четкую формулировку интересов города и обид, нанесенных ему, не представляется возможным. Свои выгоды, значение и, может быть, уже какие-то коммунальные гражданские права (?) горожанин, сделавший запись о событиях 1169 г., знал превосходно. Перечисляя злодеяния алчного владыки, летописец с пафосом описывает мучения, которым подверглись жители города и волости: «Много бо пострадаша человеци от него, в держаньи его (т. е. Феодора. — Ю. Л.), и сел изнебывши и оружья, и конь, друзии же и роботы добыша, заточенья же и грабленья, не токмо простьцем, но и мнихом, игуменом и ереем, безмилостив сый мучитель, другым человеком головы порезывая и бороды, иным же очи выжигая и язык урезая, а иныя распиная по стене, и муча немилоствне, хотя исхитити от всех именье, именья бо бе не сыт акы ад».[446] Подобное перечисление с абсолютной точностью указывает, кто же подвергся репрессиям корыстолюбивого владыки: представители церкви (об этом прямо говорит летописец), а также вассалы владыки, бывшие «в держаньи его», т. е. местные феодалы Владимира и округи. Ио, кроме того, были и другие категории. Летописец указывает, что люди лишались «именья», другими словами, имущества. Кроме феодалов и церкви во Владимире была другая имущая прослойка, обладавшая немалым достатком и весьма ясно сознававшая свои сословно-классовые интересы (которые ровно через 10 лет с оружием в руках она стала защищать). Речь идет о купечестве. Именно оно, несмотря на благоприятное отношение Андрея Боголюбского, видимо, подверглось нападению владыки. Наконец, летописец прямо пишет о «простецах», т. е. о людях низкого звания, которых пытал епископ. Трудно представить, чтобы с целью обогащения владыка репрессировал нищих или неимущих смердов. Видимо, летописец имеет в виду людей состоятельных, но не знатных. Недаром они упоминаются в перечислении после феодалов и в то же время противопоставляются церковникам: «заточенья же и грабленья не токмо простьцем, но и мнихом, игуменом и ереем». Вне всякого сомнения, летописец пишет о богатых, но не знатных людях: купцах, состоятельных ремесленниках, живших во Владимире. Только их (а не феодалов и служителей церкви) Феодор мог лишать личной свободы, кабалить, другими словами, насильно превращать в своих холопов. Именно об этом и пишет летописец: «друзии же и роботы добыша». Как видим, все прослойки городского населения натерпелись от лихого владыки. Поэтому не случайно столь враждебная запись помещена в летописи. Интересно и другое. Тенденциозность направлена не столько персонально против Феодора, сколько против него как носителя самоуправства, абсолютной и бесконтрольной власти, самовластия. Итак, возникает весьма симптоматичная ситуация: летописец (как горожанин, член коммунального общества) выступает против самовластия своего епископа, которого поддерживал (и, видимо, почти до конца) князь, властитель этого города, также претендующий на собственную самовластную политику и осуществлявший ее не только во Владимире, но и во всей Руси. С полным правом можно утверждать, что, осуждая епископа Феодора, летописец осуждает и князя Андрея.[447] Летописец против самовластия. Но тогда за что же он? Видимо, этот горожанин за иной какой-то порядок, противоположный деспотии и самовластию своего духовного сеньора и светского.

Картина отношений между горожанами и сеньорами города Владимира, нарисованная летописцем, в достаточной степени отразила весьма высокую степень самосознания рядового свободного владимирца (мелкого феодала, рядового купца, обыкновенного священника или монаха, самостоятельного ремесленника). Но об организации самоуправления, веча сведений нет. Правда, у летописца как будто есть намек на общие политические стремления всех жителей края, направленные против Феодора. (Бог, «видя бо виде озлобленье людии своих сих кроткых Ростовьскыя земля от звероядивого Феодорца», удалил епископа). Как видим, общность цели у «кротких людей» налицо, они добились, что Феодору в Киеве отрезали язык, выкололи глаза, отрубили правую руку. Просвещенный византиец митрополит Константин казнил опального владыку по обычаю своей родины. Финал всей этой трагедии, пожалуй, показывает на возросшую мощь горожан. Они вкупе с другими городами (Ростовом и Суздалем) выступили против своего князя (Андрей, несмотря на все попытки летописца завуалировать его позицию, видимо, почти до конца выступал в поддержку Феодора). Надо думать, что такая акция, рассчитанная на прямое противоборство, предполагает организованное сопротивление. И тем не менее подобная логическая конструкция оставалась бы предположением, если бы не одно сообщение владимирской летописи. Речь идет об убийстве Андрея Боголюбского. В нем участвовали княжеские слуги — дворяне и милостники. Заговор был организован ростовскими боярами. Его поддержала и часть «младшей» дружины — боголюбский полк, например. Но в «думе той», т. е. в заговоре, участвовала и какая-то часть владимирцев. На это прямо указывает Ипатьевская летопись. Причем основная часть владимирцев держалась дружественного нейтралитета: «и рекоша Володимерьци: „Да кто с вами в думе, то буди вам, а нам не надобе“». Кого имели в виду «володимерьци», понятно. Это были все те же военные слуги князя — дворяне и бояре. Феодалы владимирские были связаны корпоративной дисциплиной, общностью целей со всей «Ростовской дружиной». Но кто были эти «володимерьци»? Безусловно, это были не частные лица. Боголюбскому полку надо было отвечать также от имени всего города. И если эти «володимерьци» столь авторитетно советовали найти себе союзников среди жителей Владимира, которые участвовали в заговоре, а сами гарантировали дружественный нейтралитет, то, следовательно, они были правомочны на подобное заявление и выступали от организованной силы — городского самоуправления. Но подобное учреждение вряд ли могло возникнуть без веча. А следовательно, оно существовало во Владимире. Насколько городское самоуправление было авторитетно, можно судить хотя бы потому, что «володимерьци» (этим обобщенным понятием летописец обозначает местную выборную городскую администрацию) велят церковникам похоронить труп князя. Без этого постановления Андрей лежал непогребенным несколько дней, а местное владимирское духовенство совсем не было обеспокоено тем, что тело их щедрого благодетеля и патрона едва не стало добычей псов. В той же Ипатьевской летописи читаем об этом приказе: «рекоша Володимерце игумену Феодулови».[448] И далее в Лаврентьевской: «Феодул же Игумен святое Богородици Володимерьское с клирошаны с Луциною чадью и с Володимерци, ехаша по князя в Боголюбое, и вземше тело его в 5 день, в четверк».[449] Все это заставляет прийти к выводу о существовании в этот период (июнь 1174 г.) местного городского самоуправления, местной администрации, а следовательно, и выборности их, которая не могла проистекать в иной форме, кроме веча. Никакая другая форма власти в этот момент во Владимире просто не существовала. Вся администрация Андрея («мечники, детские, посадники») была перебита, их имущество разграблено не только местными жителями (теми же владимирцами), но и крестьянами («и ись сел приходяче грябяху», «и разиидошася и вьлегоша грабить, страшно зрети»),[450] А Новгородская первая летопись прямо сообщает о разгроме княжеской администрации и мятеже: «И велик мятеж бысть в земли той, и велика беда, и много паде голов, яко и числа нету».[451]

Все это позволяет сделать вывод о времени возникновения веча во Владимире. Видимо, оно появилось не позднее 60-х гг. XII в. К 1174 г., к моменту смерти Андрея Боголюбского, оно не только существовало, но и уже имело, судя по той роли, которую играло в последующей междоусобице, определенные традиции управления городом. На это указывает и общность цели, стремлений владимирцев в известии о владыке Феодоре в 1169 г. Возникновение веча падает на период интенсивного роста города, усиления его значения и превращения в столицу Ростовской земли. Как ни парадоксально, переезд князя во Владимир привел к возникновению в городе коммунальных органов власти и к уничтожению института посадничества.

Летописные источники показывают, что вече и городское самоуправление во Владимире существовали многие десятилетия. Наиболее рельефно их роль выступает в период общеземских кризисов — междоусобиц, военных действий, осад города, смены князей. Так, после разгрома Владимиро-Суздальской Руси и гибели Юрия Всеволодовича на Сити на стол сел его брат Ярослав, заключивший в 1238 г. ряд с городом. В Лаврентьевской летописи читаем: «Ярослав сын Всеволода великого седе на столе в Володимери. И бысть радость велика хрестьяном ихже избави Бог рукою своею крепкою от безбожных Татар, и поча ряды рядити, якож пророк глаголет Богове суд твои церкви дажь, и правду твою сынови царстви, судити людем твоим в правду, и нищим твоим в суд, и потом утвердися в своем честнемь княжении».[452] Как видим, порядок, традиция — князь заключает договор с городом, несмотря на страшный разгром, — не были нарушены. Ровно через сто лет после зарождения веча во Владимире, в 1262 г., оно призвало горожан к восстанию против иноземных захватчиков — татаро-монгол.[453]

На северо-востоке Руси, во Владимиро-Суздальской земле, институт веча существовал не только во Владимире. Несмотря на скудость источников (а также их тенденциозность: вторая половина XII — начало XIII в. — почти сплошь владимирские известия), можно с полным правом утверждать, что города Ростовской земли не только знали вече, но и имели давнюю традицию его деятельности, уходившей корнями едва ли не в первую половину XI в.

Прямое указание на существование веча «старых» городов — Ростова и Суздаля находим в знаменитой сентенции владимирского сводчика по поводу вечевых традиций. В концовке этого фрагмента читаем: «город старый Ростов и Суждаль, и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божья, но, како нам любо, рекоша, також створим! Володимерь е пригород нашь!“»[454] Как видим, угроза вернуть Владимир в старое правовое состояние, низвести его в положение чуть ли не частновладельческого города исходила помимо бояр, членов «Ростовской тысячи», и от «старых» городов — Ростова и Суздаля. Речь идет о вече этих центров княжества. Что летописец имеет в виду именно этот правовой институт, вполне определенно показывает противопоставление выражения «город старый Ростов и Суждаль» словам «все бояре». Автор сообщения подчеркивает их различие. Город — это не бояре. Абсолютно тождественные формулировки, подтверждающие, что летописец превосходно различает бояр и городское самоуправление — вече Ростова, находим в статье 1177 г., повествующей о попытке бывшего центра княжества получить собственного князя. «В то же лето приведоша Ростовци и боляре Мстислава Ростиславича из Новагорода рекуще: [ему — РА] поиди княже к нам.»[455] Совершенно четко расшифровывает эти понятия сам Всеволод Юрьевич, обращаясь к своему сопернику Мстиславу: «Брате! Оже [аже — РА] тя привели старейшая дружина, а поеди Ростову, а оттоле мир возмеве. Тобе Ростовци привели и боляре, а мене был с братом Бог привел и Володимерци.»[456] Итак, бояре и город Ростов (точнее, ростовские горожане) и его орган управления — не тождественные политические силы.

В междоусобице середины 70-х гг. XII в. чрезвычайно активно, так же как «Ростовская тысяча», действует вече «старых» городов. Оно приглашает на стол Ростиславичей два раза, борется с кандидатурами владимирцев — Михаилом и Всеволодом Юрьевичами. Тем не менее необходимо отметить, что политические концепции горожан не всегда совпадали с целями феодалов. Нужды городов были далеки от требований бояр. Ростовские горожане, например, подобно владимирским, через некоторое время стали недовольны правлением Ростиславичей. Более того, возможно, Ростов и выступил бы против неумной и корыстолюбивой политики этих князей, если бы не собственные феодалы. Летописец указывает, что владимирское вече «послашася к Ростовцем, и к Суждалцем являюще им свою обиду, они же словом суще по них, а делом далече суще, а боляре князю тою держахутся крепко».[457] Иногда мнения и политика ростовского веча не совпадали с мнением суздальского веча. Оно занимало собственную позицию, менее жесткую, чем позиция веча в Ростове. Так, после победы владимирцев и их кандидата на стол Михаила в 1176 г. суздальское вече выступило в роли инициатора переговоров, как бы сыграв роль посредника между Владимиром и Ростовом. «Потом же прислашася к Михалкови князю Суждалци рекуще: „Мы, княже, на полку (т. е. на поле брани. — Ю. Л.) томь со Мстиславом не были, но были с ним боляре, а на нас лиха сердца не держи, но поеди к нам". Михалко же еха в Суждаль [с братом Всеволодом — РА] ии — Суждаля Ростову и створи людем весь наряд, утвердився крестным целованье с ними и честь возма у них, и дары многы у Ростовець.»[458] Из этого отрывка видны основные функции ростовского и суздальского веча, их традиционная роль контрагента при заключении ряда («наряда», как упорно его называет владимирский летописец) между князем и «людьем» города. Вече — равноправный член двустороннего заключения ряда, если вообще не присваивает себе роль главного арбитра в отношении князя (как это было в тот момент с тем же Михаилом Юрьевичем во Владимире).

Суздальское и ростовское вече играло определенную роль в выборе князя на ростовский стол до середины XII в. Приглашение самого Андрея Боголюбского зафиксировано владимирским летописцем таким образом, что можно предположить вполне равноправную роль веча городов Ростова и Суздаля наряду с «Ростовской тысячью», т. е. местными боярами, в выборе и утверждении кандидатуры на княжеский стол. «Того же лета Ростовци и Суждалци здумавше вси, пояша Аньдрея… и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали.»[459] Подобную же формулу, говорящую о решении, принятом всеми горожанами Ростова и Суздаля, находим в известии об изгнании епископа Леона в 1159 г.: «Того ж лета выгнаша Ростовци и Суждальци Леона епископа.»[460]

Вече и коммунальные органы власти «старых» городов действовали на всем протяжении ХП — начала XIII в. Они продолжали функционировать, несмотря на поражение, нанесенное им Владимиром. В этой связи интересно известие 1216 г. о Липицкой битве. В ней против великого князя владимирского Юрия сражался его старший брат Константин. Претендент на великокняжеский стол выступил с городским ополчением Ростова. Видимо, оно было довольно значительным, если один из передовых отрядов во главе с ростовским воеводой Еремеем насчитывал «5 сот мужей рати». То, что это было ополчение, состоявшее из горожан, призванных по установлению своей коммунальной администрации, сообщает сама летопись. Опасаясь удара в тыл, Константин заявил своим союзникам — Мстиславу Удалому и Владимиру псковскому: «Аще пойдем мимо их, возмятуть ны в тыл, а другое, мои люди к боеви не дерзи, тамо, тамо и раззидутся в городы».[461]

Именно стремлением к самостоятельности и сильной оппозицией центру Владимиро-Суздальского княжества — Владимиру объясняется ожесточенная борьба Ростова и Суздаля почти на протяжении нескольких десятков лет (с 70-х гг. XII в. до начала XIII в.) за свою политическую автономию. Несмотря на свои поражения, надо признать, что в конце концов Ростов добился статуса самостоятельного города, столицы княжества. С 1206 г. у него свой князь Константин Всеволодович, получивший «удел» при жизни отца. После разгрома земли татарами и усиления обособленности отдельных регионов на северо-востоке Руси в Ростове почти постоянно сидят на столе потомки Василька Константиновича. Таким образом, в городе и одноименном княжестве возникает собственная «династия» (если можно употребить подобный термин для XIII в.).

Время возникновения веча в Ростове и Суздале можно установить довольно точно. Этот институт возник в городах задолго до владимирского веча, т. е. до 60-х гг. XII в. Само понятие «старые» города, появившееся в сообщениях владимирского летописца, — отнюдь не преувеличение и не гипербола. Ростов и Суздаль — действительно очень старые центры, и их самоуправление появилось тоже очень рано. На какую-то собственную администрацию и организацию власти, сплотившей горожан, указывают те скудные источники, в которых упоминаются северо-восточные города, за XI — первую половину XII в. Известие о сокрушительном разгроме новгородцев на Ждане горе, пожалуй, дает право предположить, что жители Ростова и Суздаля были объединены чем-то иным, нежели приказами князя. Кстати, последний вообще не упоминается в рассказе. «А тое же зимы иде Всеволод Мстиславичь на Суздаль и на Ростов с Новоградци и Псковичи и Ладожаны и со всею областию Новоградскою. И сретоша их Суждалци и Ростовци на Ждане горе, и бысть им брань крепка зело, и одолеша Ростовци и избиша множество много Новоградец, и убиша ту посадника Иванка, мужа храбра зело, и Петра Микулича, и иных мужей добрых много погыбе, а Суждалци и Ростовци возвратишася с победою великою».[462] Обращает на себя внимание, что здесь употреблена та форма названия — «суждалци и ростовци», — которая в более поздних статьях традиционно обозначает либо вече, либо городские власти, либо коллективное действие, продиктованное общим решением горожан (того же веча!). Интересно и другое сообщение, более раннее. В 1107 г. летописи сообщают о нападении волжских болгар на Суздаль. Город был осажден. Только коллективные действия спасли Суздаль. Все горожане «из града изшедше, всех избиша».[463] И здесь — все «суждалци», все жители города, действовавшие заодно.

Самый интересный материал о коммунальном устройстве «старых» городов Северо-Восточной Руси находим в еще более ранних летописных статьях. В 1096 г. Олег Святославич предпринял военную акцию против Мономаха и оккупировал часть Ростовской земли. Захватил он и «старые» города. Летопись сообщает, что Олег «поиде к Суждалю, и Суждальци вдашяся ему, он же люди омири, а иные изнима, овых же расточи, а имение их взя. И поиде к Ростову, и ти вдашася ему. И прея всю землю Муромскую и Ростовскую и посажа наместници по городом и дани нача брати».[464]Итак, перед лицом опасности ростовцы и суздальцы — горожане принимают князя без всякого сопротивления. Слова «вдашяся ему» (т. е. Олегу) предполагают переход «под руку» князя, под его покровительство, под его власть. Характерно, что это происходит по решению только горожан, т. е. веча, ибо «суждальци», феодалы, члены местной корпорации «Ростовской тысячи», либо попали в плен к Олегу ранее в битве под Муромом, либо находились в войсках его противника — Мстислава Владимировича. Следовательно, в этот момент они физически не могли находиться в городе.[465] И судьба Суздаля и Ростова решалась только горожанами, присутствовавшими на вече перед походом Олега. На существование веча указывает и другое обстоятельство. Войдя в Суздаль, новый «властитель» круто расправился с горожанами, богатую верхушку арестовал и сослал в ссылку, имущество конфисковал. Обезопасив свое правление в Ростове и Суздале от влияния наиболее богатых и авторитетных жителей городов, Олег назначил наместников. А это известие совершенно точно указывает на то, что до установления подобного института власти города их не знали. Ростов и Суздаль имели вече и свое самоуправление. Наместники превращали их чуть ли не в частновладельческие города. Вот почему сын Мономаха, Мстислав, пользовался такой поддержкой со стороны ростовцев и суздальцев.

Ростовская земля довольно долго находилась под управлением Новгорода. Если ее центр — Ростов упоминается как волость Рюрика в IX в., то в 20-х гг. XI в. он находился под юрисдикцией новгородцев. Это их владение. Туда в 1019 г. ссылается опальный новгородский посадник Константин Добрынин.[466] В 1024 г. после восстания в «Суждальской земле» великий князь Ярослав Владимирович сделал, видимо, попытку распространить действие «Древнейшей Правды» и на эту территорию.[467] В летописи читаем, что он «устави ту землю».[468] Из сообщения ясно, что этот район еще находился под эгидой Новгорода. Видимо, «Суждальская земля» управлялась через наместников или посадников, присланных «метрополией». Но вот из сообщения о восстании 1071 г. становится понятным, что Ростовская земля находилась под властью князей Святослава черниговского и Всеволода, отца Владимира Мономаха. Переход власти от Новгорода к князьям, возможно, привел к изменениям в политической структуре городов. Как показывает сообщение 1096 г., в Ростове и Суздале существовало вече. Если наши предположения верны, то изменения в политической структуре происходили уже в 70-х гг. XI в., в период массовых социальных противоречий. Ослабление влияния Новгорода, расположенного сравнительно далеко от Ростова и Суздаля, появление нового князя, чьи интересы были сосредоточены на юге Руси, постоянная внешняя угроза с востока от болгар, большая имущественная дифференциация, а отсюда выступление эксплуатируемых низов против богатой «старой чади», «державшей» хлеб, интенсивная торговля и, наконец, создание корпорации местных феодалов, «Ростовской тысячи», — все это стимулировало возникновение местного городского самоуправления.

Помимо существования веча в крупных центрах, видимо, оно собиралось спорадически и в небольших городах северо-востока Руси. Так, при подавлении восстания 1071 г. решение о выдаче Яну Вышатичу волхвов было принято скорее всего с общего вечевого согласия жителей Белоозера.[469] В летописи сталкиваемся с характерным понятием «белозерци», подобным тому как обозначаются участники веча в других городах — «владимирци», «ростовци», «суждалци». Вероятно, общее собрание всех жителей погостов[470] возникало на всем пути вооруженных отрядов, восставших в 1071 г. Летопись сообщает, что мужчины, родственники «лутших жен», «привождаху к нима (т. е. к волхвам. — Ю. Л.) сестры своя и матери и жоны своя». Восставшие «убиваху жены те многи, а имения их взимаху к себе».[471] Надо думать, что подобные действия мужей, сыновей и детей были совершены не добровольно, а по принуждению, под угрозой расправы. А определить, кого конкретно из «лутших жен» обречь на гибель, было возможно только по общему приговору всех жителей погоста.[472]

К концу XII в. создалось самостоятельное административное управление и собственное вече в Переяславле. Радзивиловская летопись, отразившая переяславскую редакцию, и Лаврентьевская летопись позволяют довольно точно установить начало этого процесса. Впервые «переяславци» упоминаются под 1175 г. в статье о съезде после убийства Андрея Боголюбского. «Уведевше же смерть княжю Ростовци и Сужьдалци и Переяславци и вся дружина от мала до велика, съехашася к Володимерю.»[473] Но здесь название «переяславцы» скорее всего обозначает переяславских феодалов — бояр, часть «младшей» дружины. Это предположение подтверждается следующим сообщением. Князь Ярополк Ростиславич тайком от Михаила Юрьевича уезжает в Переяславль к местной дружине: «Ярополк же поеха отаи брата к дружине Переяславлю».[474] Уже через год, в 1176 г., Михаил Юрьевич сажает своего брата Всеволода на стол в Переяславле.[475] Сам этот факт позволяет предположить, что город уже имел собственное управление, которое заключало ряд с князем. В свою очередь подобное предположение дает возможность думать о существовании общегородского «законодательного» органа — веча. И это полностью подтверждается. Всеволод Юрьевич в своем обращении к противнику Мстиславу говорит: «а мене был с братом Бог привел и Володимерци [и переяславци — РА].»[476] И название «переяславци», и конструкция фразы, и прежде всего ее смысл показывают, что, так же как и под словом «владимирци», летописец имеет в виду горожан, жителей Переяславля. Он подчеркивает их юридическую правомочность приглашать себе князя наряду с владимирцами.

Совершенно четкую программу политических требований именно переяславцев находим в статье 1177 г. Когда Мстислав Ростиславич сорвал переговоры со Всеволодом, то последнему переяславцы заявили: «Ты ему (т. е. Мстиславу. — Ю. Л.) добра хотел, а он головы твоея ловить, поеди княже к нему, нас перестояв, а то ему дети ны [и — РА] жены, брату твоему Михалку умершю еще девятого дне нетуть, а он хочеть кровь прольяти».[477]Еще более определенно читаем начало фрагмента в местном Летописце Переяславля Суздальского: «Ты ему добра хотел, а он головы твоея ловит. Поеди, княже, к нему, яко ни во что же имамы живот свои за твою обиду, и не дай ны Бог ни единому возвратитися, аще ны от Бога не будеть помощи, нас переступив мертвых, да оно ему жены наша и дети наша. .»[478] Как видим, переяславцы выступают очень решительно против князя, которого им пытаются посадить вопреки их желанию, без решения веча, без поряда с местными коммунальными органами. Вслед за владимирцами они прямо провозглашают: лучше смерть и полон жен и детей, нежели подчинение чужой власти, чужой администрации, правление князя, навязанного городу чужой силой. В результате требования переяславцев молодой и не очень опытный Всеволод буквально был вовлечен в дальнейшую междоусобицу. Столь же активно действуют горожане Переяславля и в конце XII–XIII в. После занятия великого княжеского стола во Владимире бывшим переяславским князем Всеволодом Юрьевичем город наряду со столицей имел собственного князя — Ярослава Всеволодовича. Характерно, что Ростов получил своего князя значительно позднее, только в 1206 г.

В 1216 г., после поражения в Липицкой битве, Ярослав прибежал в свой Переяславль.[479] Интересно, что переяславцы приняли его, несмотря на поражение, дали возможность заключить мир, хотя вся округа была разорена союзниками Константина еще до Липицкой битвы.[480] Итак, вече существовало и в Переяславле Залесском, быстро растущем городе Северо-Восточной Руси. Видимо, оно возникло в 70-х гг. XII в., почти одновременно с владимирским, и политическая цель его была такая же, что и владимирского веча, — коммунальная свобода, возможность приглашения на свой стол «собственного» избранного князя.

Летопись сохранила известие, показывающее на дальнейшую эволюцию вечевого строя в Северо-Восточной Руси. Из сообщения, относящегося к началу 60-х гг. XIII в., узнаем, что этот правовой институт стал существовать во всех крупных городах Владимиро-Суздальского княжества, например в Ярославле. Нашествие татар, видимо, не поколебало общей тенденции развития городского самоуправления. Под 1262 г. в рассказе о восстании против иноземного ига читаем: «Избави Бог от лютого томленья бесурменьского люди Ростовьския земля, вложи ярость в сердца крестьяном, не терпяще насилья поганых, изволиша вечь и выгнаша из городов из Ростова, из Володимеря, ис Суждаля, из Ярославля».[481]

Возникает вопрос: какова же социальная структура веча на северо-востоке Руси, какие классы или группы участвовали в коммунальных органах? Владимирская летопись, сохранившаяся в ряде памятников, содержит немного фактических данных, позволяющих ответить на поставленный вопрос. Все это заставляет очень внимательно и в тоже время осторожно отнестись к любому упоминанию о составе городского веча северо-востока Руси XII–XIII вв. В сообщении о междоусобице есть несколько таких известий. Прежде всего отметим, что летописец не скрывает плебейского происхождения нового политического органа власти Владимира. Клирик — горожанин, наоборот, гордо подчеркивает, что ростовцам и суздальцам, жителям «старейших» городов, противостоят «новии же людье мезинии Володимерьстии». Но заявление местного летописца, несмотря на то что оно очень интересно, не содержит фактических данных для определения социального состава городов северо-востока. В самом деле, нельзя же предположить, что все вече Владимира состояло из свободной городской бедноты — ремесленников, беглых холопов, обезземеленных смердов, люмпена и т. д. Так же как нельзя допустить, что вече Ростова и Суздаля сплошь состояло из родовитого старого боярства. Безусловно, во всех городах существовали низы и аристократы. Без этих двух категорий нельзя представить ни одного феодального общества. Были подобные социальные прослойки и во Владимире, и Суздале, и Ростове. Выражение «новии же людье мезинии» надо понимать не как люди бедные, неимущий, малосостоятельные, а как не знатные, не родовитые, молодые (кстати, этому выражению и противостоит определение «старейшие», которое дает летопись), в смысле новые.[482] Эти люди, впервые вышедшие на политическую сцену, сразу, как подчеркивает летописец, стали бороться против гегемонизма старых, опытных, богатых традициями коммунальных органов городов Ростова и Суздаля. Именно в этом смысле надо понимать и другое выражение, попавшее во владимирскую летопись и даже сыгравшее определенную роль в нашей историографии. Речь идет об угрозе, вложенной летописцем в уста ростовцев и направленной против все тех же непокорных владимирцев. Они «молвяхуть: „Пожьжем и (т. е. Владимир. — Ю. Л.), пакы ли [а — РА] посадника в немь посадим, то суть наши холопи каменьници!»[483]Эта цитата, которая, на наш взгляд, мало что дает для понимания структуры и социальной природы веча, тем не менее привела некоторых исследователей[484] к решающим выводам: владимирские коммунальные органы состояли из «мизинии» людей — ремесленников и «горожан»,[485] в них никогда не было феодальной прослойки. Вероятно, делающие подобные выводы исследователи не прочли внимательно известие. Прежде всего, оно никак не может служить подкреплением гипотезы о ремесленном, «горожанском» составе веча. Ведь в цитате речь идет не о горожанах-ремесленниках. Парадоксально, но «холопи каменьници» (каменщики) никогда и не могли присутствовать на вече, так как они несвободны, юридически недееспособны. А следовательно, они неправомочны не только принимать решения (а особенно такие, как приглашение собственного князя на самостоятельное княжение во Владимир), но даже и присутствовать на вече.

Что же представляет собой выражение «холопи каменьници»? Это презрительная кличка. Она обозначает всех владимирцев, всех членов владимирского веча, в том числе и бояр, и богатых купцов. Употребляя подобное выражение, родовитые и знатные ростовцы хотели показать незнатность своих противников, этих политических плебеев, выскочек. Они буквально повторили то же, что говорили о себе владимирцы. «Холопи каменьници» — эквивалент, синоним выражения «новые», «мезинии людье». К XII–XIII вв. подобная прослойка «новой» знати уже претендовала на политическое значение. Класс феодалов, естественно, перманентно пополнялся из других социальных сред. Как указывал В. И. Ленин, «класс есть понятие, которое складывается в борьбе и развитии. Стена не разделяет один класс от другого».[486]

Владимирский летописец — не единственный, кто подчеркивал «худородость» «новых людей», бояр, слуг князя, вечников в отличие от родовитой «старой чади». Галичский сводчик в одном из сообщений, попавших в Ипатьевскую летопись, упоминает влиятельного боярина из смердов. Это тоже «новый» человек. Как раз в 70—80-е гг. XII в. оформляется новая, незнатная по своему происхождению, но влиятельная прослойка, возглавлявшая некоторые административные органы Новгорода. Это тоже «новые люди». Видимо, процесс появления подобной прослойки, пополнившей класс феодалов и происходившей из низов, из «смердов» или других эксплуатируемых прослоек (прежде всего из министериалитета), был весьма интенсивен в указанный период.[487]

Презрительное выражение «мезинии людье», кличка феодальных «нуворишей», — отнюдь не исключение на страницах наших летописей. Ни владимирские, ни киевские, ни московские летописцы никогда не стеснялись в выражениях своих эмоций по поводу политических соперников. Те же владимирцы, столь рьяно защищавшие свое право на свободу и столь много потерпевшие от ростовцев, очень метко и зло сравнивают новгородцев, разбивших войско Андрея Боголюбского в 1169 г., с жителями Содома и Гоморры, которые были наказаны богом за свой непотребный образ жизни.[488]

Перед битвой за Киев в 1016 г. воевода Святополка Владимировича киевлянин Волчий Хвост издевался над новгородцами, обзывая их плотниками. «И нача воевода Святополк. именем Волчеи Хвост, ездя возле берег, укорятии Новгородцы, глаголя:,По что приидосте с хромцем сим (т. е. с Ярославом Владимировичем. — Ю. Л.). А вы плотницы суще, приставим вас хоромов наших рубити"».[489] Но кроме ремесленников в новгородском ополчении были купцы и бояре. Феодалы (бояре, служилые люди, гридьба, пасынки) составляли костяк войска. Более того, в рати князя Ярослава Мудрого, возглавлявшего новгородцев, было около тысячи варягов, вообще не имевших никакого отношения к деревянному строительству. Поэтому кличка «плотники» имеет издевательский оттенок по отношению к новгородцам вообще, а не определяет действительную профессию всех воинов. Кстати, и сама летопись прямо говорит о «воях»: «И собрав воя Ярослав, Варяг 1000, а прочих вой 30 000, и поиде на Святополка.»[490]

Московский летописец еще более хлестко определил образ жизни и политический порядок Господина Великого Новгорода. Сообщая в Московском летописном своде 1480 г. об изгнании очередного неудачного князя, сводчик — москвич не удержался от откровенных ругательств в адрес новгородцев, доставивших московскому великому князю с защитой своей независимости столь много неприятностей. «Того же лета выгнаша Новогородци князя Романа Мстиславича, таков бо бе обычаи оканных смердов изменников».[491] Комментарии излишни. Но вот что заслуживает внимания. Москвич абсолютно точно повторяет ростовцев. Сводчик, житель Москвы, составлявший официальный летописный свод и, следовательно, имевший самое непосредственное отношение к государственной доктрине самодержавия, как убежденный сторонник централизации и единодержавия с презреньем и ненавистью относится к Новгороду, в чьем коммунальном органе власти — вече, пускай номинально, принимают участие простые, незнатные люди. Поэтому для него все вече, все горожане, в том числе и такие, которые могли поспорить с лучшими боярскими родами Москвы и обладали средствами, которых хватило бы на покупку половины столицы, — смерды, грязные мужики, низы, не понимающие значения и символа власти великого князя. Попытки Новгорода, пытавшегося спастись от когтей двуглавого византийско-московского орла, вызвали только дополнительную хулу — «оканные», «изменники».

Итак, в обоих случаях вечевой строй не вызвал у летописцев положительного отклика. Другое дело, что ростовцы и москвичи смотрели на него с разных политических позиций. Важно то, что выражения «оканные смерды изменники», «холопи каменьници», так же как и «новии людии мезинии», являются метафорами, приемами литературного стиля летописца, а не определением действительного факта.

Надо ли полагать, что лишившись столь эффектных (впрочем, и столь же легковесных) определений, нельзя установить социальный состав северо-восточного веча? Думается все-таки, что это возможно.

Прежде всего отметим, что термин «горожане», которым так смело оперировал Н. Н. Воронин, вряд ли что-нибудь может дать для ответа на поставленный вопрос. Горожане включают в себя различные категории и сословные группы. A priori, основываясь только лишь на составе новгородского общества, можно предположить, какие именно группы свободных людей участвовали в вече.

Одной из групп населения, принимавших участие в вечевых собраниях, были ремесленники. Но напрасно искать эту категорию или ее синонимы в летописях. Выражение «холопи каменьници» — метафора для презрительного отношения к незнатным владимирцам — мало что дает для определения существования этой категории среди населения города. Правда, мы знаем об интенсивном строительстве. Оно продолжалось почти на всем протяжении истории Владимиро-Суздальской земли, вплоть до татаро-монгольского нашествия. Есть также и прямое упоминание о существовании местных строителей, мастеров, строящих каменные здания. Лаврентьевская летопись сообщает, что в 1194 г. при ремонте зданий были использованы местные «мастеры».[492] Источники сообщают также и о «делателях», пришедших в 1174 г. украшать боголюбский храм и ставших жертвой насилия и грабежа со стороны местных дворян. Они «разграбиша дом княжь и делатели, иже бяху пришли к делу злато и сребро, порты и паволокы и именье, емуже не бе числа.,».[493] Но определенно утверждать, что эти ювелиры, драпировщики, художники, специалисты по оформлению были из Владимира или Ростова, а не из Киева или Новгорода, а возможно, Византии или Кельна, мы не можем.

Существует еще одно косвенное свидетельство того, что ремесленники северо-востока Руси принимали участие в коммунальных организациях, в том числе в ополчении, а следовательно, в вече. На совещании перед Липицкой битвой ростовский князь Константин Всеволодович, опасавшийся удара противника с тыла, предупреждал своих союзников, что его рать состоит не из профессиональных воинов. Он говорил: «мои люди к боеви не дерзи».[494]Из предыдущих сообщений известно, что его войска были сформированы из жителей Ростова.[495] Следовательно, это ополчение Ростова. Оно набиралось из всех слоев городского населения.

Естественно, по численности городские феодалы — бояре (вместе с дворянством и министериалитетом) были в меньшинстве. Большинство населения города составляли купцы и ремесленники, невоенные. Особенно ремесленники были малопригодны к воинской службе. Но низы города и составляли соответственно большинство феодального ополчения. Именно про них и мог сказать князь: «к боеви не дерзи». Но сам факт наличия ремесленников в ополчении своего города позволяет предположить и их участие в вече Ростова.

Итак, несмотря на скудные сведения летописных источников, развитие строительства и ремесла в городах северо-востока Руси, а также участие в вече ремесленников Киева и прежде всего Новгорода позволяют утверждать, что в коммунальные органы власти Ростова, Суздаля и Владимира входила и эта прослойка свободных городских низов.

Если ремесленники почти не упоминаются в летописи, то ненамного больше сообщений о купцах. В известии 1177 г. рассказывается о владимирском вече, потребовавшем у Всеволода выдать на поток и расправу пленных рязанских князей. Летописец очень красочно рисует картину возмущения владимирцев, активнейшую роль играли в нем представители торгового класса: «И на третий день (после возвращения из похода владимирских ратей. — Ю. Л.) бысть мятежь велик в граде Володимери, всташа бояре и купци, рекуще: "Княже! Мы тобе добра хочем, и за тя головы свое складываем, а ты держишь ворогы свое просты. А се ворози твои и наши Суждалци и Ростовци, любо и казни, любо слепи али дай нам!“»[496] Князь отказался. Но владимирцы не успокоились. Вскоре возникло новое волнение, и, видимо, вновь вече потребовало расправы с рязанцами. Летописец пишет: «по мале же днии всташа опять людье вси, и бояре [бояре и вси велможи и до купець — РА] и придоша на княжь двор многое мьножьство, с оружьем рекуще: „Чего их додержати? Хочем слепити и!“ Князю же Всеволоду печалну бывшю, не могшю удержати людии, множьства их ради клича».[497] Как в первом отрывке, так и во втором наиболее активными членами владимирской, городской общины наряду с феодалами — боярами и «велможами» — оказались купцы. Эта социальная группа входила составной частью во владимирскую городскую общину, членов которой летописец квалифицирует общим суммарным понятием — «людье». Купцы пользовались такими же правами, как и бояре, имели такой же авторитет, как и «велможи», и, так же как остальные «люди», «владимирцы», выносили важнейшие политические решения. Действительно, последнее превосходно подтверждается событиями 1177 г. Казнить и искалечить несколько человек князей разом — это выходящий из ряда вон случай даже для древнерусского веча, не отличавшегося «либеральностью» своих постановлений и их исполнений. Такой расправы не было в истории Руси XII–XIII вв.[498]

Вероятно, наши источники (как письменные, так и вещественные) до сих пор не могут дать представления о размахе и объеме торговли Северо-Восточной Руси в период становления и развития на ее территории Владимиро-Суздальского княжества. Уже в IX в. известный арабский ученый географ Ибн-Хордадбех пишет о русских купцах, торгующих пушниной и путешествующих на юг по рекам, впадающим в Черное и Каспийское моря, а далее «на верблюдах из Джурджана в Багдад, где переводчиками для них служат славянские рабы».[499] Эти купцы либо сами были из Ростовской земли, либо торговали пушниной, добытой на северо-востоке. О торговле в этом районе сообщает и другой арабский ученый, который, рассказывая о трех группах славян, называет одну из них «ал-Арсанийя, и царь их сидит в Арсе, городе их». Далее он пишет: «И вывозят из Арсы черных соболей, черных лисиц и олово (свинец?) и некоторое число рабов. Русы приезжают торговать в Хазар и Рум. Булгар Великий граничит с русами на севере».[500] Как указывает А. П. Новосельцев, Арс (Арса) был расположен где-то в районе Ростова— Белоозера.[501] Скорее всего это Сарское городище — первоначальное место города Ростова.

Все это позволяет думать, что купеческая прослойка не только издавна находилась в городах Северо-Восточной Руси, но и существовала там с момента основания городских центров. Вот почему она являлась, видимо, одной из решающих сил в коммунальных органах власти. Значение торговой прослойки, ее влияние на городскую общину превосходно понимали все князья Владимиро-Суздальской земли. С большим уважением к купцам относился Андрей Боголюбский. Всячески их отмечал и Всеволод Большое Гнездо. В 1206 г. летописец фиксирует их присутствие при торжественных проводах Константина на стол в Новгород. Насколько обладали влиянием представители торгового класса можно судить хотя бы по тому, что они указаны при перечислении именитых гостей перед послами князей. Константина провожали «Геор[г]ии, Володимер, Иван, и вси бояре отця его, и вси купци, и вси поели братья его.».[502] Итак, купцы как представители коммунальных властей столицы (князя провожали из Владимира) имели чрезвычайно высокое положение, по своему значению они стояли сразу после родных братьев старшего сына великого князя и его ближних бояр. Авторитет этой социальной группы был очень высок.

Исключительно интересен рассказ о «новом мученике» купце Авраамии, убитом в болгарском Великом городе на Волге. Это сообщение также дает весьма многое для понимания того огромного значения, которое имела торговая прослойка общества Ростово-Суздальской земли XIII в. и в самом городе Владимире. Влияние владимирских купцов было таково, что убитый торговец становится местным святым. Культ «профессионального» святого приобрел значение общеземской святыни. Для сравнения и понимания важности события отметим, что князь Андрей Боголюбский, погибший мученической смертью, не был признан святым вплоть до XVIII в. Безвестный купец и даже не уроженец города был канонизирован во Владимире через год. До Авраамия «Суждальская земля» имела только одного святого — ростовского епископа Леонтия, крестившего Северо-Восточную Русь. Нигде в Древней Руси за весь период ее существования не был канонизирован простой купец, причем очень быстро и с огромным пиететом. Все это в достаточной степени показывает, каким политическим авторитетом обладала торговая прослойка Северо-Восточной Руси, и дает возможность предположить, что она имела реальную власть в коммунальных органах городов Владимиро-Суздальского княжества.

Существовала еще одна, самая влиятельная группа городского населения. Речь идет о феодалах. В Суздале, Ростове, Владимире и других городах Северо-Восточной Руси находилось довольно значительное число бояр и служилых людей. Городские феодалы активно участвовали в политической жизни. Так было и в Западной Европе,[503] так было и в Древней Руси.[504] О существовании этой группы, возможно, говорят уже известия первой половины XII в.

Летописи очень внимательны в определении воинских контингентов. Любая особенность отмечается. Например, в статье Лаврентьевской летописи от 1148 г. читаем, что «поиде Ростислав Гюргевичь и — Суждаля с дружиною своею, в помочь Олговичем.».[505] Через год его отец Юрий Долгорукий также отправляется на юг для борьбы с Изяславом Мстиславичем. Но он идет походом на Киев, «совкупив дружину свою и вое и Половце».[506]Основу войска, естественно, составляли «вой», т. е. воины. Ни половцы, ни личная дружина не являлись основными силами. Половцы — легкая конница — использовались для быстрых и неожиданных ударов по флангам и тылам противника, а личная княжеская дружина была весьма немногочисленной. В статье 1152 г. читаем: «поиде Гюрги с сынми своими, и с Ростовци ии с Суждалци и с Рязанци и со князи Рязаньскыми и в Русь.»[507]В статье 1154 г. аналогичные чтения: «поиде Гюрги с Ростовци и с Суждалци, и со всеми детми в Русь».[508] Летописная формула, характерная для определения жителей Ростова и Суздаля при упоминании веча, городской администрации или общеземского решения, имеется и здесь. В данном случае понятия «ростовци» и «суждалци» обозначают городские ополчения. Известно, что для борьбы за великое княжение Юрий Долгорукий использовал силы северо-восточных центров, их материальные и людские резервы. Городское ополчение преимущественно состояло из купцов и ремесленников. Но основной, наиболее боеспособной частью городской рати (а ростовские и суздальские ополчения не составляли исключения) были феодалы, воины. Следовательно, суммарные понятия «ростовци» и «суждалци» предполагают и городских феодалов (конечно, наряду с другими прослойками жителей).

Как уже указывалось выше, в 1177 г. после триумфальной победы владимирцев над рязанскими князьями в городе собралось вече, на котором его участники потребовали у Всеволода Юрьевича на расправу пленных. «И на третий день (после возвращения в город. — Ю. Л.) бысть мятежь велик в граде Володимери, всташа бояре и купци, рекуще:,Княже! Мы тобе добра хочем, а за тя головы свое складываем, а ты держишь вороты свое просты. “» Так как Всеволод не выдал пленников, вече собралось через несколько дней снова: «по мале же днии всташа опять людье вси и бояре [бояре и вси велможи и до купець — РА].»[509]Сомневаться в участии в вече местных, владимирских бояр не приходится.

Становится также ясно, чьи имения уничтожил князь Глеб рязанский, который совершил набег в районы Владимира и Боголюбова. В летописи читаем, что там он в 1177 г. «села пожже боярьская».[510] Это были села владимирских бояр, живших в городе и в момент набега Глеба находившихся вместе с городским ополчением, которым командовал новый владимирский князь Всеволод Юрьевич.

В известии 1186 г. рассказывается об очередной междоусобице в Рязани. На стороне одной из группировок выступил Всеволод Юрьевич, памятуя, что лучший способ обуздания строптивого соседа — это его внутренние неурядицы. Но один из союзников владимирского князя, Святослав, осажденный в Коломне, сдался. Вместе с ним в плен попали и бояре Всеволода. Возникает вопрос, как они попали в Коломну. Оказывается, их послал в помощь союзнику Всеволод Юрьевич. Бояре были владимирские, они находились в «засаде». В летописи читаем: «а что дружины Всеволожи повязаша всех», и далее: «Володимерци многы повязаша, иже бяху послани в засаду к ним». Когда весть о плене дошла до Всеволода Юрьевича, он ультимативно потребовал выдачи своих владимирцев. Его требование очень интересно и показывает, как был обеспокоен князь пленением «владимирской дружины» и как очень логично обосновал ее освобождение, видимо, основываясь на нормах обычного права, бытовавшего в тот период на Руси. «Всеволод же Гюргевичь слышав то, оже передался Святослав на льсти, а дружину его выдал, нача збирати вой, река: „Дай мою дружину добром, како то еси у мене поял, аще ся миришь с братьею своею, а мои люди чему выдаешь? Яз к тобе послал, а ты у мене выбил челом, прислав. Аще ты ратен, си ратни же; аще ты мирен, а си мирни же!“»[511] Безусловно, никто из рязанских князей всерьез и не помышлял в тот момент воевать с огромным и сильным Владимиро-Суздальским княжеством. Пленников владимирцев немедленно вернули. Но вот что интересно:- в ответе рязанцев нет ни слова о боярах. Речь идет о «мужах». И это совершенно правильно. Бояре и «мужи» владимирские — это все те же «вой», владимирцы, военные феодалы, основа городского ополчения. Рязанские князья отправили Всеволоду следующее послание: «Ты отець, ты господин, ты брат! Где твоя обида будеть, мы переже тобе [а мы наперед — РА] главы свое сложим за тя! А ноне не имен на нас гнева, аще есмы воевали на своего брата, оже нас не слушаеть! А тобе ся кланяем, а муже твои пущаем».[512] Как видим, князь и владимирское вече в 80-х гг. XII в. были заинтересованы во взаимном дружеском партнерстве.

В тексте XIII в. местный владимирский летописец неоднократно упоминает бояр и мужей. Но надо исключительно осторожно подходить к этому понятию, ибо оно может обозначать членов личной княжеской дружины, ближних бояр. Так, в сообщении 1206 г. о проводах заболевшей жены Всеволода в монастырь читаем: «проводи ю великии князь Всеволод сам со слезами многими до монастыря святая Богородица, и сын его Георгии и дщи его Всеслава Ростиславляя. и бысть епископ Иван, и Симон игумен отець его духовный, и инии игумени и черници вси, и бояре вси и боярыни, и черници изо всех монастырев, и горожане вси.»[513] Сообщение интересно тем, что упоминает именно ближних бояр Всеволода. Видимо, их же имеет в виду летописец, когда сообщает в том же 1206 г. о приезде из Новгорода сына Всеволода — Константина. Его встречали «вся братья его Георгии, Ярослав, Володимер, Святослав, Иван и вси мужи отца его и горожане вси от мала и до велика». Здесь наблюдается известное противопоставление, которое хорошо определяет, что «мужи» Всеволода принадлежат к его личной дружине, а «горожане вси» — члены коммунальной общины.

Зато следующее известие заслуживает самого пристального внимания и потому, что доказывает существование бояр — мужей городских, и потому, что иллюстрирует картину перманентного развития городской свободы и общей тенденции периода феодализма — полицентризма. Лаврентьевская летопись сообщает под 1207 г. об освещении в Ростове церкви св. Михаила. Князь Константин Всеволодович устроил пир всей городской общине, всем «людям». Княжеское угощение было своеобразным даром каждому члену городской общины. На общегородском празднестве были решены важнейшие вопросы управления Ростова. Константин при жизни отца стремился «получить» город «в удел». Ростовское вече его поддерживало. Константин «створи пир на освященье церкве своея, и учреди люди, и благословиша людье Костянтина».[514] Результаты не замедлили сказаться. Уже примерно через месяц Константин получил самостоятельное владение. Всеволод не пошел на вторичный конфликт с ростовским вечем. «Тое же зимы посла князь великыи сына своего опять Святослава Новугороду на княженье, а Костянтина остави у собе, и да ему Ростов, и инех 5 городов да ему к Ростову».[515] Кому же был обязан старший сын Всеволода в Ростове столь мощной поддержкой? Думается, что местным боярам. Об их теснейшей связи указывает и летопись. В 1211 г. Ростов почти весь сгорел (был это случайный пожар или поджог— вопрос другой). «Костянтин же христолюбивый благоверный князь, сын Всеволожь, тогда бе в Володимери у отца слышав беду створшююся на граде его, и на святех церквах, и еха скоро Ростову, и видев печаль бывшюю мужем Ростовьскым утеши я глаголя: „Бог да, Бог взя, яко Господи изволися тако и бысть, буди имя Господне благословенно от ныня и до века“».[516]Сомневаться, кто были «ростовьскые мужи» (а не обычно «ростовцы»), не представляется возможным. Это городские «велможи», бояре. Именно их утешал Константин, который, видимо, им был обязан своим избранием на ростовский стол.

Наконец, совершенно четко на существование феодальной прослойки городов указывает известие 1211 г. о соборе во Владимире, помещенное в Московском летописном своде 1480 г. В сообщении рассказывается о попытке великого князя Всеволода передать стол во Владимире своему среднему сыну Юрию, а не старшему Константину. «Князь же великы Всеволод созва всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоана, и игумены, и попы, и купце, и дворяны, и вси люди, и да сыну своему Юрью Володимерь по собе, и води всех ко кресту и целоваша вси людие на Юрьи».[517] Как видим, бояре были и в городах, и в волостях, так же как дворяне («мужи») — во Владимире.

Необходимо также рассмотреть правовую сторону взаимоотношений — князь и вече в городах Северо-Восточной Руси. Отношение между князем и вечем всегда было оформлено юридически. Правовое соглашение — ряд, поряд — соответственно было зафиксировано документом — договором, крестоцеловальными грамотами. Наличие подобного договора показывает на правомочность контрагентов. Только «свободный город», в котором действовал институт веча, мог заключить договор.[518] Князь, нарушивший договор, лишался не только стола. Он мог быть убит, искалечен, заключен в темницу по приговору веча.

Отметим, что князья превосходно понимали практику «получения столов» в Северо-Восточной Руси. В 1177 г. Всеволод Юрьевич, обращаясь к своему сопернику Мстиславу Ростиславичу, говорил: «а Суздаль буди нама обче, до кого всхотять, то им буди князь».[519]

Соглашение между князем и вечем северо-восточных городов практиковалось уже в середине XII в. Уже известие 1157 г. о начале княжения Андрея Юрьевича заставляет говорить о наличии ряда. В самом деле, мало того что князь выбирается — «Ростовци и Суждалци здумавше вси», в сообщении подчеркивается: Андрея «пояша» (взяли) «и посадиша» (и посадили).[520] При таких конкретных действиях, надо думать, князь был вынужден подписать договор.

Летописные источники довольно часто сообщают о рядах Ростова, Владимира, Суздаля и Переяславля. Но эти известия очень кратки.

В концовке грамот, видимо, приводилась традиционная формула крестоцеловальной записи. Хранились такие документы в городском архиве. Во Владимире, например, — в храме св. Богородицы.

Договоры заключались всенародно, на глазах у всех жителей города, вечников. Церемония происходила с большой торжественностью, в присутствии представителей высшего духовенства.[521]После образования самостоятельной «Владимирской тысячи» ее представитель также участвовал в ряде. Таким образом, договор с князем заключался городом, его коммунальным управлением, представленным «лучшими мужами». Кроме них участвовал в соглашении и тысячник земского феодального ополчения, местной боярско-дворянской корпорации — «тысячи». Под 1252 г. в Лаврентьевской летописи находим сообщение о заключении договора Александра Невского с городом Владимиром: «Приде Олександр, князь великыи, ис Татар в град Володимерь, и усретоша и со кресты у Золотых ворот митрополит и вси игумени, и гражане, и посадиша и на столе отца его Ярослава, тисящю предержащю Роману Михаиловичю, и весь ряд, и бысть радость велика в граде Володимери, и во всей земли Суждальской».[522]Итак, традиция ряда, договора между «гражанами» и князем осталась и во второй половине XIII в. Традиции юридического оформления верховной власти в городах северо-востока были сохранены.

Владимирская летописная традиция дает многое для понимания коммунального устройства городов Северо-Восточной Руси. Горожанин Владимира, клирик храма св. Богородицы, превосходно ориентировался в современных ему политических институтах, он также хорошо понимал как конкретное значение вечевой власти, так и абстрактное значение коммунальной свободы. Для обозначения веча, органа местной власти, и его решений владимирский летописец употреблял понятия «суждалци», «ростовци», «владимирци», «переяславци».

Рассмотрение ряда летописных сообщений местной владимирской летописи позволяет прийти к следующим выводам. Во Владимиро-Суздальской земле существовали в ряде городских центров коммунальные органы власти — вече. Оно играло большую политическую роль в истории страны, выступая в роли контрагента княжеской власти. Князь приглашался на стол. Его власть в ряде случаев ограничивалась вечем. Иногда по приговору веча князь изгонялся и заменялся другой кандидатурой на местный стол. Все соглашения между вечем и князем оформлялись определенными документами — крестоцеловальными грамотами. Они содержали ряд (поряд), условия, на основе которых князь получал власть над городом и землей — областью. Нарушение ряда вело к смене князя. Вече организовывало местную городскую общину, исполняло в случае нужды роль законодательного и исполнительного органа, организовывало местное ополчение. Вече возникло, видимо, почти во всех городах Северо-Восточной Руси на протяжении XII–XIII вв. Старейшие центры — Ростов и Суздаль, — возможно, уже к 90-м гг. XI в. имели коммунальные органы власти. В новых городах — Владимире и Переяславле — вече возникло в 60—70-х гг. XII в. Социальная структура этого института на северо-востоке Руси повторяла структуру веча на северо-западе страны. Вече образовывалось из свободных людей, жителей города. По своему классовому составу оно состояло из бояр, а также мужей — дворян, «воев» — представителей класса феодалов, купцов, торговцев. Эти прослойки имели ведущее значение при решении важнейших вопросов политики города и земли. Но кроме них существовало ремесленное население города. Лично-свободное, оно составляло большинство городского населения, но не имело решающего значения. Наряду с перечисленными прослойками определенную роль в делах коммунальных органов играла церковь. Например, духовенство Владимира, клирики местного храма св. Богородицы, во многом разделяли взгляды и мнения главных участников веча — феодалов и купцов.[523] Думается, надо прийти к определенному выводу о том, что к XII–XIII вв. властью в «Суждальской земле» обладал господствующий класс.

И еще одно, уже частное замечание. Теперь можно ответить на вопрос, поставленный в начале раздела: что же понимал в 70-е гг. XII в. горожанин (клирик храма св. Богородицы) под словом «добро», за которое так упорно и ожесточенно боролись не только его земляки, но и все жители северо-восточных центров? В результате проведенного исследования можно утверждать, что он понимал под этим словом свободу, независимость города, право на существование самостоятельных коммунальных органов власти, право на вече.

ГЕНЕЗИС РУССКОГО ДВОРЯНСТВА

Генезис и эволюция русского дворянства являются важнейшими проблемами не только истории Северо-Восточной Руси, но и всего отечественного феодализма. Главенствующий класс ведет свое происхождение от той небольшой социальной группы, которая зародилась в период феодальной раздробленности. Для исследования генезиса и эволюции дворянства нами использованы нарративные и дипломатические источники — летописи, акты, грамоты, т. е. все письменные памятники, содержащие сведения о происхождении и становлении той социальной группы древнерусского общества, которая получила название «дворяне».

Достигнув больших успехов в области изучения крестьянства России, советская историография уделила меньше внимания изучению класса эксплуататоров — феодалов.[524] За последнее время вышло несколько работ, в которых дано определение функции новой прослойки феодального общества, поставлен вопрос о распространении ее по территории Руси, затронута тема земельных владений дворянства.[525]

Прежде чем перейти непосредственно к исследованию этого вопроса, следует сделать несколько предварительных замечаний. Для анализа термина и его социальной сущности необходимо привлечь наиболее ранние редакции летописных источников: Лаврентьевскую, Ипатьевскую, Новгородскую первую летописи, Летописец Переяславля Суздальского и Московский летописный свод 1480 г., содержащий ранние источники, которых нет в других памятниках. Подобная выборка объясняется тем, что сам термин, обозначающий рассматриваемую нами социальную группу, еще не установился к XII в., как, впрочем, и само его содержание. Он находился в стадии становления и соответственно мог эволюционировать. Естественно, к каждому понятию надо отнестись с величайшим вниманием и с большой осторожностью, привлекая старейшие редакции летописей. В памятниках более поздних редакций рассматриваемый термин мог исчезнуть, замениться или, что еще больше усложняет анализ, претерпеть трансформацию под рукой редактора, сводчика или переписчика в сторону знакомых и, следовательно, современных им понятий.

Несмотря на подобные предварительные замечания о необходимости анализа источников наиболее ранних редакций, напрасно было бы искать термин «дворянин» в древнейшей части наших летописей — «Повести временных лет». Ни Лаврентьевская, а следовательно, Радзивиловская, ни Ипатьевская летописи, ни Летописец Переяславля Суздальского, ни Московский летописный свод 1480 г. в начальные века русской истории этого термина не знают. С IX в. до третьей четверти XII в. понятие «дворянин» отсутствует на страницах наших летописей. Нет его ни в краткой редакции Русской Правды, ни в грамотах того периода.[526] Конечно, мы далеки от мысли утверждать, что подобной, социальной группы не существовало в XI и первой половине XII в., а может быть, даже ранее. Наоборот, некоторые данные позволяют говорить, что дворяне были в указанный период.[527]Но подобного термина наши источники, как летописные, так и актовые, не знают. И само слово «дворянин» сравнительно новое.

Первое упоминание о дворянах находим в Лаврентьевской летописи под 1174 г. в рассказе об убийстве князя Андрея Боголюбского. Это известие принадлежит руке владимирского летописца третьей четверти XII в. Оно попало в свод 1178 г., который был составлен при Успенском соборе города Владимира, ставшего в XII–XIII вв. крупнейшим центром летописания на северо-востоке.[528] В известии, датированном июнем 1174 г., владимирский летописец сообщает: «. горожане же Боголюбьскыи и дворане разграбиша, дом. княжь, и делатели иже бяху пришли к делу, злато и сребро порты и паволокы, и именье емуже не бе числа, и много зла створися в волости его, посадник его и тиунов его, домы пограбиша, а самех избиша детьцкые и мечникы избиша, а домы их пограбиша.»[529]

К слову «дворане» в Лаврентьевской летописи издатели присовокупили следующее примечание: «В дворане в а сходства с А почти нет. Вследствие этого фразу можно, прочесть и иначе и двора не разграбиша, но это противоречило бы следующему (курсив издателей. — Ю. Л.)».[530] Уже первое упоминание о дворянах в Лаврентьевской летописи заставляет обратить внимание на этимологию и первоначальное значение этого термина. Подобное применение термина исключительно интересно. Оно показывает, что издатели обратили внимание на то, что переписчик текста в XIV в., следуя за своим образцом, видимо, колебался в выборе букв «а» или «А» («юс»), а следовательно, не знал, написать ли «дворане» или «дворяне». Подобное колебание отразило, вероятно, правописание самого оригинала.

Этимология слова проста. Термин происходит от слова «двор». Люди, жившие на княжеском дворе, назывались вначале «дворане», «дворяне». С другим объяснением согласиться трудно: например, люди, имевшие собственный двор. Определение понятия «дворянин» должно базироваться на понимании этого термина, первоначально обозначавшего княжеских, боярских «людей со двора», «дворовых» или даже «дворских», т. е. живших и постоянно находившихся на феодальном дворе, в усадьбе феодала. Отсюда скорее всего и очень интересное для нас написание этого слова в Лаврентьевской летописи. Видимо, термин, который мы рассматриваем, мог писаться (и произноситься?) в 70-е гг. XII в. как «дворане» и еще не приобрел устойчивую позднейшую форму XIII в. — «дворяне». Подобное предположение превосходно подтверждается чтением Летописца Переяславля Суздальского, составленного весной 1216 г. и отразившего позднейшую по сравнению с Лаврентьевской летописью Радзивиловскую летопись.[531] В этом памятнике читаем: «Горожане же Боголюбьскыи и дворяне разьграбиша дом княжь и делатели, иже бяху пришли к делу: злато и сребро, порты же и паволокы и имение, ему же не бе числа».[532] Как видим, здесь совершенно четко написано «дворяне». Таким образом, мы сталкиваемся с эволюцией написания. За 30–40 лет это слово приобрело в орфографии современный вид.

Если благодаря счастливой случайности мы можем наблюдать крайне редкую, но чрезвычайно интересную этимологическую судьбу термина, то с его смысловым значением дело обстоит сложнее. Для определения сущности понятия «дворянин», видимо, необходимо проанализировать все упоминания этого слова за XII–XIII вв. Только комплексное исследование всего летописного и актового материала позволит сделать некоторые наблюдения в отношении смысловой нагрузки этого понятия.

Конкретный летописный материал приводит к нескольким наблюдениям. Уже процитированный выше текст дает возможность предположить, что дворяне — это какая-то группа лиц, которая не относится к горожанам Боголюбова. Интересны действия этой группы. Она совместно с горожанами грабит не только княжеское имущество, но и собственность пришлых ремесленников, полетописи, «делателей», «иже бяху пришли к делу». Из этого надо заключить, что дворяне — это какая-то местная группа, живущая здесь, в Боголюбове. Вслед за приведенным выше эпизодом Лаврентьевская летопись дает следующее чтение: «много зла створися в волости его (т. е. Андрея. — Ю. Л.), посадник его и тиунов его, домы пограбиша, а самех избиша, детьцкые и мечникы избиша, а домы их пограбиша.» Из этого сообщения, рисующего классовое волнение в «Суждальской земле» летом 1174 г., видно, что летописец уже отличает «дворян» от таких групп населения, как «посадники», «тиуны», «детские» и «мечники». Итак, можно сделать следующий вывод. К 1174 г. во Владимиро-Суздальской земле возникла какая-то местная социальная группа, получившая название «дворяне». Эту группу летописец отличает от горожан, ремесленников, а также от посадников, тиунов, детских и мечников. Основываясь на этимологии, можно предположить, что они жили на дворе своего господина, в данном случае во дворце Андрея Боголюбского.

Перейдем к дальнейшим сообщениям, содержащим термин «дворянин». В 1210 г. возник очередной конфликт между Новгородом и Всеволодом Юрьевичем, великим князем Владимиро-Суздальской земли. Новгородцы пригласили на стол Мстислава Удалого вместо сына Всеволода Святослава. В древнейшем новгородском памятнике, Синодальном списке Новгородской первой летописи старшего извода, читаем: «На ту же зиму приде князь Мьстислав Мьстиславиць на Торжьк и изма дворяне Святославли, и посадника оковаша, а товары их кого рука доидеть.» Новгородцы «Святослава посадиша во владыцьни дворе и с мужи его, донеле будеть управа с отцемь». Затем последовали переговоры Мстислава Удалого со Всеволодом, который одним из условий заключения мира потребовал освобождения сына: «пусти Святослава с мужи.» Условия были приняты, мир заключен. «И пусти Мьстислав Святослава и мужи его.»[533] Рассмотрим приведенный эпизод. Прежде всего отметим, что летопись дает очень интересный смысловой эквивалент терминам «посадник» и «дворяне». По мнению новгородского летописца, синонимом этого понятия может служить слово «мужи». Таким образом, узнаем, что дворяне — это княжеские мужи, которые, видимо, входили в дружину князя. А следовательно, они были скорее всего лично-свободными.

В сообщении владимирского летописца об убийстве Андрея Боголюбского дворяне выступают как группа слуг, непосредственно связанная с княжеским двором. В этом известии дворян видим уже далеко от родного Боголюбова и Владимира, в чужой земле, в Торжке и в Новгороде. Интересно и другое. Владимирский летописец при описании классовых волнений 1174 г. противопоставляет в известной степени мечников, детских и посадников дворянам. Последние вместе с горожанами, воспользовавшись случаем, разграбили княжеский дворец и захватили имущество пришлых ремесленников и строителей. Мечники, детские и посадники, находившиеся в волости княжеской и исполнявшие хозяйственные, судебные и полицейско-административные функции, сами пострадали. Они были перебиты, а дома их разграблены. Через 35 лет наблюдаем совершенно другую картину. Нет никакого, даже невольного противопоставления. Дворяне исполняют функции детских и мечников. Их конкретная деятельность заключается в том, что они играют роль княжеской администрации. Новгородский летописец прямо указывает, что посадник и дворяне Святослава «сидели» на Торжке. Таким образом, можно заключить, что дворяне — такие же княжеские слуги, как детские, мечники и посадники. В ряде случаев они исполняли полицейскоохранные функции, причем не только в Новгородской земле, но и в самом городе. Так, в 1216 г. распря князя Ярослава Всеволодовича с новгородцами привела к тому, что он уехал в Торжок, оставив вместо себя наместника и своих дворян. Несколько месяцев город управлялся от имени князя его администрацией. Ее охрана и охрана наместника осуществлялась дворянами, ибо летописец подчеркивает, что пришедший на подмогу новгородцам все тот же Мстислав Удалой прежде всего «наместьника Ярослаля, и все дворяны искова».[534] Видимо, князь считал последних реальной силой, могущей оказать ему военное сопротивление при защите своей администрации. Но считать дворян только полицейской силой не представляется возможным.

В той же новгородской летописи находим известие 1214 г., которое позволяет установить еще одну функцию дворян, возможно, важнейшую — военную. Сообщение повествует о походе новгородцев во главе с Мстиславом Удалым на Чюдь. В нем участвовали и княжеские дворяне. Чюдь признала себя зависимой от Новгорода. «Мьстислав же князь взя на них дань, и да новгородьцем две чясти дани, а третьюю чясть дворяном».[535] Отрывок дает возможность расширить представление о дворянах. Во-первых, это княжеские слуги, во-вторых, они исполняют воинскую службу, в-третьих, получают за свою деятельность вознаграждение (денежное, военной добычей, данью) и, наконец, в-четвертых, без всякого сомнения являются лично-свободными членами феодального общества и входят в состав княжеской дружины. К этому надо добавить следующее. Проанализированные сообщения позволяют утверждать, что дворяне существовали во Владимиро-Суздальской земле в третьей четверти XII в. и в начале XIII в. Их хорошо знали в Новгороде. Новгородский летописец оперирует словом «дворянин» совершенно свободно. Это говорит о его понимании значения и сущности термина. Появление записи о дворянах Мстислава Удалого позволяет предположить, что они существовали не только во Владимиро-Суздальской земле. Видимо, эта группа феодального общества уже сложилась и функционировала к 1214 г. на северо-западе и юге Руси. На это указывает то обстоятельство, что Мстислав пришел со своей дружиной из Киевского княжества, из города Торческа.

Под 1217 г. ряд летописей сообщает о междоусобице в Рязани. Князь Глеб Владимирович убил своих пятерых братьев (а одного взял в плен), стремясь захватить «власть всю». Вместе с князьями он уничтожил и их приближенных. Этот эпизод находим во многих летописях, в том числе и в древнейших — в Лаврентьевской и Новгородской первой. Помещен он и в Московском летописном своде 1480 г. Эпизод привлекает внимание не только тем, что в нем упомянуты дворяне, но также и тем, что на основе редакций текста устанавливается взаимозаменяемость терминов. Причем исследуемые понятия можно подвергнуть проверке идентичной статьей другого источника. Возможность подобного параллельного анализа основывается на следующих наблюдениях. Сообщение о междоусобице в Рязани восходит к киевской великокняжеской летописи 20-х гг. XIII в., которая попала во Владимирский летописный свод 1230 г. Уже в составе северо-восточного источника, первого Московского свода 1330 г., этот памятник был использован в Синодальном списке Новгородской первой летописи. Московский летописный свод 1480 г. также включил киевскую великокняжескую летопись в составе владимирского летописания XIII в. — Лаврентьевско-Троицкого источника.[536]

Итак, в Синодальном списке Новгородской первой летописи читаем: «Глеб же Володимиць с братом позва я к собе, яко на честь пирения, в свои шатьр; они же не ведуще злыя его мысли и прельсти, вси 6 князь, кождо со своими бояры и дворяны, придоша в шатьр ею. Сь же Глеб преже прихода их изнарядив свое дворяне и братне и поганых Половьчь множьство в оружии, и съкры я в полостьници близ шатра, в нем же бе им пити, не ведуще их никому же, разве тою зломысльною князю и их проклятых думьчь. Яко начаша пити и веселитися, ту абие оканьныи, проклятый Глеб с братом, изьмоше мечи своя, начаста сечи преже князи, та же бояры и дворян множьство: одинех князь 6, а прочих бояр и дворян множьство, со своими дворяны и со Половчи».[537]

Весьма близкий текст находим и в Лаврентьевской летописи.

Но есть некоторые отличия. Так, в Новгородской первой летописи сообщается, что князья пришли к Глебу «кождо со своими бояры и дворяны», в Лаврентьевской: «кождо с своими боляры и слугы». По Новгородской летописи, Глеб спрятал для убийства «свое дворяне и братне», по Лаврентьевской — «свои слугы и братни». Глеб, обнажив меч, стал сечь «преже князи, та же бояры и дворян множьство», — так сообщает Новгородская первая летопись. В Лаврентьевской летописи этот фрагмент читается несколько по-иному: Глеб «начаста сечи преже князи, таже боляры, и слугы их много множство». И, наконец, в финале драмы, как сообщает новгородский летописец, Глеб вместе «со своими дворяны и со Половчи» убивает князей, «а прочих бояр и дворян множьство». По Лаврентьевской летописи, рязанский князь избивает «с своими слугы и с Половци» своих братьев и их «боляр и слуг, бе-щисла». Таким образом, везде, где Новгородская первая летопись дает чтение «дворяне», в Лаврентьевской находим слово «слуги». Но идентичны ли эти понятия? Возможна ли подобная замена терминов?

Существует возможность проверки. Московский летописный свод 1480 г. основывает свой текст на ряде источников, в том числе и на владимирском.[538] Последний, правда, несколько дополненный Софийской первой летописью, составляет текст рассказа о междоусобице в Рязани. Этот отрывок сохранил чтения, позволяющие определить со значительной долей вероятности лексику протографа. Московский летописный свод 1480 г. указывает, что князья пришли к Глебу «с боляры своими и со дружиною». Рязанский князь спрятал для убийства братьев «Половець множство, и свои дворяны». Они вместе с Глебом помимо князей «боляры, и дворян многое множство избиша». Как видим, за исключением одного чтения, когда летописец заменил интересующий нас термин на слово «дружина», везде читаем вместо «слуги» «дворяне».

Сверка текста позволяет ответить на поставленные вопросы. Видимо, в основе киевской великокняжеской летописи 20-х гг. XIII в., где находился рассказ о рязанской междоусобице, был употреблен термин «дворянин». Этот термин перешел в состав северо-восточного источника Синодального списка Новгородской первой летописи, во владимирский источник Московского летописного свода 1480 г. Слова «слуга», «слуги» принадлежат перу только редактора Лаврентьевской летописи.[539] Добавим, что к этому выводу, видно, пришли и сами издатели памятника. Издатели Лаврентьевской летописи попытались даже «прокомментировать» переписчика или последнего редактора памятника. Так, в предметном указателе под рубрикой «дворяне (слуги)» упоминается термин «слуги» в рассказе о междоусобице в Рязани.[540] Переписчик или последний редактор Лаврентьевской летописи вообще избегали понятия «дворянин». В сообщении о приходе к Александру Невскому в Новгород делегации, состоявшей из рыцарей, «братьев» Тевтонского ордена, необходимо было употребить выражение «божий дворянин», распространенное на Руси повсеместно и употреблявшееся в грамотах, договорах и летописях. Но его нет в Лаврентьевской летописи. В ней читаем: «и сего ради некто силен от западныя страны, иже нарицаются Божья». Фраза просто оборвана. Нет слов «дворянин» или «слуга». Издатели Лаврентьевской летописи нашли единственно правильный, на наш взгляд, выход, поместив это выражение в предметном указателе под рубрикой «дворяне (слуги) Божии, рыцари».[541] Кстати, они тем самым показали, что приведенные термины считают синонимами.

Анализ терминов и их взаимозаменяемости при помощи третьего текста дает весьма ценные результаты. Факт замены слова «дворянин» словом «слуга» позволяет сделать вывод, что для редактора Лаврентьевской летописи это синонимы. Следовательно, наше предположение о том, что дворянин должен был нести военную службу, полностью подтверждается. Замена слов «дворяне», «слуги» словом «дружина» также позволяет утверждать, что дворяне входили в княжескую дружину. Наконец, интересно упоминание во всех трех текстах «злых думцех» Глеба одновременно с его дворянами, исполнявшими роль непосредственных убийц. Автор сообщения, так же как и позднейшие редакторы текста, превосходно различал «думцев» и «дворян». Первые, видимо, составляли «старшую» дружину, последние, так же как и «детские», — «младшую». Подобное иерархическое разделение зафиксировано в летописях. В 1169 г. князь Владимир Мстиславич, столкнувшись с сопротивлением «старшей» дружины, ищет поддержку у «младшей». «Володимир же реч возрев на децкыя, а се будуть мои бояре».[542]

Существование дворян в 1217 г. в Рязани теперь совершенно точно подтверждает, что они появились здесь к началу XIII в. Как было установлено ранее, эта социальная группа существовала во Владимиро-Суздальской земле и в Киевском княжестве. В качестве княжеской администрации (военной и хозяйственной) они выступали и на территории Новгородской земли. С появлением рязанских дворян, видимо, можно предположить, что они существовали на Руси повсеместно.

Необходимо рассмотреть еще одну крайне важную и интересную проблему, которую можно сформулировать как «дворянин и земля», мелкий собственник и его земельная собственность. По этой проблеме возникает ряд вопросов. Прежде всего каково отношение дворянина к земельной собственности? Имел ли он эту собственность? Занимался ли ее эксплуатацией? Кто работал на его земельных участках? К сожалению, у нас в историографии нет ответа на эти вопросы. Все сводится к довольно абстрактному положению, что «землевладение в Северо-Восточной Руси сложилось давно, еще в Древней Руси». Далее указывается, какое это было землевладение, — «поместное».[543] Тем не менее конкретных данных в пользу существования дворянского землевладения XIII в. ни в обобщающих трудах, ни в специальных работах нет.[544]

Анализ документальных источников позволяет ответить на поставленные вопросы. Для исследования представляют интерес новгородские договорные грамоты.

В договоре 1264 г. между Новгородом и великим князем Ярославом Ярославичем содержится исключительно важная формула поземельных отношений и статуса пришлых — «низовских» феодалов в Новгородской земле. «А закладников ти, княже, не приимати, [ни] твоей княгыни, ни тво[и]м бояром; н[ис]е[лти] держати по Новгородьскои волости, ни твоей княгыни, ни бояром твоим, ни твоим дворяном, ни свобод ставити по Новгородьскои волости».[545] Этот отрывок дает ответы на многие вопросы, но прежде всего — на кардинальный: каким было отношение дворянина к земельной собственности. Вне всякого сомнения, в этом сообщении речь идет о каких-то правовых отношениях феодалов к земле и рабочей силе. Из сформулированных в акте требований новгородцев становится ясно, что князю, княгине, другим пришлым феодалам, как боярам, так и дворянам, запрещалось «держать» и «ставить» «свободы» на территории Северо-Западной Руси, а также принимать «закладников», т. е. кабалить ее жителей. Последнее требование лишало рабочей силы «постановленные» или «приобретенные» слободы. Подобное совершенно четкое и недвусмысленное заявление о действиях пришлых феодалов позволяет сделать вывод, что не только князь, княгиня, бояре, но и дворяне стремились к приобретению земельных участков и пытались заполучить крепостных. Итак, историко-юридический акт середины 60-х гг. XIII в. фиксирует существование мелкого служилого феодала-дворянина, который имел и эксплуатировал земельную собственность и зависимое население.

Приведенная выше формулировка запрета характерна не только для договора 1264 г. В грамоте 1266 г., фиксирующей соглашение тех же «высоких» сторон, мы сталкиваемся с аналогичным постановлением, только более подробным и развитым: «А в Бежицах, княже, тобе, ни твоей княгыни, ни твоим бояром, ни твоим дворяном сел не дьржати, ни купити, ни даром приимати, и по всей волости Новгородьскои». Этот запрет не единичный. Несколько далее в той же грамоте читаем: «А из Бежиць, княже, людии не выводити в свою землю, ни из инои волости новгородьскои, ни грамот им даяти, ни закладников приимати, ни княгыни твоей, ни бояром твоим, ни дворяном твоим: ни смерда, ни купцины».[546]Более того, запреты повторены и через 50 лет в грамоте 1304–1305 гг., содержащей договор между Новгородом и тверским великим князем Михаилом Ярославичем. Характерно, что в ней читаем вместо «дворяне» «твои слуги», т. е. княжеские слуги: «А в Бежичах тобе, княже, ни твоей княгыни, ни твоим бояром, ни твоим слугам сел не дьржати, ни купити, ни даром приимати и по всей волости Новгородьскои». Вторично в той же грамоте повторено: «А из Бежиць, княже, людии не выводити в свою волость, ни из ыной волости новгородьскои, ни грамот им даяти, ни закладников приимати ни твоей княгыни, ни бояром твоим,[547] ни слугам твоим, ни смерда, ни купцины».

Перечисленным категориям феодального общества было запрещено эти села «держать». Но что обозначает это слово? Как понимают сами составители грамоты термин «держание»? Какой смысл они в него вкладывают? Многие чтения, содержащиеся в тексте самого документа, превосходно поясняют термин.

В самой преамбуле грамоты мы сталкиваемся с рядом четко сформулированных и юридически оформленных требований новгородцев, желавших, чтобы новый князь Ярослав Ярославич правил «по пошлине», как его отец Ярослав Всеволодович, а не как его брат Александр Невский. В документе читаем: «Держати ти Новъ [гор] од по пошлине, како держал отець твои». Здесь слово «держал» употребляется в значении «владеть», «управлять». Ярослав обязуется править городом, как им управлял или как им владел его отец Ярослав Всеволодович. Но вот уже следующая фраза заставляет предположить другое значение слова: «А бес посадника ти, княже, волостии не роздавати, ни грамот даяти. А волости ти, княже, новгородьскых своими мужи не держати, но держати мужи новгородьскыми.» В отрывке не просто зафиксировано, а подчеркнуто, дважды сказано об одном и том же. Более того, через несколько строк сталкиваемся с аналогией: «. а ты волости дьржати мужи новгородьскыми.» Вновь повторено это требование, правда, оно сформулировано несколько иначе, чем первые два. Значение термина «держать» в рассмотренном тексте совершенно ясно. «Держать» — значит, осуществлять феодальный вассалитет.

Каково же значение слова «держать» в сообщении о селах? «А в Бежицах, княже, тобе, ни твоей княгыни, ни твоим бояром, ни твоим дворяном сел не дьржати, ни купити, ни даром приимати, и по всей волости Новгородьскои». Естественно, первое значение слова «держать» — «управлять, владеть», как управлял, владел Ярослав Новгородом, — не подходит. Это слово может означать и вассальные отношения. Вероятно, и это значение не отражает действительного смысла термина. Надо предположить, что слово «держать» содержит иную смысловую нагрузку. Оно выступает здесь как понятие феодального права, обозначавшее владение и наличие частной собственности, в данном случае на село, земельные участки. Подобная «расшифровка» понятия подтверждается целой серией примеров, зафиксированных в договорах, доказывающих, что приведенное известие отнюдь «не одиноко», не уникально, а напротив, типично и что практика приобретения сел «низовскими феодалами», в том числе дворянами, в 60—70-х гг. XIII в. стала массовой. Это привело новгородцев к столь четким и неоднократным запрещениям.[548]

Теперь никаких недоумений по вопросу отношения дворянина XIII в. к земельной собственности быть не может. Документ совершенно недвусмысленно сообщает, что на северо-востоке и северо-западе Руси (Новгородская и Суздальская земли) к середине 60-х гг. XIII в. дворянин, подобно крупным феодалам — князьям и боярам, — «держал» села, т. е. земельную собственность, пригодную для обработки и приносящую владельцу доход в форме феодальной ренты. Дворянство теперь выступает как земельный собственник. Из приведенного отрывка становится также ясно, каким образом дворянин ее приобретал. Он мог купить землю, мог получать ее в заклад.

Надо отметить еще один источник преобретения земельной собственности на территории Господина Великого Новгорода. Помимо купли, заклада дворянин мог получить угодья и от своего князя, о чем говорит как будто слово «ставити». Это понятие обозначает процесс строительства, создания слобод и деревень. Но подобные действия невозможны без земли. Необходимы свободные участки. Безусловно, их можно купить или получить в заклад. Однако подобные действия скорее типичны для крупного влиятельного и богатого феодала — боярина или того же князя с княгинею. Для мелкого служилого феодала систематическая купля земли — явление не слишком обычное, у него не было на это денег. Тем не менее новгородцы постоянно запрещали «низовскому» дворянину «ставити» «свободы». Следовательно, он строил эти деревни, приобретал землю. Откуда же он ее брал? Видимо, получал ее безденежно, за службу. И действительно, это явление находит документальное подтверждение. Во всех грамотах при перечислении ограничений неоднократно повторено, что дворянам запрещено принимать земельные угодья в дар: «твоим (т. е. княжеским. — Ю. Л.) слугам сел не дьржати, ни купити, ни даром приймати, и по всей волости Новгородьскои».[549] «Дар» в качестве земли и села и есть пожалование дворянину за службу. Повтор этого запрещения во всех без исключения грамотах только доказывает, что этот процесс не прекращался в рассматриваемое нами время, т. е. с 60-х гг. ХШ в. И это, конечно, естественно, ибо за службу надо было платить постоянно.

Другой отрывок из договорной грамоты князя Ярослава Ярославича с Новгородом также дает многое для анализа земельной собственности дворянина XIII в. «А из Бежиць, княже, людии не выводити в свою землю, не из инои волости новгородьскои, ни грамот им даяти, ни закладников приимати ни княгыни твоей, ни бояром твоим, ни дворяном твоим: ни смерда, ни купцины».[550]Следовательно, дворянину, так же как княгине и боярам, запрещен был вывод крестьян-смердов из Новгородской земли во Владимиро-Суздальское княжество.[551] Подобная практика, видимо, объяснялась нехваткой рабочей силы в некоторых районах «Суждальской земли». Сказывались экономический кризис, охвативший Северо-Восточную Русь и последовавший после разгрома татарами в конце 30-х гг. ХШ в., и политика откупщиков — сборщиков дани, которые совершенно опустошили Владимиро-Суздальское княжество и даже вызвали восстание 1261 г.[552] Последствия этих бедствий «Суждальская земля» испытывала на протяжении многих лет. Недаром еще в 1270 г. Серапион, епископ Владимира, писал: «Се уже к 40 лет приближаеть томление и мука, и дане тяжькыя на ны не престануть, глади морове живот наших; и всласть хлеба своего изъести не можем».[553] И далее: «Кровь и отець и братья нашея, аки вода многа, землю напои… мьножаиша же братья и чада наша в плен ведена быша; села наши лядиною поросташа».[554] Вывод крестьян во Владимирскую землю,[555] покупка и держание сел в новгородских волостях, в которых не было откупщиков, сборщиков дани, — все это было характерно для общего процесса преодоления экономического кризиса, для восстановления феодального хозяйства, в том числе и дворянского.

Остановимся на социально-политической роли дворян в обществе XII–XIII вв. Дворянство не только было низшим и средним звеном княжеской администрации, не только исполняло полицейские и судебные функции, воевало с противниками своего сюзерена и управляло его хозяйством. Сохранилось довольно пространное сообщение об известной представительной роли дворян в политических институтах периода феодальной раздробленности.

В 1211 г. возник конфликт между Всеволодом Юрьевичем, князем Владимиро-Суздальской земли, и его старшим сыном Константином. Последний не захотел исполнить волю отца, который требовал в случае наследования Константином великого княжения при выборе столицы отдать приоритет городу Владимиру и тем самым обеспечить владимирской корпорации феодалов главенствующее место в стране. Но Константин предпочел Ростов и ростовских бояр. Через 35 лет повторилась политическая ситуация, возникшая вслед за смертью Андрея Боголюбского. После двукратного отказа Константина приехать к отцу и исполнить его волю Всеволод созвал нечто вроде земского собора.

Сообщение о конфликте между отцом и сыном сохранилось только в Московском летописном своде 1480 г. Оно принадлежит его северо-восточному источнику. Этот источник в составе свода 60-х гг. XV в. попал в Московский свод 1480 г. В других памятниках — Лаврентьевской, Радзивиловской, Новгородской первой летописях и в Летописце Переяславля Суздальского — этого известия нет.[556]

Московский летописный свод 1480 г. сообщает: «Того же лета посла князь великии Всеволод по сына своего Костянтина в Ростов, дая ему по своем животе Володимерь, а Ростов Юрью дая. Он же не еха к отцу своему во Володимер, хотя взяти Володимерь к Ростову; он же посла по него вторицею зова и к собе; и тако пакы не иде к отцю своему, но хотяше Володимири к Ростову. Князь же великы Всеволод созва всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоана, и игумены, и попы, и купце, и дворяны и вси люди, и да сыну своему Юрью Володимерь по собе, и води всех к кресту, и целоваша вси людие на Юрьи; приказа же ему и братию свою. Костянтин же слышев то и вздвиже брови собе с гневом на братию свою, паче же на Георгиа».[557]

Как видим, Всеволод собрал собор Владимиро-Суздальзкой земли. Этот наиболее представительный орган действовал в экстраординарных случаях. Существование собора зафиксировано летописными источниками задолго до XIII в. Его деятельность уже отмечена в период правления Юрия Долгорукого, пытавшегося по договоренности с ростовскими боярами обеспечить передачу части владений на северо-востоке младшим сыновьям — Михаилу и Всеволоду. Большую активность собор развивает после смерти Андрея Боголюбского. В начале XIII в. вопрос о престолонаследии опять возникает во Владимиро-Суздальской земле. И вновь он выносится на собор. Известие, что Всеволод «созва всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоана, и игумены, и попы, и купце, и дворяны и вси люди», подчеркивает всеземский характер учреждения. Если на соборе 1174 г. можно предположить (правда, с почти полной уверенностью) присутствие горожан и дворян, то в сообщении 1211 г. совершенно конкретно указывается на их участие в этом представительном органе.[558] Подобное известие имеет большое принципиальное значение, ибо позволяет сделать вывод о начавшейся активной политической роли мелких и средних феодалов на северо-востоке Руси в начале XIII в. Отметим, что значение этого вывода возрастает, если учесть характер учреждения, которое было призвано укрепить и сохранить власть преемника великого князя. Собор не играл роли совещательного органа. Он выступал как законодательный институт, как политический гарант выборов будущего государя. Все это заставляет предположить начало складывания определенных сословно-представительных органов Владимиро-Суздальской земли и возрастание роли дворян, которые из «слуг дворских» превратились в рыцарское сословие.[559]

Сообщение 1211 г. позволяет сделать еще одно наблюдение. Из этого известия видно, что летописец не упоминает о гридях, мечниках, огнищанах, детях боярских, детских и др. Все сословие «рыцарей» представлено только дворянами. Возникает предположение, не сталкиваемся ли мы впервые с фиксацией общего самоназвания, с термином, объединяющим близкие социальные группы? Безусловно, названия отдельных прослоек класса феодалов могли довольно долго сохраняться источниками. Пример тому — очень устойчивые правовые термины Русской Правды. Но в то же время отметим, что в XIII в. понятие «дворянин»[560]употребляется в летописных и актовых источниках значительно чаще, чем «мечник», «огнищанин», «гридя».[561]

Термин «дворянин» к первой половине XIII в. был повсеместно известен на Руси. Более того, он переносился на аналогичные социальные группы Запада — Германии, Скандинавии и Прибалтики. В домонгольской Руси братья-рыцари военизированных орденов католической церкви получили свое название — «божьи дворяне». Например, цикл смоленских актов, датируемых от начала XIII в. до конца XIV в., содержит этот термин, использует его и понимает его значение совершенно конкретно и определенно, причем не только для определения отдельных представителей этой категории иностранцев, но и для семантической характеристики всей их корпорации — Ливонского ордена. В списках договора 1229 г. между смоленским князем и Ригой и Готским берегом, который продлевался чуть ли не на протяжении полутора веков (он был выгоден обеим сторонам), везде находим упомянутый термин. В преамбуле акта перечислены те, кто лично вырабатывал приемлемую редакцию документа. Среди прочих были и представители интересующих нас групп. «Пре сеи мир трудили ся добрии людие, Ролфо ис Кашеля, божи дворянин тумаше смолнянин.»[562]Последний, видимо, настолько часто и подолгу жил на Руси, что получил прозвище по месту жительства — «смолнянин». Отметим, что братья-рыцари, щеголявшие в торжественных случаях в белых плащах с изображением красного меча и креста, весьма интенсивно занимались торговлей, в том числе и мелочной, вразнос, на территории Смоленска, Пскова, Западной Руси, Литвы, Польши, Прибалтики. Устав Ордена не запрещал этого, а, наоборот, поощрял как в финансовых, так, видимо, и в других целях. Вот почему Тумаш (Томас?) мог очутиться в Смоленске.

Договор 1229 г. был заключен со стороны «немцев» представителями от следующих корпораций: от рижского епископа, от магистра Ордена ливонцев, от горожан Риги и от всех «латинских купцов». В этом перечне встречаем опять интересующий нас термин: «мастьр вълквин, божии дворянин» — «магистр Волквин, божий дворянин». Этот же термин повторен в договоре при указании его важнейших условий. «Пискуп ризкии мастьр божиих дворян, и вси земледержци, Ти дают двину свободну от вьрху, и до низу, в море, и по воде, и по берегу…» Как видим, составители превосходно знали сущность и значение гроссмейстера Ливонского ордена, располагавшего верховной властью «земледержца» на территории Подвинья и устья Двины. Наконец, в середине XIV в. в Подтвердительной грамоте смоленского князя Ивана Александровича сталкиваемся с термином «божий дворянин»: «а приездили ко мне (т. е. к князю. — Ю. Л.) на докончанье, из Риги, от местеря, Пьсков, божии дворянин…» Этот тевтонский брат — рыцарь служил, как видим, дипломатическим представителем гроссмейстера Ордена. Все приведенные известия заставляют прийти к выводу, что на Руси, в Смоленске, превосходно знали и понимали рассмотренные термины и употребляли их в юридических документах. Следовательно, их осмысление и сопоставление с местным понятиям «дворянин» проводились неоднократно и вылились в повседневную практику.

Отметим, что летописцы также упоминали «божиих дворян», рыцарей духовных орденов — Меченосцев и Ливонского. Известие 1268 г. Новгородской первой летописи повествует о заключении мира Новгорода с «немцами»: «И целоваша послы крест; а тамо ездив Лазорь Моисиевичь водил всех их к кресту, пискупов и божиих дворян, яко не помотати им колыванцем и раковорцем; и пояша на свои руце мужа добра из Новагорода Семьюна, целовавше крест».[563] Как видим, «божии дворяне» для летописца — понятие, наполненное весьма конкретным содержанием. Для автора рассказа оно весьма стереотипично, что говорит о хорошем его понимании, которое могло возникнуть только из повседневной практики общения с живыми носителями подобного названия.[564]

Безусловно, смоленские документы XIII в. сообщали и о собственных, русских служилых, феодалах, дворянах. В одной из грамот князя Федора Ростиславича по судному делу, датированной 1284 г., находится упоминание сразу двух категорий феодальных слуг. Из акта о судном деле между немцем — истцом и русским боярином — ответчиком видно, что князь признал виновным своего соотечественника. В резюме грамоты читаем: «бирель прав, а армановичь виноват, выдал есмь армановича и с двором», т. е. перед рижанином Бирелем Арманович должен был искупать свою вину вместе со своими дворянами, со своей дружиной — «двором».[565] Для сравнения и определения этого термина можно привести выражение из Тверского сборника, повествующего о подвигах Андрея Боголюбского со своим «двором»: «Андрей Юриевич укрепися с своим двором».[566] Здесь «двор» эквивалентен по смыслу «дружине». В Ипатьевской летописи, где также приведен этот рассказ, читаем о действиях дружины: «Андреева же дружина приездяче к нему жаловахуть».[567] Таким образом, можно полагать, что Арманович был «выдан» немцам вместе с двором, т. е. с дружиной, скорее всего со своими дворянами.

В самом конце этого документа находится второе упоминание о дворянине, но уже о княжеском.

В акте 1284 г. сохранилось известие о том, что он был заверен печатью. «Моисеи княжь печатник Федоров печатал».[568] Этот княжеский слуга «скрепил» акт, прикрепив к пергамену грамоты на зеленом шелковом шнуре серебряную печать с изображением леопарда. Она сохранилась до нашего времени. Печатник, подобно дворецкому («дворскому»), чашнику, меченоше, постельничьему, входил в дружину и был дворянином, причем наиболее приближенным к князю. Он уже во многом исполнял функции хранителя печати — канцлера. Для выяснения статуса печатника приведем только один пример. Даниил Романович, князь Галицкий, давал своему печатнику поручения, требовавшие личной и абсолютной преданности, но в тоже время наделял его широкими полномочиями. Так, в 1241 г. он послал печатника Кирилла зафиксировать убытки пострадавших земель от грабежа своих феодалов и для оказания помощи. В Ипатьевской летописи читаем: «Курилови, же сущю печатнику, тогда в Бакоте, послану Данилом княземь и Василком, исписати грабительства нечестивых бояр, утиши землю…»[569] Вероятно, после этого сообщения можно не сомневаться, что печатник был самым преданным княжеским слугой, входившим в дружину и защищавшим его интересы против всех врагов своего господина, в том числе и бояр.

Берестяная грамота из Старой Руссы также содержит сведения о дворянах и их деятельности. Документ датируется XII в. Содержание акта не только не противоречит, но и подтверждает подобную датировку. По своему формальному признаку это частное письмо, эпистолия. Содержание документа следующее: «Съ грамота от Яриль ко Онание. Въ волости твоей толика вода пити в городищяньх. А рушань скорбу про городищяне. Ажо хоцьши, ополош дворяна, быша нь пакостил».[570] Как видим, какой-то доброхот посылает отчет о состоянии имения — «волости» его владельцу. Причем указывает, что жители Старой Руссы — «рушане» «скорбят» (обеспокоены, опечалены) о бедствии жителей с. Городище — «городищянь». Причину всех несчастий и голода, когда, по образному выражению корреспондента, крестьянам осталось «толико вода пити», он видит в управляющем вотчины, в «дворяне». Сей администратор — причина всех бед. Автор письма предлагает владельцу Городища несколько припугнуть «ополочь» своего управляющего. Таков смысл этого краткого послания. Документ этот интересен для социальной истории. Но для нас во всем этом эпизоде важна роль дворянина. Он совершенно четко выступает как слуга, управляющий, администратор, доверенное лицо господина. Его функции — управлять хозяйством, смотреть за порядком. Выражаясь современным языком, он должен был интенсифицировать производственный процесс и усилить эксплуатацию рабочей силы, тех же крепостных крестьян — смердов (чего он с успехом и добился, судя по письму). Итак, дворянин был управляющим господским хозяйством, имуществом. Учитывая дату документа, XII в., четкое определение источником деятельности рассматриваемой социальной группировки феодального общества, можно прийти к следующему выводу. Хозяйственное управление, осуществление административного надзора — вот одна из наиболее ранних и основных функций дворянства в тот период.

Интересно еще одно обстоятельство. Речь идет о термине. Характерна следующая особенность текста: название «дворянин» еще не устоялось ни в письменной, ни в устной речи. В эпистолии человек из двора владельца Городища — «дворян».[571] Автор письма Ярила так и пишет: «ополош дворяна». Следовательно, термин, который часто употреблялся в начале и середине XIII в. в новгородских источниках, еще не получил современного письменного оформления. С аналогичным явлением сталкиваемся и в северо-восточных источниках. В Лаврентьевской летописи при первом упоминании о дворянах в сообщении 1175 г. читаем: «дворане».

А. В. Арциховский и В. Л. Янин в своей публикации под № 531 поместили другую грамоту, важную для исследования и сопоставления с действующими юридическими нормами Древней Руси. Она датируется рубежом XII–XIII вв. Грамота является частным письмом богатой жительницы Новгорода (или Новгородской земли) Анны к своему брату с жалобой на мужа Федора и его кридитора Константина, обвинивших ее в незаконной отдаче в рост денег, которые ей не принадлежали. Обвиняемая была вызвана на предварительное рассмотрение в ближайший погост. Но истец Константин не захотел с ней разговаривать, заявив только, что высылает четырех дворян. «И позовало мене во погосто. И язо приехала, оже онь поехало проце, а рекя тако: Азо солю 4 дворяно по гривене сьбра». Составители переводят отрывок следующим образом: «И позвал меня (т. е. Анну. — Ю.Л.) Коснятин (т. е. истец. — Ю. Л.) в погост, и я приехала, а он поехал прочь, сказав: Шлю 4 дворян по гривне серебра».[572] Здесь дворянин выступает в своей обычной роли судебного исполнителя, чиновника местного земского суда. Роль, типичная для служебной прослойки феодального государственного аппарата. Грамота № 531 превосходно подтверждает эту функцию дворянства, столь четко определенную в договорах Новгорода с князьями. Следовательно, эта «повинность» служилых феодалов возникла ранее второй половины XIII в. Дворянин стал «судейским чиновником», «судейским исполнителем» в Новгородской земле на рубеже XII–XIII вв.

Отметим, что сбор гривны серебра находит аналогию не только в Уставной двинской и Новгородской судной грамотах. Существовал и частный акт, юридические постановления которого распространялись как раз на новгородскую периферию. Это жалованная тарханная несудимая грамота великого князя Василия Васильевича Темного старорусским тонникам (рыболовам) от 50—60-х гг. XV в. В ней указано, что она дана по «старым грамотам» Дмитрия Ивановича и Василия Дмитриевича, т. е. деда и отца нынешнего великого князя. Грамота содержит все прежние установления, возникновение которых относится к началу XIV в. Документ сохранил следующие постановления: «А без меня, без великог(о) кн (я) зя, не судит (и) никому, или без наместника. А звати их с осеннег(о); Николина дни до середохрестья. А позовнику взяти гривна ездов». Из приведенного документа становится ясно, за что дворянин или Подвойский получал гривну серебра. Она полагалась ему за «езд». Другими словами, это была плата за приезд и вызов в суд, к наместнику, к администрации. Гривна предназначалась на дорожные расходы, которые платил ответчик.[573] Итак, с уверенностью можно утверждать, что в своем письме Анна сообщает брату, что истец послал за ответчиком четырех дворян, каждому из которых нужно было уплатить ее семейству по гривне. Интересно, что эта «такса» по традиции существовала много лет, в XIV и XV вв.

Большой интерес вызывают наблюдения над идеологией представителя феодального класса, его низшей прослойки. Эти наблюдения можно сделать на основе анализа сохранившегося памятника феодальной раздробленности — «Слова» и «Моления Даниила Заточника». Произведение постоянно привлекает нашу историографию.[574] Была сделана и попытка истолковать идеологию автора памятника.[575] Так, И. У. Будовниц пришел к выводу, что в «Молении» впервые прозвучал голос молодого дворянства, выступавшего с требованием сильной и грозной княжеской власти, опирающейся не на бояр, а на преданных своему государю «множество воев».[576] Видимо, давать столь безапелляционное объяснение очень сложному и многоплановому памятнику нельзя по ряду причин. Никакой антибоярской тенденции нет в ранней редакции памятника. Что касается требования сильной княжеской власти в период расцвета феодальной раздробленности, то это определенная модернизация эпохи и, следовательно, фактическая ошибка. Идея поддержки дворянством царской или великокняжеской власти (а не власти провинциального князя, приглашенного княжить все тем же новгородским или переяславским боярством), как ее формулирует И. У. Будовниц, характерна для эпохи Русского централизованного государства и даже для времени зарождения абсолютизма, т. е. XVII — начала XVIII в. Все это заставляет с очень большой осторожностью и вниманием отнестись к социальному содержанию реалий, терминов и понятий, которые мы встречаем в памятнике. Только с постоянным вниманием к их значению, с обязательным учетом общих социально-политических процессов феодальной раздробленности возможен анализ памятника.

«Слово Даниила Заточника» — это произведение, несущее в себе очень четкую и ясную идейную нагрузку, заключенную в блестящую форму великолепных притч и афоризмов. Оно превосходно отражает классовую сущность древнерусского общества. Картина социального неравенства — это именно тот фон, на котором проистекает дискуссия Даниила со своим адресатом — оппонентом. Автор мыслит и оперирует в своем произведении категориями феодального общества. Для него такие понятия, как «богатый», «бедный», — отнюдь не пустой звук. Даниил превосходно знает отношение классового общества к этим прослойкам. Обращаясь к своему адресату, автор пишет: «Зане, господине, богат мужь везде знаем есть и на чюжей стране друзи держить; а убог во своей ненавидим ходить. Богат возглаголеть — вси молчат и вознесут слово его до облак; а убогии возглаголеть — вси нань кликнуть». Естественно, что после такой преамбулы Даниил делает вывод: «Их (т. е. богатых. — Ю. Л.) же ризы светлы, тех речь честна».[577]

Жалуясь на судьбу, автор противопоставляет своему собственному положению участь князя, живущего в довольстве. В отличие от предыдущей притчи, где констатируется моральное превосходство богатого над бедным, в настоящем афоризме дается картина более «вещественная»: материальное убожество бедного Даниила и комфорт и довольство князя. Автор обращается к адресату: «Но егда веселишися многими брашны, а мене помяни, сух хлеб ядуща; или пиеши сладкое питие, а мене помяни, теплу воду пиюща от места незаветрена; егд[а] лежиши на мяккых постелях под собольими одеялы, а мене помяни, под единым платом лежаща и зимою умирающа, и каплями дождевыми аки стрелами сердце пронизающе».[578]

Но бедность в классовом обществе — не только бесправие и зависимость, нужда и голод, но и потеря социального лица, сословной принадлежности, отсутствие друзей и близких, которые отворачиваются и уходят от несчастного бедняка, от неудачника. Поразительную картину по своему реализму дает Заточник: «Друзи же мои и ближнии мои и тии отврогошася мене, зане не поставих пред ними трепезы многоразличных брашен. Мнози бо дружатся со мною, погнетающе руку со мною в солило, а при напасти аки врази обретаются и паки помагающе подразити нози мои; очима бо плачются со мною, а сердцем смеют ми ся».[579] Тут, как видим, нет и следа христианской морали с проповедью помощи ближнему. Перед нами картина, если не сказать фотография, всемогущего антагонистического общества. Какой же вывод делает член этого общества, нарисовав такую картину? «Тем же не ими другу веры, ни надейся на брата».[580] Видимо, лучшей формулировки не найти.

Подобные страшные картины, естественно, заставляют с большим пониманием отнестись к автору, который с упреком пишет князю о постигших его бедах, опять сравнивая свое положение и положение патрона. Этот афоризм благодаря своему емкому содержанию и форме, приближающейся к пословице, стал классическим в древнерусской литературе: «Зане, господине, кому Боголюбиво, а мне горе лютое; кому Бело озеро, а мне черней смолы; кому Лаче озеро, а мне на нем седя плачь горкии; и кому ти есть Новъгород, а мне и углы опадали, зане не процвите часть моя».[581]

Итак, ничего страшнее бедности в этом обществе, в котором находится Даниил, нет. Положение автора «Слова», видимо, усугубляется еще тем, что он живет в ссылке. Спасение свое Даниил видит только в милости князя. Его патрон один может вернуть автора «Слова» в общество, даровать ему статус равноправного его члена. Только милость князя — выход для Даниила из создавшегося положения: «Но не возри на мя, господине, аки волк на ягня, но зри на мя, аки мати на младенец. Возри на птица небесныя, яко тии не орють, не сеють, но уповають на милость Божию; тако и мы, господине, жалаем милости твоея».[582] И далее: «Княже мои, господине! Избави мя от нищеты сея, яко серну от тенета, аки птенца от кляпци, яко утя от ногти носимого ястреба, яко овца от уст лвов».[583] Княжескую милость Даниил сравнивает с единственным источником жизни — с дождем, оплодотворяющим землю: «Тем же вопию к тобе, одержим нищетою: помилуй мя, сыне великого царя Владимера, да не восплачюся рыдая, аки Адам рая; пусти тучю на землю художества моего».[584]

Заточник — истинный поэт, когда речь идет о княжеской, господской милости, о получении материальных благ от своего господина (князя или боярина). Щедрый господин ассоциируется у него с красочными художественными образами, поражающими афористичностью сравнения: «Зане князь щедр (на милость. — Ю.Л.), аки река, текуща без брегов сквози дубравы, напаяюще не токмо человеки, но и звери; а князь скуп, аки река во брезех, а брези камены: нелзи пити, ни коня напоити». Такого же сравнения заслуживает и сюзерен (господин) меньшего ранга — боярин.

Он сравнивается также с источником, не с рекою, а с колодцем, откуда можно при доброте боярина черпать милости: «А боярин щедр, аки кладяз сладок при пути напаяеть мимоходящих; а боярин скуп, аки кладязь слан».[585] И все же, что имеет в виду автор, так много проповедующий о милостях своих господ, под понятием «милость»? Что означает оно для Заточника? Думается, что он сам достаточно четко объясняет его. Рядом с рассуждениями о щедрости господ читаем: «Доброму бо господину служа, дослужится слободы, а злу господину служа, дослужится болшеи роботы».[586] Итак, здесь понятие «милость» является эквивалентом термина «слобода». Что же представляет собой это название? Слово «слобода» (другой вариант в тексте — «свобода») обозначает сельское поселение.[587] Видимо, пожалование князя или другого крупного феодала заключалось в слободе, в земельной собственности и в людях, жителях поселений, возможно, уже несвободных, т. е. крепостных. Приведенная выше цитата имеет непосредственное продолжение, развивающее положение о слободе, которое очень характерно для владельца имения, земельной собственности и усадьбы. Заточник пишет: «Не имеи собе двора близ царева [княжа — Т.) двора и не дръжи села близ княжа села: тивун бо его аки огнь трепетицею (т. е. тряпицею, тряпкой. — Ю. Л.) накладен, и рядовичи его аки искры. Аще от огня устережешися, но от искор не можеши устеречися и сождениа порт».[588] Итак, перед нами владелец собственности, имеющий ее в «держании». Термин — чрезвычайно интересный и показывающий вполне отчетливо на феодальное держание слободы. Вероятно, можно сделать следующий вывод. Князь, боярин, вообще господин награждают своей милостью, не только золотом и серебром. Эта милость может быть и «слободой», которая жалуется сюзереном. Она дается в феодальное держание. Этот термин эквивалентен понятию «держание» в Западной Европе. Предмет пожалования — «слобода». Именно та «слобода», которую упоминают новгородские документы XIII в. и летописи эпохи феодальной раздробленности.

Отметим еще одно весьма важное обстоятельство. Что такое крепостная зависимость, закабаление, Даниил Заточник знал превосходно. Так, совершенно четко он рисует сцену продажи отцом своих детей: «Не у кого же умре жена; он же по матерных днех нача дети продавати. И люди реша ему: „Чему дети продаешь?" Он же рече: „Аще будуть родилися в матерь, то, возрошьши, мене [пр] одадут"».[589]

Интересно, что Заточник в позднейшей редакции памятника проявляет интерес к некоторым понятиям, характерным для всей прослойки «служилых слуг» в целом. На это указал еще Б. А. Романов. В своей книге он писал: «Заточник XIII в. и выступает с заявкой князю не только личного права на „милость", но уже и группового на „честь": „Княже мои, господине! Всякому дворянину имети честь и милость у князя"».[590]

Памятник рисует перед нами развитое классовое общество. Самое страшное, что может испытать человек, — это бедность.

Подобное состояние лишает его друзей, родственников, пристанища. Более того, он теряет свое социальное лицо, свое место в обществе. Благо, счастье — это богатство, собственность, село, «свобода», которую получают «заточники» в держание за свою службу. Источник подобного благоденствия — князь. Он (или боярин) единственный, кто может осчастливить Заточника. Надо прийти к выводу, что памятник в основном сконцентрировал и превосходно отразил идеологию развивающейся мелкой, служилой, низшей прослойки феодального общества.

Подведем итоги. Прежде всего несколько наблюдений по методике исследования. При рассмотрении таких вопросов, как генезис и эволюция социальных групп, необходимо предельно тщательно производить анализ нарративных и актовых источников, стремясь к использованию всех текстов. Этого требует анализ терминов, понятий, названий. При текстологической сверке необходимо постоянно фиксировать взаимозаменяемость терминов, а также производить, когда это возможно, проверку сравнений путем привлечения синхронного или близкого по времени текста другой редакции. Это позволяет установить степень и время заменяемости, возникновение синонимов, зарождение эволюции терминов и их смыслового значения. При использовании перечисленных особенностей методики исследования можно с полным правом утверждать, что нарративные и актовые источники дают новый интересный материал и могут служить при изучении генезиса дворянства.

Анализ источников, летописных и актовых, позволяет установить следующее. Термин «дворянин» вначале обозначал слугу крупного феодала. Этот слуга жил при дворе своего господина. Как уже оформившаяся социальная группа дворянство выступает во второй половине XII в. Следовательно, ее появление надо отнести ранее этого времени. Дворянин — член «младшей» княжеской дружины, а впоследствии «двора». В конце XII — начале XIII в. он выполняет разнообразные функции. Дворянин — военный слуга (рыцарь) крупного феодала, управляющий его хозяйством, член административного управления и исполняющий роль судебного чиновника и полицейского.[591] Документально зафиксировано, что в начале XIII в. в некоторых землях Древней Руси (например, во Владимиро-Суздальском княжестве) корпорация местных дворян принимала участие во всеземских соборах (законодательных органах). Термин «дворянин» или его синонимы встречаются в русских источниках как северо-западного и северо-восточного, так и южнорусского и западнорусского происхождения. В XIII в. эта социальная группа (как и термин) распространилась повсеместно на всей территории Древней Руси. За свою службу дворянин получал вознаграждение в виде денежного или земельного жалования. Дворянин был земельным собственником. Он мог приобретать и держать села и рабочую силу — смердов. Последних он покупал или кабалил и мог «сводить» на свою землю. Все это позволяет сделать вывод, что истории дворянского класса, сыгравшего столь значительную роль в России, предшествовала история вначале небольшой социальной группы, чья долгая и сложная эволюция растянулась почти на весь период феодальной раздробленности.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

Усиление Ростово-Суздальской земли, ее растущая экономическая мощь и богатство страны привели к установлению широких и прочных отношений с Востоком и Западом на дипломатическом поприще,[592] в области культуры и торговли. О подобных контактах сообщают прежде всего летописи. В статье под 1175 г., где подводятся итоги деятельности Андрея Боголюбского, указывается, что во Владимир приходили купцы из Южной Руси, Константинополя, Западной Европы и Волжской Болгарии. Летописец перечисляет «гостей» «из Царягорода» и от «иных стран», «из Руской земли», «латинян», «всей погани» (т. е. язычников), мусульманских и иудейских («Болгаре и Жидове»).[593] В свою очередь купцы из Северо-Восточной Руси и новгородцы торговали по всей Волге, в Болгарии, в странах Скандинавии и Западной Европы. Торговля была настолько интенсивна и традиционна, что можно даже говорить о спецификации продуктов купли-продажи. Если с Востока постоянно завозили серебро, шелк и пряности, прежде всего перец, а с Запада — олово и свинец, то из Северо-Восточной Руси — меха, лен, воск.[594]Гаремным красавицам багдадского калифа и знатным парижским дамам, придворным испанским щеголям и знаменитому английскому проповеднику Фоме Бекету нравились одежды, подбитые мехом куницы, добытой в муромских лесах; цветные витражи Кельнского собора отражали огни сотен свечей, сделанных из воска, собранного на пасеках Суздаля и Владимира; индийские раджи жаловали своим приближенным в качестве почетного дара одежды из драгоценной ткани — льна, возделанного в районе Торжка или Твери.[595]

Очень интересно установить общий географический кругозор современника расцвета Владимиро-Суздальской Руси. Помимо сведений о внешнеполитических контактах, культурных, «промышленных» и торговых связях существует определенная, зафиксированная в письменных источниках географическая система XII–XIII вв. Речь идет о летописи. Летописец, повествуя о политических событиях своего времени и об истории Руси, дает целый комплекс географических сведений, названий, имен. Рассмотрение этой номенклатуры позволяет установить географический кругозор автора известий как современника древнерусского общества XII–XIII вв. Часть названий принадлежит к библейским источникам. Но, во-первых, их немного; во-вторых, они относятся только к Ближнему Востоку, небольшому району, где стереотипнотрадиционные географические сведения из-за обилия русских паломников были досконально известны не только грамотным людям, но и почти всем верующим. Контакты и связи, существовавшие в «Суждальской земле», были столь интенсивны и широки, что безусловно способствовали накоплению разносторонней географической и этнографической информации, которая, конечно, не могла быть даже сравнимой не только с библейскими, но и вообще с книжными известиями.

Свод названий городов и государств в русской летописи — это результат огромной работы нескольких поколений летописцев. Каждый из них не только осваивал труд предшественника, но и вносил свое в развитие политических знаний, в пополнение и осмысление географических, этнографических и страноведческих сведений. Вот почему, например, владимирский летописец хорошо знал и понимал географию, историю и политику «Повести временных лет», черпал из нее сведения, факты, литературные параллели, которые он использовал в своем изложении событий XII–XIII вв. Смыкаясь и дополняя друг друга, источники образуют полный свод географических данных. Летопись дает исключительный материал — представления о географическом кругозоре автора сообщений, владимирца, современника событий XII–XIII вв.[596]

Безусловно, прежде всего интересны географические термины и понятия, находящиеся в тексте XII–XIII вв. и современные владимирскому летописцу. Именно они показывают на его знание практической географии. Конечно, общий свод географических понятий летописца складывается не только из сведений о современных ему странах и народах. Как уже указывалось, летописец осваивал знания, почерпнутые им из более ранних письменных источников. Ими также не следует пренебрегать. В основном историко-географические названия находятся в начале летописи. Географическое «вступление» «Повести временных лет» довольно сложное по своему составу. А. Н. Насонов указывал: «Начало, вводную часть, составитель Повести временных лет строит, пользуясь хроникой Георгия Амартола, хронографом, „Сказанием о преложении книг на словенский язык и другими письменными и устными источниками, имевшимися у него».[597] Добавим также, что географические понятия наших летописей заимствованы из Библии, патристики и даже апокрифов.

Владимирский летописец знал название «Африка». Хотя по контексту, где упоминается это название, трудно понять, идет ли речь о части света или римской провинции I–II в. н. э., расположенной на месте нынешних Туниса и Алжира. Упоминает летописец ряд стран и также реки и города Африканского материка. Это Египет, Нил, Александрия, Эфиопия, Эритрея (Етривьская пустыня), Ливия, Киренаика, Мавритания, Нумидия. Характерно, что все упомянутые страны расположены на побережье Средиземного моря, Аравийского залива и Красного морядЧасть стран — Ливия, Киренаика, Мавритания, Нумидия — упоминаются только в «Повести временных лет», такие страны, как Египет и Эфиопия, — ив «Повести временных лет», и в тексте сообщений XII–XIII вв. Но по происхождению все эти названия библейские. Правда, их употребление в ряде известий заставляет думать, что летописец (сводчик) XIII в., используя их в тексте для аналогий и исторической справки, превосходно знает их местоположение. Так, в сообщении 1223 г. о нашествии татар летописец пишет, что возможно, на них указывал Мефодий Патарский: «се суть о нихже Мефодии Патомьскыи [Патарскы. — Изд.] епископ сведетельствует, яко си суть ишли ис пустыня Етриевьскы суще межю встоком и севером; тако бо Мефодии рече, яко к скончанью времен явитися тем, яже загна Гедеон, и попленять всю землю, от востока до Ефранта и от Тигр до Понетьского моря, кроме Ефиопья».[598]

Летописец хорошо знает Малую Азию и Ближний Восток. В тексте встречаем свыше 30 географических названий этих районов. По своей принадлежности они объединяются следующим образом. К Малой Азии относятся Вифиния и ее города Халкидон, Никия и Никомидия (последняя — столица), Каппадокия, Киликия, Лидия, Ликия, Пафлагония, Анкира, Фригия, Синоп, Эфес и народ вифины. Регион Ближнего Востока представлен следующими названиями: Месопотамия, Антиохия, Палестина, Иерусалим, Иордан, Синайские горы, сарацины, Сирия, Финикия, Халеп (Алеппо), Аравия, Килисирия (Кулия). Последняя была расположена на границе Ближнего Востока и Малой Азии, на территории Ирака. Ряд названий принадлежит к Среднему Востоку: Вавилон, Бактрия, Тигр, Ефрат, Ассирия, измаильтяне, Мадиамская земля (библейский термин), Мидия, Персида (Персия), ниневитяне. Наконец, довольно много географических названий, обозначающих острова Средиземного моря: Кефалия, Кипр, Кифера, Крит, Родони (Родос), Сардиния, Хионо (Хион).

В тексте летописи встречаем помимо перечисленных еще ряд названий районов и народов Азиатского[599] материка: Индия, индийцы, врахманы (брахманы), Таноготская земля, татары, торкмены, хвалисы, Хвалисское море (Каспийское море), Бактрия, Ник, Саков, саксины. Почти все эти названия находятся в тексте XII–XIII вв. Некоторые наименования связаны с Кавказом. Это прежде всего Кавкасийские горы, а также Армения Великая и Армения Малая, абазинский народ (обезы), касогы (касоги), Колхись (Колхида). Указанные названия также встречаются в текстах XII–XIII вв.

Свыше 30 названий падает на центр европейской цивилизации раннего средневековья, на северное побережье Средиземного моря. «Повесть временных лет» дает сводку наименований материковой Греции, это прежде всего само название «греки», которое является и синонимом понятия «византийцы». Оно часто употребляется и в известиях XII–XIII вв. Общее название «Пелопоннес» известно Лаврентьевской летописи: это «Пеления (Полопонис)». Перечислены и его области: Аркадия, Македония, Меотия, Фессалия, Фиваида (Фива), Фракия (фраки) — область и народ. Совершенно особое место в русской летописи занимал Константинополь — самый крупный и самый богатый город европейского мира, крупнейший центр торговли, ремесла, культуры, столица православия. Судя по летописным записям, современники хорошо знали название этого города, превосходно понимали его значение во всех аспектах политики, культуры и идеологии. И это, несмотря на появившееся в XII–XIII вв. критическое и даже ироническое отношение к Византии и особенно к византийцам. Константинополь действительно ассоциировался у русских, современников эпохи феодальной раздробленности, с понятием центра мировой духовной культуры. Достаточно сослаться на статьи, рассказывающие о разгроме города в 1204 г. европейскими «борцами за веру» — крестоносцами.[600] Ни один город, упомянутый в летописях, не имел столько названий, в том числе и Киев, и Владимир, и Новгород, как столица империи. Это был Царьград, Царьгород, Цесарьгород, Византия, наконец, Константинополь. Упоминаются даже некоторые городские достопримечательности: район св. Маммы, церкви Богородичная в Влахерне, Софийская соборная.

Остальные названия связаны с Балканами, Апеннинским полуостровом и побережьем Средиземного моря: Адриакия (Андриокия) (название области (Адриатика — совр.) и моря), Адрианополь (Арестов, Ондрень), Босфор, Афонская гора (Святая гора), Албания, Далматия, Иллирия, Италия (Волошская земля), Лукония (область в Италии), Дунай, Дерестер, Селунь, словене дунайские, болгары дунайские.

Помимо перечисленных летопись дает неожиданно много наименований, связанных с названием «хорваты». В «Повести временных лет» читаем: хорваты, хорваты белые, хрьвате, хрвате, хрвата.[601]

За X–XIII вв. летописец приводит много этнических названий, относящихся к славянам. Это болгары дунайские, словене дунайские, лутичи (лютичи — бодричи), мазовшане, морава, ляхове (поляки), поморяне, чехи (чахове). Кроме того, неоднократно упоминаются географические названия — местности, связанные со славянами: Долмация, Иллирия, Паннония, Селунь (Фессалоники), Польша (Лядьская земля), Чешская земля, Чешский лес. Много раз упоминаются названия, связанные с Польшей, поляками. Это естественно. Из всех славян, включая и дунайских болгар, на северо-востоке лучше всех знали поляков. Они были постоянными союзниками или противниками в зависимости от политического положения Северо-Восточной Руси.

Отдельный комплекс сообщений составляют названия, относящиеся к европейским, германоязычным народам: это англичане (агляны, агняне, Агнянская земля); древнерусский летописец знал Британские острова — Британию (Вретанию), готов, немецкий город — Венец земли, урманов или норманнов, свеев, а также немцев. Список большинства этих народов читаем в «Повести временных лет»: «Афетово бо и то колено Варязи, Свей, Урмане [Готе — Т.], Русь, Агняне Галичане, Волхва Римляне Немци, Корлязи[602] Веньдици Фрягове.»[603]

Из всех народов Европы немцы упоминаются наиболее часто (десятки раз) как в «Повести временных лет», так и в тексте XII–XIII вв. Под этим названием встречаются как орденские рыцари, так и прежде всего жители империи, купцы из северонемецких городов и Ганзы. Немцы наряду с непосредственными соседями Руси — наиболее знакомая для летописца национальная категория. Они, видимо, и входили в число обитателей повседневного, обиходного мира человека Древней Руси. Немцы хорошо были известны современникам как торговцы, ремесленники и солдаты-наемники, а затем орденские кнехты. Летописец совершенно свободно оперирует понятием «немец», «в немци». Да это и естественно: русские купцы ездили в города империи. Летопись весьма доброжелательна к немецким купцам и мастерам. Абсолютно никакой национальной предвзятости или тенденциозности по отношению к немцам в летописи нет, как, впрочем, и по отношению к другим народам.

Летописец также знал латиноязычные народы и государства — это римляне, веньдици, волхва (волохи), фрягове, Италия (Волошьская земля), Рим, Сардиния.[604]

Наиболее известны были владимирскому летописцу названия, связанные с угро-финскими народностями. Они употребляются даже чаще, чем название «немцы». И это объяснимо. Летописцам были известны не только области (в первую очередь пограничные), населенные уграми и чудью, но и территории, входившие в состав государственных образований Древней Руси, того же Новгорода или Владимиро-Суздальской земли. Северо-восточный летописец употребляет следующие географические и этнические названия: весь, емь, ижерцы, Карпатские горы (Угорские), Колывань (Ревель), либь (любь), меря, Нева, Нево (Ладожское озеро), пермь, печера, тепьра, торма, тиверцы, Угорская земля (Угре, Венгрия), Угорское под Киевом, угра (югра), угры (венгры) белый и черные, черемисы, чудь (чюдь, финны), чюдь заволочьская, норома (норова, порма), Чудская земля.

Подобное обилие названий, обозначающих этническую принадлежность народностей к угро-финской группе языков, находим как в «Повести временных лет», так и в текстах XII–XIII вв. Венгры и чудь для владимирского летописца — не только военные противники, но чаще политические союзники, а также торговые партнеры. Об их продвижении с Камы на Дунай он хорошо знает по «Повести временных лет». В борьбе за Киев в середине XII в. угры постоянно фигурируют как политическая сила, выступающая в поддержку определенного блока русских князей.

Чудь, эсты показаны в летописях также как политическая сила, вступающая со своими противниками в единоборство в районе Прибалтики. Так, владимирские летописцы отмечают борьбу русских в союзе с чудью и эстами против Тевтонского ордена в 20—40-х гг. XIII в.

Необходимо отметить, что в Лаврентьевской летописи неоднократно упоминаются названия балтоязычных народов: зимигола (зимегола), летгола, корсь, литва (литовцы), ятвяги, пруссы. Упомянуты Рига и рижане. Если с начала XIII в. Литва — опасный и упорный противник западных земель, то латышские племена, в особенности латгалы, — наиболее стойкие и верные союзники Новгорода и Пскова и приглашенных князей из Владимира в борьбе против Ордена, т. е. меченосцев и тевтонов.[605]

Владимирскому летописцу были очень близки помимо финских народностей, живших в междуречье Оки и Волги, тюркские народы Поволжья. Это ближайшие соседи, постоянные партнеры по торговле. С обеих сторон наблюдалась большая заинтересованность в «экспортно-импортных» операциях. Болгарские купцы посещали «Суждальскую землю», «сужалские» — города своих соседей, в том числе и их столицу — Великий город. Летописец перечисляет географические названия сопредельного государства: Болгария, болгары волжские, Великий (Бряхимов) город, Ошел. Встречаем и названия «козары», «хозари», а также, что весьма характерно и показывает знание владимирским летописцем географии всей Волги, в том числе и ее низовий, упоми наются саксины — жители города Саксина, расположенного в дельте Волги, крупнейшего торгового центра на Каспии. Это упоминание находим в сообщении, посвященном трагедии монгольского нашествия. В Лаврентьевской летописи под 1229 г. читаем: «Саксини и Половин возбегоша из низу к Болгаром перед Татары и сторожеве Болгарьскыи прибегоша бьени от Татар, близ рекы еиже имя Яик».[606]

Наконец, в летописи встречаемся с некоторыми названиями кочевых народов, соседей Руси. Это прежде всего общее название — «половцы». Оно известно было любому жителю Древней Руси. В летописи также упоминаются торки (торьцы), кумане, клобуки черные, берендеи, турпеи, печенеги, обры. Ряд названий связан с этнонимом «половцы» — Половецкая земля, Половецкое поле (степи), емяковы половцы, корсунские половцы, Переяслав ские половцы.

Летописец знал самые северные народы — самоядь, а также готов, исчезнувших, бывших к периоду существования Древней Руси историко-этнографической реалией.

Итак, надо полагать, что владимирский, ростовский, переяславский, суздальский сводчик-летописец XII–XIII вв., переписывая, редактируя памятники своих предшественников, дополняя их современной ему информацией, создавал не только историческое произведение, но и своеобразный географический справочник — атлас, отражающий известный ему мир. На основании его анализа можно прийти к выводу, что на северо-востоке Руси были хорошо осведомлены о тогдашней Вселенной. Конечно, наиболее известны были непосредственные соседи, но не только они. Ибо кроме угро-финских племен, Волжской Болгарии (и во сточных купцов) летописец Владимиро-Суздальской Руси превосходно знал немцев, поляков, венгров, Византию и Скандинавию. И, как подтверждают разнообразные источники, знания эти были отнюдь не книжными.

Отметим, что иноязычные источники дают многое о связах Северо-Восточной Руси. Как раз с IX в., т. е. со времени «Повести временных лет», известия арабских географов и историков о Волге, Волжском пути, Волжской Болгарии, русах, славянах и балтийском янтаре становятся все более и более подробными, распространенными и разнообразными. Это безусловно показывает на множество источников информации, а следовательно, на увеличение числа торговых экспедиций в этот район. Подобная интенсификация связей объясняется увеличением в период IX–X вв. спроса в странах Востока на основной импортный товар севера — мех. Соболь, куница, горностай, бобер, белка шли на отделку одежды и головных уборов знати, купцов и владетельных особ. Помимо мехов и льна, также выступавшего в качестве драгоценного и, видимо, почетно-символического дара, из района Средней и Верхней Волги, Оки и их притоков на Восток шли мед, рыба, рыбий клей, кожа (сафьян), заготовки дерева (береза, ясень, дуб)[607], а также клинки мечей, а позднее сабель. Через «Суждальскую землю» шли и другие товары преимущественно из Новгорода, его владений, Прибалтики и стран Скандинавии: янтарь, моржовая кость, цветные металлы, оружие. Из стран Востока в Северо-Восточную Русь поступали серебро в монетах и ломе, драгоценности, стеклянная посуда и бусы, шелк, атлас, перец, мускус. Об интенсивности торговли уже в X в. можно судить по тем караванам мусульманских торговых судов, которые прибывали по Волге в Болгарию.[608] Посольство арабского халифа Муктадира из Багдада, прибывшего в 922 г. в Волжскую Болгарию, составляло огромный караван. Он насчитывал 5 тыс. человек (члены посольства, муллы, челядь, купцы, ремесленники, охрана) и 3 тыс. голов вьючных животных.

Основной поток восточных купцов оседал в Волжской Болгарии и в «Суждальской земле», но некоторые достигали и других районов Северо-Восточной Руси (Мурома, например),[609] а также Прибалтики и Северного Ледовитого океана — «моря мрака».[610]Мусульманские купцы «осваивали» район Средней Волги весьма интенсивно. На это указывает большое число кладов восточной монеты, датируемой IX в., тогда как подобных находок на территории Болгарии нет. Более того, видимо, Ока фигурирует в некоторых арабских сочинениях под названием. «река Рус» — приток Итиля (Волги).[611] Авторы арабоязычных сочинений по истории и географии X–XIV вв. благодаря Волге и волжской торговле, возможно, лучше знали Болгарию[612] и Северо-Восточную Русь, нежели Киевскую.

Одним из интересных и малоизученных является вопрос о торговле Владимиро-Суздальской Руси с Востоком.[613] Изучение восточной торговли Владимиро-Суздальской Руси дает возможность, во-первых, рассмотреть многочисленные связи этого района со странами Востока, во-вторых, установить известную специфику вывоза из северных и северо-западных районов Руси, в-третьих, определить участие в восточной торговле русских купцов из земель, граничивших с Владимиро-Суздальским княжеством, и купцов из других стран Европы.

Торговля Владимиро-Суздальской Руси с Востоком шла по Волжско-каспийскому пути. Шелковые ткани, пряности, драгоценные камни, жемчуг, золото и серебро в слитках, ювелирные изделия привозились арабами и персами из Индии, Персии, Хорезма и Ормуза в район Каспийского моря, Закавказья, Нижней Волги и через земли болгар попадали во Владимиро-Суздальское княжество.

Как уже отмечалось выше, русские вывозили разнообразные меха (соболя, лисицы, бобра, горностая, рыси), некоторые изделия из меха, рыбий клей, моржовые клыки. Основная доля вывоза падает на сырье,[614] но вывозились из Руси и ремесленные изделия, ювелирные украшения[615] и льняные одежды. Уже в начале XII в. в Закавказье было известно, что льняные одежды «ценою каждая в золотую монету» вывозятся из страны «русов».[616] Вывоз такого товара, как льняные ткани, дает возможность безошибочно определить место их изготовления: Владимиро-Суздальская, Новгородская и Смоленская земли. Действительно, в основном только эти области производили лен-долгунец, так как в силу природных условий на юге Руси эта культура почти не произрастала.

Летописные источники ничего не сообщают о льне на юге Руси, если не считать упоминания Киево-Печерского патерика о масле, которое добывалось из льняного семени.[617] Однако это упоминание находится лишь в одном из списков патерика, в других его нет.[618]

В южных землях (Киевщине, Переяславщине) основной культурой, из которой добывали растительное волокно, была конопля, возделывавшаяся здесь еще со скифских времен. В отличие от льна конопля хорошо растет на черноземе, хорошо переносит засуху, ей необходимо значительно большее количество солнечных дней, чем льну.[619] В древнерусских памятниках она упоминается наряду со льном как культура, идущая на волокно, и при перечислении в тексте она идет даже раньше льна. «Аже мужь иметь красти конопли или лен и всякое жито…», — читаем мы в Уставе Ярослава Владимировича.[620] Название конопли в южнорусских областях сходно с названием одежды. Так, в орловском диалекте конопля называется «посконей» и «замашкой»; в то же время встречаем выражения «посконная рубаха», «рубаха из замашки».[621]

Разведение льна на севере и северо-западе[622] страны зафиксировано в источниках. Насколько большое значение придавалось торговле льном, можно судить по договорам 1266 и 1270 гг. между Новгородом и великим князем Ярославом Ярославичем. В статье о торговых пошлинах специально говорится о продаже льна в Суздальской земле: «…а то, княже, имати по 2 векши от лодье, и от воза, и от лну, и от хмелна короба…»[623] Производство льняных тканей во Владимиро-Суздальской земле подтверждается и многочисленными находками остатков льняных одежд при раскопках курганов в этом районе.[624]

Упоминание о продаже льняных тканей, конечно, не дает возможности точно определить, где они были изготовлены. В то же время необходимо признать, что и местные, и привозимые из Новгорода и Смоленска льняные ткани покупались купцами, непосредственно торговавшими с Востоком, на территории Владимиро-Суздальской земли, полностью контролировавшей северную часть Волжского пути.

Находки монет также позволяют говорить о торговле с Востоком. На изучаемой территории было обнаружено свыше 50 кладов восточных монет — куфических, саманидских и аббасидских, датируемых VIII–XI вв.[625] Количество восточных монет, найденных в кладах, колеблется от нескольких монет до десятка тысяч. Происхождение монет может служить достаточным доказательством связей между арабским Востоком и Владимиро-Суздальской землей на протяжении нескольких веков. Были найдены монеты, выпущенные на севере Ирана (чеканенные в городе Казвине), в Центральном и Южном Иране — в Исфахане, Ширазе, Фаррисе.[626] Наряду с иранскими обнаружены монеты из Сирии — Дамаска, с Аравийского полуострова — из княжества Оман, из города Басры, крупнейшего порта в Персидском заливе и перевалочного пункта на пути в Индию.[627] Монеты, чеканенные в Багдаде, говорят о торговых связях с Двуречьем; монеты Тбилиси, Самарканда, Бухары и Мерва — о связях с Закавказьем и Средней Азией.[628]

Через посредников (волжских болгар и арабов) товары Владимиро-Суздальской Руси могли попадать далеко на Восток — в Иран, Афганистан, в центры торговли и караванных путей. Так, об экспорте льна через Каспийское море в Иран говорится в персидском сочинении «История Табаристана» (начало XIII в.).[629]В нем упомянуты льняные одежды, которые завозились (в том числе, вероятно, и из Руси) лишь в Табаристан и которых не было в других районах Ирана. Из этого же сочинения узнаем, что торговля шла по Волге из города Великого в город Саксин, расположенный в дельте Волги, близ Итиля, и из Саксина морем в город Амоль, находившийся на южном берегу Каспийского моря.[630] Насколько была развита эта торговля, можно судить хотя бы по тому, что в XII в. до 400 больших морских кораблей ежегодно осуществляли перевозки товаров между Саксином и Амолем. С Саксином торговали не только купцы из Табаристана, которые ездили вверх по Волге и достигали Великого города, но и купцы Баку, Дербента и Хорезма.[631]

В X–XIII вв. велась, возможно, и посредническая торговля с Индией. Известным подтверждением этого является упоминание о земле русов и о русских товарах в ряде сочинений индийских писателей, географов и историков. Так, Масуд Сад Салман (XI–XII вв.), поэт из Лахора, говорит в своих стихах о боевых доспехах из земли русов. Более детальное знакомство с Древней Русью обнаруживает Мухаммед Авфиз (XIII в.), который пространно описывает торговый путь по Волге, Волжскую Болгарию и племена славян.[632] Седьмая глава сочинения Мубаракшаха Марварруди «Тарих и Фахруддин» (1206 г.), одного из первых исторических трудов, написанных в Индии, содержит довольно подробные сведения о русах, об их расселении и о реке Дарья-и-Рус (Волге),[633] В трудах историка Амира Хусрау (начало XIV в.) говорится о привозе из Руси в Индию мечей, льна и льняного полотна (katan-i-rusi), которое ценилось очень высоко и которое обычно жаловалось индийской феодальной знатью своим приближенным в виде почетного дара (khilat).[634] Арабский географ XIV в. Шегаб Эддин (Шихаб ад-Дин) также писал, что дорогие льняные одежды, доставляемые из Русской земли, пользовались большим спросом в индийском городе Дели.[635] Это известие подтверждается находками на территории Владимиро-Суздальской Руси. Близ Переяславля-Залесского в 1853 г. были найдены афганские монеты раджей Кабула с санскритской надписью.[636]Находка оказалась не единичной; в курганах близ Ростова были найдены такие же монеты.[637] Кабул (как и города Балх, Газна, Герат) был крупным центром караванной торговли с Индией. Караванная торговля шла не только через Кабул, но и через Северо-Восточный Афганистан — провинцию Бадахшан, которая граничит с Индией. На территории Владимиро-Суздальской Руси и в районе самого города Владимира найдена целая серия бадахшанских монет.[638]

Видимо, лен ценился не только в Азии. Интересно, что в 1221 г. в Крыму, в районе Судака, где происходили переговоры одного из русских князей с эмиром турок-сельджуков, последний получил в качестве почетного дара лен, видимо, льняное полотно.[639] Это лишний раз подтверждает ценность и символическую значимость подобного дара.

Надо отметить еще одну важную особенность экспорта льна, «национального продукта» Владимиро-Суздальской земли, Новгорода и Пскова, поступавшего в страны как Востока, таки Запада. В средние века вся золототканая промышленность Средней Азии, Индии, Персии, Среднего Востока, Ближнего Востока, Египта, Малой Азии, Византии, Италии, Испании не могла существовать без льна. Основа для золотой нити была льняной. Именно на нее накручивалось покрытие золотой амальгамы или тонких позолоченных лент серебра. Подобная технология ткачества господствовала очень долго на Востоке и до XIII–XIV вв. в Византии и Испании.[640] В странах Средиземноморского бассейна только в эпоху третьего и четвертого крестовых походов стали употребляться при золототкачестве шелковая ткань или полоски серозной ткани кишок животных. Но на Востоке и в этот период продолжали использовать для основы лен. Естественно, можно с полным правом утверждать, что на протяжении веков лен, льняная нить, пряжа, ткань поступали буквально во все концы тогдашнего мира. Все это дает основание говорить о связях непосредственно (и, конечно, опосредованно) Северной Руси, «Верхней Руси», практически со всеми странами, где было развито золототкачество. Учитывая специфику льна (растения могли произрастать только в сравнительно умеренном климате), надо признать, что этот регион был монополистом в производстве и продаже на мировом рынке сырья (льна-долгунца), «полуфабрикатов» (льняной пряжи и нитей), а также готового продукта (льняной ткани). Лен для Владимиро-Суздальской Руси, Новгорода и Пскова в средние века был примерно тем, чем был янтарь для Прибалтики в античную эпоху.

На территории Владимиро-Суздальской Руси были найдены многочисленные предметы художественного ремесла Востока. В 1836 г. недалеко от Белогостицкого монастыря, на р. Устье, при прокладке трассы на Ростов был обнаружен клад из нескольких сот саманидских дирхемов, русских украшений с зернью и серебряных бляшек с арабской надписью. Последние составляли наборный пояс. Бляшки датировались XI в. Характерный подбор украшений (русские вместе с восточными) показывает, что весь клад был составлен непосредственно на территории Руси. Его общая датировка (XI–XII вв.) установлена Г. Ф. Корзухиной.[641]В могильниках Верхнего Поволжья, в районе д. Пекуново Кимрского района Калининской области, найдена бляшка-накладка из тонкого листа серебра. Возможно, это тоже одна из деталей наборного пояса восточного происхождения.[642]

Остатки шелковых тканей при раскопках на территории Владимиро-Суздальской земли, а также Рязанской и Новгородской позволили установить интенсивные связи этих районов со Средней Азией. Северо-Восточная Русь закупала материю, которая поступала через Болгарию по Волге. Специфика шелковых тканей, произведенных из некрученой пряжи, и позволила точно установить район их производства.[643]

На территории северо-востока Руси находят поливную и стеклянную посуду Востока. Найдена она и в районе Суздаля. Это фаянсовая посуда с люстровой и люстровидной росписью. Она изготовлена в XII–XIII вв. в Иране. В Москве были найдены остатки сирийской стеклянной посуды из Алеппо и Египта. У соседей Владимиро-Суздальской земли, в Рязани, обнаружена также сирийско-египетская посуда не только XII–XIII вв., но и XI–XII вв.[644]

Интересны наблюдения М. В. Фехнер о стеклянных изделиях. Она проследила ареал распространения восточных бус на территории Древней Руси. Они проникали сюда в X–XII вв. Стеклянные бусы с металлической прокладкой (золотой или серебряной) были продуктом импорта из Переднего Востока, точнее — из Египта (из Александрии). М. В. Фехнер указывает, что торговля ими шла через Волжскую Болгарию. «Их находки, частые в низовьях Оки, бассейнах Клязьмы, Москвы, верховьях Волги, Западной Двины, Днепра, Десны и Сожи, редеют по мере удаления к югу и юго-западу, к среднему течению Днепра, и в Киевской области они уже являются единичными».[645] Из Средней Азии, Ирака (Басры), Персии (Хоросана), Афганистана (Бадахшана), Индии (Кашмира) на Русь шли поделки из сердолика — бусы. Видимо, с Востока импортировался и хрусталь.[646] Причем, он привозился не только в качестве готовых изделий — все тех же бус, но и в виде «полуфабрикатов», которые доделывались уже на Руси.

Импорт хрусталя и сердолика также шел по Волжскому пути через Болгарию и «Суждальскую землю».

История импорта Владимиро-Суздальской Руси будет неполной, если не отметить очень широкий ввоз шелковых тканей, а также шелковых и золотых нитей. Оказалось, что те великолепные драпировки, которыми украшались церкви Владимира, Боголюбова, Ростова, Суздаля во время торжественных богослужений, роскошные, переливавшиеся всеми цветами радуги парадные облачения духовенства и знати были эффектным, но не единственным, как кажется на первый взгляд, подтверждением связей с экзотическими странами Востока и Византией. Археологические раскопки неожиданно заставили поставить вопрос о массовом использовании привозных материалов и пряжи. Фрагменты тканей, собранных из вскрытых погребений, обобщение и анализ находок дали возможность М. В. Фехнер прийти к следующему выводу: «… шелк использовался сельским населением только для отделки праздничного костюма, сшитого из тканей шерстяной или льняной. Полосками шелка обшивали ворот платья, из шелка выкраивали пристяжные воротники и невысокие стоячие, которые носили на шее, подобно ожерелью. Шелком украшался головной убор — из него делали очелья, обрамлявшие верхнюю часть лба».[647] Были вышиты шелком и некоторые предметы повседневного обихода, например чехол для кошелька. Пожалуй, на массовое использование шелковой ткани указывает ее качество. Для декоративного украшения одежды применялись гладкие одноцветные ткани.[648]Это были самые дешевые сорта шелка, а следовательно, наиболее доступные для «простого» народа.

С Востока шел основной импорт драгоценных камней. Их стоимость и небольшой вес были исключительно выгодны купцам, совершавшим громадные переходы в несколько тысяч верст. Драгоценные камни прежде всего шли на украшение предметов культа. Летописец указывает на использование их для оклада икон и другой храмовой утвари в главной церкви Владимира. В некрологе князю Андрею Боголюбскому рассказывается о его деятельности как фундатора: «и украси ю (церковь. — Ю. Л.) иконами многоценьными, златом и каменьем драгым, и жемчюгом великымь безьценьным, и устрой е различными цятами и аспидными цатами украси и всякими узорочьи».[649] И далее летописец добавляет: «украшена и всякыми сосуды церковнымы и Ерусалим злат и с каменьи драгими и репидии многоценьными каньделы различными…»[650] Если название камней не указано, то жемчуг, как видим, упоминается. «Великии жемчюг», самый лучший в тот период, добывался в Индийском океане. Видимо, речь шла все-таки о восточном жемчуге, так как наш пресноводный жемчуг, добывавшийся в реках России, был значительно меньше по величине. Но если это так, то Андрей Боголюбский украшал свои храмы индийскими жемчужинами.

Ввоз восточных драгоценностей на территорию Владимиро-Суздальской Руси подтверждается не только письменными источниками. На это указывают и археологические находки. В начале XIX в. около Каширы Московской области был найден клад куфических монет.[651] Но кроме дирхемов там находился и серебряный перстень с изумрудом. Датировалось это украшение IX–X вв. Перстень был сделан на Востоке. Как известно, камни изумруда в этот период находились только в Египте. Оттуда камень доставлялся в страны Средиземноморья, Ирак, Иран и даже в Индию. Изумруд ценился не только за красоту, но и за тот дар, который ему приписывался. Зеленый камень защищал от отравы, вселял бодрость, ограждал от дурного глаза.

Раскопки курганного могильника близ с. Михалки около г. Суздаля в 1974 г. дали фрагменты женской одежды XII в. Воротники платьев были сделаны из ткани с золотым шитьем. М. А. Сабурова, исследовавшая эти детали одежды, пришла к следующим выводам. Ткань — шелк «византийского круга», ее цвет «червчатый». Она окрашена специальным красителем, происходившим из Ирана. Шелк расшит уже на Руси местными вышивальщицами Владимиро-Суздальской земли. Вышивка произведена золотыми нитками. «Нити сделаны из позолоченной серебряной узкой ленты, обвивающей льняную ткань».[652] Возникает вопрос, не вернулся ли лен из Владимиро-Сузадьской земли или Новгорода и Пскова обратно на родину уже в качестве золотой нити?

Весьма важен и заключительный вывод М. А. Сабуровой, что шитые воротники «широко распространяются по всей Древней Руси, включая и окраинные земли». Исследовательница также подчеркивает, что их находят «не только в погребениях княжескобоярской среды, но и в богатых погребениях горожан и крестьян».[653] Последний вывод еще раз указывает на массовые закупки (а следовательно, и на сравнительную дешевизну) шелка на территории Владимиро-Суздальской Руси, куда он поступал не только с Востока, но и из Византии.

Но шелк привозили не только с Востока и Византии. Великолепный образцы шелковых тканей, значительно отличавшихся от дешевых однотонных сортов, которые закупались «низами» Владимиро-Суздальской Руси, привозились с Запада, из стран Южного Средиземноморья. Речь идет об Испании. Здесь на протяжении нескольких сотен лет производилась продукция шелковичного червя. Юг Испании, владения Альмохадов, арабские эмираты Кордовы, Севильи, Гранады специализировались в IX–XIV вв. на изготовлении и продаже дорогих высококачественных тканей. «Только в одной Альмерии, древнейшем шелкоткацком центре, насчитывалось около 800 ткацких станов. В XII в. большую известность приобретают мастерские Малаги, Мурсии, Севильи, вырабатывавшие великолепные шелковые узорные ткани, которые находили широкий сбыт в странах Европы».[654] Именно в такую ткань были первоначально задрапированы останки Андрея Боголюбского. В 1753 г., когда могилу в Успенском храме во Владимире вскрывали, шелк был вынут из гробницы.[655] Фрагмент материи сейчас хранится в Историческом музее в Москве.

Ткань представляет громадный интерес с точки зрения как искусствоведческой, так и исторической. На ее красном фоне, составляющем квадратный орнамент, помещены рисунки львов, сгруппированных парами. Морды животных и фигуры попугаев, также расположенных парами, вытканы золотом. Каждая группа обрамлена орнаментом в виде пальмы. Они вытканы зеленым шелком. Испанское происхождение ткани не вызывает сомнения. На это указывает технология золототканой нити.[656] Каким образом попал шелк с юга Испании во Владимир на Клязьме, объяснить нетрудно. Этот товар был доставлен по Волге из Саксина, расположенного в дельте реки, где еще в первой половине XII в. жили не только арабские купцы из стран Магриба — Северной Африки, но и купцы из Испании. Подобное сообщение не вызывает сомнения, ибо принадлежит посетившему город торговцу аль-Гарнати. Он совершил в первой половине XII в. путешествие из своей родины Испании по Средиземному, Каспийскому морям и Волге в Русь.[657]

Вопрос о том, доставлялись ли русские товары в далекие страны Азии только купцами-посредниками — арабскими, среднеазиатскими — или также и русскими купцами, в настоящее время уже поддается решению. Известие арабских географов о посещении русскими купцами Багдада, где они находили переводчиков среди своих соотечественников — пленных рабов, живших постоянно в столице халифата, сообщение о русских кораблях в Саксине — все это подтверждает поездки «русов», в том числе и из «Верхней Руси», т. е. Владимиро-Суздальской земли, в азиатские страны.

Восточная торговля Владимиро-Суздальской земли отразилась на внешней политике ее князей. Об этом свидетельствуют походы владимирских ратей для овладения территорией Средней Волги и ряд договоров между Владимиро-Суздальским княжеством и Волжской Болгарией об установлении мирных отношений. В 1221 г., например, был заключен мир между Болгарией и великим князем Юрием, подтвержденный особым договором.[658] Летопись также сообщает, что подобный договор был заключен при отце Юрия — великом князе Всеволоде.[659] Мирные отношения создавали условия для укрепления торговых связей.

Присутствие болгарских купцов, посредников в восточной торговле, во Владимире зафиксировано уже в третьей четверти XII в. Так, в известии об убийстве Андрея Боголюбского наряду с «латинскими» куцами летописец упоминает во Владимире и гостей болгарских.[660]

Многочисленные русские купцы посещали Волжскую Болгарию. Возможно, там существовали русские колонии. Некоторым подтверждением этого служит упоминание о существовании христианского кладбища в столице Волжской Болгарии — Великом городе. Так, «святой» Авраамий был похоронен на кладбище, где «прочих христиан погребаху в земле Болгарьстей».[661]

Импорт восточных товаров шел не только во Владимиро-Суздальскую землю, но и в другие города Руси, в Киев, Смоленск, Новгород.[662] Многочисленные восточные товары, видимо, закупались «немецкими» купцами у русских «низовских» купцов. В частности, ввоз восточных пряностей во Владимиро-Суздальскую Русь настолько усилился, что в XII в. новгородские купцы считали, например, перец одним из основных предметов торговли «низовского гостя» и брали с него пошлину наравне с серебром восточным перцем. В уставе новгородского князя Всеволода Мстиславича находим: «А у гостя им имати; у низовьского от дву берковска вощаных полъгривне серебра да гривенка перцю..»[663] Этот товар отправлялся в другие страны Европы, где высоко ценился.

Говоря о ввозе в Новгород восточных товаров, надо иметь в виду вообще широкий размах суздальско-новгородской торговли; из «Низовской» земли везли хлеб, лен, воск, мед. Показательно, что в 1215 г. Ярослав Всеволодович в одном лишь Переяславле-Залесском захватил 150 новгородских купцов. В Торжке собиралось до двух тысяч купцов. Стремление торговать во Владимиро-Суздальской Руси отмечено и в договорах 1266 и 1270 гг. Новгорода с князьями.[664] В конце 60-х гг. XIII в. Новгород выхлопотал специальную грамоту от татарского хана Менгу-Темира, предоставлявшую новгородцам право торговли на территории Владимиро-Суздальской Руси. Об этой грамоте упоминается в договоре от 1270 г.: «А гости нашему гостити по Суждальскои земли без рубежа, по цесареве грамоте».[665]

Владимиро-суздальские князья, приглашенные на княжение в Новгород, иногда использовали свое положение для непосредственной торговли с иноземными купцами, минуя новгородцев. Так поступали князья Ярослав Всеволодович и его сын Александр Ярославич. Сосредоточивая в своих руках большое количество продуктов из личных «низовских» имений, получая большую прибыль в виде «мыта» натурой и деньгами от торговли в городах, князья имели возможность вести крупную зарубежную оптовую торговлю. Подобная торговля была в высшей степени невыгодна Новгороду. Из вышеупомянутого договора 1270 г. между Новгородом и великим князем Ярославом Ярославичем узнаем, что новгородцы требовали, чтобы он не имел связей с немецким подворьем и торговал с немцами лишь через посредничество Новгорода.[666]

О торговле Новгорода с Востоком свидетельствуют находки восточных монет и монет волжских болгар. На территории бывших Новгородской, Олонецкой и Петербургской губерний было найдено около 30 кладов восточных монет X–XIII вв., в том числе новоладожский клад, который состоял из семи пудов серебряной монеты.[667] Попадаются и отдельные находки восточных изделий. В Великих Луках, например, был найден восточный, вероятно иранский, сосуд (IX–X вв.).[668]

В свою очередь на владимиро-суздальской территории, например в Переяславском уезде,[669] в Тверском уезде между Волгой и Тмакою, неоднократно находили новгородские гривны. Показательно, что в кладе, найденном в Тверском уезде, обнаружены гривны и новгородские, и киевские.[670] Подобный подбор драгоценностей говорит о том, насколько оживленно и разносторонне протекала суздальская торговля в то время.

Проникали восточные товары и в соседние земли — Псковскую, Смоленскую, Полоцкую, Витебскую; на их территории также встречаются многочисленные находки восточных монет. Помимо частых находок восточных монет и монет волжских болгар (всего 24 клада)[671] в Смоленской земле были обнаружены при раскопках фрагменты шелковых восточных тканей, бронзовый светильник.[672] Вероятно, купцы Смоленска, Полоцка, Пскова и других городов торговали с восточными купцами на территории Владимиро-Суздальского княжества, а некоторые — даже в Волжской Болгарии. В районе Верхнего Поволжья найден клад, датируемый по монетам XI–XII вв. Судя по многочисленным серебряным вещам, он принадлежит купцу из Полоцка, торговавшему здесь с восточными купцами, у которых он приобрел арабский серебряный пояс и арабскую конскую сбрую.[673]

Активное участие в восточной торговле принимали и западноевропейские купцы. Выше уже отмечалось присутствие «латинских» купцов во Владмире. В «Рижской долговой книге» мы находим прямое указание на пребывание немецких купцов во Владимире, в записях 1286 г. дважды упоминается немецкий купец Любберт из Суздаля.[674] Это не единичный случай поездки туда немецких купцов: из записи 1287 г. ясно, что купец Николай Волк тоже ездил в Суздальскую землю.[675]

Немецкие купцы были весьма заинтересованы в торговле с Владимиро-Суздальской Русью. Когда в 60-х гг. XIII в. произошел конфликт между князем Ярославом и новгородцами, то немецкие купцы получили грамоту (ярлык) от татарского хана на право свободной торговли. Грамота Менгу-Темира разрешала свободную торговлю («гостю чист путь») немецким купцам («рижаном, и к болшим и к молодым, и кто гостит, и ко всем…») на «моей волости» — Владимиро-Суздальской земле.[676] Естественно, что в Ригу поступали также и товары восточного соседа Владимиро-Суздальской земли — Волжской Болгарии: в «Рижской долговой книге» находим запись о «двойных болгарских кусках» воска.[677]

Связи были настолько широки и традиционны, что даже нашествие татар не могло их уничтожить. Несмотря на значительный урон, причиненный восточной торговле, она не прекратилась окончательно. Волжский путь не потерял своего значения. Русские купцы продолжали вести торговлю в низовьях Волги. Послы египетского султана к монгольскому хану в 1263 г. отмечали, что на Нижней Волге «постоянно видны плавающие русские суда».[678]

Рассмотренный выше материал дает основание утверждать, что Владимиро-Суздальская Русь не только сама вела значительную восточную торговлю, но и выступала в качестве посредника в торговых связях с Востоком некоторых других русских земель.

Говоря об известной специализации товаров, вывозимых в страны Востока, нельзя не отметить вывоза льна. Хотя Владимиро-Суздальская земля не являлась единственным производителем льняных изделий, тем не менее она была главным поставщиком льняного полотна восточным купцам.

Существовали прочные культурные связи Владимиро-Суздальской земли и Византии. Действительно, шедевры мировой культуры — храмы Северо-Восточной Руси сохранили наряду с росписями русских мастеров фрески византийских художников, а также иконы «греческого письма».[679] Сохранилось огромное количество произведений мелкой пластики — гемм, резных иконок. На северо-востоке Руси они были весьма популярны. Значительное число из них датируется XII–XIII вв.[680]

Во Владимире, Ростове и в ряде других городов были целые библиотеки греческих рукописей. Некоторые из них сохранились до наших дней. В Ростове в 20-е гг. XIII в. шла оживленная работа над переводами греческой духовной литературы[681] и, возможно, светской («Александрия», «Иудейская война Иосифа Флавия»).

Нельзя упускать из виду и самые конкретные и действенные контакты Руси с Византией и Балканами. Известно, что многие приезжали из Греции на Русь и из Руси также ездили в Византию. Паломничество было типично для всей Европы средневековья.[682]«Хождение» Руси в Византию и в «святые места» иногда принимало массовый характер и даже осуждалось церковью.[683] И тем не менее это паломничество продолжалось, так же как и получение местными храмами Владимиро-Суздальской Руси большого количества христианских реликвий. Летописные записи XII–XIII вв. сообщают о них неоднократно.[684]

Выше уже отмечалась торговля «Суждальской земли» с немецкими землями. Видимо, ее зарождение надо отнести еще к VIII–IX вв. В XII в. Германия поставляет на северо-восток Руси изделия из меди, бронзы, оружие.[685] Во второй половине XII в. культурные контакты между «латинским» Западом и Владимиром приняли весьма интенсивный характер. Из Священной Римской империи были приглашены архитекторы. Возможно, они строили личную резиденцию Андрея в Боголюбове.[686] Летопись отмечает, что в украшении церквей, их интерьера и декора помимо русских мастеров принимали участие и «латиняне». Видимо, из этих украшений сохранился сион, драгоценный ковчег, который находится в Оружейной палате. Он был сделан известным лотарингским мастером Годфруа де Клером.[687]

Связи Северо-Восточной Руси и Скандинавии были традиционны. Через Новгород и Ростов шла веками торговля Северной Европы с Азией. Уже в начале XI в. она была, видимо, даже оформлена торговым договором между Ярославом Мудрым и норвежским конунгом. Саги неоднократно сообщают о покупке скандинавами восточных товаров, доставленных по Волжскому пути, и мехов, привезенных непосредственно из Владимиро-Суздальской Руси.[688]

Было бы ошибочно полагать, что Владимиро-Суздальская земля исполняла только роль посредника в восточной торговле. Это не так. Она сама активно участвовала в торговых операциях. В ее крупнейшие города приезжали купцы из Скандинавии. Сохранились сведения о таких поездках. В саге о Хаконе, сыне Хакона, прямо указывается на то, что скандинавы приезжали торговать в «Суждальскую землю» в 20-е гг. XIII в. Памятник рассказывает, что норвежцы отправились на четырех кораблях торговать на Северную Двину — в Биармию (Бьярмаланде, как ее называет сага). К концу лета часть купцов вернулась на родину, часть осталась зимовать, а некоторые отправились во Владимиро-Суздальскую землю. «Огмунд из Спанхейма тоже остался, и поехал он осенью на восток, в Сюрдаларики (Суздаль. — Е. Р.), со своими дружинниками и с товаром». Интересно, что возвращался этот купец из Суздаля в Норвегию через Константинополь и далее по Средиземному морю. Эта торговая экспедиция датируется 1222 г.[689]

В Скандинавии не только имели представление о городах Владимиро-Суздальской Руси, но и хорошо их знали. Источник XII в. (Hauksbok) содержит перечисление, в котором едва ли не на первом месте указаны северо-восточные центры: «. в том государстве (или в той стране), которое зовется Руссия и которое мы называем Гардарики, главные города: Муром, Ростов, Суздаль, Хольмгард (Новгород Великий), Сирнес (?), Гадар (?), Полоцк и Кёнугард (Киев)».[690]

Даже те отрывочные сведения, которые находим в сагах, дают основание утверждать, что к середине XIII в. торговые и политические связи не только не ослабли, но даже усилились. И это — несмотря на поражение шведов в 1240 г. в устье Невы. Контакты норвежского конунга Хакона с Александром Невским привели к установлению демаркационной пограничной линии между Русским государством и Норвегией. Подобные соглашения в достаточной степени отражают международное значение отношений Руси и скандинавских стран. В рукописи «Пергамент с Плоского острова» читаем под 1251 г.: «В ту зиму, когда Хакон конунг сидел в Трандхейме, пришли с востока из Гардарики послы Александра, конунга Хольмгарда; Микьяль (Михаил (?). — Ю. Л.) звался тот, кто был во главе их, и был он рыцарь. Жаловались они на то, что делали сборщики даней Хакона конунга на севере в Финнмарке и с востока карелы, обязанные данью конунгу Хольмгардов, потому что постоянно заводили ссоры, грабили и убивали людей. Были тогда совещания о том, как это уладить. У них (т. е. у послов. — Е. Р.) было еще дело — повидать госпожу Кристин, дочь Хакона конунга, потому что конунг Хольмгардов велел им попытать у конунга, не выдаст ли он эту госпожу за сына Александра конунга».[691] В результате договоренности норвежская делегация вместе с русской весной отправилась в Новгород. Из дальнейшего рассказа узнаем, что соседи, жившие на побережье Ботнического залива, превосходно разбирались не только в международном положении Руси, но и во внутреннем положении страны. В «Пергаменте с Плоского острова» сообщается о смуте в Новгороде: «В то время было очень не мирно в Хольмгарде…» Знает источник и о нападении татар на Владимирское княжество: «Татары напали на владения конунгов Хольмгардов».[692] Именно под 1252 г. в Воскресенской летописи читаем: «Того же лета прииде Неврюй, и Котья, и Олабуха храбрый на землю Суздалскую, со многыми вой, на великого князя Андрея Ярославича».[693] Видимо, контакты и сбор информации послами давали в Норвегии весьма полное представление о положении на Руси.

Тесные политические отношения между соседями подтверждаются и описанием одного драматического эпизода, разыгравшегося, видимо, в момент пребывания посольства в Новгороде. Летом того же 1252 г. Русь подверглась нападению татар, великий князь Андрей потерпел поражение. «Бысть же в канун Боришу дни, безбожний Татарове под Володимером перебродишася Клязму и поидоша ко граду к Переяславлю тающеся, наутреи же на Бориш день срете их князь великии Андреи со своими полки, и сразишася обои полци, и бысть сеча велика. Гневом же божиим за умножение грехов наших погаными христьяне побежени быша, а князь велики Андреи едва убежа и приеха в Великии Новгород. Новогородци же его не прияша, он же еха ко Пьскову и тамо бысть немного, ожидал бо бе своее княгини, и он оттоле и со княгинею иде в Неметцкии град Коливан, и оставив ту княгиню, а сам ступи на море во Свеискую землю. Местер же Свеискы срете его и прия его со честью, он же посла по княгиню в Колыван; и бысть ту неколико время и со княгинею во Свеискои земли. Пребыв же паки ту, и потом приде по свою отчину.,»[694]

Из приведенного отрывка видно, что прибытие бывшего великого князя в Швецию было воспринято местными кругами весьма положительно. Это становится еще более ясно, если напомнить, что летописное выражение «местер же Свеискы» имеет в виду герцога Швеции, ярла Биргера, фактического правителя и регента при своем малолетнем сыне — короле Вальдемаре Биргинссоне.[695]Участнику Невской битвы в 1240 г., возглавлявшему шведские войска, пришлось встретиться с братом своего врага. Видимо, действительно установились крепкие связи у владимиро-суздальских князей со Швецией, если, несмотря на страшное поражение, которое было нанесено регенту королевства, он предоставил убежище на территории страны своему противнику.

Очень интересно сообщение другого источника — «Саги о Хаконе, сыне Хакона». Под 1253 г. она сообщает о съезде около Гетеборга для заключения договора между Швецией, Норвегией и Данией: «У Биргера ярла было 5000 человек. Там было с ним много знатных мужей. и много знатных вождей из Швеции. Был с ярлом также и Андрес, конунг Суздаля, брат Александра, конунга Хольмгарда; он бежал с востока от татар».[696] Как видим, через год после эмиграции Андрей Ярославич продолжает пользоваться правом убежища и входит в число наиболее почетных гостей всескандинавского съезда. О его брате, Александре Невском, сага упоминает как о хорошо известной личности, чье имя можно и не расшифровывать читателям. Все это в достаточной мере позволяет утверждать, что в Скандинавии интересовались не только суздальскими мехами, льном, медом, ремесленными изделиями, драгоценными восточными товарами, но и самой Владимиро-Суздальской землей и ее военными и политическими руководителями.

Отметим также, что в исландских сагах, списки которых датируются XIII–XV вв., неоднократно упоминается Северо-Восточная Русь. Они называют города Ростов, Муром, Суздаль. Причем последнее название в ряде источников подразумевает не город, а государство (Suardariki). Эпизод, где Суздаль выступает как самостоятельное княжество, датируется 1222 г.[697]

Владимиро-Суздальская земля была известна не только как страна, откуда шли лен, мех, воск. Ее знали европейские купцы, западноевропейские барды и арабские географы. Она упоминалась и в сочинениях западноевропейских ученых. Название «Суздаль», транскрибированное по латыни «Susudal», неоднократно встречаем в произведении, составленном в конце XII — начале XIII в. очень далеко от суздальского «ополия», в районе венгерской «пушты».

Владимиро-Суздальскую землю хорошо знали на Балканах. Город Суздаль неоднократно упоминается в латинских хрониках, повествующих о приходе венгров из своей камской прародины в долины Дуная и Тиссы. В «Деяниях венгров» («Gesta Hungarоrum»), созданных в 1196–1203 гг., русские называются часто.[698]Источник повествует о походах венгров с Камы через Северо-Восточную Русь, Киевщину и Галичину на Балканы. «Деяния» указывают, что венгры во время переселения покорили Киев, Галич, Владимир (Волынский). В главе седьмой, которая сообщает о начале похода, датируемого 884 или 885 гг., читаем про венгров-переселенцев. «Много дней шли они через пустынные края, переправились через реку Этиль, сидя на бурдюках, как это принято у язычников, и нигде не встретился им путь, который бы вел к городу или человеческому жилью, и не питались они плодами трудов рук человеческих, как было у них обычно принято и утоляли голод мясом и рыбой, пока не вошли в землю Руси (in Rusciam), которую называют Суздаль (Susudal). И юноши их почти каждый день проводили на охоте. Двигаясь таким образом, вождь Альмош со всеми своими (спутниками) вступил в землю Руси, называемую Суздаль».[699] Далее автор описывает поход мадьярских племен на юг и захват Киева. В летописях также указывается, что «идоша Угри мимо Киев горою, еже ся зовет ныне Угорьское».[700]

Венгерский хронист упоминает также суздальских князей наряду с киевскими и галицкими.[701]

В XII–XIII вв. Суздальскую землю хорошо знали в Венгрии. За несколько лет (с конца 40-х по начало 50-х гг. XII в.) венгры шесть раз воевали на территории Руси, помогая своему союзнику князю Изяславу Мстиславичу против Юрия Долгорукого. Часть походов отражена в венгерской «Иллюстрированной хронике».[702]В свою очередь летописи, в том числе и владимирские, полны сведений об уграх, об их помощи русским князьям. В летописи сохранилось послание Юрия Долгорукого венгерскому королю, союзнику Изяслава Мстиславича. Оно датируется 1149 г.[703]

Отметим, что сами названия «Суздаль», «Суждальская земля» показывают, откуда автор «Деяния венгров», очевидец борьбы венгерских королей за Галич, который традиционно поддерживался Владимиро-Суздальской землей, взял их. Преимущественно они употреблялись на юге. «Суждальская земля» всегда фигурирует в известиях киевских и галицких летописей. Следовательно, венгры, в том числе автор «Хроники», взяли определение, бытовавшее на юге, в Киевщине, Переяславщине, в Галицко-Волынской земле.

Можно с полным правом утверждать, что Суздаль был не просто известен венграм. Этот регион весьма часто привлекал их внимание. Дело не только в политических противоборствах и контактах или в посреднической торговле. Во второй половине 30-х гг. XIII в. в Венгрии Ростовская земля неожиданно привлекла внимание «научных кругов». Возник проект проверки происхождения венгров и нахождения прародины мадьяр, «Великой Венгрии» на Каме.[704] С этой ли целью или с другой, более практической (разведка, сбор информации о продвижении татар), установить трудно, но доминиканский монах Юлиан дважды посетил район Среднего Поволжья и Прикамья. Возвращался он через территорию Суздальской земли. Как указывает Юлиан, здесь он видел беженцев из других районов Поволжья. Они бежали в «Суждальскую землю» от татар. Юлиан сообщает, что в 1236 г. монголы подошли к самой границе княжества. Интересовался монах и политическими отношениями с татарами великого князя Юрия Всеволодовича. Последний, как сообщает Юлиан, задержал послов, направленных ханом к венгерскому королю Беле IV.

Особое место, которое занимали Венгрия и мадьяры в истории контактов с Северо-Восточной Русью, неожиданно подтверждается известием, зафиксированным далеко от «сужальских» ополий и долины Тиссы. В одной из далматинских средневековых хроник, принадлежащей перу архидьякона Фомы, жившего в середине XIII в. в Сплите, сталкиваемся с рассказом о нашествии татар на Восточную Европу. Характерно, что в этом кратком рассказе фигурирует название только одного древнерусского государства — «Суздарий». Упомянут и его правитель Георгий — Юрий Всеволодович. А. В. Назаренко, комментируя рассказ и ориентируясь на некоторые этнические и географические названия, совершенно справедливо, на наш взгляд, указывает, что сообщение основано на устных источниках, полученных не только от русских беженцев, но и от венгров монахов, посещавших Владимиро-Суздальскую землю и знавших лично ее правителя.[705]

Отношения между «Суждальской землей» и Венгрией были не только политическими и культурными, но и торговыми. Причем объектом торговли со стороны мадьяр были не знаменитые венгерские скакуны («фаре») и не венгерское вино. Задолго до ХШ в. знаменитые серебряные сосуды, так называемые «венгерские» или балканские, изготовленные в районе Венгрии и дунайского бассейна в X–XI вв., экспортировались на Волгу, Оку, Каму, т. е. в Волжскую Болгарию и Суздальскую землю.[706]

Правящий класс Северо-Восточной Руси превосходно разбирался в делах сопредельных государств. Исследователь внешней политики Древней Руси писал: «Владимиро-Суздальские князья имели представление о международном аспекте происходившей в Прибалтике борьбы. Достаточно сказать, что, продолжая соперничество за гегемонию на Руси, князь Ярослав Всеволодович в 1206 г. пытался занять галицкий стол по соглашению с Венгрией, достался же Галич его смоленскому сопернику Мстиславу Удалому, которого в Новгороде посещало посольство союзного краковского князя».[707] Добавим, что владимиро-суздальские князья внесли определенную лепту в историко-юридические анналы русской дипломатии. Как уже указывалось, Александр Невский уже в начале 50-х гг. ХШ в. особым мирным договором установил границу между Русью и Норвегией.[708] В общих чертах она сохранялась много лет. А его отец Ярослав после удачного похода под Юрьев, где он разгромил войска Ордена, обязал к уплате дерптского, датского, епископа так называемой «юрьевской дани». Вопрос о ней был одним из важнейших при Иване III и Иване Грозном в XV–XVI вв.[709]

Как видим, Владимиро-Суздальская Русь поддерживала связи и контакты со многими странами мира. Они зиждились не только на торговле, экономике, ремесленном производстве, но и на обмене культурной информацией. Безусловно, столь интенсивные внешнеполитические связи повлияли на общее международное положение Владимиро-Суздальской Руси. Необходимо отметить еще одно обстоятельство. Северо-Восточная Русь XII — ХШ вв. может служить превосходным примером, моделью общества, осуществлявшего интенсивный обмен духовными и материальными ценностями между Востоком и Западом и в то же время вносившего свое, весьма деятельное начало в развитие их цивилизаций.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В первой четверти XI в. источники фиксируют на северо-востоке Руси существование классового общества. На протяжении 50 лет летопись дважды сообщает о восстаниях, вызванных интенсивной эксплуатацией и христианизацией народных масс. С конца XI в. Ростовская земля находилась во владениях дома Мономаховичей, которые и получали с нее дань. Налоговое обложение способствовало становлению государственных институтов. Но Мономаховичи не жили на северо-востоке постоянно. Поэтому классовая борьба и внешняя опасность от соседей (Новгород, Болгария Волжская, Рязань) заставляли местных бояр организовывать собственные государственные институты.

С начала деятельности Юрия Долгорукого (30—40-е гг. XII в.) на северо-востоке активизируется процесс создания государственных учреждений и коммунальных органов. Экономическое и политическое усиление региона привело его не только к фактической самостоятельности, выразившейся в перманентной борьбе за великое княжение, но и к новому политическому положению. Ростовская земля фактически стала самостоятельной. В то же время в стране росла феодальная оппозиция Юрию Долгорукому. Бесконечные войны ухудшали экономическое положение землевладельцев. Кроме того, боярство весьма окрепло политически. По логике развития любого общества периода феодальной раздробленности боярам был необходим «свой» князь, исполнявший их политические требования, с одной стороны, и служивший военной и полицейской силой для сдерживания внешних и внутренних (классовых) выступлений — с другой. Андрей Боголюбский казался идеалом подобного князя. Растущее «самосознание» и мощь феодальной корпорации проявились в выборах Андрея, в намеренном нарушении ряда — договора с его отцом. Это все ознаменовало новую ступень развития государственных учреждений на северо-востоке и выборность верховного главы — князя.

Андрей активно противодействовал Новгороду, Болгарии Волжской, по традиции боролся с югом — Рязанью и Киевом. Его политика привела к невиданным успехам. Он захватил Киев, посадил там своего вассала. Андрей получил титул великого князя, верховного сюзерена Руси. Город Владимир Залесский стал его резиденцией. Была сделана попытка создать из него не только государственный, но и идеологический центр. Здесь возникла самостоятельная епископия, которую Андрей пытался превратить в митрополию. Активная деятельность, огромный авторитет и личные качества государственного руководителя привели князя к политике «самовластия», к попытке пресечения центробежных сил, олицетворяемых местным ростово-суздальским боярством.

В период феодальной раздробленности конфликт боярства с княжеской властью должен был кончиться поражением последней. Гибель Андрея и последующая междоусобица были предрешены. Но государственность на северо-востоке сохранилась. Характерно, что ни одна из групп феодального общества не выступала против нее. Следовательно, сама идея государственности уже имела здесь очень глубокие корни. Последующая междоусобица и нашествие татар показали стабильность и прочность государственных институтов во Владимиро-Суздальской земле.

Огромную роль в политической жизни Владимиро-Суздальской Руси играло вече. Этот институт коммунальной и областной (волостной) власти был распространен почти во всех городах северо-востока. От его отношения к публичной власти зависели выбор князей и их политика. С полным основанием можно полагать, что реальная государственная власть базировалась не только на деятельности князя и его личной дружины, но и на политике веча крупнейших городов северо-востока Руси — Владимира, Ростова, Суздаля. Как в Новгороде, Киеве и других городах Руси, они состояли из лично-свободных людей — местных феодалов (бояр, дворян, «мужей»), купцов, представителей местного клира и ремесленников. Вече относилось весьма ревностно к своим правам, и вечевая самостоятельность, этот идеал свободного горожанина XII–XIII вв., оценивалась в высшей степени положительно («добро») местным летописцем.

К XII в. на северо-востоке формируется и крепнет низшая и средняя прослойка феодалов, это «мужи», «детские», «мечники», «младшая» дружина, «дворяне». Они кроме военной службы исполняли роль администраторов, управляющих, иногда судей и полицейских. Именно из них составлялась реальная опора княжеской власти. Дворяне награждались (наделялись) либо земельными пожалованиями — селами, либо деньгами и «кормлением»— натурой (кормом, питьем, оружием, конем и т. д.).

Возросший политический и экономический потенциал Владимиро-Суздальской земли привел к усилению и упрочению ее связей с Востоком и Западом. Торговля, обмен материальными и духовными ценностями способствовали не только упрочению ее международного положения, но и накоплению информации о мировых регионах. Все это не могло не сказаться на развитии и подъеме местной культуры, в том числе и письменной. Объем и интенсивность контактов были таковы, что Владимиро-Суздальскому княжеству, видимо, принадлежало одно из первых мест во внешнеполитических связях в XI–XIII вв. на севере Европы.

Примечания

1

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. 199 с.; Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 339–392.

2

Черепнин Л. В. Русская историография до XIX в. М., 1957. С. 51–53.

3

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 185, 186; Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 339–392.

4

Черепнин Л. В. Русская историография. С. 88; Сахаров А. М. Историография истории СССР: Досоветский период. М., 1978. С. 36, 37 и др

5

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. XXI, ч. 1. С. 221.

6

Там же. С. 222. 225.

7

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских: (Исследования и тексты). М.; Л., 1955.

8

Федора Грибоедова История о царях и великих князьях земли Русской / Сообщ. С. Ф. Платонова и В. В. Майкова. СПб., 1896. (Памятники древней письменности; СХХІ); Синопсис, или краткое собрание от разных летописцев, о начале славянороссийского народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева. В святой великой чудотворной лавре Киево-Печорской. По благословению пречестного о Христе господина отца Иннокентия Гизеля. изображенное типом. 1678.

9

Черепнин Л. В. Русская историография. С. 141–145.

10

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1962. Т. I; 1963. Т. II; 1964. Т. III.

11

Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1955. Ч. I. С. 208.

12

Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен. СПб., 1901. Т. 2. С. 310.

13

Там же. Т. 1. С. 442.

14

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1842. Кн. 1, т. 2. Стб. 39.

15

Там же. Стб. 79.

16

Там же. Т. 3. Стб. 119.

17

Там же. Т. 1. Примеч. к т. 1. С. 127.

18

Там же. Т. 3. Стб. 119.

19

Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958. С. 435.

20

Там же. С. 322.

21

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1959. Кн. 1. С 39Q

22

Там же. С. 531.

23

Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 1847. С. VI.

24

Соловьев С. М. История России. С. 540, 541, 666 и др.

25

Там же. С. 532, 533.

26

Там же. С. 532.

27

Корсаков Д. Меря и Ростовское княжество: Очерки из истории Ростовско-Суздальской земли. Казань, 1872.

28

Ключевский В. О. Сочинения. М., 1956. Т. 1. С. 33.

29

Там же. С. 272.

30

Там же. С. 345–350.

31

Там же. С. 338–340.

32

Там же. С. 321–333.

33

Там же. С. 335–337 и др.

34

Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в Древней Руси. Пг., 1924. С. 157.

35

Там же. С. 134.

36

Там же. С. 77, 78.

37

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 47, 458 и др.

38

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. СПб., 1909.

39

Покровский М. Н. Избранные произведения: В 4-х кн. / Под ред. акад. М. Н. Тихомирова. Кн. 1. Русская история с древнейших времен / Под ред. и примеч. Л. В. Черепнина. М., 1966. С. 86, 90.

40

Там же.

41

Там же. С. 93.

42

Насонов А. Н. Князь и город, в Ростово-Суздальской земле / Века. Пг. 1924. № 1. С. 3—27.

43

Там же. С. 5, 8, 11 и др.

44

Греков Б. Д. 1) Киевская Русь. М., 1953. С. 142, 143–158, 156, 309, 531, 532 и др.; 2) Краткий очерк истории русского крестьянства. М., 1958. С. 61–80, 81–83, 119–133 и др.

45

Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 506–511.

46

Там же. С. 513.

47

Там же. С. 373.

48

Там же. С. 513, 514.

49

Мавродин В. В. Образование Русского национального государства. 2-е изд. Л., 1941. — Первое издание вышло в 1939 г.

50

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940.

51

Арциховский А. В. Археологические данные о возникновении феодализма в Суздальской и Смоленской землях. // ПИДО. 1934, № 11–12. С. 35–60; Воронин Н. Н. Владимиро-Суздальская земля в X–XII вв. Там же. 1935. № 5–6. С. 204–233.

52

Галкин В. А. Суздальская Русь. Иваново, 1939.

53

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 209–239, 432–481 и др.

54

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С.173–196.

55

История Москвы. М., 1952. Т. 1. С. 17–22.

56

Очерки истории СССР: IX–XIII вв. М„1953. С. 310, 319, 320 и др.

57

Там же. С. 320–334.

58

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 185, 186.

59

Там же. С. 61, 64, 392, 394 и др.

60

Там же. С. 392, 394.

61

Там же. С. 212–216.

62

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII вв. М., 1955. С. 14, 75, 76, 80, 127 и др.

63

Там же. С. 64–81, 122–124 и др.

64

Там же. С. 230–233.

65

Там же. С. 235.

66

Черепнин Л. В. Исторические условия формирования русской народности до конца XV в. // Вопросы формирования русской народности и нации. М., 1958. С. 55, 63–66.

67

Тихомиров М. Н. Условное феодальное держание на Руси XII в. // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия: Сб. статей. М., 1952. С. 101–104.

68

Воронин Н. Н. 1) Повесть об убийстве Андрея Боголюбского и ее автор // История СССР. 1963. № 3. С. 80–97; 2) К вопросу о начале ростово-суздальского летописания // Археографический ежегодник за 1964 г. М., 1965. С. 19–39.

69

Воронин Н. Н. К характеристике владимирского летописания 1158–1177 гг. // Летописи и хроники, 1976. М., 1976. С. 27–29, 51 и др.

70

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967; Насонов А. Н. История русского летописания: XI — начала XVIII века. М., 1969; Очерки русской культуры XIII–XV вв. М„1970. Ч. 1–2.

71

Щапов Я. Н. 1) Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI–XIV вв. М., 1972. С. 130–133; 2) Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI–XIII вв. М., 1978.

72

Новосельцев А. П., Па-шуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я- Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965; Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Пути развития феодализма. М., 1972.

73

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 358.

74

Рыбаков Б. А. Русские летописцы. С. 339–392.

75

Куза А. В. Новгородская земля / / Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. 196–197 и др.

76

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 55—103 и др.

77

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

78

Новое в археологии. М., 1972; Культура средневековой Руси. Л., 1974; Средневековая Русь. М., 1976; Литаврин Г. Г. Культурные связи Древней Руси и Византии в X–XII вв. М., 1974; Даркевич В. П. 1) Произведения западного художественного ремесла в Восточной Европе (X–XIV вв.). М., 1966; 2) Светское искусство Византии: Произведения византийского художественного ремесла в Восточной Европе X–XIII вв. М., 1975; 3) Художественный металл Востока. М., 1976.

79

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. Внешняя торговля Древней Руси: (до середины XIII в.) // История СССР. 1967. № 3. С. 81 — 108.

80

Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983.

81

Там же. С. 226. — См. также с 207–214, 219–222.

82

Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» по данным новгородского и северо-восточного летописания (XII–XIV вв.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 104–123.

83

Фроянов И. я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 184.

84

Там же. С. 96, 97.

85

Рыбаков Б. А. Борьба за суздальское наследство в 1174–1175 гг. по миниатюрам Радзивиловской летописи // Средневековая Русь. М., 1976. С. 89—101.

86

Дубов И. В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья: (Историко-археологические очерки). Л., 1982.

87

Там же. С. 3.

88

Там же. С. 58—103 и др.

89

Советская историография Киевской Руси // Под ред. В. В. Мавродина, Н. Е. Носова, М. Б. Свердлова, И. П. Шаскольского. Л., 1978. С. 149–151 и др.

90

Итоги и задачи изучения истории древнейших государств нашей страны // История СССР. 1974. № 2. С. 88.

91

Древнейшая история земли IX–XI вв. рассмотрена в монографии И. В. Дубова на основе археологических источников.

92

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 147–148, 175–181; 2-е изд. Л., 1925. Т. V, вып. 1. С. 124. — Подробную историографию см.: Советская историография Киевской Руси. Л., 1978. С. 119–127; см. также: Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 59, 60.

93

ПСРЛ. Т. I. Стб. 177–178.

94

Там же. Стб. 237.

95

Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 5.

96

Воронин Н. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков. Т. 1. XII столетие. М., 1961. С. 27–36 и др.

97

ПСРЛ. Пг., 1921. Т. XXIV. С. 73.

98

Там же. СПб., 1910. Т. XX, первая половина, ч. 1. С. 103.

99

Патерик Киевского Печерского монастыря. С. 124.

100

ПСРЛ. Т. I. Стб. 378.

101

Воронин Н. Н. Зодчество. С 39-41

102

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 285, 286; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 28.

103

Там же. СПб., 1863. Т. XV. Стб. 193.

104

Там же. Т. XXIV. С. 77.

105

Воронин Н. Н. Зодчество. С. 55.

106

ПСРЛ. Т. XV. С. 225.

107

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967.

108

ПСРЛ. Т. II. Стб. 339. — Пунктуация наша.

109

По этой причине трудно отнести закладку Москвы — крепости к 1156 г., когда Юрий уже стал полновластным хозяином на юге и севере Руси. Наконец, если бы это строительство произошло в указанном году, оно бы связывалось в летописи с именем его сына — Андрея Боголюбского. Ср.: Латышева Г. П., Рабинович М. Г. 1) Москва в далеком прошлом. М., 1966; 2) Москва и Московский край в прошлом. М., 1973.

110

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова. М.; Л., 1950. С. 23 (далее: НПЛ); ПСРЛ. Т. I. Стб. 303.

111

ПСРЛ. Т. XXV. С. 32; т. XX. С. 106.

112

Там же. Т. II. Стб. 339.

113

НПЛ. С. 28.

114

ПСРЛ. Т. II. Стб. 370–371.

115

Там же. Стб. 295.

116

Там же. Стб. 293.

117

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 320–355.

118

Там же. Стб. 339–340, 402–403 и др.

119

Там же. Стб. 377, 485 и др.

120

Там же. Стб. 325, 327, 383 и др.

121

Там же. Стб. 368–371.

122

Там же. Стб. 394, 399.

123

Там же. Стб. 384, 385 и др.

124

Там же. Стб. 373, 374; см. также: Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 320, 321. — В Ипатьевской и Лаврентьевской летописях неправильно указано время выхода Юрия из Суздаля. Это подтверждается последующими датами (время стоянки Юрия у Супоя, у Белой Вежи, битва под Ярославлем). Надо, вероятно, читать не «июля», а «июня», тогда дата 24 июня не противоречит остальным. Во Львовской летописи также находим «24 июня» (см.: там же. СПб., 1910. Т. XX. С. 111).

125

Там же. Т. II. Стб. 376–377; см. также: т. I. Стб. 321.

126

Там же. Т. II. Стб. 377, 379.

127

Там же. Стб. 379.

128

Там же.

129

Там же. Т. I. Стб. 322. — В Ипатьевской летописи ошибочно: «. яко солнцю восходящю» (там же. Т. II. Стб. 382). Однако после сражения Юрий вступил в Переяславль опять «а наутрия».

130

Там же. Т. II. Стб. 382.

131

Там же. Стб. 383. — Отказ горожан смягчен их заявлением, что в дальнейшем Изяславу будет оказана помощь для возвращения в Киев, так как киевлянам с Юрием «не ужити».

132

Там же. Стб. 383–384.

133

Там же. Стб. 384–385.

134

Там же. Стб. 388.

135

Там же. Т. I. Стб. 323.

136

Там же. Т. II. Стб. 388.

137

Там же. Стб. 392, 393; см. также: т. I. Стб. 323.

138

Там же. Т. II. Стб. 479; т. I. Стб. 345. — Отметим, что у Юрия Долгорукого был второй такой же служилый князь Иван Берладник.

139

Там же. Т. II. Стб. 389.

140

Там же. Стб. 391.

141

Там же.

142

Там же.

143

Там же. Стб. 392.

144

Там же. Стб. 391.

145

Там же. Стб. 393.

146

Там же. Стб. 395–396.

147

Там же. Стб. 401–403.

148

Там же. Стб. 409.

149

Там же. Стб. 410–415.

150

Там же. Стб. 416.

151

Там же.

152

Там же. Стб. 422–423.

153

Там же. Стб. 424, 425.

154

Там же. Стб. 430.

155

Там же. Стб. 429–431.

156

Там же. Стб. 432.

157

Там же. Стб. 433, 434.

158

Там же. Стб. 436–439.

159

Там же. Стб. 438.

160

Там же. Стб. 443, 445.

161

Там же. Стб. 447–452.

162

Там же. Стб. 455–459.

163

Там же. Стб. 468.

164

Там же. Стб. 475–476.

165

Там же. Стб. 476.

166

Там же. Стб. 477.

167

Там же. Стб. 481.

168

Там же. Стб. 485.

169

Там же.

170

Там же; см. также: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб., 1913. С. 387, 388; Голубинский Е. Е. История русской церкви. М., 1901. Т. I, 1-я пол. С. 288, 312.

171

Как известно, Юрий был связан брачными узами с императорским домом Комнинов. Его последняя жена Елена (?) была родственницей Мануила Комнина.

172

ПСРЛ. Т. II. Стб. 479.

173

Там же. Стб. 480.

174

Там же. Стб. 481.

175

Там же. Стб. 482.

176

Там же.

177

Там же. Стб. 485.

178

Там же. Стб. 485–488.

179

В обоих случаях, в восстаниях 1147 и 1157 гг., сталкиваемся с перерастанием волнений в антифеодальные.

180

ПСРЛ. Т. II. Стб. 478.

181

Там же. Стб. 384, 478. — Ср. с известиями о вступлении на киевский стол Всеволода Ольговича, Изяслава Мстиславича, Всеволода Владимировича, Ростислава Мстиславича и Изяслава Давыдовича (там же. Стб. 304, 327, 416, 471, 476, 490, 504).

182

Там же. Стб. 276.

183

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967, С. 59–60.

184

Нет ни одного источника, сообщающего, что выплата дани была возобновлена при Юрии Долгоруком и Андрее Боголюбском.

185

О личном Летописце князя Андрея см. подробнее: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 61–67.

186

Юрий после поражения на Рутце целовал крест Изяславу на том, что не останется в «Руси» и уйдет в «Суждаль» (ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 442–443).

187

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 335.

188

В последний период своей политической деятельности на юге Руси Юрий давал Андрею Вышгород, расположенный недалеко от Киева, чтобы «чадо» было постоянно «под рукой». Самостоятельного княжения в Вышгороде в отличие от такого же небольшого Переяславля или совсем маленького Триполья по сути дела не было. Фактически Андрей получал номинальный удел, его основная обязанность была находиться в Киеве при отце, помогая последнему в управлении.

189

ПСРЛ. Т. I. Стб. 346; СПб., 1863. Т. XV. С. 223.

190

Там же.

191

Там же. Т. II. Стб. 482.

192

В позднейших памятниках эта икона приписывается кисти знаменитого Луки Евангелиста, который писал ее якобы с натуры. В одном из них читаем: «Лета 6662-го году сентября в 7 день принесена бысть чюдотворная икона образ пресвятыя богородицы владимер-ския ис Царяграда великим князем Андреем Юрьевичем Боголюбским. А написан чюдотворный образ апостолом и евангилистом Лукою. И в т о время богородица была во плоти» (разрядка наша). См.: Буганов В. И. Краткий Московский летописец конца XVII в. из Ивановского областного краеведческого музея // Летописи и хроники. 1976. М. Н. Тихомиров и летописеведение. М., 1976. С. 289.

193

Отец выделил Андрею Владимир в конце 40-х — начале 50-х гг. XII в. Уже в 1151 г. он владел этим городом (ПСРЛ. Т. I. Стб. 335). Видимо, были «наделены» и его братья. Суздаль, возможно, предназначался Васильку, а Переяславль Суздальский и только что отстроенный Дмитров — младенцу Всеволоду Юрьевичу, самому младшему сыну великого князя.

194

ПСРЛ. Т. I. Стб. 348.

195

После захвата Юрием Долгоруким великого княжения в Киеве его сыновья получили волости: «Андрея посади Вышегороде, а Бориса Турове, Глеба в Переяславли, а Василкови да Поросье» (ПСРЛ. Т. II. Стб. 478, 479). Вскоре с младшими детьми приехала из «Суждаля» и жена Юрия Долгорукого (там же. Т. I. Стб. 345; Т. II. Стб. 480). В результате ко времени отъезда Андрея из Киева на северо-востоке не было никого из княжеского семейства, если не считать калеки Святослава Юрьевича, который безвыездно жил в Суздале и не принимал никакого участия в делах управления.

196

ПСРЛ. Т. I. Стб. 348.

197

«Осьменик» — один из ведущих деятелей феодальной корпорации и ее торговой верхушки. И. И. Срезневский так определяет этот термин: «осмьник-осменикъ — сборщик торговой пошлины; судебно-полицейская должность в Древней Руси» (Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т. II. Стб. 729).

198

ПСРЛ. Т. II. Стб. 489.

199

До смерти своего старшего брата Вячеслава Владимировича Юрий, занявший стол великого князя, юридически сам нарушал провозглашенную им политическую доктрину.

200

Иван Берладник впоследствии был отравлен не столь щепетильными греками, соотечественниками любвеобильного киевского митрополита, только для того чтобы сделать приятное своему соседу и союзнику, все тому же галицкому князю Ярославу.

201

Естественно, это великодушие, как и всякое иное, не осталось «без признания». Через несколько месяцев первым, кто примкнул к коалиции князей, направленной против великого князя Юрия, был Ростислав Мстиславич.

202

ПСРЛ. Т. II. Стб. 489. — Все это заставляло торопиться киевских феодалов, опасавшихся собственной «черни», с призванием нового князя.

203

Там же. Стб. 595.

204

Там же.

205

Там же. Стб. 520, 521.

206

Такую дату приводит Суздальская летопись по Академическому списку, в Лаврентьевской ее вообще нет, в Радзивиловской читаем: «июля» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 348, примеч. 42).

207

В Ипатьевской летописи добавлен и город Владимир: «сдумавши Ростовци и Суждальци и Володимирци вси». Это добавление — результат редакции позднейшего владимирского сводчика (Лимонов Ю. А. Летописание… С. 90).

208

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 347.

209

Там же. СПб., 1862. Т. IX. С. 207.

210

Там же. С. 209. — Несмотря на то что летопись сообщает об «очищении» Нестора от клеветы, в Ростов он уже не возвратился и уехал к себе на родину в Византию. В начале 60-х гг. XII в. епископ находился в Константинополе и даже принимал участие в соборе, на котором поднимался вопрос о самостоятельной митрополии на северо-востоке Руси (там же. С. 223).

211

Там же. С. 210, 211.

212

Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб., 1913. С. 395, 396 и др.

213

РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. VI. С. 50.

214

ПСРЛ. Т. I. Стб. 348.

215

Там же. Стб. 349.

216

Там же. СПб., 1908. Т. II. Стб. 520.

217

Феодор имел свою епископию, но официального титула «епископ» носить не мог.

218

ПСРЛ. Т. I. Стб. 351, 352,— Отметим, что эта запись принадлежит северо-восточному летописцу, возможно владимирскому, который употребляет понятия «Суждаль», «суждальский» буквально в отличие от своего южного «коллеги», использовавшего это понятие для обозначения всего северо-востока Руси — Ростова, Суздаля, Владимира, т. е. Владимиро-Суздальской земли.

219

Там же. Т. II. Стб. 629, 630. — Из этой цитаты видно, что Леон так и был до смерти епископом ростовским.

220

Воронин И. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков. Т. 1. XII столетие. М., 1961, с. 49.

221

ПСРЛ. Т. I. Стб. 351.

222

Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 394–399; ПСРЛ. Т. I. Стб. 349.

223

Но подобное «умиротворение» просуществовало буквально несколько месяцев до скоропостижной смерти Феодора. Уже в статье 1164 г. Ипатьевской летописи читаем: «Приде митрополит Иван в Русь, и не хоте его Ростислав прияти, занеже отрядил бяше Ростислав Гюряту Семковича к цареви хотя отправити Клима в мит-рополью» (ПСРЛ. Т. II. Стб. 514, 515, 522).

224

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 72.

225

Как уже отмечалось, на Руси давно понимали ошибочность этих положений, проповедуемых греческими пастырями. Даже здесь, на северо-востоке, были иереи, достаточно сведущие в богословии. Интересно, что, например, владимирский летописец очень четко охарактеризовал очередное измышление ростовского епископа: «В то же лето вста ересь Леонтиань-ская.» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 351).

226

ПСРЛ. Т. I. Стб. 352.

227

Там же. Т. II. Стб. 520.

228

Об Антонии и его «деяниях» см. подробно: ПСРЛ. Т. II. Стб. 522–523.

229

Там же. Стб. 520.

230

В этот период довольно часто в спорах церковников в качестве третейских судей принимали участие владетельные светские особы. Так, император Фридрих Барбаросса на соборе в Павии в 1160 г. разбирал очередную склоку духовенства, произошедшую между папой Александром III и антипапой Виктором IV.

231

ПСРЛ. Т. I. Стб. 352.

232

Там же. Т. IX. С. 223.

233

Там же. С. 222–239 и др. — Отношения Владимира с Византией в середине 60-х гг. XII в., политика Андрея Боголюбского, естественно, были предметом отечественной историографии. См.: Макарий. История русской церкви. СПб., 1868. Т. III. С. 105–111; Голубинский Е. История русской церкви. М., 1901. Т. 1, ч. 1. С. 320–332, 439–443; ч. 2. С. 462–468 и др.; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории. С. 395–397 и др.; Соколов П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV в. Киев, 1913. С. 116–117 и др.; Щапов Я. И. Церковь в системе государственной власти Древней Руси // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 275, 285, 301, 307–311, 333–335. — Посланию Луки Хрисоверга посвящены кроме упомянутой выше работы П. Соколова исследования советской историографии. См.: Воронин П. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хрисоверг: (Из истории русско-византийских отношений XII в.) //Византийский временник. М., 1962. Т. XXI. С. 29–50; Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М., 1980. С. 130, 131 и др.

234

Большая часть информации находится в Никоновской летописи, которая до сих пор еще плохо изучена. Во всяком случае сообщение о Феодоре, епископе Ростово-Суздальской земли, почерпнуто из двух источников. В послании патриарха Константинополя Луки, помещенном в летописи, указывается, что Феодор «сестричь» смоленского епископа Мануила, пришедшего в 30-х гг. XII в. из Греции на Русь (ПСРЛ. Т. IX. С. 225). В другом сообщении того же памятника епископ определяется как «сестричь» киевского боярина Петра Бориславича (там же. С. 239).

235

ПСРЛ. Т. IX. С. 222. — Одновременно посол прозондировал почву для возвращения взамен Леона еретика, епископа Нестора (там же.).

236

Историки русской церкви неоднократно рассматривали этот вопрос. Все они приходили к выводу, что патриархом руководили не канонические правила и даже не интересы внешней политики Византии, а совершенно элементарные своекорыстные материальные интересы — деньги. Епископ Макарий еще сто лет тому назад пришел к подобному выводу. Его трудно заподозрить в предвзятости в отношении церкви, тем не менее он пишет: «. русская митрополия считалась богатейшею из всех митрополий и епархий вселенского патриарха, от русских митрополитов в Константинополе привыкли ожидать огромных приношений и пожертвований. Не здесь ли скрывается самая тайная, но и самая главная причина, почему патриархи так долго и так упорно держались обычая назначать в Россию митрополитов-греков, из числа своих приближенных» (разрядка автора. Цит. по: Иконников В. Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории. Киев, 1869. С. 292).

237

Киевским митрополитом Феодор также не был рукоположен.

238

ПСРЛ. Т. I. Стб. 354.

239

Там же. Стб. 354–355.

240

Сказание о чудесах владимирской иконы божией матери / Изд. Об-вом любителей древней письменности. СПб., 1878. Т. XXX. — См. подробно также: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 73–74 и др.

241

Праздник был зафиксирован в летописи как новое чудо св. богородицы владимирской (ПСРЛ. Т. I. Стб. 352, 353; Лимонов Ю. А. Лето-писание. С. 73–76).

242

Памятники древнерусской церковно-поучительной литературы / Под ред. А. И. Пономарева. СПб., 1894. Вып. 1. С. 197; 1898. Вып. IV. С. 75; Еремин И. П. «Притча о слепце и хромце» // ИОРЯС. 1925. Т. XXX. С. 347–352 и др. — Кирилл использовал для своего произведения чуть ли не библейский сюжет. Фабула и основная композиция рассказа были общеизвестны. «Кочующий» сюжет повествования за многие годы неоднократно повторялся в европейских национальных литературах. Прошли сотни лет, и через народную итальянскую комедию дель арте, которая послужила источником для одного произведения, он снова попал в Россию. Речь идет об истоках очаровательной сказки А. Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино». В одном из эпизодов двое лукавых маскарадных нищих, кот Базилио — слепец и лиса Алиса — хромец, пытаются обмануть простака Буратино. Сюжет библейской притчи, таким образом, был использован в России дважды: один раз в виде политического памфлета, а другой — в виде детской сказки.

243

ПСРЛ. Т. I. Стб. 355, 356. — Эта информация — отнюдь не литературнопублицистические упражнения летописца, озабоченного доказательством стяжательства Феодора. Как доказал С. Б. Веселовский, владимирский епископ владел в XII в. рядом сел, перешедших затем в собственность митрополии. Они были расположены к северо-западу от Владимира и в районе Юрьева Польского (Старый Двор, Яновец, Житково, Волкуша, Теремец, Подберезье, Ярославль, Павловское, Бухалово, Богослов, Спасское, Брян-цево, Волосово, Веселовское, Суромца, Сновицы и Телмячево) (Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М., 1947. С. 365; см. также: Воронин Н. Н. Зодчество… С. 116).

244

ПСРЛ. Т. I. Стб. 355.

245

Инцидент с Феодором был не единственным случаем, доказывающим силу и власть владимирских церковников. Насколько могущественна была верхушка клира храма Владимирской божьей матери, можно судить хотя бы по тому, какую роль она сыграла в отношении своего благодетеля Андрея. Похороны последнего показали истинное (откровенно враждебное) отношение духовных феодалов к князю. Через два года, в 1177 г., по прямому попустительству церковников во Владимире оказались новые князья — Ростиславичи. Но они совершили роковую ошибку — посягнули на имущество церкви св. Богородицы. Клир этого храма развернул против Ростиславичей такую яростную пропаганду, так деятельно подстрекал к бунту против них, что результат не замедлил сказаться. Ростиславичи были изгнаны. Все это говорит о том, что духовники кафедрального храма обладали огромным политическим влиянием во Владимире и во всей «Залесской земле», в которой эта корпорация, пожалуй, была самым могущественным «коллективным» феодалом.

246

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. 1. Стб. 350.

247

Там же. Стб. 350.

248

Там же.

249

Там же. Стб. 351.

250

Там же.

251

НПЛ, с. 30, 31.

252

Там же. С. 31.

253

Старший сын старшего сына Юрия Долгорукого, Мстислав Ростиславич, по «старшинству» должен был наследовать земельные владения в «Ростовской земле» после смерти Андрея. На этом основывается вся его политика и даже личная жизнь, вплоть до заговора 1174 г. и катастрофы 1177 г., когда его ослепили в темнице.

254

НПЛ. С. 33.

255

Там же.

256

Там же.

257

Там же.

258

Насколько этот метод был хорошо усвоен «низовскими князьями», может показать только один пример, ставший, пожалуй, классическим. В 1232 г. племянник Андрея, сын Всеволода Юрьевича, Ярослав, княживший в этот период в Новгороде, столкнулся с яростным сопротивлением Пскова. Для того чтобы сломить непокорных, князь велел задержать и арестовать жен псковских бояр, приехавших в город. Но подобное действие не повергло в страх псковское общество, не заставило его просить пощады. Псковские мужи-бояре продолжали стойко сопротивляться. Поняв свою ошибку, Ярослав преградил все пути в город, запретив ввоз в него соли. Таким образом, была создана соляная блокада. Это оказалось роковым ударом. Псковичи приняли все требования Ярослава. Вот как описывает этот инцидент после столкновения сторон новгородский летописец: «И тако быша без мира лето все; и не пусти князь гости к ним, и купляху соль по 7 гривен бьрковьск. Бысть на зиму, придоша пльсковици, поклонишася князю:,ты наш князь"» (НПЛ. С. 72).

259

НПЛ. С. 34.

260

Учитывая, что постриг княжича совершался в 7–8 лет, надо думать, что сын Юрия («детя») не достиг и этого возраста.

261

НПЛ. С. 34.

262

Там же.

263

Это подтверждают и исследователи Новгорода. См.: Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики // История СССР. 1970. № 1. С. 47; Подвигана Н. Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII–XIII вв. М., 1976. С. 116.

264

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 236, 240; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 39.

265

Там же. СПб., 1862. Т. IX. С. 182.— Никоновская летопись содержит цикл известий, относящихся к Рязани. Видимо, большинство из них позднейшего происхождения. См.: Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 209–210; Кузьмин А. Г. Рязанское летописание. М., 1965. С. 86–87.

266

ПСРЛ. Т. II. Стб. 455.

267

Там же. СПб., 1910. Т. XX, первая половина, ч. 1. С. 117.

268

Там же. Т. II. Стб. 482.

269

Там же. Т. IX. С. 222.

270

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1964. Т. III. С. 78.

271

ПСРЛ. Т. I. Стб. 352–353, 364.

272

Там же. Пг., 1915. Т. IV, выл. 1. С. 166; т. IX. С. 241.

273

Там же. Т. II. Стб. 573.

274

Подобная зависимость во многом объясняет позицию рязанских князей и ожесточенность рязанцев в борьбе против становления сильной княжеской власти во Владимиро-Суздальской земле в 1175–1177 гг.

275

Ряд князей «Русской земли» поддерживали Андрея. Наибольшей активностью отличался Владимир Мстиславич, самый младший сын великого князя Мстислава Владимировича. В конце своей политической карьеры он стал типичным «подручником» Андрея (ПСРЛ. Т. II. Стб. 532–537).

276

ПСРЛ. Т. II. Стб. 543, 544.

277

Там же. Т. I. Стб. 354.

278

Там же. Т. II. Стб. 555.

279

Сущность феодальных отношений (вассал — сюзерен) давно утвердилась на Руси даже в таких понятиях, как «брат», «старший брат», «младший брат», «отец».

280

ПСРЛ. Т. II. Стб. 571–573.

281

В грузинской хронике XII в. «История и восхваление венценосцев» Андрей Боголюбский определен как «Андрей Великий, правитель руссов», которому подчинялись «триста русских князей» (Папаасири 3. В. Эпизод из истории русско-грузинских взаимоотношений // История СССР. 1977. № 1. С. 135). В Византии, Венгрии, Польше хорошо знали Андрея. О нем был осведомлен и император Фридрих I Барбаросса, принимавший в Германии его брата Всеволода Юрьевича и племянника Владимира Ярославича, князя Г алицкого.

282

О личном Летописце Андрея Бо-голюбского и специфике памятника см. подробно: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 68.

283

ПСРЛ. Т. I. Стб. 351, 353, 355, 357, 369 и др.

284

Там же. Стб. 357 — Отметим, что местные владимирские церковники так и не допустили канонизации Андрея Боголюбского в XII в. Он был причислен к лику святых только в XVIII в.

285

Там же.

286

Там же. Стб. 371.

287

Там же. Т. II. Стб. 581–585.

288

Шмидт С. О. «Слово о Дариане — царе» в рукописной книге XVI в. // Исследования по отечественному источниковедению. М.; Л., 1964. С. 417–418.

289

Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 87–89.

290

Там же. С. 88.

291

Шмидт С. О. «Слово о Дариане — царе». С. 416.

292

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 364.

293

Там же.

294

Там же.

295

Там же. Стб. 365.

296

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. 1. Стб. 369. — Рассказ об убийство Андрея должен быть основан на сообщениях ряда летописей, ибо владимирский летописец и позднейшие летописные сводчики пытались «избежать» некоторых подробностей. Вот почему при изложении эпизода необходимо использовать Ипатьевскую летопись. Она содержит и фрагменты текста владимирского происхождения, которых нет в Лаврентьевской, и обширную киевскую вставку с повествованием Кузьмища Киевлянина (Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 69–91). Необходимо также учесть, что в Ипатьевской и в Лаврентьевской летописях 6683 год — ультрамартовский год. Это «исключает возможность датировать убийство Андрея иначе» как 1174 г. (Бережков И. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 78, 79, 314). Остальные даты в тексте соответствуют датам летописных статей.

297

«Сенями» называлась лестничная башня и ее верхний этаж. (Воронин Н. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков. Т. 1. XII столетие. М., 1961. С. 238).

298

На то, что охрана дворца и «ближний» слуга были захвачены врасплох и не сумели предупредить об опасности, указывает следующее обстоятельство: когда перед дверьми личного покоя появились убийцы, князь спал. Отметим также, что Ипатьевская летопись указывает на гибель Прокопия после убийства князя. Вероятно, до момента покушения ему была сохранена жизнь, чтобы лишний шум не разбудил и не насторожил Андрея (ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 586–589).

299

ПСРЛ. Т. II. Стб. 586. — Здесь и далее пунктуация наша.

300

Там же.

301

Предполагаем, что удар был нанесен саблей. Меч — более тяжелое оружие, которым можно было отсечь руку.

302

На это указывает акт экспертизы скелета Андрея. Подробно см.: Рохлин Д. Г. Болезни древних людей. М.; Л., 1965. С. 267.

303

ПСРЛ. Т. II. Стб. 587.

304

На кратковременность потери сознания князя указывает то, что заговорщики, которые спешили покинуть место убийства, сумели только спуститься по лестнице из башни и выйти на площадь перед собором.

305

ПСРЛ. Т. II. Стб. 587.

306

Рохлин Д. Г. Болезни древних людей. С. 267–269.

307

Там же. С. 268.

308

ПСРЛ. Т. II. С. 589.

309

Лимонов Ю. А. Летописание. С. 81–82.

310

ПСРЛ. Т. II. Стб. 590.

311

Это определил А. П. Новосельцев в параграфе «Русь и государства Кавказа». См.: Псииуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 216.

312

Необходимо отметить, что Кузьмище Киевлянин упрекает Амбала не только в черной неблагодарности и мародерстве, но и в нарушении сословных правил. Ключник надел па себя одежду из оксамита. В эпоху раннего средневековья на Руси, так же как и в Западной Европе, каждое сословие носило свою одежду. Принадлежность византийских императоров — одеяние из красной пурпурной ткани, затканной золотыми орлами, — на Руси надевали представители княжеских династий. Под 1286 г. в Ипатьевской летописи читаем, что когда князь волынский Владимир Василькович умер, «княгини же его гами [со слугами — X. П.] дворьными, омывшс его, и увиша и оксамитом со круживом, якоже достоить царем» (ПСРЛ. Т. II. Стб. 918). Как видим, здесь ближайшие слуги, такие же как и Амбал, обвивают останки князя драгоценным оксамитом, достойным только императора — царя. Подобная церемония была и при захоронении ближайших родственников Андрея, например его брата Бориса Юрьевича. Он был также одет в златотканый оксамит. Вот что пишет об этом любознательный суздальский воевода Тимофей Савелов, вскрывший в 70-х гг. XVII в. княжескую гробницу: поверх останков князя «лежит неведомо какая одежда, шитая золотом. на ней же вышит золотом орел пластаный (т. е. распластанный. — Ю. Л.) одноглавной, а от того орла пошло надвое шито золотом же и серебром узорами» (Воронин Н. Н. Владимир, Боголюбово, Суздаль, Юрьев-Польской: Спутник по древним городам Владимирской земли. М., 1958. С. 276). Об оксамите см. подробно в «Словаре» И. И. Срезневского (Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т. II. С. 653).

313

См.: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 216.

314

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 83.

315

Там же. Т. II. Стб. 589.

316

Там же. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 370.

317

НПЛ. С. 34, 223.

318

ПСРЛ. Пг., 1915. Т. IV, вып. 1. С. 166; 2-е изд. Л., 1925. Т. V, вып. 1. С. 174.

319

ПСРЛ. Т. XXV. С. 84.

320

Отказ от воинской службы, нарушение дисциплины — верный тому признак.

321

ПСРЛ. Т. II. Стб. 589.

322

Там же. Стб. 589–590.

323

Там же. Т. I. Стб. 370.

324

Лимонов Ю. А. Летописание. С. 82.

325

ПСРЛ. Т. II. Стб. 590.

326

Там же.

327

Там же. Стб. 584.

328

Там же. Т. I. Стб. 368.

329

Смерть близких, неудачи во внешней политике могли повлиять на общее настроение князя. На это как будто указывают произведения, приписываемые Андрею. Б. А. Рыбаков пишет: «. особенно мрачно выглядят те произведения Андрея, которые связаны с иконой богородицы и праздником Покрова, относящиеся, по всей вероятности, к последнему году жизни Андрея» (Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 110, примеч. 47).

330

ПСРЛ. Т. XXV. С. 83. — Об этом известии Московского летописного свода 1480 г., в котором отразился местный северо-восточный источник, подробнее см.: Лимонов Ю. А. Летописание. С. 98, 99.

331

Если бы аналогия распространялась только на непосредственного исполнителя — убийцу, то летописец сравнил бы заговорщиков с Торчином, который зарезал своего князя и господина Глеба.

332

Сравнение заговорщиков с Горя-сером сохранилось в Ипатьевской летописи и в своде 1480 г. (ПСРЛ. Т. II. Стб. 123, 587; т. XXV. С. 84).

333

ПСРЛ. Т. I. Стб. 372. — Михаил и Всеволод с матерью вообще были изгнаны из пределов Руси и эмигрировали к родственнику — византийскому императору, который дал им города в «кормление» — Аскалон и ряд городов по Дунаю.

334

Там же. Стб. 373.

335

Там же. Стб. 372. — Татищев сообщает еще более разительные факты. Он рассказывает о попытке раздела Владимиро-Суздальской земли между Юрьевичами и Ростиславичами. Идея принадлежала Михаилу. Он обратился к племянникам с предложением поделить «Суждальскую землю» на уделы. Каждый князь получал по своему владению. Но появлению на северо-востоке Юрьевичей воспротивились заговорщики — убийцы Андрея, они «наипаче ко изгнанию его (т. е. Михаила. — Ю. Л.) прилежали». Раздосадованный князь обратился к своим племянникам: «Меня оставьте во Владимере с покоем и не слушайте кромольников и злодеев, которые погубили стрыя вашего [Андрея]». Более того, Михаил открыто обвинил племянников в участии в заговоре, ибо они приняли под свое покровительство убийц («оных убийцев приняли в свое засчисчение»). Этим он очень ловко принудил их к оправданию, которое еще более убеждало в виновности Ростиславичей. Молодой и, вероятно, не очень умный, Мстислав Ростиславич оправдывался таким образом: «. мы стрыя нашего Андрея не убили и в со-.вете том не были, а убили его народом за его неправду, что неповинно многих казнил и разорял, в братии, князех руских, великие вражды и беспокойства чинил». После таких оправданий сомневаться в неучастии Ростиславичей в заговоре можно с трудом (Татищев В. Н. История Российская. М., 1964. Т. III. С. 108).

336

ПСРЛ. Т. I. Стб. 372.

337

По Лаврентьевской летописи похороны состоялись либо «в 5 день в четверг», либо на следующий день, по Ипатьевской, где, возможно, сохранилось чтение второго южного источника, они были произведены в «6 день в пят-ницю» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 370; т. II. Стб. 593).

338

В. Н. Татищев прямо указывает, что в одном из его источников (Симеоновской летописи) было сообщение об участии в заговоре рязанского князя: «. убивство Андреево. учинилось по научению Глебову.» (В. Н. Татищев. История Российская. Т. IIІ. С. 118).

339

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. XXI, первая половина. С. 240–242 и др.

340

Татищев В. Н. История Российская. Т. III. С. 106, 113.

341

Других родственниц у Андрея не было. Приехать из Галича его сестра Ольга не могла, так как похороны состоялись через шесть дней после убийства. За этот срок весть о трагедии, случившейся за 2.5 тыс. верст от Галицкого княжества, вряд ли могла достигнуть западных границ Руси.

342

Baumgarten N. Généalogies et mariages occidentaux des Rurikides Russes du X-e au XIII-e siècle // Orienta-lia Christiana. 1927. N 35, Maio. P. 27; Лимонов Ю. А. Летописание. C. 75.

343

На эмиграцию княжича в район, близкий к Кавказу, в причерноморские степи, указывают и грузинские источники, посвященные его женитьбе на царице Тамар. В хронике «История и восхваление венценосцев» о Юрии сообщается, что он сын «государя — Андрея Великого, правителя руссов, которому подчинялись триста князей русских, [и] он [сын Андрея], оставшийся малолетним после отца и преследуемый дядей своим Савалтом (Всеволодом. — Ю. Л.), изгнан из своей страны и находится теперь в городе кипчакского царя Севинджа» (Папаскири 3. В. Эпизод из истории русско-грузинских взаимоотношений // История СССР. 1977. № 1. С. 135.

344

Некоторые детали, приведенные В. Н. Татищевым, также подтверждаются, правда, косвенно. Он сообщает, что княгиня бежала вместе с заговорщиками в Кучково, т. е. в Москву (Татищев В. Н. История Российская. Т. III. С. 106; Л., 1968. Т. VII. С. 135; ср.: ПСРЛ. Т. II. Стб. 600). После изгнания из Новгорода, видимо, туда же, к матери, приехал и Юрий Андреевич, которому от роду было всего пять-шесть лет. Именно в Москве он встретил в 1177 г. князей Михаила и Всеволода Юрьевичей.

345

Не были ли женаты родные братья Андрей и Всеволод Юрьевичи на единоплеменницах? То, что Всеволод был женат на яске, надо считать доказанным. Одна из сестер его жены была выдана в 1182 г. за Мстислава Святославича. Может быть, другая осетинка, соплеменница этих двух была замужем за Андреем? На это как будто показывает совпадение времени брака владимирского «самовластца» — конец 60-х — начало 70-х гг. XII в. — и активизирующаяся роль на юге Руси еще очень молодого Всеволода Юрьевича, только что вернувшегося из эмиграции и сразу деятельно использованного Андреем для своих политических замыслов. И женитьба на ясках способствовала вхождению младшего Юрьевича в орбиту политики владимирского князя? (См.: ПСРЛ. Т. II. Стб. 502–503, 543–544, 562–563, 624–625; Ере-мян С. Т. Юрий Боголюбский по армянским и грузинским источникам // Научн. тр. Ереван, гос. ун-та. 1946. Т. 23. С. 389–421; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 216, 217).

346

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 370.

347

Там же. Стб. 374.

348

Там же. Стб. 370. — Министериалы-тиуны имели дома, усадьбы и большое имущество, если их грабило «благодарное» население.

349

Там же.

350

Там же. Стб. 369–370.

351

Там же. СПб., 1908. Т. II. Стб. 590.

352

Там же. Т. I. Стб. 371. — Подобное положение превосходно иллюстрирует двойственность княжеской власти в период феодальной раздробленности. Она была совершенно необходима всему феодальному классу для обуздания, подавления смердов и ремесленников, но прежде всего крестьянства — этого основного и главного антагониста правящего класса.

353

ПСРЛ. Т. I. Стб. 371–372.

354

Там же. Стб. 372–373.

355

Там же. Стб. 373. — Здесь и далее пунктуация наша.

356

Там же. Стб. 383–386.

357

Там же. Стб. 386.

358

Там же. Стб. 387.

359

Там же. Стб. 432–434.

360

Там же. Стб. 382–390, 400, 420–421.

361

Там же. Стб. 388.

362

Там же. Стб. 380–381.

363

Там же. Стб. 394–396; ср.: стб. 397–400.

364

Там же. Стб. 405–407.

365

Там же. Стб. 412.

366

Там же.

367

Там же. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 96. — Старейшинство только в потомках Владимира Мономаха. Ольговичи, например, к этой линии князей не принадлежали.

368

Там же. С. 98—100.

369

Там же. С. 99.

370

Там же. С. 100.

371

Там же. С. 108.

372

Там же. С. 109.

373

Там же. С. 110.

374

Там же.

375

Там же. С. 112.

376

Там же.

377

Там же. С. 114.

378

Насколько ожесточенно протекала борьба за власть в XIII в. на севере от Киева, показывают события в Рязанской земле, где местный князь Глеб Владимирович, пригласив своих родных и двоюродных братьев «на снем», почти всех их перебил (пятерых из шести). Цель этой акции, как указывает летописец, — стремление убийцы «пр и яти себе всю власть» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 115).

379

ПСРЛ. Т. XXV. С. 115.

380

Там же.

381

Там же.

382

Там же. С. 122.

383

Там же. С. 123.

384

Там же.

385

Там же. С. 125.

386

Там же. Т. I. Стб. 451.

387

Там же. Стб. 459.

388

Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 115.

389

ПСРЛ. Т. XXV. С. 116–117.

390

Там же. Т. I. Стб. 452–453.

391

Тм же. Т. XXV. С. 116–117.

392

Там же. С. 117.

393

Там же. Т. I. Стб. 508.

394

Там же. Стб. 447.

395

Там же. Стб. 453.

396

Там же. Стб. 459. — О значении нашествия татаро-монгол как крайне отрицательного фактора, сказавшегося на социально-политическом, культурном и этническом развитии Руси и ее соседей, см. работы: Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977; Карга-лов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси // Феодальная Русь и кочевники. М., 1968. С. 168–172; Пашуто В. Т. Александр Невский. М., 1974; Назаров В. Д. Русь накануне Куликовской битвы//Вопросы истории. 1978. № 8. С. 98—114.

397

ПСРЛ. Т. I. Стб. 460.

398

Медведев А. Ф. Основание и оборонительные сооружения Городца на Волге // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 166–167; Седов В. В. Две заметки по археологии Суздаля // Культура средневековой Руси. Л., 1974. С. 61–62 и др.

399

ПСРЛ. Т. XXV. С. 126.

400

Там же.

401

Трагедия русского рыцарства предвосхитила поражения рыцарей Европы. Через сто лет тактика индивидуального боя — поединка потерпела крах. В 1346 г. в битве при Креси, ставшей классической из-за бесчисленных упоминаний в учебниках тактики, французское рыцарство было разбито английскими пехотинцами — лучниками, действовавшими коллективно и исполнявшими приказы одного командира.

402

ПСРЛ. Т. XXV. С. 127.

403

Там же.

404

Там же. Т. I. Стб. 461.

405

Там же. Стб. 461–463.

406

Там же. Стб. 464.

407

Страшные последствия нашествия монгол заключались не только в уничтожении миллионов людей, но и в потере рядом народов собственной государственности, культуры, языка, религии и в конечном счете в ассимиляции и исчезновении их с исторической арены.

408

ПСРЛ. Т. I. Стб. 467.

409

Там же.

410

Там же. Т. XXV. С. 130.

411

Возможно, это объясняется общей скудостью материалов по истории веча на северо-востоке Руси. Термин «вече» упоминается только один раз в летописи в статье под 1176 г. Нельзя сказать, что эта статья не рассматривалась в дореволюционных обобщающих работах. Она играла определенную роль в системе доказательств повсеместности веча на Руси. Именно на нее ссылается В. И. Сергеевич, когда пишет: «Вече как явление обычного права существует с незапамятных времен» (Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1900. Т. II. С. 33).

412

Насонов А. Н. Князь и вече // Века. Л., 1924. С. 3—27.

413

См, напр.: Очерки истории СССР: Период феодализма. IX–XIII вв. М., 1953; Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956.

414

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1968. С. 78 и др.

415

Воронин Н. Н. К характеристике владимирского летописания 1158–1177 г. // Летописи и хроники. М., 1976. С. 28, 29 и др.

416

Покровский М. Н. Очерк истории русской культуры. М., 1917. Ч. 1. С. 247.

417

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 194, 195.

418

Там же. С. 198.

419

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 367.

420

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 45.

421

В некоторой степени с этим положением перекликается наблюдение В. Л. Янина, сделанное на материале новгородского веча. Он также пришел к выводу, что новгородское вече состояло в основном из феодалов и столкновения на вече — это борьба феодальных группировок (Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики. // История СССР. 1970. № 1. С. 50; Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода: (К постановке проблемы) //Там же. 1971. № 2. С. 58, 59).

422

Фроянов И. Я- Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 158.

423

Там же. С. 184.

424

Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 54.

425

Там же.

426

Там же, с. 56.

427

Здесь и далее пунктуация наша.

428

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 377–378.

429

Отметим, что в XI–XIII вв. подобное разделение городов на «старые» и «молодые» («новые») наблюдается и в Западной Европе (Стоклицкая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории средневекового города X–XV вв. М., 1960. С. 15–21, 24–38 и др.).

430

ПСРЛ. Т. I. Стб. 372.

431

Там же. Стб. 373.

432

Там же.

433

Там же. Стб. 374. — А. Н. Насонов писал по поводу этого сообщения: «Он (т. е. владимирский летописец. — Ю. Л.) объясняет читателю, что владимирцы воевали не против Ростиславичей, а против тех, кто стоял за их спиной:,но не хотяше покоритися ростовцем", которые на их, град“ смотрели как на „пригород", где должен сидеть их „посадник", как ранее когда-то было («пакы»). Вынужденные принять Ярополка Ростиславича, владимирцы заключили с ним „поряд" и положили грамоту в Успенский собор, где, по обычаю того времени, хранился государственный архив» (Насонов А. Н. История русского летописания: XI — начало XVIII в. М„1969. С. 161).

434

ПСРЛ. Т. I. Стб. 374.

435

Там же. Стб. 377.

436

Там же. Стб. 373.

437

Там же. Стб. 373–374.

438

Там же. Стб. 375.

439

Там же. Стб. 380.

440

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 113–114.

441

Там же.

442

Там же. Т. I. Стб. 362. — Курсив издателей Лаврентьевской летописи.

443

Там же. Т. XXV. С. 81.

444

Там же. Т. I. Стб. 355.

445

Там же. Стб. 355–356.

446

Конечно, в летописи прямого осуждения «благоверного и христолюбивого князя Андрея» нет.

447

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 590.

448

Там же. Стб. 593.

449

Там же. Т. I. Стб. 370.

450

Там же. Т. II. Стб. 590, 592.

451

НПЛ. С. 223; см. также: Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А. П., Па-шуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П„Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. С. 268–269.

452

ПСРЛ. Т. I. Стб. 467.

453

Там же. Стб. 476.

454

Там же. Стб. 378.

455

Там же. Стб. 380.

456

Там же.

457

Там же. Стб. 375.

458

Там же. Стб. 378–379.

459

Там же. Стб. 348.

460

Там же. Стб. 349.

461

Там же. Т. XXV. С. 113.

462

Там же. С. 32.

463

Там же. Пг„1921. Т. XXIV. С. 73.

464

Там же. Т. XXV. С. 18.

465

Там же. С. 18–19.

466

Там же. С. 374.

467

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 157.

468

ПСРЛ. Т. XXV. С. 375.

469

Там же. С. 382–383.

470

Л. В. Черепнин пишет: «Дело происходило уже после реформ, начатых княгиней Ольгой и продолженных ее преемниками, особенно Ярославом. Погостами теперь назывались одновременно и административно-территориальные единицы и их сельские центры, куда приезжали представители княжеской власти для сбора дани, производства суда, взыскания вир (Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 181).

471

ПСРЛ. Т. XXV. С. 382.

472

На это же указывает и Л. В. Черепнин (Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 182).

473

ПСРЛ. Т. I. Стб. 371.

474

Там же. Стб. 373.

475

Там же. Стб. 379.

476

Там же. Стб. 380.

477

Там же. Стб. 381.

478

Там же. Примеч. «б». — Курсив издателей Лаврентьевской летописи.

479

Там же. Т. XXV. С. 114.

480

Там же. С. 112.

481

Там же. Т. I. Стб. 476.

482

Отметим, что в Западной Европе как раз в XI–XIII вв. возникали новые города или поселения сельского типа превращались в города (такие как Эдинбург, Майнц, Франкфурт-на-Майне). В отличие от старых городов, ведущих свою родословную чуть ли не со времен Римской империи, они назывались, так же как и Владимир, «новыми» и «молодыми». См. подробнее: Стоклиц-кая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории. С. 56–57 и др.

483

ПСРЛ. Т. I. Стб. 374.

484

Так думал Н. Н. Воронин. Он полагал, что приведенная цитата может разрешить всю проблему владимирского веча (Воронин Н. И. К характеристике… С. 28).

485

Термин вообще не очень понятный, ибо такого особого сословия просто не существовало на Руси. Горожанином мог быть и князь, и холоп, и боярин, и купец. С точки зрения методики исследования термин также требует расшифровки.

486

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 40. С. 309–310.

487

В известной степени по аналогии можно вспомнить термины «джентри» и «нувориши». Но только для сравнения. Конечно, никакого сходства по смыслу понятия «новое дворянство» Англии эпохи «огораживания» и «скоробогачи» эры империализма с летописными понятиями не имеют.

488

ПСРЛ. Т. I. Стб. 362. — По логике Н. Н. Воронина, считавшего, что ростовцы буквально определили социальное положение и профессию владимирских горожан, которые были «холопи каменьници», надо полагать, что жители Новгорода все сплошь погрязли в библейских пороках, если их город в свою очередь летопись Владимира сравнивает с Содомом и Гоморрой.

489

ПСРЛ. Т. XXV. С. 372.

490

Там же.

491

Там же. С. 82.

492

Там же. Т. I. Стб. 411.

493

Там же. Стб. 370. — В нашей литературе по истории Владимиро-Суздальской Руси обычно упоминаются ремесленники, связанные со строительством и украшением храмов. И это закономерно. Дело не только в том, что строители — единственные, чья деятельность зафиксирована в местной летописи. Плоды их работы являются шедеврами мировой культуры. Естественно, они упоминаются в каждом исследовании по истории Северо-Восточной Руси XII–XIII вв. Но были и другие категории ремесленников, более многочисленные, хотя они и не названы в письменных источниках. Речь идет о кузнецах и мастерах, связанных с изготовлением орудий труда (ножей, кос, плугов, серпов, топоров. лопат), оружия (мечей, сабель, секир, копий, щитов, панцирей, шлемов, кольчуг, шпор, уздечек), а также о шорниках, делающих конскую сбрую, и сапожниках, портных, шапочниках, шьющих одежду и обувь. При том массовом потоке колонизации, бесчисленных военных экспедициях, интенсивном увеличении населения, широчайшей торговле (соперничавшей, возможно, с торговлей, которую вел сам Киев) производство перечисленной продукции ремесленного производства беспрерывно увеличивалось. Соответственно рос и ремесленный контингент городов. См. подробно: Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М.; Л., 1948. С. 496, 501, 509 и др.

494

ПСРЛ. Т. XXV. С. 113.

495

Там же. С. 112.

496

Там же. Т. I. Стб. 385.

497

Там же. Стб. 385–386. — В примеч. «б» указано: «Эта летописная статья, как видно, не окончена»; ср.: ПСРЛ. Т. XXV. С. 89.

498

Убийство сыновей Игоря Святославича в начале XIII в. в Галиче свершилось в результате соперничества феодальных группировок, так же как и уничтожение рязанских князей в 20-х гг. XIII в.

499

Новосельцев А. И. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв.//Новосельцев А. П., Па-шуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. С. 384, 385.

500

Там же. С. 412.

501

Там же. С. 419. — На Сарское городище как предшественника Ростова указывал известный русский археолог А. А. Спицин.

502

ПСРЛ. Т. I. Стб. 422.

503

Стоклицкая-Терешкович В. В. Основные проблемы истории. С. 52.

504

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. П… Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я- Н. Древнерусское государство и его международное значение. С. 47–49 и др.

505

ПСРЛ. Т. I. Стб. 319.

506

Там же. Стб. 321.

507

Там же. Стб. 338.

508

Там же. Стб. 341.

509

Там же. Стб. 385.

510

Там же. Стб. 383.

511

Там же. Стб. 403.

512

Там же. — Отметим, что, видимо, Всеволод абсолютно не доверял рязанским князьям. Для того чтобы выручить из плена владимирцев, князь задержал рязанцев, тоже «мужей», т. е. феодалов (там же. Стб. 404).

513

Там же. Стб. 424.

514

Там же. Стб. 433.

515

Там же. Стб. 434.

516

Там же. Стб. 436.

517

Там же. Т. XXV. С. 108.

518

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси. С. 35, 36.

519

ПСРЛ. Т. I. Стб. 380–381.

520

Там же. Стб. 348.

521

Отношение церкви к вечевым институтам городов Северо-Восточной Руси в XII–XIII вв. (особенно во Владимире) заслуживает особого исследования.

522

ПСРЛ. Т. I. Стб. 473.

523

К приведенным наблюдениям о господстве феодалов, пожалуй, близки выводы В. Л. Янина в отношении новгородского веча, которое «было не народным собранием, а собранием класса, стоящего у власти» (Янин В. Л. Проблемы. С. 50–51).

524

Тихомиров М. Н. Условное феодальное держание на Руси XII в. // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия: Сб. статей. М., 1952. С. 101–104 и др.

525

Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» поданным новгородского и северо-восточного летописания (XIII–XIV вв.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 104–123; Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 94–97 и др.; Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 207–213 и др.

526

Это заметили и наши лингвисты. А. С. Львов в специальном разделе («Общественно-политическая лексика») своей монографии рассматривает наиболее распространенные категории феодального класса IX — начала XII в., кроме понятия «дворянин» (см.: Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975. С. 179–252). Подобное отсутствие термина вполне естественно. Сплошная проверка текстов «Повести временных лет», актов и Краткой редакции Русской Правды, охватывающих историю 250-летнего существования Киевской Руси, показывает, что такого слова, как «дворянин», не было.

527

Так, слово «детский» вполне может быть эквивалентом понятию «дворянин». Приведем лишь два примера. В Лаврентьевской летописи под 1097 г. читаем: «Василко же всед на конь поеха, и устрете и детьскыи [срете отрок — Р., стрете и отрок — А.] его, и поведа ему глаголя: „Не ходи княже хотять тя яти“». — Здесь и далее пунктуация наша. Как видим, здесь значение слова «детьскыи» совпадает вполне со смысловой нагрузкой слова «дворянин». Более того, Радзивилов-ская летопись и Академический список дают варианты «отрок». Это слово, так же как и «дворянин» и «детьскыи», обозначает княжеского слугу, оказывающего услуги своему господину в политических делах, или должностное лицо при судопроизводстве. Последнее видно из текста ст. 86 Пространной редакции Русской Правды: «А железного платити 40 кун, а мечнику 5 кун, а пол гри(вны) детьскому» (ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 258; Правда Русская. М.; Л., 1940. Т. I. С. 113).

528

Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 69–86.

529

ПСРЛ. Т. I. Стб. 369–370.

530

Там же. Примеч. «б».

531

Лимонов Ю. А. Летописание. С. 158.

532

Летописец Переяславля Суздальского // Изд. К- М. Оболенским. М., 1851. С. 84.

533

НПЛ. С. 51.

534

Там же. С. 54.

535

Там же. С. 52, 53.

536

Лимонов Ю. А. Летописание. С. 125–128 и др. — См. также «Схему северо-восточного летописания XIII в.» (там же. С. 186; ср.: Кузьмин А. Г. Рязанское летописание. М… 1965. С. 148–150).

537

НПЛ. С. 58.

538

См. подробнее: Лимонов Ю. А. Летописание… С. 115, 118.

539

См. «Схему северо-восточного летописания XIII в.»: там же. С. 186.

540

ПСРЛ. Т. I. Стб. 568.

541

Там же. Стб. 477, 478, 568.

542

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. С. 536.

543

Очерки истории СССР: Период феодализма (IX–XV вв.). М… 1953. Ч. II. С. 66.

544

Кочин Г. Е. Сельское хозяйство на Руси конца ХШ — начала XVI в. М.; Л., 1965; Тихомиров М. Н. Условное феодальное держание.

545

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. С. 9, 10. — Далее: ГВНП.

546

ГВНП. С. 11.

547

Там же. С. 15.

548

Там же. С. 9—11 и др. — Словари дают несколько значений слова «держать», в том числе и те, которые указаны выше (Словарь русского языка XI–XVII вв. М„1977. Вып. 4 (Г-Д). С. 224. — Далее — Сл. РЯ XI–XVII вв.). Г. Е. Кочин пишет: «Держати за церковное за митрополичье — пользоваться земельным владением на правах условного держания». И далее приводит пример: «Держати ми те земли да и ез по мой живот за церковное и за митропольское, а опосле моего живота ино опять и земля и ез церковное и митрополичье (АЮБ I 720)» (Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря Древней Руси. М.; Л., 1937. С. 96).

549

ГВНП. С. 15 и др.

550

Там же. С. 11.

551

Составители «Словаря русского языка XI–XVII вв.» об этом слове пишут: «Выводити. 1. Несов. к,вывести“». И далее приводят несколько примеров, в том числе и аналогичный исследуемому: «А из Бежиць, княже, людии не выводити в свою волость, ни из ынои волости новгородьскои. Гр. Новг. и Псков., 15, 1305 г.» (Сл. РЯ XI–XVII вв. М., 1976. Вып. 3 (В). С. 189). Г. Е. Кочин дает следующие определения этому понятию: «Выводити людей — выводить людей (преимущественно крестьян) из чужого владения в свое». Он приводит значение еще ряда близких терминов: «Вывод учиняти, выводити — высылать, насильственно переселять»; «вывод (чинити) — выводить крестьян из чужого владения в свое» (Кочин Г. Е. Материалы. С. 61). Можно привести еще один пример, несколько поясняющий слово «выводити» в значении «переселения». В 1478 г. новгородцы обращаются к великому князю Ивану III со следующей просьбой: «А Яков Федоров посадник бил челом, чтобы пожаловал князь велики вывода не учинил из Новгородские земли» (ПСРЛ. СПб., 1859. Т. VIII. С. 192).

552

ПСРЛ. Т. I. Стб. 476; М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 144.

553

Петухов Е. Серапион Владимирский, русский проповедник XIII в. СПб., 1889. Прил., с. 5 (II Поучение Серапиона).

554

Там же. С. 8 (III Слово Серапиона).

555

Не исключено, что новгородские «выведенцы» ранее жили в «Суждальской земле». Интенсивная «эмиграция» из нее, видимо, продолжалась на протяжении ряда лет. Сохранились интересные заметки современника на страницах одного из местных памятников — «Пандектов». В этих записях говорится о страшном голоде в 1269 г. в Суздальской земле, заставлявшем многих уходить для пропитания в Новгородскую землю. См.: Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1908. Т. II, кн. 1. С. 952.

556

Лимонов Ю. А. Летописание. С. 114 и др.

557

ПСРЛ. Т. XXV. С. 108.

558

Ср. состав первого в истории Англии так называемого «парламента» в 1265 г., собранного Симоном де Монфором: бароны, епископы, аббаты, а также по два рыцаря (дворянина) от каждого графства, по два горожанина от каждого города и «пяти портов».

559

Модель земского органа всего Владимиро-Суздальского княжества — собора очень напоминает первоначальное образование, которое принято называть английским парламентом (Гут-нова Е. В. О значении слова «парламент» (parliamentum) в Англии XIII и начала XIV в. // Средние века. М., 1961. Вып. XX. С. 56–73). О соборах в Древней Руси см. подробно: Пашуто В. Т. Черты политического строя Древнерусского государства // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. Т., Щапов Я- Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 11–14.

560

Само понятие «дворянин» могло преобразоваться в прозвище, а затем в фамилию. Общеизвестно название новгородского рода Дворяниновых, давших Господину Великому Новгороду тысяцких (предводителей корпорации средних и мелких феодалов, т. е. дворян), а затем и посадников. См.: НПЛ. С. 98, 100, 164, 364 и др.

561

Таблицу терминов служилой прослойки феодального общества составил М. Б. Свердлов (Свердлов М. Б. Генезис… С. 210).

562

Смоленские грамоты XIII–XIV вв. // Подг. к печати Т. А. Сумникова и В. В. Лопатин. Под ред. чл. — кор. АН СССР Р. И. Аванесова. М., 1963. С. 21. — Далее: Смоленские грамоты.

563

НПЛ. С. 86.

564

В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» также приведено это сообщение, но в нем допущены грубые ошибки. Во-первых, цитата приведена не полностью, нет начала, выпущено подлежащее, фраза становится бессмысленной, совершенно непонятно, кто кого «водил к кресту», т. е. к присяге, пропущены знаки препинания; во-вторых, оборван конец известия; в-третьих, неверно сделана ссылка на источник: указана стр. 287, тогда как в летописи сообщение находится на стр. 86 (Сл. РЯ XI–XVII вв. Вып. 4 (Г — Д). С. 195, левая колонка, 10–15 строки; ср.: НПЛ. С. 86).

565

Смоленские грамоты. С. 62–63.

566

ПСРЛ. СПб., 1863. Т. XV. С. 215.

567

Там же. Т. II. Стб. 389.

568

Смоленские грамоты. С. 62–63.

569

ПСРЛ. Т. II. Стб. 791.

570

Новгородские грамоты на бересте: (Из раскопок 1962–1976 гг.) / Сост. А. В. Арциховский, В. Л. Янин. М., 1978. С. 150.

571

Пожалуй, эта особенность написания более, чем другие, указывает на известную архаичность документа. Грамоту безусловно надо датировать временем не позднее середины третьей четверти XII в.

572

Новгородские грамоты на бересте. С. 134. — Составители пишут: «Дворянин в данном контексте — судебный исполнитель. Такое значение имеет это слово в Уставной Двинской грамоте 1397 г. («А кто на кого челом бьет, дворяне и подвоиские позовут суду») и в Новгородской Судной грамоте («А кто кого позовет в селе позовкою или дворянином, ино дать срок па сто верст две недели»). „По гривени сьбра" можно было бы переводить „по гривне собрать", но вероятнее видеть здесь испорченное „по гривне срьбра". Количество дворян, по-видимому, определено числом обвиненных, которых также было четверо: зять Анны, ее дочь, сама Анна и муж Анны Федор» (там же).

573

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. М„1964. Т. III. С. 29, 30.

574

Помимо обобщающих и специальных литературоведческих и лингвистических работ (История русской литературы. Л., 1980. Т. I. С. 102–106; Лексика и фразеология «Моления» Даниила Заточника. Л., 1981) памятнику посвящены исторические и источниковедческие исследования, а также издан его текст (Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам / Подг. к печати Н. Н. Зарубин. Л., 1932 (далее: Слово); Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Л., 1947; Гуссов В. М. Историческая основа Моления Даниила Заточника // ТОДРЛ. М.; Л., 1949. Т. VII. С. 410–418; Тихомиров М. Н. «Написание» Даниила Заточника // Там же, 1954. Т. X. С. 269–279; Лихачев Д. С.

Социальные основы стиля «Моления» Даниила Заточника // Там же. С. 106–119; Воронин Н. Н. Даниил Заточник. I. Слово. II. Моление: (Древнерусская литература и ее связи с новым временем). М., 1967. С. 54—101; Рыбаков Б. А. 1) Даниил Заточник и владимирское летописание конца XII в. // Из истории культуры Древней Руси. М., 1984. С. 140–187).

575

Будовниц И. У. 1) Памятник ранней дворянской публицистики: («Моление» Даниила Заточника) // ТОДРЛ. М.; Л., 1951. Т. VIII. С. 138–157. 2) Общественно-политическая мысль Древней Руси (XI–XIV вв.). М., 1960.

576

Будовниц И. У. Памятник. С. 157.

577

Слово. С. И.

578

Там же. С. 15.

579

Там же. С. 9.

580

Там же.

581

Там же. С. 8.

582

Там же.

583

Там же. С. 12.

584

Там же. С. 11.

585

Там же. С. 20.

586

Там же. С. 19, 20.

587

См. подробно: Дочин Г. Е. Материалы. С. 328. — Б. А. Рыбаков даже указал на сходство рассуждений Даниила Заточника о селах — «свободах» (слободах) с летописной статьей 1192 г. Лаврентьевской летописи, где также упоминаются эти термины в том же значении «слобода», «новопоставленный починок», «каких было много в новоосвоенной Владимиро-Суздальской земле» (Рыбаков Б. А. Из истории культуры… С. 170). Слово «слобода» («свобода») может быть понято не только как поселение (недвижимое имущество), но и как правовое понятие— личная независимость. Тогда сентенцию автора надо понимать как стремление освободиться от юридической зависимости. Это в свою очередь позволило исследователям предположить, что автор — Даниил Заточник — либо холоп, либо «милостник» (мини-стериал) (см., напр.: Свердлов М. Б. Генезис. С. 165; Тихомиров М. Н. Источниковедение истории СССР. М., 1962. С. 117). Думается, что противопоставлять эти две общественные прослойки феодального общества Древней Руси нельзя. Они довольно близки и по своему происхождению, и по функциям. Вот почему Б. А. Романов видел Заточника в разных социальных ипостасях, в том числе и как «милостника», и как холопа. Д. С. Лихачев на основе материалов обеих редакций памятника — и «Слова», и «Моления» — указывает, что Даниил — «холоп или дворянин» (Романов Б. А. Люди и нравы. С. 14, 15, 47—102, 294–304 и др.; Лихачев Д. С. Социальные основы стиля… С. 118). А Л. А. Дмитриев пишет: «Даниил относился к категории княжеских „милостников", которые происходили из самых различных категорий зависимых людей» (История русской литературы. С. 103).

588

Слово. С. 20, 21.

589

Там же. С. 32, 33.

590

Романов Б. А. Люди и нравы. С. 33

591

Вот почему совершенно верное определение В. Д. Назарова, что дворянин— это лицо, «более или менее постоянно» находившееся при князе и тесно связанное «с функционированием княжеского аппарата власти», надо расширить путем указания и других функций этой феодальной прослойки (Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне». С. 123).

592

О дипломатических отношениях Владимиро-Суздальской Руси см.: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

593

ПСРЛ. СПб., 1908. Т. II. Стб. 591.

594

Лимонов Ю. А. Из истории восточной торговли Владимиро-Суздальского княжества//Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 55–63; Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. Внешняя торговля Древней Руси: (до середины XIII в.) // История СССР. 1967. № 3. С. 81 —108.

595

Лимонов Ю. А. Из истории восточной торговли. С. 55–63; Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. Внешняя торговля Древней Руси. С. 81 —108; см. также: Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153) / Публ. О. Г. Большакова и А. Л. Монгайта. М., 1971; Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967. Т. II; Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М… 1963. — О меховых костюмах во Франции XII–XIII вв. см.: Гизо Ф. История цивилизации во Франции. СПб., 1880. Т. III. С. 120. -Коллекция мехов архиепископа Кентерберийского Фомы Бекета упоминается даже в его жизнеописании. См. подробно: Тьерри О. История завоевания Англии норманнами. СПб., 1863. Т. II. С. 363. — Король Англии Генрих II был вынужден специальным указом запретить ношение одежд из соболя рыцарям, отправляющимся в крестовый поход. См.: Матузова В. И. Англо-нормандские повествовательные источники XII–XIII вв. о Руси // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975. М., 1976. С. 13SL — О русских мехах в Англии, об одеждах из соболя, упоминающихся в рыцарских романах, см. там же (с. 139–140).

596

Для анализа использована географическая номенклатура Лаврентьевской летописи.

597

Насонов А. Н. История русского летописания: XI — начала XVIII века. М„1969. С. 71.

598

ПСРЛ. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 446.

599

Летописец знает «Асийския страны». Видимо, это синоним понятия «Всточныя страны».

600

НПЛ. С. 46–49.

601

Эти названия и их производные требуют специального исследования.

602

Что это за народ — определить трудно. А. Н. Насонов, исправляя пунктуацию Лаврентьевской летописи, цитирует приведенный отрывок: «Немци Корлязи», т. е. немцы из племени кор-лязи (Насонов А. Н. История. С. 66). Но подобное исправление мало что дает для понимания этнонима.

603

А. Н. Насонов правильно указывает, что эта вставка сделана в Начальный свод при Владимире Мономахе, в начале XII в. (Насонов А. Н. История. С. 66–68).

604

Название «римляне» («латины», «латина») в летописи может обозначать не только этническую принадлежность, но и религиозную, в данном случае католиков.

605

Об этом см. подробно: Па-шуто В.Т. 1) Образование Литовского государства. М., 1959. С. 372–374 и др.; 2) Внешняя политика Древней Руси. С. 226–240 и др.

606

ПСРЛ. Т. I. Стб. 453.

607

Эта древесина шла на изготовление оружия — луков.

608

Заходер Б. Н. Каспийский свод. С. 32.

609

Марков А. К- Топография кладов восточных монет (сасанидских и куфических). СПб., 1910. С. 5.— На территории Северо-Восточной Руси найдены многочисленные клады восточных монет и вещей. Из них свыше 50 куфических монет VIII–XI вв. (Даркевич В. П. Художественный металл Востока. М., 1976. С. 156–157, табл. 52).

610

Заходер Б. Н. Каспийский свод. С. 60.

611

Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961. С. 104–105.

612

Новосельцев А. П. 1) Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 411–412; 2) Древнейшие, государства на территории СССР: Некоторые итоги и задачи изучения // История СССР. 1985. № 6. С. 85—103; 3) «Худуд ал-алам» как источник о странах и народах Восточной Европы // История СССР. 1986. № 5. С. 90—103; Калинина Т. М. Сведения Ибн-Хаукаля о походах Руси времен Святослава. // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975. М., 1976. С. 90—101.

613

История восточной торговли Владимиро-Суздальского княжества затронута в общем плане внешней торговли Руси в обобщающих трудах: История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948. Т. I. С. 315–341; Очерки истории СССР: Период феодализма. IX–XV вв. М., 1953. Ч. 1. С. 322–323, 325 и др.

614

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 95.

615

Ювелирные изделия владимирских мастеров были обнаружены в Волжской Болгарии (История культуры Древней Руси. Т. I. С. 324).

616

Тебеньков М. Древнейшие сношения Руси с прикаспийскими странами и поэма «Искандер Намэ» Низами как источник для характеристики этих сношений. Тифлис, 1896. С. 72.

617

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958. Т. 2. Стб. 66—67

618

Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 44, 164 и др.

619

О разведении льна и конопли на Руси см. подробно: Сизов И. А. К истории льноводства в СССР: Материалы по истории земледелия СССР. М.; Л., 1956. Сб. 2. С. 407–408, 414–417.

620

Памятники русского права. М., 1951. Вып. 1. С. 261, 269.

621

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1956. Т. II. С. 152; Т. III. С. 333.

622

Лен также производился в Смоленском княжестве и в районе Берестья (Бреста) на территории нынешней Белоруссии. См.: Памятники русского права. М., 1953. Вып. 2. С. 29, 44.

623

ГВНП. № 2 и 3. С. 11–12.

624

Очерки истории СССР: Период феодализма. IX–XV вв. Ч. 1. С. 322.

625

Марков А. Топография кладов. С. 2–6, 14, 27, 46–48, 53–57 и др. — В XI–XII вв. постепенно поток восточных монет уменьшается. В. Л. Янин объясняет это прекращением выпуска доброкачественной серебряной монеты (Янин В. Л. Денежновесовые системы русского средневековья: Домонгольский период. М., 1956. С. 152, 155 и др.).

626

Марков А. Топография кладов. С. 5–6.

627

Там же. С. 4–6.

628

Там же. С. 3–6.

629

Лимонов Ю. А. Из истории восточной торговли. С. 58. — Фрагмент персидского источника, использованного в тексте статьи, был переведен А. Н. Новосельцевым в 1960 г.

630

Там же.

631

Там же.

632

Kemp Р. М. Bhart-Rus: An introduction to Indo-Russian contacts and travels from mediaeval times to the October Revolution. Delhi, 1958. P. 8, 34. — Кемп отмечает, что «литература Декана знала русских задолго до времени путешествия Афанасия Никитина» и термин «Ros» встречается во многих индийско-персидских сочинениях (ibid. Р. 35).

633

Ibid. Р. 32.

634

Ibid. Р. 35.

635

Тебеньков М. Древнейшие сношения. С. 72. — Этот факт заимствован либо у арабского географа — энциклопедиста Шихаба ад-Дин Ахмед Ибн-Йахйа Ибн-Фадлаллах ал-Омари ад-Димашки (1301–1349), либо у историка, географа и также автора энциклопедии Шехаба ад-Дин Абу-л-Аббас Ахмеда Ибн али-ал-Калкашанди (1355–1418). Поскольку сведения об Индии в сочинениях обоих ученых почти идентичны, можно предположить, что рассказ о льняных тканях принадлежит первому из названных авторов. См. подробнее: Крачковский И. Ю. Арабская географическая литература // Избр. соч. М.; Л., 1957. Т. IV. С. 414, 416, 860 и др.

636

Марков А. Топография кладов. С. 4.

637

Там же. С. 54.

638

Там же. С. 5.

639

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 276–277. — А. Ю. Якубовский, исследовавший это сообщение, на основании упоминания льна пришел к выводу, что русский князь был с севера, и даже точно указал его происхождение — из Рязани. Вероятно, подобное предположение возможно. Надо только уточнить, что именно в конце 1219 г. рязанскому князю Ингвару Ярослав Всеволодович из Переяславля Суздальского послал «полка своа» (ПСРЛ. М., 1949. Т. XXV. С. 116). Может быть, поэтому русский князь и преподносит традиционный дар — льняное полотно, столь характерное для северной «Суждальской земли» и не очень характерное для южной Рязани?

640

Фехнер М. В. Ткань с изображением львов и птиц из великокняжеской гробницы во Владимире // Новое в археологии. М., 1972. С. 200. — В другой работе М. В. Фехнер отмечает: «Основным материалом для шитья служили спряденные на шелковую или льняную нить золоченые серебряные нити, поступившие на русский рынок» (Фехнер М. В. Золотое шитье Владимиро-Суздальской Руси // Средневековая Русь. М., 1976. С. 222).

641

Корзухина Г. Ф. Русские клады XI–XIII вв. М.; Л., 1954. С. 40, 103–104.

642

Комаров К- И. Погребение дружинника во втором Пекуновском могильнике на Верхней Волге//Советская археология. 1974. № 3. С. 255.

643

Фехнер М. В. 1) Шелковые ткани как источник для изучения экономических связей Древней Руси// История и культура Восточной Европы по археологическим данным. М… 1971. С. 222–225; 2) Шелк в торговых связях Владимиро-Суздальской Руси со Средней Азией//Кавказ и Восточная Европа в древности. М… 1973. С. 220.

644

Даркевич В. П. Художественный металл Востока. С. 158, табл. 53, 77.

645

Фехнер М. В. Некоторые сведения археологии по истории русско-восточных экономических связей до середины XIII в.//Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 52. — Ю. Л. Щапова полагает, что ряд бус с металлической прокладкой мог быть изготовлен в византийских мастерских (Щапова Ю. Л. Стекло Киевской Руси. М… 1972. С. 87–88). Но ареал распространения бус, причем не только стеклянных, но и каменных, точно совпадает с областью распространения восточных дирхемов. На это указывает В. П. Даркевич (Даркевич В. П. Художественный металл Востока. С. 163).

646

Фехнер М. В. Некоторые сведения. С. 53.

647

Фехнер М. В. Золотое шитье. С. 222.

648

Там же.

649

ПСРЛ. Т. II. Стб. 581.

650

Там же.

651

Корзухина Г. Ф. Русские клады IX–XII вв. С. 80–81.

652

Сабурова М. А. Стоячие воротники и «ожерелки» в древнерусской одежде//Средневековая Русь. М., 1976. С. 226.

653

Там же. С. 229.

654

Фехнер М. В. Ткань с изображением львов и птиц… С. 201.

655

Ткань из гробницы Андрея Боголюбского имеет аналогии. Испанская ткань из Музея декоративного искусства в Париже повторяет окраску и некоторые детали владимирского фрагмента. Обе имеют тождественную цветовую гамму, морды зверей выполнены в аналогичной манере (Фехнер М. В. Ткань с изображением львов и птиц. С. 202).

656

Золотая ткань из гробницы Андрея Боголюбского без льняной основы. Подобная ткань в XIII–XIV вв. изготовлялась только в Испании и в Сицилии (в Палермо). Вместо льняной основы употреблялись «нити из оболочки кишок животных». К 1175 г., ко времени убийства Андрея Боголюбского, в Сицилии только начиналось производство шелка, так что маловероятно, чтобы эта ткань экспортировалась в самые далекие края европейского мира. К тому же владимирская ткань находит аналоги с испанской. Все это и позволяет М. В. Фехнер определить шелк, тканный золотом, из гробницы Андрея Боголюбского Успенского собора. Он был изготовлен в Испании (Фехнер М. В. Ткань с изображением львов и птиц. С. 200–201).

657

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. Внешняя торговля Древней Руси. С. 105–108.

658

ПСРЛ. СПб., 1856. Т. VII. С. 128.

659

Князь Юрий заключил мир, «яко же было при отце его Всеволоде» (ПСРЛ. Т. VII. С. 128).

660

ПСРЛ. Т. II. Стб. 591.

661

Там же. Т. VII. С. 135; ср.: там же. Л., 1926–1928. Т. I. Стб. 452; Смирнов А. П. Волжские болгары. М., 1951. С. 60.

662

О связях Волжской Болгарии с Новгородом и Киевом упоминает арабский географ X в. ал-Истаури (Le-wicki Т. ZrocUa arabskie do dziejiow Slowianszczyzny. Wroclaw; Krakow, 1956. T. I. S. 267).

663

Памятники русского права. Вып. 2. С. 176.

664

ГВНП. № 2, 3. С. 10–13.

665

Там же. № 3. С. 13.

666

Там же; см. также: Бережков М. О торговле Руси с Ганзой до конца XV в. // Зап. филол. фак. С.-Петербург, ун-та. 1878–1879. С. 230–231 и др.

667

Марков А. Топография кладов. С. 27–31.

668

История культуры Древней Руси. Т. I. С. 330.

669

Ильин А. А. Топография кладов серебряных и золотых слитков// Тр. нумизмат, ком. Пг., 1921. Вып. 1. С. 15.

670

Корзухина Г. Ф. Русские клады IX–XIII вв. С. 147–148.

671

Марков А. Топография кладов. С. 41–44.

672

Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XVI ст. Киев, 1895. С. 99.

673

Корзухина Г. Ф. Русские клады IX–XII вв. С. 40.

674

Hildebrand Н. Das Rigische Schuldbuch (1286–1352). St.-Peters-bourg, 1872. S. 69. — Первая запись: «Lubbertus de Susdale tenetur Go-desschalco camposori VII mrc. arg., de quibus secundo loco post dominum Suederum ad hereditatem suam respec-tum habebit». Вторая запись: «Notum sit, quod hereditas Lubberti de Susdale domino Maurico usque ad festum beati Mychaelis obligatur, hoc pacto videlicet, ut earn postmodum vendere possit, quando sibi placuerit».

675

Ibid. S. 111. — «Nycholaus, dic-tus Wolk, centum mrc. arg. cum tribus mrc. arg. et I fert., Pasche solvet anno LXXXVII. Idem antedictus Nycholaus se ad hoc obligavit, quod terram Susdale non intrabit».

676

ГВНП, № ЗО. C. 57.

677

Hildebrand H. Das Rigische Schuldbuch. S. 45–46.

678

Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. СПб., 1884. Т. 1. С. 63, 241, 306. — Торговля льном, видимо, не прерывалась и во второй половине XIII–XIV в. Как сообщает Рашид-ад-Дин, крупнейший историк и политический деятель монголов, на Востоке продолжали цениться русские ткани и одежда из них. См.: Полубояринова М. Д. Русские люди в Золотой Орде. М„1978. С. 17, 43–48.

679

Воронин Н. Н. Владимир, Боголюбове, Суздаль, Юрьев-Польской. М., 1958. С. 88–89, 99—100, 129, 186 и др.; ср.: Некрасов А. И. Византийское и русское искусство. М., 1924. С. 63–72 и др.; Лазарев В. Н. 1) Два новых памятника русской станковой живописи XII–XIII вв. // КСИИМК. 1946. Вып. XIII. С. 67–76; 2) Новый памятник станковой живописи XII века и образ Георгия — воина в византийском и древнерусском искусстве// Византийский временник. 1953. Т. VI. С. 186–222; Антонова В. Н. Историческое значение изображения Дмитрия Солунского XII в. из г. Дмитрова//КСИИМК- 1951. Вып. XLI. С. 85–98; Вздорнов Г. Из живописи Северо-Восточной Руси XII–XV вв. // Искусство. 1969. № 10. С. 55–63.

680

Даркевич В. П. Светское искусство Византии. М., 1975. С. 285–292 и др. — Ср. интересное исследование А. В. Рындиной: Рындина А. В. Древнерусская мелкая пластика. М., 1978. С. 6—29 и др.

681

Насонов А. Н. История русского летописания. С. 124–127. — В Синодальном собрании ГИМа сохранились и греческие оригиналы Послания апостола Павла, с которого был сделан перевод (там же. С. 126–127; см. также: Вздорнов Г. И. Искусство книги в Древней Руси: Рукописная книга Северо-Восточной Руси XII — нач. XV в. М., 1980. С. 18–29 и др.).

682

Даркевич В. П. Аргонавты средневековья. М., 1976.

683

РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. VI. С. 30–50 и др.; Данилов В. В. О жанровых особенностях древнерусских хождений // ТОДРЛ. М.; Л., 1962. Т. XVIII. С. 21–37; Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси). М., 1969. С. 404–413; Дмитриев Л. А. Житейные повести Русского Севера как памятник литературы XIII–XVII вв. Л., 1973. С. 156; см. также: Гусев П. Л. Новгородская икона св. Иоанна (Ильи) архиепископа в деяниях и чудесах. СПб., 1903. С. 42–44.

684

ПСРЛ. Т. I. Стб. 414, 441–442; Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1966. С. 471. — См. также о контактах всей Древней Руси с «греками»: Литаврин Г. Г. Культурные связи Древней Руси с Византией в X–XII вв. М„1974.

685

Херрман И. Полабские и ильменские славяне в раннесредневековой балтийской торговле//Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 191–198; Шеля-пина Н. С. Меч из раскопок в Московском Кремле//Там же. С. 195–203.

686

ПСРЛ. Т. I. Стб. 351, 411; Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1964. Т. III. С. 72, 245, 246, 253, 295; Некрасов А. И. Византийское и русское искусство. С. 65–67.

687

Даркевич В. П. Романская церковная утварь из Северо-Восточной Руси // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 61–69.

688

Рыдзевская Е. А. «Россика» в исландских сагах // Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв. М., 1978. С. 45, 66, 70. — Эпизод о «торговом мире» датируется 1028–1035 гг.

689

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв. С. 71–72.

690

Цит. по: Рыдзевская Е. А. О названии Руси Gardariki //Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв. С. 146.

691

Там же. С. 70–71.

692

Там же. С. 71.

693

ПСРЛ. Т. VII. С. 159.

694

Там же. М., 1949. Т. XXV. С. 141–142.

695

За два года до эмиграции Андрея Ярославича, в 1250 г., королем Швеции стал семилетний сын Биргера. См.: Ковалевский С. Д. Образование классового общества и государства в Швеции. М., 1977. С. 207–208.

696

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв. С. 72.

697

Рыдзевская Е. А. Сведения по истории Руси XIII в. в саге о короле Хаконе//Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 323–331; Мельникова Е. А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975. М„1976. С. 148–149, 154.

698

Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в. // Международные связи Древней Руси. М., 1961. С. 131–132.

699

Там же. С. 136.

700

ПСРЛ. Т. I. Стб. 25.

701

Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в. С. 141.

702

Там же. С. 168.

703

ПСРЛ. Т. II. Стб. 388.

704

Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII и XIV вв. о татарах в Восточной Европе // Исторический архив. М.; Л., 1940. Т. 3. С. 76, 86–89. — Последнее известие о задержании послов Бату к Беле IV Юрием Всеволодовичем, — вероятно, плод фантазии монаха. Почему послание татарского хана не было направлено прежде всего к императору или папе римскому, а именно к Беле IV, государю небольшого королевства, расположенного на периферии европейского мира и отстоявшего на несколько тысяч верст от Средней Волги? Не проявил ли Юлиан в этом рассказе только пиетет к своему властелину?

705

Назаренко А. В. Русь и мон-голо-татары в хронике сплитского архидьякона Фомы (XIII в.) // История СССР. 1978. № 5. С. 154.

706

Даркевич В. П. Художественный металл Востока. С. 176.

707

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 235.

708

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв. С. 71.

709

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 235–237; Казакова Н. А. Русь и Ливония 60-х — начала 90-х годов XV в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 321.

Content

Лимонов Юрий Александрович Владимиро-Суздальская Русь

ПРЕДИСЛОВИЕ

ИСТОРИОГРАФИЯ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

Раздел I РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ В XI — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XII в

ПОЛИТИКА РОСТОВСКИХ КНЯЗЕЙ НА ЮГЕ РУСИ. ЮРИЙ ДОЛГОРУКИЙ В СИСТЕМЕ МЕЖДУКНЯЖЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ НА «СУЖДАЛЬСКОМ» СТОЛЕ

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ И СОЗДАНИЕ НОВОГО ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО ЦЕНТРА ДРЕВНЕЙ РУСИ

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ И МЕЖДУ КНЯЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ НА РУСИ В ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ ХII в.

ЗАГОВОР 1174

ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКАЯ РУСЬ КОНЦА XII — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIII в

Раздел II ВЕЧЕ В ГОРОДАХ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

ГЕНЕЗИС РУССКОГО ДВОРЯНСТВА

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания