Оллард Бибер

Привидения в доме на Дорнкрацштрассе

Возможные совпадения имен и названий в этом романе с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Прошлое не возвращается – оно просто следует за нами в будущее, чтобы, притаившись там, однажды снова заключить нас в свои цепкие объятия.

1

– Господин Вундерлих^1), господин Вундерлих, – неуверенно позвал чей-то голос и повис в полуденном зное.

Макс не сразу сообразил, что зовут его, но оглянулся и сразу понял, что голос мог доноситься только из газетного киоска. Возле киоска не было ни души, но из окошка торчала вихрастая голова Хуго, молодого киоскера, у которого Макс часто покупал газеты. Вот и сейчас, пожалуй, Хуго хочет предложить сыщику непроданные номера "Бильда". Хуго неплохо знал Макса и помнил, что тот часто интересуется криминальными новостями, которых в газете было предостаточно. Сыщик лениво подошел к киоску.

– Привет, Хуго. Ты еще не расплавился в своем аквариуме?

– Если бы так, господин Вундерлих, если бы это был аквариум! А то ведь ни капли живительной влаги кроме пота, обильно струящегося по моему телу. Да вот кола, которую непрерывно вливаю в глотку.

– А вот это напрасно. Кола тебя не спасет, налегал бы лучше на минералку. Ничего-то вы, молодые, не понимаете.

Хуго не стал спорить, лишь кисло улыбнулся:

– Вы, как моя мать, та тоже вечно бурчит на эту тему.

Макс оставил бесполезные нравоучения и спросил:

– Ну что, хочешь предложить свою макулатуру?

– Это как посмотреть: для кого-то это макулатура, а для вас источник информации. Уж я-то знаю, как вы порой лихорадочно листаете старые номера и, согласитесь, частенько не без пользы.

Пришлось кивнуть головой, и обрадованный Хуго полез под прилавок и очень скоро выложил перед Максом увесистую стопку номеров "Бильда". Обычно он не брал с сыщика денег, но Макс всегда давал парню пару евро. Вот и сейчас он, порывшись в кармане джинсов, извлек монету в два евро и сунул в руку Хуго. Тот, как всегда, запротестовал, потом сказал:

– Ладно уж, скоро пойду обедать и выпью кофе за ваше здоровье.

Макс встрепенулся:

– Минералку, приятель, минералку. Какой кофе в такую жарищу! Я вот тоже с Цайля^2) иду – ничего существенного в горло так и не влезло. Какой-то бутерброд едва осилил и запил все это минералкой. Сейчас приду в офис, включу вентилятор и ничего не буду делать.

– Завидую, – сказал Хуго и добавил. – А мне в моей стекляшке от солнца некуда деться.

Последние слова киоскера Макс уже не слышал. Держа под мышкой скруток из старых газет, он двинулся в свой офис на Шиллерштрассе. До офиса было рукой подать, но палящее солнце делало свое дело, и он едва преодолел расстояние за четверть часа. Шиллерштрассе, обычно шумная в этот час, была безлюдной. Редкие прохожие жались к стенам домов, прячась в тени козырьков магазинов и палаток. Макс задержался на углу и купил пару бутылок минералки. Пока продавец исполнял заказ, бросил взгляд в сторону массивной двери здания, в которую через пару минут он войдет, чтобы попасть в офис. Возле двери крутился старик, читавший надписи на бирках возле кнопок звонка. На носу старика смешно сидели очки, он то отступал от двери на шаг, вертел головой, то снова приближался к кнопкам. Макс подумал, что было бы совсем некстати, если бы именно его кнопку в бронзовом обрамлении искал старик. Сегодня он никак не был настроен на беседу с новым клиентом. Старик еще немного потоптался и, опираясь на палку с черной ручкой, медленно двинулся дальше по Шиллерштрассе. Макс облегченно вздохнул, повернулся к продавцу и забрал приготовленные бутылки.

В офисе он сразу же включил вентилятор и только потом плюхнулся на диванчик с зажатой в руке бутылкой. Долго пил, не отрывая горлышко ото рта. Потом прикурил сигарету и откинулся на спинку диванчика. Стало гораздо легче. Лопасти вентилятора не только вращались вокруг горизонтальной оси, но и все вместе делали полоборота вокруг вертикальной. В левой крайней точке вентилятор подхватывал табачный дым и уносил его куда-то под потолок, в правой крайней воздушный поток попадал как раз на разгоряченное лицо Макса. И это было великолепно. Лицо избавилось от липкого пота, а в голове завертелись какие-то мысли. И первой была все та же, которая приходила в последнее время всякий раз, когда голова не была занята очередным расследованием. Уже четвертый год он работал без помощника и четвертый же год размышлял над тем, как обзавестись новым. Бывшая помощница Мартина Хайзе ушла и наконец-то вышла замуж. И это замечательно. Не держать же ее возле себя вечно. Она, конечно, думала иногда, что у них еще может получиться. Чего греха таить, и он иногда подумывал об этом же. Не вышло. Да и ладно. Правда, немного обидно – за все это время позвонила лишь однажды. Как ни в чем не бывало, со своим обычным: "Хай, Максик. Ты у себя на Бейкер-стрит? Чем занимаешься?". Вроде они только вчера вечером расстались. Она такой всегда была. А сегодня у него нет никакой. Макс задумался, наклонился и затушил в пепельнице сигарету. Женится ли он когда-нибудь? Женщины у него, конечно, есть. Но есть ли среди них жена? Вопрос сложный, почти неразрешимый. Помощник нужен позарез… Эта мысль была последней перед внезапным звонком в дверь.Макс даже дернулся всем телом от неожиданности. Баловством это быть не может. Кому придет в голову так шутить в такую жару? Он вскочил с диванчика и вышел в полумрак вестибюля. Открыл главную входную дверь и некоторое время постоял, прикрыв глаза от яркого света, хлынувшего с улицы. Кто-то осторожно покашлял. Макс открыл глаза. Перед ним стоял тот самый старик, которого он заметил, когда покупал минералку. Почему он снова здесь? Старик еще раз прокашлялся и сказал:

– Прошу прощения, молодой человек, мне нужен Макс Вундерлих. Знаете такого?

– Если вы нажали кнопку с этим именем, то почему вы спрашиваете?

Старик смутился:

– Скорее для порядка. А с другой стороны, вы же могли кого-то послать открыть дверь.

– Вам не откажешь в логике, господин…

– Меня зовут Пауль Ботт.

– Отлично, господин Ботт. Я уже давно здесь один. Так что перед вами Макс Вундерлих собственной персоной.

Старик несказанно обрадовался:

– Вы-то мне и нужны.

– Пойдемте, господин Ботт. Только осторожно, у нас здесь не очень светло.

В комнате старик наконец пришел в себя, бесцеремонно оглянулся по сторонам, оценивая обстановку, и неожиданно сказал:

– Замечательно. Настоящий немецкий офис – всего в меру, ни одного лишнего предмета.

– Вообще-то я швейцарец, господин Ботт.

– А я знаю, – как ни в чем не бывало, парировал старик.

Брови Макса поползли вверх:

– Откуда же, господин Ботт?

– Все очень просто. Вы вели дело о мошенничестве, по поводу которого примерно год назад обратился потерпевший Густав Винк?

Макс наморщил лоб:

– Да, помню. Хитроумное было дело.

– Вот именно, и вы доблестно решили задачу. Об этом мне рассказал сам Густав. Мы с ним соседи.

– Он же и рассказал вам, что я швейцарец?

– Ну да. Вы же не делаете из этого тайны?

– Ни в коем случае, господин Ботт. Так вы, стало быть, ко мне по рекомендации моего бывшего клиента? Вас тоже кто-нибудь надул?

– Ни в коем случае, господин Вундерлих. Меня надуть трудно. Я здесь потому, что вас зовут Макс Вундерлих и вы швейцарец.

Макс растерянно смотрел на старика. Тот был худ. Лицо его изрезали глубокие морщины. Волос на голове было мало. Одет он был старомодно: широкого покроя пиджак и брюки были сшиты – решил Макс – из парусины. В то же время он подумал, что такой выбор одежды вполне оправдан сегодняшней жарой. Из-под пиджака выглядывала голубая футболка с изображением Арнольда Шварценеггера, что – по мнению Макса – уж никак не вязалось со старомодными сандалетами на босу ногу. Старик опирался на палку с черной ручкой, и Макс решил, что ему лет девяносто, не меньше. Он спохватился:

– Присаживайтесь, господин Ботт.

Старик кряхтя уселся на диванчик и посмотрел на Макса серыми молодыми глазами.

– Еще орел, – подумал Макс. – Ветеран, пожалуй.

Он сел на другой конец диванчика и, развернувшись к старику, сказал:

– Господин Ботт, насколько я помню, ваш сосед Винк живет где-то в деревне под Ингельхаймом. Вы тоже приехали оттуда? Далековато от Франкфурта. Наверное, трудно для вас в такую жару и в вашем возрасте.

– Мы, старые солдаты, еще тянем, хотя наши ряды редеют. Мало нас осталось. Вот и я поторопился, очень хотел с вами встретиться.

Максу все еще было непонятно, что нужно старику, и он осторожно сказал:

– Изложите суть дела, господин Ботт.

– История длинная и печальная, господин Вундерлих.

– Я в этой комнате выслушал немало разных историй, и счастливая среди них не попалась ни разу. Такая у меня работа.

Старик выпустил из руки палку и пристроил ее, оперев ручкой на край диванчика. Немного прокашлялся и начал:

– В конце войны, когда мы уже спешно отступали под напором русских на запад, я попал в американский плен. Мы считали это в то время большим счастьем по сравнению с возможным пленением русскими. Думаю, вам понятно, почему. К июню 1945 года пленных солдат вермахта скопилось столько, что американцы не знали, что с нами делать. Нас некуда было девать. Уже велись переговоры с французами и британцами о приеме большой части пленных. А пока нас разместили на западном берегу Рейна, распределив в двух десятках временных лагерей. Назвать это лагерями можно было с большой натяжкой – просто территории, окруженные колючей проволокой. Мы жили там под открытым небом, а чтобы как-то ночевать, рыли ямы. Инструмента для этого не было, и мы рыли как придется – кто с помощью найденных консервных банок, кто с помощью острых палок и собственных рук. В одиночку часто не удавалось справиться с такой задачей, и мы объединялись в мелкие группы. Я тоже подобрал себе камерада^3), вместе с которым мы вырыли одну яму на двоих. В ней и ночевали. Разумеется, она не спасала от дождя или палящего солнца, но была какой-то защитой от ветра по ночам. За ночь пропитанная "антивошной пудрой" униформа отсыревала и прилипала к телу, – старик задумался, прокашлялся и спросил. – Господин Вундерлих, вы знаете, что такое "антивошная пудра"?

Макс отрицательно покрутил головой, и старик сразу же продолжил:

– Так солдаты шутливо называли обычный дуст, который выдавался для защиты от вшей. Веселенькая, скажу вам, была процедура. Из этих ям мы выползали по утрам как мокрые курицы. Слава богу, тот июнь 45-го был жарким. К полудню мы кое-как просыхали, а ночью снова лезли в сырые ямы. Кормили нас отвратительно. Американцы готовили, например, суп. Делали они это так: разбавляли итальянскую томатную пасту из банок кипятком – и суп готов. Мы его просто пили. Давали и хлеб, иногда даже белый. Мы съедали его, едва успев получить. Думаю, не требуется добавлять, что мы едва таскали ноги и выглядели как форменные доходяги с ввалившимися грязными небритыми щеками. Пленные добавлялись каждый день, и почти каждый день американцы устраивали утренние построения по полной форме, – старик замолчал, чтобы перевести дух, а Макс с интересом спросил:

– Что это такое, господин Ботт, "по полной форме"?

Старик изобразил некое подобие улыбки:

– Мы раздевались до пояса и так стояли, подняв вверх вытянутые руки. Одним словом, так, чтобы были видны подмышки. Несколько сотрудников лагерной администрации ходили между рядами и рассматривали наши подмышки. Они искали там возможные татуировки, которые делались членам СС. Вероятно, вы знаете, что СС была объявлена преступной организацией. Вот тогда, господин Вундерлих, я поблагодарил судьбу, что не пошел в СС, а ведь собирался.

Максу становилось все интереснее, хотя он пока не мог взять в толк, как вся эта история придет, наконец, к какому-нибудь завершению, связанному с его профессиональной деятельностью. Ведь вряд ли старик попросит его о каком-нибудь криминальном расследовании, происходящем из тех времен. Возможные фигуранты из того времени либо вымерли, либо, если кто-то и сохранился, находятся в возрасте его сегодняшнего собеседника. Он осторожно спросил:

– Господин Ботт, а почему вы не попали в СС?

– Тут все очень просто – не прошел медицинскую комиссию.

Макс еще осторожнее спросил:

– А почему вы хотели в СС?

– Ну как же, господин Вундерлих? Я был молодым, а молодых тянет к лучшему – ведь войска СС считались элитными подразделениями. Об этом трубила пропаганда. Мы прошли школу гитлерюгенда^4) и верили в фюрера. В СС меня не взяли, но я все равно пошел в армию, правда в вермахт^5). Я начал служить с 1940 года. Вторая мировая уже бушевала. Я попал в войска связи, так как до призыва был радиомехаником. О моей службе и войне можно рассказывать долго, – старик почему-то засопел и закашлялся.

Макс же подумал, что рассказ о военной службе старика наверняка не позволит прийти сегодня к логическому завершению всей этой истории. Он поспешил сказать:

– Господин Ботт, вы рассказывали о том, что вас строили "по полной форме" с целью выявления членов СС. Давайте вернемся к этому эпизоду.

Старик согласно закивал, хотя на его лице обозначилось явное недовольство. Но он быстро с этим справился, и лицо его снова обрело строгое выражение.

– Как-то ночью я долго не мог уснуть, забылся лишь под утро. Помню, мне еще приснился сон. Сладкий сон, господин Вундерлих. Мне снился родной дом, отец и мать за воскресным столом, и я, уплетающий свиную ножку. Немудрено, что я проспал побудку. Меня растолкал Стефан, мой сосед по яме. Он рассказал, что рано утром приехали несколько "виллисов" с американскими офицерами и есть большие чины. Мы решили, что будет очередное построение "по полной форме". Но когда мы стояли редкими рядами в отведенном месте и ждали команду раздеться до пояса, к коменданту лагеря вдруг подбежал один из приехавших американских чинов и на чистом немецком языке стал зачитывать сообщение лагерной администрации. Из этого сообщения следовало, что в ближайшие дни начнется освобождение из лагеря военнопленных, не вызывающих политических подозрений в принадлежности к преступным организациям третьего рейха и относящихся к категориям, подлежащим освобождению из гуманитарных и хозяйственных соображений. Под названными категориями понимались прежде всего дети-солдаты^6), а также специалисты, важные для восстановления разрушенной экономики. Сюда относились, в первую очередь, сельскохозяйственные рабочие, шахтеры и водители грузовиков.

Старик снова замолчал, а Макс сказал:

– Как я понимаю, вы не относились ни к одной из названных категорий.

– Ошибаетесь, господин Вундерлих. А все потому, что не пожелали выслушать мою служебную историю. В войсках связи я в определенный момент попросился на курсы водителей грузовиков. Ротный пошел мне навстречу. Вот так я стал водителем грузовика. Возил кабельные катушки и прочую связную утварь. Когда было нужно, мог заменить штатного связиста. А когда мой грузовик наскочил на мину, а я чудом остался жив, то я целый месяц был обычным связистом. Потом ротный достал для меня другой грузовик. Так что в бумагах и в солдатской книжке я числился водителем грузовика. Правда, перед самым американским пленением у меня уже не было ни грузовика, ни даже простой телефонной катушки. Я попал в пехотную роту, в составе которой и загремел на западный берег Рейна под конвоем американских солдат.

Макс поторопился вставить:

– Извините, господин Ботт. Итак, на вас обратили внимание как на водителя грузовика?

– Вот именно. Тогда же, во время той переклички, были названы фамилии военнопленных, которым надлежало сразу после завтрака явиться в большую палатку, где начальство рассматривало кандидатов на освобождение. Среди них был и обер-ефрейтор Пауль Ботт. Мне повезло, и сейчас вы поймете, почему. Через некоторое время, как мне стало потом известно, волна освобождений схлынула, а оставшиеся камерады попали во французские или британские лагеря. Их судьба была менее удачной. Некоторые не вернулись, а те, что вернулись, получили освобождение не очень скоро.

Итак, я вернулся к нашей яме и рассказал Стефану, что в ближайшие дни буду освобожден. Он взгрустнул. Мы привыкли друг к другу, по ночам спасались от холода, прижавшись телами. Стефан посидел немного, опершись спиной на стенку ямы. Предварительно он подложил под спину и под задницу развернутую шинель. Мы так всегда делали, когда хотели передохнуть. Потом он внезапно вытащил из-под себя шинель и, прощупывая подкладку, вытащил из-под нее какие-то предметы. Да и предметами это можно было назвать с натяжкой. Я понял, что это фотография и маленькая иконка. Я с удивлением посмотрел на все это и подумал, что Стефану повезло, что при помещении в лагерь сокрытое не обнаружили американцы. Обычно они все забирали. Стефан подвинулся ко мне и вполголоса заговорил:

– Пауль, я хочу рассказать тебе о рядовом военном событии, которое тем не менее оставило глубокий след в моей памяти. Я до сих пор жалею о содеянном. Всему причиной – животный страх за свою жизнь, который преследовал меня в течение всей войны, несмотря на то, что я пошел в вермахт добровольно. Это случилось на восточном рубеже рейха, который к тому моменту уже преодолели русские. Мы отступали. В одном из боев местного значения нашу роту опрокинули русские, и все камерады драпанули. Русские стремительно устремились за ними. Взрывной волной меня отбросило куда-то в сторону левого фланга. Меня никто не заметил – ни свои, ни русские. Помню, я очухался достаточно быстро. Но преследование наших русскими, пожалуй, произошло так быстро, что когда я открыл глаза, вокруг меня уже не было никаких действий. Было убийственно тихо. Я ощупал себя – цел. Мой "шмайссер" в полном порядке. Я раздумывал, что делать дальше. Я понимал, что нахожусь в тылу русских и мне грозит плен. Этого мне очень не хотелось. Оставалось только как-то незаметно двигаться в сторону моей отступившей роты. Вдруг перед моей траншеей возник русский. Сначала он меня не видел, так как я находился не прямо перед ним. Я потихоньку взвел свой "шмайссер", но он услышал и резко повернулся на звук. Это был лейтенант. Через плечо у него висела полевая сумка, оружия в руках не было. Видимо, он был из того подразделения, которое преследовало наших. Он шел за подразделением, но отстал. Теперь беспечно продолжал движение вперед. Его пистолет был в кобуре. Он даже насвистывал в тот момент. Но сразу перестал, когда услышал звук затвора "шмайссера". Русский уставился на меня и понимал, конечно, что преимущество на моей стороне. Он даже не попытался вытащить пистолет. Не могу представить, о чем он тогда думал. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его глазах было то же, что он, думаю, видел в моих – нелепость ситуации. И страх за собственную жизнь я там тоже увидел. К тому времени мне уже было понятно, что третий рейх потерпит поражение, а продолжение войны ведет лишь к новым жертвам, которых требовал бесноватый фюрер. Я подумал, как некстати мне и этому русскому умирать в самом конце войны, и размышлял, как нам выйти из этой ситуации, как мирно разойтись в немирное, собственно, время. Его рука шевельнулась, и я подумал, что он хочет выхватить пистолет. Животный страх снова охватил меня и я выпустил в него очередь. Он рухнул как подкошенный. В горячке я стащил его полевую сумку и бросился бежать в сторону отступивших наших и преследовавших их русских. Я уже ни о чем не думал. Я боялся, что русские заметят меня и отомстят за смерть лейтенанта. Мне повезло. Блуждая до самого вечера, прячась за каждым кустом, я все же вышел незамеченным на новые позиции какой-то нашей недобитой роты. С этой ротой я и "довоевал" вплоть до самого пленения американцами. Да и какое это пленение! По сути дела, мы сдались сами. Незадолго до пленения я распотрошил сумку лейтенанта. Там не было ничего достойного внимания. Я взял только это и, признаться, не знал, зачем. Могу сказать только, что меня потом мучила совесть и иногда я подумывал, что, может быть, после войны как-то удастся разыскать родственников лейтенанта и передать эти вещи как память о его последних минутах. Хотя совершенно не представлял, когда и как это может произойти.

Старик замолчал, задумался. Словно снова переживал тот разговор с соседом по яме в жаркий июньский день 45-го. А Макс подумал, что убийство на войне вряд ли можно отнести к криминалу. Сколько их тогда произошло! Старик явно еще не закончил. Может быть, самое главное впереди? Сказал:

– Как я понимаю, господин Ботт, это еще не конец истории?

Старик кивнул и продолжил:

– Тогда же мы со Стефаном рассмотрели фотографию и иконку. На фотографии были сняты люди. Они сидели двумя рядами. Стефан еще показал, что левый крайний в нижнем ряду и есть убитый им русский. На обратной стороне фотографии есть несколько слов, написанных, безусловно, по-русски. Иконка обычная, не представляющая, скорее всего, какой-то музейной ценности. Стефан попросил меня забрать эти предметы, так как понимал, что попадет, скорее всего, в британский или французский лагерь и эти вещи могут бесследно сгинуть. Он так и сказал:

– Возьми это с собой. Ты через пару дней будешь на свободе. Не представляю как, но, может быть, тебе удастся что-то сделать, что облегчит мою душу, пусть и на том свете. Если даже я останусь в живых, сомневаюсь, что мы еще увидимся.

В комнате надолго повисла напряженная тишина. Старик поправил свою палку с черной ручкой. И было понятно, что сделал он это просто для того, чтобы снять напряжение от только что мысленно пережитого. А Макс подумал, что старик переживает это не впервые, что эти сцены часто снятся ему по ночам. Чтобы как-то заполнить возникшую паузу, спросил:

– Вы курите, господин Ботт?

Старик посмотрел на него и с вымученной улыбкой на лице сказал:

– Вообще-то я бросил. Здоровье уже не то. Но по такому случаю составлю вам компанию.

Макс все еще не понимал, какой особый случай сегодня у старика, но взял со стола пачку сигарет и вытащил оттуда две. Одну дал старику, другую взял себе. Старик закашлялся. Пожалуй, потому, что уже давно не курил. Макс снова включил вентилятор, который он остановил, когда старик начал свой рассказ. Они еще немного помолчали, при этом каждый сидел неподвижно и смотрел в одном выбранном им направлении. Первым зашевелился сыщик. Его разбирало любопытство, что же будет дальше. Спросил:

– И что же дальше, господин Ботт?

– А ничего особенного. Эту фотографию и иконку я принес с собой. Вот они.

Он залез во внутренний карман своего старомодного пиджака и выложил перед Максом старое пожелтевшее фото и иконку. Иконка и в самом деле была совсем простой. На ней был изображен – решил Макс – какой-то святой. На фото в два ряда, как и сказал старик, сидели люди. Макс некоторое время рассматривал крайнего слева в первом ряду. Ведь сосед по яме сказал старику, что это тот русский. Этот русский на фото был одет в цивильное. Ничего удивительного – лейтенантом он мог стать потом. На обратной стороне фото были написаны слова на кириллице. Надпись, безусловно, была сделана по-русски. Слова, в принципе, можно было прочесть, но сыщик Вундерлих не знал русского языка. Он решил, что там простое перечисление фамилий сфотографированных людей. Макс покрутил фото в руках и без всякого энтузиазма сказал:

– Сказать честно, господин Ботт, не очень понимаю, что с этим делать.

Старик отчаянно посмотрел на него:

– Разве мало этих исходных данных?

– Для чего?

– Чтобы попытаться разыскать следы этого русского. Вполне возможно, что где-то живут его потомки.

Почти раздраженно сыщик сказал:

– Как я понимаю, за столько лет вы не предприняли ни единой попытки что-то где-то поискать или разузнать? О вашем соседе по лагерной яме вы тоже, пожалуй, не вспоминали? А теперь вы решили, что некто сыщик Вундерлих этим займется. Не забывайте, что мое агентство существует на коммерческой основе и занимается расследованиями криминальных историй, заказанными моими клиентами. А ваш случай представляет собой скорее исторический интерес. Да и корни, как понимаете, тянутся куда-то в Россию.

Старик сидел на диванчике и обиженно сопел. Он не смотрел на Макса – взгляд его был устремлен в окно, за которым проходила изнывающая от зноя Шиллерштрассе. Наконец он успокоился, а Макс, который уже пожалел, что говорил со стариком на повышенных тонах, обрадовался. Не ровен час, станет старику худо – потом возись с ним. Старик повернулся к Максу:

– Это правда, господин Вундерлих. За все это время я не изыскал возможности заняться этим вопросом. Разные, знаете ли, за это время случались обстоятельства. Всего не расскажешь. Виноват, что уж тут говорить. Прежде всего перед Стефаном. Я ведь ему обещал. Перед этим русским я себя виноватым никогда не чувствовал – не я же его застрелил. А вот когда я узнал от Густава о вашем существовании, решил попробовать исправить ошибку. Макс снова взорвался:

– Я уже вам все объяснил. Не по моей это части. Нет здесь криминала, как и нет заказчика, который все это оплатит. Даже если бы таковой и нашелся, все это обошлось бы в звонкую монету. Уж не вы ли этот заказчик?

– Ни в коем случае, господин Вундерлих. Я не ставлю перед вами такую задачу. Если я прав, а Стефан еще жив, то с ним вы и примете решение, надо ли вам этим заниматься. А моя совесть будет, наконец, чиста.

Макс уже вообще ничего не понимал. Он оторопело смотрел на старика. Потом вскочил и заходил по комнате, как делал всегда в минуты сильного душевного волнения. Наконец остановился, подошел к старику и, в упор глядя на него, сказал:

– Господин Ботт, заявляю вполне официально. Объяснитесь по существу или я буду вынужден с вами расстаться.

Старик встал с диванчика так, будто собрался уходить. Но палку в руку не взял, а просто достаточно твердым голосом сказал:

– Дело в том, что моего соседа по лагерной яме звали Стефан Вундерлих и был он родом из Швейцарии. Вам это ни о чем не говорит?

Макс тяжело опустился на диванчик. Он чувствовал себя так, как будто кто-то неожиданно огрел его чем-то увесистым. Мысли тяжело ворочались в голове. За что это ему? Зачем это ему? Ну и денек! Старик ждал, по его лицу можно было понять, что он уверен, что попал в точку. Макс поднял голову:

– Могу лишь сказать, что так зовут моего деда и он по сей день живет в Швейцарии на ферме, принадлежащей моему отцу, его сыну.

Старик от радости плюхнулся на диванчик.

– Ну вот! С тех пор, когда Густав назвал имя сыщика и сказал, что он швейцарец, я ни минуты не сомневался, что вы родственник Стефана. Сын или, скорее всего, внук. Тогда я и подумал, что через вас выйду на Стефана. Как же мне повезло! Почти так, как тогда в июне 45-го, когда меня освободили как водителя грузовика.

Макс успокоился, взял себя в руки. Произнес типичные для ситуации слова:

– Господин Ботт, почему вы так уверены, что ваш Стефан из лагерной ямы и мой дед одно лицо. Мало ли Вундерлихов в Швейцарии! И некоторые из них могут быть Стефанами.

Старик изменился в лице:

– А возраст? Согласитесь, что ваш дед примерно одного возраста со мной.

– Ну да, ему за девяносто.

– Ну вот, как и мне. Я рад, что Стефан еще жив, хотя нам немного осталось. И в конце концов, ваш дед воевал? Вы не можете об этом не знать.

– Представьте, не знаю. Он никогда мне об этом не рассказывал. К тому же Швейцария нейтральная страна, она не участвовала в той войне.

– Официально, да. Но были швейцарские добровольцы. Стефан был одним из них.

– Этого не может быть, господин Ботт. Чтобы швейцарец и в вермахте… Европа стонала от вашего вермахта…

Старик заерзал на диванчике. Потом нахохлился как воробей и снова наскочил на Макса.

– Молодой человек, вас тоже охмурила пропаганда, как когда-то охмурила нас. Не все в Европе думали одинаково. Позволю заметить, и в России думали неодинаково. Пропаганда разъедает умы, особенно молодые. Она пролезает в каждую клеточку несовершенной человеческой души. Да что там души отдельного человека – она овладевает умами человечества! Не касайтесь нашей молодости. Она была такой, какой была.

Старик замолчал, собираясь с мыслями. Макс не успел парировать его последний атакующий монолог, потому что старик снова заговорил так, словно боялся, что ему не дадут высказаться.

– Послушай сынок, мы выполняли приказы, как это делали на протяжении тысячелетий в разные эпохи солдаты всех армий и всех народов. Разве были когда-нибудь армии, где солдат без всяких для себя последствий мог бы отказаться выполнить приказ? Это проблема не солдата, это проблема человечества. А мы старые солдаты можем только молиться, чтобы это свинство никогда больше не повторилось, чтобы господь дал человеку больше разума.

Максу, наконец, удалось вставить несколько слов:

– Пламенная речь, господин Ботт. Но как она доказывает идентичность моего деда с лагерным Стефаном?

Старик пустил в ход последнее оружие:

– Скажи сынок, твой дед хромает?

– Да, на правую ногу.

– Ну, вот видишь, как раз в эту ногу был ранен мой Стефан из Швейцарии. В конце концов, ты прямо сейчас можешь позвонить деду и спросить, помнит ли он обер-ефрейтора Пауля Ботта.

Макс понял, что ему не удастся переубедить старика. К тому же он сам начал думать, что это может быть правдой – уж слишком много совпадений. Он взглянул за окно – на Шиллерштрассе опускался душный вечер. А старику еще надо добираться домой.

– Нет, мы не будем сейчас звонить, господин Ботт. Уже поздно, и я не хотел бы беспокоить деда. В ближайшее время я планирую поездку на родину. Давно там не был. Вот тогда и расскажу об этом деду. Ваши трофеи я, так и быть, забираю.

Старик успокоился.

– Забирай, сынок. Даже если случится невероятное и твой дед не совпадет с моим Стефаном, нового мне уже не найти. А эти трофеи пусть остаются у тебя. Ты им найдешь лучшее применение. Ты ведь сыщик. Но обещай, что если твой дед подтвердит все мною рассказанное, ты мне об этом сообщишь. Вот мой адрес в деревне под Ингельхаймом. И торопись, я все-таки не уверен, что почта на тот свет работает так же хорошо.

Макс проводил старика до порога и вернулся в комнату. Снова включил вентилятор и закурил. Долго рассматривал трофеи обер-ефрейтора Пауля Ботта. Потом подумал, что если все это правда, то это, скорее, трофеи Стефана Вундерлиха. Даже если дед добавит какие-то незначительные детали, ничего криминального из этой истории не "вырастет". Обычный малозначительный эпизод второй мировой, каких было немало…

2

Междугородный экспресс "Франкфурт-Берн", на который Макс купил билет, отправлялся в 14-50. Он взглянул на часы. Еще полчаса до отправления. Можно взять кофе в пластиковом стаканчике с крышечкой и минут пятнадцать поболтаться по перрону, неспеша потягивая напиток через предусмотренное в крышечке отверстие. Это не очень удобно для губ, но зато защищает одежду от пролитого кофе, что вполне может случиться при использовании стаканчика без крышечки. Перрон гудит, пассажиры торопятся, легкие случайные столкновения почти неизбежны. Вот, например, торопится, отдуваясь, толстяк, тянущий здоровенный чемодан на колесиках. Макс посторонился. С этим точно лучше не сталкиваться – уж слишком не равны весовые категории. А вот две девчушки с рюкзачками за спиной. Они хоть и не такие толстые, как этот с чемоданом, но явно не замечают, что на перроне есть еще и другие люди. Что-то щебечут без умолку, глядя только друг на друга. Бог с ними, пусть проходят. Шарахаясь из стороны в сторону, Макс выдержал только минут десять, поболтал стаканчик и, поняв, что тот пуст, отправил его в ближайший мусорный контейнер.

В вагоне разыскал свое место, бросил на полку небольшой чемоданчик и, удобно усевшись, предался размышлениям. Итак, он едет на родину. Можно было, конечно, и полететь. Но захотелось (по старинке, как в добрые старые времена) на поезде. Да и что тут до Берна – четыре часа с минутами. А в Берне встретит младший брат Леон. На его машине и доберутся до их фермы в Альпах. При телефонном разговоре Леон обещал ничего не говорить остальным родственникам. Максу хотелось, чтобы его приезд стал для них сюрпризом. Но уверенности, что Леон сохранит тайну, не было. В детстве он всегда ябедничал на Макса родителям. Правда, прошло много лет, и Леон уже давно взрослый мужчина.

Зачем он едет на родину? Ну как же? Он давно там не был. Ему хочется всех повидать, посидеть за общим семейным столом, как это бывало в его детстве и юности. А его любимый дед Стефан! Ему уже… Макс задумался и сразу же вспомнил старика Ботта, который недавно и совершенно неожиданно появился в офисе на Шиллерштрассе. Что это было? Просто какой-то бред. И было ли это? Безусловно, было. Иконка и фотография лежат в чемодане. Он еще раз проверил это перед выходом из дома. Нет, он конечно едет на родину не из-за этого "явления Христа народу" (так он неожиданно для себя назвал появление старика Ботта). Деду он, безусловно, обо всем расскажет. Интересно, как отреагирует старый дед Стефан?

Потом мысли переключились. Он снова стал думать о том, что у него нет помощника. Он сам в этом виноват. Разве он занимался этим в полную силу? Привык все тащить сам. Можно было бы дать объявление или прошвырнуться хотя бы к студентам на юридический… А это, кстати, мысль! Он поймал себя на том, что эта мысль посетила его впервые. Ну да, ну да… Макс взглянул в окно. За стеклом медленно уплывал франкфуртский перрон. Он даже не заметил, как тронулся поезд. И не мудрено – этот поезд всегда трогается очень плавно. Макс прикрыл глаза.

Проснулся он только тогда, когда поезд стоял в Базеле. Изумленно посмотрел в окно и понял, что проспал более двух часов. Ну и замечательно. Зато голова отдохнула. Пассажиры в купе полностью сменились. Точнее, кроме Макса в купе был только один старик, который подсел, видимо, уже в Базеле. Старик был одет в национальный костюм, состоящий из бриджей желтого цвета, белой рубашки с короткими рукавами и красной безрукавной курточки. На голове красовалась черная шляпа с короткими полями, за ленту которой был вставлен искусственный цветок. На ногах старика были черные туфли, от которых вверх до самых колен были натянуты белые гетры. Макс изумленно рассматривал старика, так как уже отвык от вида национального костюма. Старик лишь улыбался в пышные совсем седые усы. Потом спросил:

– Вы швейцарец, молодой человек?

– Да, да, швейцарец.

– Наверное, давно не были на родине?

– Признаюсь, очень давно.

Старик больше ничего не сказал. Лишь продолжал улыбаться. Макс осознал вдруг, что он уже почти дома и стащил с полки свой чемодан.

Когда Леон забросил его чемодан в багажник и уселся, наконец, на водительское сиденье, Макс не удержался и спросил:

– Ну что, братец, сохранил тайну моего приезда?

– Безусловно, – твердо произнес брат. Макс же сказал:

– На ферме будем, как я представляю, когда стемнеет?

– Не просто стемнеет, а уже будет глубокая ночь. Только луна будет освещать наш путь. Еще не забыл, как выглядит луна в горах?

Он, конечно, не забыл, но ничего не сказал, а только вздохнул. Леон завел мотор. Пока ехали по обычной дороге к Альпам, почти не разговаривали. Макс просто смотрел в окно и наслаждался родным ландшафтом. Когда преодолели серпантин горной дороги, отделяющей подножие горы от фермы, было, действительно, уже совсем темно. Леон бесшумно подкатил к ферме и заглушил мотор. Потом сказал:

– Все наши уже давно спят. Как и всегда, рано ложимся и рано встаем. Ты знаешь.

Макс снова вздохнул, Леон же добавил:

– Переночуешь сегодня в моей комнате, а завтра вместе со мной неожиданно выйдешь к завтраку. Вот умора будет. Как тебе это?

– Это, безусловно, будет весело. И мне просто повезло, что в твоей комнате кроме тебя пока никого нет.

Леон понял намек.

– Уже скоро там появится еще кое-кто.

– Неужели это правда, Леон? И кто же она?

– Узнаешь в свое время. Она хорошая девушка. Ее родители тоже фермеры. Так что в нашем полку производителей хлеба насущного планируется пополнение.

Макс вздохнул в очередной раз:

– И это, заметь, очень кстати. Насколько я понимаю, наш дед Стефан уже не может трудиться как прежде. Как он, кстати?

– Сам увидишь завтра. Конечно, он уже не тот, но еще бодрится.

Макс снова вспомнил обер-ефрейтора Пауля Ботта. Тот тоже бодрился, даже пламенные речи произносил.

Когда уже легли и выключили свет, Леон зевая спросил:

– А ты, Макс, не собираешься жениться? Завтра ты наслушаешься от родственников вопросов на эту тему, – Леон немного помолчал и добавил. – И советов тоже.

– Да уж представляю. Конечно, подумываю об этом. Рассчитываю на избранницу, которая будет участвовать в моем деле.

Леон заворочался в постели.

– Скажу честно, Макс, никогда не думал, что ты так долго будешь этим заниматься. Видимо, я ошибался. Раньше я часто думал: "Вот вернется Макс и наша ферма получит второе дыхание". Теперь я уже успокоился и не тешу себя надеждой, что такое когда-нибудь случится. Тебе нравится твое занятие?

– Пока нравится. Только до сих пор не могу понять, я ли выбрал эту дорогу или дорога выбрала меня. Такая вот, брат, философия вертится в моей голове. А жениться я собираюсь. Только жен пока нет. Не могу опять же понять, я ли их выбираю или они меня. Может быть, ты что-нибудь посоветуешь? Ты слышишь, Леон?

Леон молчал, лишь легкое посапывание доносилось от его постели. Ну да, давно пора спать – на ферме встают рано.

Когда утром, наскоро умывшись, братья спустились в общую столовую, за длинным столом уже сидели все члены фермерского хозяйства. Одну из коротких сторон стола занимал глава семейства и фермерского хозяйства Вильгельм Вундерлих, отец Макса и Леона. Вдоль длинной стороны по правую руку от отца сидели мать, дед Стефан и младший брат отца дядя Томас. По левую руку сидели два наемных работника. Макс отметил про себя, что в прошлый раз это были другие люди. Еще одна работница, молодая женщина по имени Эстель, хлопотала возле стола. Первым появление братьев заметил дед Стефан. Его подслеповатые глаза не сразу заметили, что явившихся двое, и он раскрыл рот, чтобы сказать привычное "Ну вот, Леон, ты снова позже всех.", но так и остался сидеть с раскрытым от неожиданности ртом. Через секунды уже загалдели остальные. Отец пробасил:

– Вот это фокус. Почему не сообщил?

Мать же выбралась из-за стола и бросилась к Максу. Не сдерживая эмоций, пустила слезу, обняла сына.

– Максик, как же долго ты у нас не был! И ведь, действительно, даже не предупредил…

Макс смущенно топтался на месте.

– Хотел сделать сюрприз.

– И ты его сделал, – прошелестел глухим голосом дед Стефан. – И помог тебе в этом, безусловно, Леон. Вчера куда-то уехал, ничего не сказав. Мы думали, к невесте, а он, оказывается, за сюрпризом ездил.

Тут вмешался отец:

– Ничего страшного не произошло. Даже интересно. Пропустите Макса как почетного гостя поближе ко мне. Все претензии после завтрака, – он улыбнулся и добавил. – Эстель, позаботьтесь о моих сыновьях. Они, пожалуй, голодны как волки.

Когда завтрак был закончен, а Эстель принялась убирать посуду, Вильгельм Вундерлих объявил:

– А теперь все за работу, а вечером устроим праздничный ужин в честь прибытия нашего сыщика. Думаю, моя жена с помощью Эстель организуют для нас это удовольствие.

Все захлопали в ладоши, а Макс подумал: "Все как всегда. Работа в этом доме всегда была на первом месте."

3

В ночь прибытия, когда Макс безмятежно спал в комнате Леона, прошел дождь, и сейчас, когда Макс с дедом после завтрака вышли во двор, альпийское разнотравье благоухало во всю свою мощь, наполняя звенящий воздух волшебным ароматом. Макс даже зажмурился, когда, шумно втянув воздух через нос, обонял давно забытое великолепие. Дед заметил и сказал:

– Я же тебе говорил когда-то, Максик, что ты будешь скучать по всему этому. И никаких тебе преступников. Ты же экономист, мог бы успешно трудиться на семейной ферме, – дед помолчал и добавил. – Скажи, Максик, какие они преступники?

Макс рассмеялся:

– Такие же, как мы с тобой, дед. Ни одного с рогами, по крайней мере мне, не попалось.

– Я помню, в школе ты еще историей увлекался, – старый Стефан остановился, посмотрел зачем-то в небо, потом продолжил. – Хотя, конечно, ни история, ни разоблачение преступников не имеют ничего общего с нашей фермерской возней.

– Ты как-то кисло, дед, отозвался о вашей деятельности. Без вас человечество вымерло бы. Все хотят есть – и преступники, и те, кто их ловит.

Они остановились возле сарая, и дед, широко улыбаясь, вдруг сказал:

– Маскик, ты помнишь, как изучал мои следы возле этого сарая?

– Отлично помню. Я ведь тогда пришел к выводу, что ты хромой.

– Ну да, это было комично. И так было ясно, что я хромой. Правда, ты проверил на практике этот метод… Забыл, как он называется…

– Дедуктивный, дед.

– Вот, вот, дедуктивный, – с трудом произнес старый Стефан.

Макс задумался. Он, наконец, вспомнил, о чем хотел спросить деда. Начал он как бы издалека:

– Дед, ты вспомнил об истории, которую я любил. Вот ты мне, например, никогда не рассказывал, откуда твоя хромота. Это тоже своего рода история. Думаю, сегодня подходящий момент, чтобы поведать ее мне.

Старый Стефан никак не ожидал такого поворота в разговоре и неожиданно смутился как мальчишка.

– Это длинная история, Максик.

– Ну и отлично. Пойдем в мою комнату. Надеюсь, она еще существует?

– Конечно, Максик. И даже все твои "шерлокихолмсы" стоят на полках на своих местах.

– Вот и пойдем. У меня тоже есть для тебя кое-что историческое.

Дед недоуменно посмотрел на внука, как в тот раз много лет назад, когда двенадцатилетний Макс излагал ему суть дедуктивного метода.

В комнате Макса дед Стефан сел на маленький диванчик, а внук присел на стул возле письменного стола, за которым много лет назад выполнял школьные домашние задания. Потом Макс развернулся на стуле в сторону деда, немного посидел, глядя на старика в упор, и, наконец, сказал:

– Не буду тянуть кота за хвост, сразу к делу, – Макс вытащил из внутреннего кармана фотографию и иконку. – Скажи, дед, знакомы ли тебе эти вещи?

Дед протянул руку, и Макс вложил в нее оба предмета. Старик не долго рассматривал переданное внуком. Уже через секунды Максу стало ясно, что эти вещи дед видит не впервые. По лицу деда пробежала легкая тень тревоги, смешанной со смущением. Потом он взял себя в руки и достаточно твердым голосом спросил:

– Максик, ты видел Пауля?

Макс кивнул, а старый Стефан спросил:

– Как это произошло?

– Он сам нашел меня. Обо мне он узнал случайно и решил, что я твой внук. Теперь мне ясно, что это не было ошибкой. Не так ли?

– Да, Максик. И вот тебе сразу ответ на твой вопрос – моя хромота оттуда, из второй мировой. Об остальном тебе наверняка рассказал Пауль.

– Да. Он же мне объяснил, как он попал в вермахт. А вот как попал ты, я не знаю. Господин Ботт лишь сказал, что ты был швейцарским добровольцем. Такое было возможно?

Дед облизал пересохшие губы. В его глазах читались растерянность и явное нежелание касаться этой темы. Потом старый Стефан все же заговорил:

– Что тебе сказать, Максик? Был в те далекие времена такой журнальчик… "Сигнал" назывался. В нем даже цветные страницы были. Не все, только небольшая часть, что тогда тоже было редкостью. Это был, так сказать, печатный орган германского вермахта. Журнальчик продавался почти во всех европейских странах. О чем там писалось? В основном призывали европейскую молодежь к борьбе против большевизма. Естественно, под началом германского нацизма. Одним словом, зазывали в вермахт. Вот так я и сделался добровольцем. Закончил, как тебе уже известно, в американском плену, а точнее британском. Совсем скоро после освобождения Пауля меня передали туда.

Макс молчал. Все так, как сказал старик Пауль Ботт. Вот еще один старик из тех же времен – и это его дед. Как к этому относиться? Старик Ботт просил не касаться их молодости. А он и не касается. Спросил, потому что о чем-то надо было спросить:

– Дед, ты в то время понимал что-нибудь в этом?

– Не знаю. Сложно для меня это было. Как сейчас помню, что писал этот "Сигнал" о большевистских колхозах. Мне это не нравилось. Я ведь родился на этой ферме и с детства был приучен к крестьянскому труду. Только мы трудились на себя и не представляли себе никаких коллективных хозяйств. Я слышал, что и Россия сегодня распрощалась с такой формой организации крестьянского труда. Как думаешь, Максик?

– Не знаю, дед. Я сыщик. Думаю, моя деятельность одинакова в разных странах. А что ты хотел насчет этого русского?

– Тогда этот случай здорово зацепил меня. Все произошло так неожиданно. За время войны я много стрелял. Не могу сказать, сколько моих пуль достигли цели. Все это было в горячке боя. А тут тишина и вдруг этот русский… Согласись, какая-то нелепость… Окажись я где-нибудь в другом месте, левее или правее, этот русский так и пошел бы себе дальше, а я бы даже не попытался стрелять в него. Да и к чему все это? Войну мы уже проиграли, я уже насмотрелся, к какой бойне привела эта борьба с большевизмом. Не скажу, что я воспылал любовью к колхозам, но смутное осознание, что надо как-то иначе бороться, уже засело в моей башке. А этот Адольф все не унимался, все требовал борьбы до последнего немца, – старый Стефан запнулся на секунду. – Или швейцарца, коли уж я оказался в вермахте… В эти часы мне уже совсем не хотелось умирать, я уже совсем не понимал, за что… Как, наверное, и этому русскому. Я всю жизнь об этом вспоминаю, размышляю, что было тем главным, что побудило меня тогда выстрелить.

– И что же? – напряженно выдавил из себя Макс.

– Страх, Максик. Только страх. Он во многом определяет человеческую жизнь. Это одно из врожденных человеческих чувств.

Пламенная речь деда Стефана закончилась. Он замолчал, сомкнув плотно губы. Еще одна жертва второй мировой. Его внук отчаянно размышлял над следующим вопросом. Только не молчать. Надо что-то спросить.

– Скажи, дед Стефан, ты тогда серьезно считал, что можно отыскать того русского и рассказать родственникам о его последних минутах? Как ты себе это представлял?

– Не знаю. В тот момент это было, наверное, какой-то блажью. Даже если бы получилось кого-то разыскать, что бы я сказал этим людям? Что вот перед ними тот, кто убил их сына, брата или внука, а теперь хочет повиниться? Не думаю, что им стало бы легче от моих слов. А меня они возненавидели бы еще больше. Да, это было, определенно, дурью так думать. Обыкновенная юношеская горячность.

Макс остановил деда жестом. Он понял, что пламенная речь продолжается и это пора прекратить.

– Хватит, дед. Ты и так уже вне себя. История распорядилась так, что ты уже никого не будешь искать – ни ты, ни твой бывший сосед по лагерной яме, который вовремя как эстафету передал эти вещи твоему внуку. Но я тоже этим заниматься не буду. Это не по моей части, хотя и интересно.

Дед Стефан протянул Максу иконку и фотографию.

– Ты прав, Максик. Возьми это и делай, что хочешь. Твой старый дед уже не в состоянии предпринять что-то такое.

Макс взял в руку иконку и внимательно ее рассматривал. Сказал:

– Послушай, дед. Тот русский был лейтенантом…

– Ну да.

– Я читал, что в Красной армии такие вещи не поощрялись…

– Какие?

– Ну как же? Лейтенант и иконка в его полевой сумке.

– Пожалуй, да. "Сигнал" писал, что все большевики безбожники. Однако могли быть исключения. В любом случае, этот лейтенант рисковал.

– Вот именно, – сказал Макс и снова принялся рассматривать иконку.

С задней стороны рамки, точно по ее размерам, была набита тонкая фанерка. Казалось бы, это сделано для усиления нехитрой конструкции. И это было понятно – рамка могла к тому времени рассохнуться, и кто-то ее заботливо укрепил, прибив фанерку мелкими гвоздиками. Макс подцепил фанерку ногтем и понял, что при желании ее можно легко отделить от основной рамки. Им овладело любопытство. Быстро отыскал в ящике стола перочинный нож и подковырнул им фанерку. Она легко отделилась. Под фанеркой он обнаружил бумажку. Бумажка пожелтела не менее, чем фотография, но при более пристальном рассмотрении на ней можно было прочесть надпись по-немецки. Это был почтовый адрес в Германии. Бумажка была с неровными краями и выглядела так, как выглядит фрагмент бумаги, вырванный вручную из более крупного. Сомнений быть не могло – эта пожелтевшая бумажка была именно таким фрагментом, вырванным вручную из почтового конверта.

Дед Стефан с интересом наблюдал за манипуляциями внука. Спросил:

– Что ты там обнаружил, Максик?

– Да вот, дед, кусочек почтового конверта, а на нем адрес в Германии.

– И где же?

– Как ни странно, в Висбадене, а это совсем недалеко от Франкфурта. Правда, сейчас такой улицы может и не быть вследствие ее исчезновения или переименования. Так что неспроста возил лейтенант с собой эту иконку. При удачном стечении обстоятельств он намеревался навестить этот адресок, но…

– Моя пуля остановила его, – перебил дед Стефан и снова помрачнел.

Макс никак не отреагировал на последние слова деда. В его голове вертелись мысли, какие и должны мучить сыщика, когда он сталкивается с непонятной историей – где же здесь состав преступления? Его, безусловно, нет. Очень любопытный факт с исторической точки зрения. Но кто оплатит это любопытство? Он работает не в "колхозе", которых когда-то так боялся дед Стефан. В то же время он понимал, что еще не поставил точку в этом вопросе. Деду же он просто сказал:

– Пожалуй, я заберу эти вещицы. Сегодня, дед, мы с тобой невольно сделали первый шаг в возможном расследовании – нашли любопытную бумажку.

Дед встрепенулся:

– Неужели займешься этим?

– Не обещаю. Скорее всего нет. А старому солдату Паулю Ботту сообщу, что он не ошибся. Встретиться вам, как я понимаю, вряд ли придется.

Непослушная слеза выкатилась из левого глаза деда Стефана. Он быстро утер ее рукой.

– Передай ему, что я не держу на него зла. Пусть поздно, но он все же исполнил данное мне обещание. А встретиться мы можем там… – дед Стефан посмотрел в потолок.

Макс весело сказал:

– Очень хотелось бы, чтобы это "там" существовало на самом деле, – потом добавил. – Не будем, дед, о грустном. Ты еще не забыл о торжественном ужине, который сегодня за завтраком объявил отец?

4

Через два дня после торжественного семейного ужина автомобиль Леона снова отвозил Макса по тому же маршруту, правда, в обратном направлении. В Берне он сел на такой же междугородный экспресс – только в табличках на вагонах поменялись местами начальный и конечный пункты следования. На прощание Леон сказал:

– Всего хорошего, Макс. Помни, что в нашем доме тебе всегда рады.

Он ничего не ответил, только приветливо махал Леону, пока не закрылась дверь. Вошел в купе и ощутил легкую грусть. Чтобы прогнать ее, стал вспоминать родные лица. Это привело к противоположному эффекту. Тогда он стал вспоминать блюда, которые приготовили мать и работница Эстель для праздничного ужина. И тут получалось плохо. Разносолы не вспоминались. На память пришел только его любимый жареный цыпленок под пикантным соусом с гарниром из тушеных грибов с луком, да еще вареная лапша, заправленная маслом и щедро посыпанная настоящим сыром из региона Эмменталь. Он напряг память. Ну да, еще были разные вина… Остальная же еда вспоминалась как нечто, чего было много и вкусно. Безусловно, все было замечательно – в своей холостяцкой жизни он не видит и десятой части того разнообразия. Слово "холостяцкая" сразу же напомнило о куче вопросов, суть которых сводилась к единственному – все хотели знать, когда же он женится. Вот уже и младший Леон на пороге этого события. Он вяло отбивался. Особенно наседала мать. Ей хотелось внуков. Макс улыбнулся про себя. Ничего страшного: если у него ничего не получится, Леон исправит ситуацию. Его детей, пожалуй, застанет даже дед Стефан. Будут у него правнуки, о которых он не преминул, конечно, упомянуть.

Макс откинулся назад и прикрыл глаза. Не помешало бы вздремнуть. Так он посидел минут пять – сон не шел. Перед глазами снова возникли старые солдаты Пауль и Стефан. Макса не покидало чувство, что в этой жизни он их больше не увидит. Они скоро уйдут, а он, сыщик Вундерлих, наверное, еще поживет, но так никогда и не поймет, о чем они думали во времена их молодости. Безусловно, им обоим повезло – они вернулись с той войны. А вот русскому не повезло. И это уже не поправить. Может быть, не надо было тому Стефану из 45-го брать вещи этого русского? Пусть бы его начальство распорядилось ими по своему усмотрению. И зачем Пауль из того же 45-го взял эти вещи у Стефана? Пусть бы они попали к американцам, а те передали их русским. Но случилось так, как случилось. Все это попало в руки сыщика Макса Вундерлиха. Случайно ли это?

***

Утром следующего дня Макс сидел у себя в офисе и ничего не делал. Новых дел не было, а все старые были закончены. Он поставил на письменный стол уже третью чашку кофе, сел в поворотное кресло и принялся рассматривать клочок пожелтевшей бумажки, вырванной, как он решил, из почтового конверта. Вполне отчетливо можно было прочесть: Германия, Висбаден-Игштадт, Гартенштрассе… Номер дома читался не отчетливо: то ли 6, то ли 8. Но это сейчас не самое главное. Макс защелкал компьютерной мышкой. Все-таки великое чудо этот интернет… Хвала его создателю. Курсор забегал по экрану монитора. Вот он план города Висбадена. А Игштадт – его часть. Но в Игштадте нет Гартенштрассе, зато она есть в другой части города. Что за чепуха? Но на то он и интернет, чтобы знать все. Оказывается, до 1955 года Игштадт был самостоятельным городком вблизи Висбадена и в нем была Гартенштрассе. Потом городок влился в Висбаден, в котором уже была Гартенштрассе. Но две Гартенштрассе в одном городе это перебор. Поэтому Гартенштрассе из Игштадта стала Дорнкрацштрассе. Ай да интернет! Мышка снова защелкала, курсор побежал дальше – и теперь все стало на свои места. И вот она Дорнкрацштрассе в городском районе Висбадена Игштадт. Замечательно – именно эта улица ему и нужна. А зачем? Потому что кто-то еще до 45-го послал письмо с этой улицы в Россию? Или потому, что оно (точнее его кусочек) непонятным образом оказалось запрятанным в иконку русского лейтенанта? Как это все некстати. А некстати потому, что очень соблазнительно. Но это никто не оплатит. Если решиться на этот отчаянный шаг, то пострадает его личный бюджет. Да еще как! Да еще какая-то Россия, о которой он ничего не знает. Но как все же соблазнительно…

Звонок офисного телефона прервал мучительную схватку с растущим соблазном. И это было кстати. Ведь так и впрямь можно уговорить себя ввязаться в бесперспективное дело. Он взял трубку. До боли знакомый кошачий голос пропел:

– Хай, Максик, это я.

– Не может быть, Мартина. Хочешь повиниться?

– В чем, мой сыщик?

– В том, что после окончания нашего сотрудничества звонила лишь однажды.

– А вот сейчас звоню во второй раз. Так что не все так мрачно.

Ее не переспоришь. Дело это пустое. Пора сдаваться. Макс взял трубку в другую руку.

– Ну да, все просто замечательно. О чем хочешь поведать?

– У меня к тебе деловое предложение.

Он решил пошутить:

– Неужели решила вернуться? И снова, наверное, за сюжетами? Исписалась уже?

– На этот раз речь исключительно о тебе. Ты же все еще работаешь один?

Макс оживился. Эта тема занимает его больше. Надо перейти на серьезный тон.

– Один, Мартина, один. Можешь изменить ситуацию?

– Могу кое-что предложить. По телефону я это обсуждать не хочу.

– Намек понял, приезжай. Я один и изнываю от безделия.

– Жди, скоро буду, – закончила Мартина.

Он едва успел сварить пару чашек кофе, как раздалась мелодичная трель звонка, какая врывается в офис каждый раз после нажатия все той же кнопки в бронзовом обрамлении. Он не пошел в темный вестибюль, чтобы встретить Мартину. Просто нажал кнопку на столе – Мартина знает здесь все и даже на ощупь найдет дверь офиса. Тем не менее еще с порога она укоризненно воскликнула:

– Мог бы и встретить бывшую помощницу. Видишь, я не одна.

Он еще не видел этого, потому что пристально смотрел на экран монитора. Услышав же такие слова, быстро поднял голову и глянул в сторону двери. Раскрасневшаяся Мартина держала за руку мальчишку лет трех, который пугливо озирался по сторонам. Макс вскочил и стремительно двинулся навстречу гостям. Мартина, немного остыв, наклонилась к мальчишке.

– Поздоровайся с дядей.

Малыш заученным движением согнул ручонку в запястье и выставил вперед розовую ладошку. Макс рассмеялся и сделал то же самое. Большая ладонь сыщика стукнулась о маленькую малыша. Мальчишка неожиданно расхохотался, а Макс спросил:

– Как тебя зовут, мужчина?

– Макс, – коротко ответил тот, а сыщик вопросительно взглянул на Мартину.

Она, нисколько не смутившись, сказала:

– Да, мой сыщик, в твою честь.

– Мартина, я польщен.

– Я долго колебалась, но мое уважение к тебе перевесило твои грешки.

– И что за грешки?

– В начале нашего знакомства, когда мы еще работали в фирме господина Мюллера, ты так и не определился с нашими отношениями. А ведь тогда этот маленький Макс мог бы быть твоим сыном.

Макс изменился в лице. Разве не она в свое время заявила, что они очень разные, что из их союза не выйдет ничего путного? Хороша! "Лучше" не скажешь. Мартине же сдержанно сказал:

– Послушай, моя писательница, но ведь и ты тогда никак не определилась.

Она парировала в ее стиле:

– Ты мужчина и мог бы повести себя более решительно. Может быть, я бы и сдалась.

– Не хочешь ли ты сказать, что твои отношения с отцом этого замечательного малыша не так уж безоблачны?

– С этим все нормально. Просто вспомнилась история нашего знакомства. Уже ничего не поправишь.Теперь у меня есть этот маленький Макс вместо большого, с которым мы провели немало увлекательных расследований. И вот это – то главное, что назначило мальчишке имя.

– А его отец не был против?

– Ему было все равно.

Макс подумал, что, пожалуй, не все гладко в жизни его бывшей помощницы, но промолчал. Он растерянно оглянулся по сторонам, потом прошел к холодильнику и открыл его. В холодильнике, как всегда, было пусто. Спрашивается: зачем вообще туда заглянул? Сыщик повернулся к Мартине:

– Ты понимаешь, нечем угостить тезку. Не могла предупредить? Только кофе для нас.

Мартина улыбнулась:

– Не вижу в этом ничего нового. Мы ненадолго. В моей сумке найдется кое-что для Макса. А от кофе Макса большого не откажусь.

Они сели на диван. Мальчишка уже освоился и бродил по комнате, с любопытством рассматривая незнакомую обстановку. Заметив, что мать с дядей пьют что-то из чашек, подбежал к Мартине и потянул ее сумку. Мартина достала оттуда маленький бутербродик и сунула в протянутую руку малыша. Он сразу же откусил и продолжил беспечно путешествовать по комнате. Бывшая помощница повернулась к сыщику.

– Теперь некоторое время я ему не понадоблюсь. Оставим пустые воспоминания – перейдем к делу.

Макс улыбнулся:

– Я весь внимание, моя писательница.

Она не стала ходить вокруг да около, а сразу выпалила:

– У меня появилась знакомая. Она студентка юридического факультета. Ей предстоит практика, и она хотела бы пройти ее у частного сыщика.

– Что так? Чем ее не устраивает наша доблестная полиция?

– Она ее, пожалуй, тоже устраивает, но когда она узнала, что я раньше сотрудничала с частным детективом, стала просить о протекции. А я подумала, почему бы и нет. Ты же нуждаешься в помощнике?

– Что тут скрывать, безусловно нуждаюсь. Надеюсь, она не планирует все это документировать, а потом просить меня прочесть?

– Не знаю. Ты можешь сам об этом спросить.

– Как долго она рассчитывает помогать мне?

– Этого я тоже не знаю. Могу только сказать, что человек она ответственный и обстоятельный. Об остальном вы договоритесь без меня. Думаю, она скоро позвонит тебе.

В это время Макс маленький доел свой бутерброд и снова подбежал к матери. Мартина заглянула в сумку и сказала:

– Максик, больше ничего нет. Давай будем собираться. Да и дяде нужно работать.

Сыщик Вундерлих внутренне улыбнулся, и улыбка эта была с оттенком легкой печали. Вот у нее уже и новый Максик появился. Теперь она так будет обращаться исключительно к этому голубоглазому существу со светлыми кудряшками на голове. А старый "Максик" уйдет на второй (или даже на четвертый) план и постепенно исчезнет из ее памяти, чтобы только крайне редко на минутку всплывать там. И только тогда, когда этого пожелает его величество случай… Мартине же он только сказал:

– Не смею задерживать. Рад был пообщаться и познакомиться с твоим новым Максиком. Кстати, передавай привет его отцу. А звонок от твоей знакомой буду ждать с нетерпением. Правда, ты так и не сказала, как ее зовут.

– Она сама все о себе расскажет. В ее биографии есть факты, которые могут показаться тебе неожиданными.

– Сгораю от любопытства.

– Не сгори до ее прихода, – в привычном стиле ответила Мартина. Потом сказала малышу, который уже нетерпеливо дергал ее за руку:

– Максик, попрощайся с дядей Максом.

Две ладони – большая и маленькая – снова стукнулись друг о друга – и дверь за гостями затворилась. Через уже закрытую дверь Макс расслышал, как Мартина сказала малышу:

– Давай руку, Максик. Здесь у дяди Макса, как всегда, полумрак.

Других звуков больше не было, и он понял, что Мартина с сыном успешно выбрались на улицу. Зачем она притащила с собой малыша? Не с кем оставить? Или это сигнал ему? Тогда о чем этот сигнал? Ответа не было.

Макс опустился в кресло и уставился на экран монитора. Там по-прежнему висел план города Висбадена. Мысленно он представил себе минимальную часть тех действий, которые следует предпринять, чтобы как-то справиться с "задачей двух старых солдат". Так он уже окрестил набор эпизодов из второй мировой, преподнесенный девяностолетними стариками Паулем Боттом и Стефаном Вундерлихом. Навскидку рисовалась уйма мелких задач, причем он даже не представлял, с какого конца браться при решении некоторых из них. Нет, с этим пора кончать. Все это пустая блажь. Более того, у него, вероятно, скоро появится помощница, а там и новые клиенты подтянутся – с новыми конкретными делами.

5

Та осенняя ночь выдалась ветреной, и младший городовой Василий Вдовин, поеживаясь, ускорил шаг. Зима еще не наступила, но ночной московский воздух уже был насыщен вербально невыразимыми признаками ее приближения. Несмотря на суконную шинель, одетую поверх суконного же мундира, холод проникал невидимыми путями в тело Василия, заставляя его мелко подрагивать. В ночной тиши сапоги городового гулко стучали по мостовой. Территория вверенного Василию поста пролегала недалеко от Большой Дмитровки, включая в том числе Богословский переулок с расположенной в нем церковью Святителя Григория Богослова.

Когда Василий в очередной раз миновал главный вход в храм, он настолько замерз, что верхний ряд зубов против его воли постукивал по нижнему. "Почти как в карауле," – подумал городовой, который совсем недавно закончил срочную армейскую службу. Он остановился и поглубже натянул круглую мерлушковую шапку с полицейской бляхой на ее тулье. Этого оказалось мало – и Василий поверх шапки натянул суконный башлык, при этом в поле бокового зрения Василия снова попал главный церковный вход. Ему показалось, что кто-то выскользнул из двери и, сбежав по ступенькам, быстро растаял в ночной тьме. Василий развернулся в сторону входа в храм и некоторое время пристально смотрел в этом направлении. Вокруг не было ни души. Должно быть, показалось. "От такого холода и не то померещится,"– подумал Василий, но все же двинулся ко входу. В это время в церкви должен был быть только ночной сторож Лукич. Василий знал его в лицо. Городовой медленно поднялся по ступенькам. На ночь Лукич всегда запирал дверь изнутри. Сейчас же из-за двери выбивалась наружу узкая полоска света. Это могло означать одно – дверь не заперта. Василий легонько потянул за ручку и понял, что так оно и есть. Он приоткрыл дверь так, чтобы можно было просунуть голову, и громко прокричал имя Лукича. Никто не ответил – только эхо гулко отозвалось из глубины церковного зала. Робея, Василий вошел в храм и, пугаясь звуков собственных шагов, осторожно продвинулся на несколько метров. Он еще раз тихонько позвал Лукича. Не получив ответа, потоптался на месте, потом сделал несколько шагов влево к кануну^7). Вокруг кануна был полумрак, так как все свечи, поставленные прихожанами, к этому часу догорели, и на это место попадал лишь свет от паникадила. Василий сделал еще шаг и почувствовал, как его сапог уперся во что-то мягкое. Он вздрогнул и посмотрел под ноги. В полумраке острый глаз рассмотрел лежащее тело человека. Василий присел и тогда понял, что это Лукич. На голове сторожа зияла огромная рана. Старик был мертв.

Младший городовой распрямился и, крестясь и трясясь от страха, попятился к двери храма. На крыльце он достал полицейский свисток и изо всех сил принялся свистеть. При этом он то отбегал от храма, то снова приближался к нему. Пока Василий был в храме, он немного согрелся, и теперь зубы его стучали меньше, но пришла нервная дрожь. Чтобы унять ее, Василий начал бегать быстрее, но проклятая дрожь не уходила.

Первым на свист прибежал городовой с соседнего поста Петр Спиридонов. Это был мужик лет тридцати пяти, плотный и высокого роста. Он деловито прокричал:

– Чего тут у тебя, Васька? Чего рассвистелся?

Не переставая дрожать, Василий показал на дверь храма и, потянув Петра за рукав шинели, увлек его за собой. Когда Петр увидел мертвое тела Лукича, он ничего не сказал, лишь сделал движение правой рукой, будто собирался почесать затылок, но вспомнив, что на его голове мерлушковая шапка, снова опустил руку. Он вывел Василия на крыльцо и сказал:

– Я здесь побуду, а ты, Васька, дуй в участок, расскажи там все и проси, чтобы разыскали околоточного. Да побыстрее. С ним сюда и вернешься.

Василий Вдовин вернулся с околоточным лишь через полтора часа. Околоточным надзирателем был Никанор Старостин – толстый мужик с бородой и усами. Через правое плечо околоточного под погоном проходила черная юфтевая портупея, к которой была прикреплена шашка драгунского образца с темляком. На оранжевом шнуре болтался револьвер системы "Смит и Вессон". Голос у околоточного был зычный и властный. Он сразу же проорал:

– Спиридонов, что тут у вас? Упустили убийцу?

Городовой Спиридонов пытался сказать, что это не его пост, а Васьки Вдовина, но околоточный только махнул рукой:

– Ведите уж.

Когда все трое вышли из церкви на крыльцо, околоточный Старостин принялся рассуждать:

– Не понятно, за что убили сторожа. Что плохого он мог кому-то сделать? Да и какую ранищу нанесли! Убийца, наверняка, был здоровенным детиной.

– Не обязательно, господин околоточный. Мог быть и человек вполне обычной комплекции, но если вооружить его соответствующим орудием убийства.., – попробовал вставить Петр Спиридонов, но немедленно был прерван околоточным:

– Хватит разглагольствовать, Спиридонов. Пинкертон ты наш.., – потом околоточный повернулся к Василию, который уже успокоился и перестал дрожать. – Как думаешь, Вдовин, за что могли убить старика?

– Ну как же, господин околоточный? Верно, помешал кому-нибудь?

– В чем помешал?

– Скажем, украсть что-либо…

Ответ младшего городового Вдовина понравился околоточному Старостину, и он сказал:

– Пожалуй, верно. Только что можно было украсть в этой церкви?

Ободренный словами околоточного Василий сказал:

– Со служителем надобно говорить, господин околоточный. Тот здесь все знает. Возможно, и было что стянуть. Вы же знаете, тянут все, что плохо лежит…

Околоточный надзиратель Никанор Старостин потоптался на месте, потом посмотрел в небо:

– Пока мы тут бегали да гадали, что и как, и ночь прошла. Скоро уж появится кто-то к утренней службе. С ним и побеседуем. Ты, Спиридонов, возвращайся на свой пост, а мы с Вдовиным здесь подождем.

Утро выдалось туманным, и редкие фигуры первых прохожих имели размытые очертания. Василий Вдовин первым заметил фигуру лица духовного сана – его черное одеяние словно выплыло из жидкого молока тумана. Постепенно приближаясь, контуры фигуры становились четче. Вот уже можно было рассмотреть и черную скуфью на голове человека. Радостно Василий сказал:

– Дождались, господин околоточный. Кто-то в рясе движется к храму.

Околоточный Старостин завертел головой и, заметив человека, радостно воскликнул:

– Однако глазастый ты, Вдовин.

Завидев полицейских на крыльце храма, человек в рясе взбежал по ступенькам и тревожно спросил:

– В чем дело, господа полицейские?

Околоточный Старостин сразу же взял дело в свои руки. Спросил:

– Кто вы, святой отец?

Святой отец оказался нестарым человеком, был он худощав, среднего роста, светлая бородка торчала клинышком. Глубоко посаженные серые глаза тревожно смотрели из-под скуфьи. Сказал:

– Диакон церкви Святителя Григория Богослова Илья Федоров.

– Беда, святой отец. Убит церковный сторож. Пойдемте туда. Думаю, придется отменить сегодняшнюю службу.

Когда диакон Илья увидел мертвое тело сторожа Лукича, он мертвенно побледнел и сказал:

– Господин околоточный, не могу представить, за что убили старика. Он ведь и мухи не мог обидеть.

– Может быть, хотели что-то украсть, а сторож под руку попался? Как думаете, святой отец?

– Церковь наша бедна, приход небольшой… Что здесь можно украсть? Хотя постойте… Есть у нас одна вещица. Пойдемте со мной.

Диакон повел полицейских куда-то в глубину левой части храма. Он шел быстро, и околоточный с Василием, плохо ориентируясь в полумраке, едва поспевали за ним. Остановившись возле одной из колонн, диакон ахнул. Потом быстро заговорил:

– Так и есть, господин околоточный! Вот на этой колонне у нас был закреплен золотой канделябр на четыре свечи.

– Так уж и золотой, святой отец?

– Точно не знаю, но безусловно позолоченный. Кроме того особая ажурность литья. Но главное не это, – диакон почему-то закатил глаза.– Это подарок церкви от царской семьи.

Околоточный Старостин дернулся всем телом. Дело принимало серьезный оборот. При упоминании царской семьи с ним едва не случился обморок. Как у всякого служаки чинопочитание и благоговение перед высшими сановниками империи занимало в его жизни не последнее место. Он подошел поближе к колонне.

– Святой отец, как крепился здесь этот канделябр?

Диакон посмотрел внимательно на поверхность колонны и сказал:

– Было специальное крепление, господин околоточный, но похоже, что канделябр оторвали вместе с креплением.

Старостин раскрыл рот. Его предположение, что вор был недюжинной силы, подтверждалось.

Диакон сказал:

– Скоро, господин околоточный, придет священник. Вы сами ему обо всем расскажете?

– Да, мы дождемся его.

Когда пришедший священник был посвящен в суть ночного происшествия, задал один единственный вопрос:

– Что прикажете делать, господин околоточный?

– А что тут непонятного? Службу отменить. Оставаться здесь до прихода дознавателя. И главное! Пока что держать язык за зубами. Вдруг удастся быстро задержать вора. Одним словом, сейчас за дело возьмется полиция. Возобновите службу только после наших указаний.

Когда околоточный и городовой вышли на крыльцо храма, Старостин сказал:

– Вот такие дела, Вдовин. Ничем хорошим это для нас не закончится.

6

Небольшой особняк Павла Николаевича Севрюгина располагался на Мясницкой улице. Особняк не был столь представительным как, например, особняк Степана Рябушинского на Малой Никитской улице или усадьба Красильщиковых на Моховой. Павел Николаевич знал меру и понимал, что ему не угнаться за этими воротилами текстильного производства. Был он промышленником средней руки и владел в Москве несколькими не очень крупными текстильными мануфактурами. Павел Николаевич усвоил в жизни один важный принцип – чем выше взлетишь, тем больнее будет падать.

Так и жил небедный человек Павел Севрюгин с женой и двумя дочерьми в своем не самом представительном, но вполне комфортном особняке, которому иные могли просто позавидовать. Была у Павла Николаевича одна страсть – он любил красивые вещи. А если оказывалось, что такая вещь еще и старинной непростой работы, то тогда фабрикант Севрюгин не мог спокойно спать, пока вещица не оказывалась в его коллекции. Об этом знали многие обладатели подобных вещей и тащили в дом Севрюгина все, что блестит и сверкает, всякий раз, когда желали поправить пошатнувшееся финансовое положение. Однако не всякая вещь покупалась Севрюгиным. За долгое время он набил руку и неплохо разбирался, что и к чему. Провести его "на мякине" было невозможно. Всему он знал цену, а покупку этих вещей считал выгодным вложением капитала. При всей своей добропорядочности (так считал сам Севрюгин) ему иногда приходилось совершать сделки с людьми, не в полной мере соблюдающими закон. Не то, чтобы это были откровенные воры или бандиты… Нет, это были люди (как называл их Севрюгин) не совсем чистые на руку. И ведь часто случалось так, что именно у таких людей оказывалась та или другая вещица, при виде которой коллекционера Севрюгина охватывал неукротимый трепет. И каждый раз, совершив сделку с подобными людьми, Павел Николаевич божился, что это в последний раз.

Через два дня после происшествия в церкви Святителя Григория Богослова фабрикант Севрюгин находился в собственном особняке и отдыхал после трудового дня. Дела на фабриках шли неплохо, и Павел Николаевич после сытного ужина решил предаться любимому досугу. Как не трудно догадаться, он занялся очередной ревизией своей коллекции. Собственно, ревизией это не являлось. Просто Павел Николаевич рассматривал предметы коллекции, вспоминал, как он заполучил тот или иной и насколько удачными были сделки. Когда он держал в руке предмет, который приобрел выгодно, улыбка играла на его лице и он мысленно представлял, сколько сегодня мог бы выручить за него и какова будет прибыль. От удовольствия он даже поглаживал предмет рукой, любовно скользя пальцами по диковинным формам и размышляя над тем, как это удалось мастеру. Когда же он брал в руки предмет, покупка которого была не столь выгодной и была совершена исключительно из-за особого изящества изделия, улыбка сходила с лица Павла Николаевича и он просто прикидывал, через сколько лет продажа вещи может принести неплохую прибыль. Эти "ревизии" были столь упоительны для Севрюгина, что в такие часы домочадцы не смели без видимой нужды беспокоить главу семейства. И даже если причина для беспокойства казалась достаточной, осмелившемуся на это приходилось выслушать недлинное, но веское нравоучение хозяина.

Павел Николаевич поставил очередной предмет на отведенное для него место и опустился в кресло, чтобы предаться общим размышлениям о своей коллекции и коллекционировании вообще. В дверь кабинета постучали.

– Войдите, – не очень приветливо отозвался Севрюгин.

Дверь приоткрылась, и в проеме возникло лицо служанки. Извиняющимся тоном сказала:

– Павел Николаевич, некто господин Суконцев просит принять его.

Севрюгин недовольно поморщился, но не принять Прохора Суконцева он не мог. По сути дела тот был скупщиком краденого, но добропорядочный Севрюгин шарахался от подобных терминов и называл про себя Прохора торговцем вещами непонятного происхождения. Это не меняло сути дела, но как-то облегчало душу Павла Николаевича. Но не принимать же Прохора здесь в кабинете, где находится все богатство Севрюгина. Служанке он сказал:

– Передай ему, чтобы ждал меня в холле, я сейчас приду.

Служанка удалилась, а Севрюгин открыл ящик стола, взял там несколько банкнот различного достоинства, положил их в боковой карман бархатного халата и направился в холл, предварительно заперев кабинет ключом, который он достал из другого кармана.

Прохор Суконцев стоял посреди холла, скрестив руки за спиной. На нем был брезентовый дождевик с капюшоном, который он стащил с головы, как только увидел Севрюгина. Павел Николаевич спросил:

– Что там, Прохор, дождь?

– Да уже ближе к снегу, Павел Николаевич.

– Что там у тебя?

– Как всегда, Павел Николаевич.

– Показывай, – Севрюгин подал знак рукой.

Прохор расстегнул дождевик, под которым на ремне была холщовая сумка. Расстегнув сумку, он вытащил из нее что-то увесистое и протянул Севрюгину со словами:

– Вот, Павел Николаевич, канделябрик такой.

Севрюгин взял в руки вещь и начал ее рассматривать. Канделябр был приличного веса и сделан был для четырех свечей. Опытный глаз коллекционера Севрюгина оценил изящество работы. Он еще раз взвесил в руке предмет и спросил, как бы рассуждая:

– Бронзовый?

– Золотой, Павел Николаевич.

– Ну ты, Прохор, даешь! Ладно бы сказал позолоченный. Что ты за него хочешь?

Прохор Суконцев затоптался на месте. Он не хотел продешевить, но в то же время боялся, что хитрый Севрюгин может выставить его за дверь, если он запросит слишком много. Севрюгину были знакомы эти трюки. Он вытащил из кармана несколько банкнот и сказал:

– Вот столько могу дать.

Прохор засопел от негодования:

– Побойтесь бога, Павел Николаевич, – потом, помолчав, добавил. – Человек, у которого я приобрел вещицу, сказывал, что когда-то она принадлежала царской фамилии.

– Так уж и царской? – парировал Севрюгин, одновременно подумав, насколько дороже становится вещь с такой историей.

Прохор засопел еще больше:

– Этот человек божился, Павел Николаевич.

– Знаю я цену заверениям твоих снабженцев! – ответил Севрюгин, но достал из кармана еще несколько банкнот и передал Прохору со словами:

– Все, братец, больше не дам.

Прохор пожевал губами, спрятал деньги и, застегнув дождевик и натянув капюшон, сказал:

– До следующего раза, Павел Николаевич.

Когда за Прохором закрылась дверь, Севрюгин, прикрывая канделябр полой халата, направился в кабинет, произнося на ходу:

– Согласился, видишь ли. Не будь там для него прибыли, не взял бы этих денег. Знаю я вашего брата.

Вечером следующего дня супруга спросила Севрюгина:

– Паша, ты слышал новость?

– Какую, моя радость?

– Ограбили церковь Святителя Григория Богослова, что в Богословском переулке.

– И что же взяли?

– Ходят слухи, что какой-то золотой канделябр.

Павел Николаевич вздрогнул.

– Ну, народец, уже до церквей добрались.

Супруга помолчала, потом вздохнув, добавила:

– При этом, сказывали, сторожа убили.

– Кто сказывал? – раздраженно вскричал Севрюгин.

– Не знаю. Ходят слухи…

– Вот видишь, слухи, а ты всему веришь.

Павел Николаевич быстро прошел в кабинет и запер дверь изнутри. Он взял в руки злосчастный канделябр о четырех подсвечниках и долго на него смотрел. Добропорядочная часть души Севрюгина шептала ему, что надобно бы пойти в полицию и все рассказать, но другая часть души коллекционера и коммерсанта противилась этому. Колебался он недолго: достал из шкафа плотную тряпицу, завернул в нее канделябр и положил в самый глубокий сундук, прикрыв его сверху ненужными старыми вещами. Затолкав, наконец, сундук в самый дальний угол кабинета, Павел Николаевич опустился в кресло и вслух произнес:

– Если богу будет угодно, все обойдется.

Он встал, вздохнул и покинул кабинет.

Шел 1913-й год.

7

Знакомая Мартины позвонила через три дня. Она сразу же сказала, что звонит с разрешения господина Вундерлиха, переданного через его знакомую Мартину Хайзе. Представилась она как Катрин Бергер. Голос ее совсем не был похожим на кошачье мяуканье Мартины, а напоминал скорее мягкое жужжание пчелы, несуетно выбирающей цветок для посадки. Сыщик Вундерлих подсознательно отметил, что голос этот принадлежит более молодой женщине по сравнению с его бывшей помощницей. Потом он подумал, что это обязательно так, ведь студентка в возрасте Мартины почти нонсенс. В трубку же он сказал:

– Да, это так. У меня был разговор с фрау Хайзе. Желаете встретиться или уже передумали?

– Что вы, господин Вундерлих, конечно желаю. Только не знаю, когда это для вас удобно.

Последнее жужжание закончилось, и Катрин Бергер замолчала. Макс задумался, перебирая в памяти последние мелкие планы, которые собирался реализовать. Все это было не очень важным и все это можно было отложить. Он уже почти открыл рот, чтобы продолжить разговор, как жужжание возобновилось:

– Господин Вундерлих, куда же вы пропали? – сказала Катрин тревожным голосом.

– Никуда не пропал. Я здесь. Могу с вами встретиться прямо сейчас.

– Тогда я выезжаю.

– Найдете мой офис?

– Да, фрау Хайзе мне все объяснила.

Одежда на ней оказалась обычной для студенческой молодежи, и сыщик только отметил про себя, что коленки ее джинсов, к счастью, не разодраны варварским образом. Ростом она была немного выше Мартины, серые глаза смотрели спокойно и приветливо, светлые волосы были пострижены под каре (такую стрижку он видел в каком-то журнале и запомнил ее название), небольшой носик и пухлые губы, стройная фигура. В общем она была "ничего", и Макс с удивлением поймал себя на том, что оценивает кандидатку с чисто половой точки зрения. Он усадил ее на диванчик и некоторое время смотрел в ее глаза. Гостья выдержала его взгляд и, решив, пожалуй, что встреча необходима в первую очередь ей, заговорила первой:

– Меня зовут Катрин Бергер, мне двадцать восемь лет и я учусь на юридическом. Я специализируюсь на следовательской деятельности. Мне предстоит практика, и я хотела бы пройти ее у вас.

Макс молчал, размышляя. Во-первых двадцать восемь лет для студентки по немецким меркам вполне нормально. Во-вторых, он отметил ее акцент и не пришел ни к какому выводу в отношении ее родного языка. В-третьих, он не владел никакими классическими знаниями в отношении ее специализации. А в-четвертых, ему позарез нужна помощница и совсем не важно, в чем она специализируется. Он уже давно убедился в двух вещах: любимая им с детства холмсовская дедукция в его расследованиях находила крайне редкое применение, а вот упорное терпение и его величество случай часто приводили к окончательному успеху. Кандидатке же он сказал следующее:

– Фрау Бергер, я не заменю вам университетских профессоров, потому что не имею юридического образования как такового. Я, конечно, проходил специальное обучение, и, признаюсь, это заняло около трех лет. Без этого в Германии невозможно зарегистрировать частное сыскное агентство. Некоторым юридическим азам нас, конечно, учили, но этого недостаточно, чтобы учить других. Поначалу я набил немало шишек, прежде чем набрался опыта. Сегодня я чувствую себя, безусловно, увереннее, но повторяю: когда-то я учился на экономиста и стал им. Жизненные обстоятельства сложились так, что моя бухгалтерская деятельность внезапно была прервана по причинам, от меня не зависящим. И лишь потом я стал частным сыщиком.

Она внимательно слушала и, когда он сделал паузу, сказала:

– Фрау Хайзе рассказывала, что об этом поприще вы мечтали с детства.

Макс же подумал о том, какие еще подробности его биографии могла донести бывшая помощница до студентки юридического факультета. Так как узнать об этом не представлялось возможным, просто сказал:

– Это правда. Детское увлечение было сильным. В жизни все оказалось не так, как это описывалось в детективных историях, прочитанных в детстве и юности.

Потом он помолчал немного, рассчитывая на то, что кандидатка тоже пожелает что-то произнести, но она вежливо молчала. Макс продолжил:

– Возможно, Мартина рассказывала вам, что я швейцарец и в Германии оказался по воле случая?

– Да, – коротко ответила она.

– Как мне кажется, ваша родина также где-то в другом месте.

– Намекаете на мой акцент?

– Скорее, пытаюсь определить, какой язык для вас родной.

– И что же получается?

– Вы грассируете как француженка, но вряд ли ею являетесь. Я знаю французский и акцент французов, когда они говорят по-немецки.

– Весьма занимательно, господин Вундерлих. Вы не первый, кто говорит мне такое. В моем родном языке твердое "р" и, видимо, поэтому мое грассирование на немецкий лад приводит к тому, что слышите вы. Пожалуй, это уже не исправить.

– И не надо. Звучит совсем неплохо, в какой-то степени оригинально. Так ваш родной язык польский?

– Не угадали, господин Вундерлих. Мой родной язык русский.

Это было неожиданно. До сих пор он не встречался с русскими. Тот факт, что в далеком его детстве на их ферме проживал один русский, вряд ли можно было считать достойным упоминания. Тот русский общался исключительно с родителями, и Максу не было до него никакого дела. И вот перед ним настоящая русская.

– Так вы русская?

– Не совсем так. Моя мать русская, а отец немец, – она на секунду замолчала. – Точнее, как здесь говорят, русский немец. Вы слышали о таких?

Макс покраснел:

– Признаться, фрау Бергер, нет.

– Странно, ведь таких, как я, в Германии много. Русские немцы уже давно начали переселение в Германию.

– Видимо, то, что я из Швейцарии, каким-то образом оставило этот факт за границами моего внимания, а среди моих клиентов русские еще не встречались. Но думаю, если мы начнем сотрудничать, вы заполните мои пробелы в этой части немецкой жизни.

Она рассмеялась, показав два ряда безупречных зубов, а он решился спросить:

– Вы замужем, фрау Бергер?

– Нет, – коротко ответила она.

Макс предложил кофе. Она с радостью откликнулась на предложение. Он спросил разрешения закурить, она с удовольствием составила ему компанию. Максу это не очень понравилось. После Мартины он часто думал, что, появись в его жизни новый помощник и снова женщина, хорошо бы было, чтобы она не курила. Тогда бы это как-то ограничило его собственное пагубное пристрастие. Видимо, и в этот раз не получится. Сделав несколько затяжек, сказал:

– Фрау Бергер, вы уже поняли, что моя деятельность не совсем вписывается в каноны тех знаний, которым вас учат в университете. Однако случаи, с которыми приходится сталкиваться, порой очень занимательны. У вас еще не пропало желание практиковаться у меня?

– Напротив, господин Вундерлих, я очень хотела бы попробовать. Когда выходить на работу?

Он расхохотался.

– У меня не придется отсиживать с 8-ми до 17-ти. Еще одна особенность моей деятельности: работаем, сколько нужно и когда есть работа.

Она удивленно взглянула на сыщика. Макс сразу же пояснил:

– Да, работа есть не всегда. Это должно быть вам понятно. Сейчас как раз такой период. Так что, "выйдете", когда я вам позвоню. Но не думайте, что ждать придется долго. В этой жизни каждый день что-нибудь случается.

Она засобиралась, а Макс обвел блуждающим взглядом офис: сейф, ширму, за которой скрывался его хозяйственный отсек, окно на шумящую Шиллерштрассе. Взгляд заскользил по компьютерному столу и задержался на фотографии, переданной ему стариком Паулем Боттом. Он едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу.

– Фрау Бергер, прошу вас задержаться еще ненадолго!

Она улыбнулась и снова присела на диванчик. Ему пришлось коротко пересказать историю с убитым в 45-м русским. Потом он прошел к столу, взял фотографию и передал ее Катрин Бергер.

– Этот русский в нижнем ряду слева. А на обратной стороне фото есть записи. Попробуйте прочесть.

Катрин перевернула фото и внимательно изучала записи. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы сказать:

– Господин Вундерлих, здесь все просто. На снимке выпускники Московского высшего технического училища 1939 года. Разумеется, не все. Видимо, только одна группа по какой-нибудь специальности. Кстати, это одно из престижных учебных заведений России. Существует и сегодня. Человека, который вас интересует, зовут Федор Спицын.

Почему-то растерянно сыщик посмотрел на кандидатку и медленно произнес:

– Точнее, звали. Действительно, все просто, когда знаешь язык, на котором это написано.

Она испытующе посмотрела на Макса:

– Надеюсь, вы не собираетесь заняться этим, пока ваши клиенты только готовятся к походу к вам?

Ему стало почти стыдно, но он все же возразил:

– А что здесь особенного, даже пожелай я этим заняться?

– Я рассуждаю так. Этот человек погиб в 45-м. Еще раньше он попал на фронт. Он был тогда совсем молод, и, вполне вероятно, не оставил после себя потомства. А вся остальная его родня скорее всего уже вымерла. Вот если бы кто-то вздумал заняться этим тогда, то этот человек, возможно, отыскал бы кого-нибудь. Но случилось так, как случилось. Разве я не права?

Макс молчал. Ей не откажешь в логике. Как легко какая-то студентка разбила его легкомысленные планы! И она, пожалуй, права. Чтобы как-то парировать, сказал:

– А если он оставил потомство? Я, фрау Бергер, верю в его величество случай.

Все так же логично она ответила:

– Безусловно, это исключать нельзя. Но разве вы возьметесь за это? Как я поняла, вы не финансируетесь государством. Если бы вы были каким-нибудь шейхом из Арабских Эмиратов, могли бы, конечно, на досуге заняться этим. Из исторического, так сказать, интереса.

И тут она права. Догадалась, что он не купается в деньгах, приносимых ему сыском. Ему осталось только сказать:

– Если бы я был шейхом, наверное, не стал бы частным сыщиком.

Она вдруг улыбнулась:

– Мне предстоит поездка в Россию. Еще не знаю точно, когда. Попутно я попробовала бы что-то выяснить. Мне тоже интересно, можно ли от случайно всплывших через много лет фактов протянуть ниточку в прошлое. Тем более, что эти факты не касаются важных исторических персон, а относятся к простым историям простых людей. Но только попутно, господин Вундерлих. Никаких высокозатратных начинаний.

Ему начала нравиться его новая помощница. Он уже был в нее почти влюблен – пока не за ее женские качества, а исключительно по причине ее неоспоримой логики, так необходимой в их деле. Молодец Мартина: она прислала неплохую замену себе.

Новая помощница снова встала с диванчика. Уже почти покинув офис, Катрин Бергер обернулась и сказала:

– Мне вот что пришло в голову, господин Вундерлих. Вы ни разу не подумали о том, что подобные расследования могут привести к нежелательным последствиям? – спросила она так, как будто поинтересовалась, что он ел сегодня на завтрак.

Макс дернулся всем телом.

– Что вы имеете в виду, фрау Бергер? Вы словно пытаетесь нагнать на меня какой-то мистический ужас.

– Ничего особенного, Россия – страна непредсказуемая.

– Надеюсь, не более, чем остальное человечество. Взгляните на карту, фрау Бергер. В какое место на ней ни ткни пальцем, попадешь в зону конфликтов – больших или малых.

– Речь идет не о военных и политических конфликтах, а о потемках русской души.

– Я не верю, фрау Бергер, в особенности человеческих душ в связи с их этнической принадлежностью, – он немного помолчал и добавил. – Равно как сомневаюсь в приписываемой душе природе. Я верю в разум.

Она снова улыбнулась загадочной улыбкой, а он подумал о том, что смысл этой загадочности пока ему не доступен.

***

Катрин Бергер ушла, посеяв смятение в его душе, о существовании которой он несколько минут назад так неопределенно высказался.

Тем не менее, в его жизни наметился некоторый поворот. И как бы там ни было, у него снова появится сотрудница, с которой можно будет посоветоваться в тяжкие минуты раздумий над очередным ходом в каком-нибудь новом расследовании. А новые расследования не заставят себя ждать. И нужно сейчас думать о них, а не об удовлетворении собственного исторического любопытства. Вот даже неопытная студентка аккуратно сообщила, что дело не стоит выеденного яйца. И ведь как поразительно точно она схватила его собственные сомнения, терзающие его всякий раз, как только он начинал думать об этом русском, убитом в 45-м. Одном из миллионов других русских и нерусских. Она мягко так сказала, что ей это тоже интересно. Это понятно – не хотела обидеть нового шефа. Почувствовала его готовность броситься головой в омут, не считаясь с последствиями!

Макс взял в руки фотографию, некоторое время рассматривал ее, потом, потянув выдвижной ящик стола, положил ее туда рядом с иконкой, которая долгие годы хранила адрес, с которого когда-то было отправлено письмо в далекую Россию.

8

Когда в конце февраля 1917 года новости о революционных выступлениях в Петрограде докатились до Москвы, здесь тоже началось революционное брожение. Павел Николаевич Севрюгин с восторгом "бродил" вместе с другими представителями его класса, считая, что революция принесет новые возможности таким промышленникам, как он. Севрюгин даже поучаствовал в революционном митинге возле гостиницы "Метрополь". Нацепив на грудь красный бант, Павел Николаевич с трудом протиснулся поближе к трибуне, где выступал очередной оратор, стянувший с головы шапку и энергично "рубивший" воздух правой рукой. Севрюгин пытался понять, подтвердят ли слова выступавшего его собственные мысли о новой жизни. Слышно было плохо, и Павел Николаевич попытался еще ближе протиснуться к трибуне, но натолкнулся на широкую спину мужика, который совсем не желал посторониться, чтобы пропустить Севрюгина. Более того, мужик с сердитым лицом развернулся в сторону размечтавшегося буржуа, скользнул взглядом по его недешевой одежде и сказал:

– Вот царя сбросили, а скоро и буржуев начнем резать.

Эти слова неприятно поразили Севрюгина и он, не переставая, думал о них по дороге домой. Когда он переступил порог своего особнячка, решение уже было принято. Павел Николаевич крикнул супруге:

– Голубушка, надо уезжать!

Марья Никитична Севрюгина всплеснула руками.

– Куда, Паша?

– Ты еще спрашиваешь! Как все – в Париж.

Супруга бурно возразила:

– Что-то я не слышала, чтобы все уже собирались.

Павел Николаевич сверкнул глазами:

– Когда услышишь, поздно будет. Именно сейчас, пока еще тихо. Через полгода, думаю, все завертится.

– Что завертится, Паша?

– Не понимаешь? Буржуев резать будут, – ответил Севрюгин словами мужика с митинга.

Последние слова мужа оказались для Марьи Никитичны более доходчивыми, и она, пустив слезу, заикаясь спросила:

– А как же все нажитое? За что мы в твоем Париже жить будем?

– Капиталы я уже перевел в иностранные банки. Все ценное заберем с собой.

– Как же ты заберешь наши мануфактуры?

Павел Николаевич подивился вдруг проявившейся хозяйственности супруги. До сих пор она ни разу не продемонстрировала своей озабоченности делами мужа – напротив, вместе с дочерьми успешно тратила доходы, приносимые текстильным бизнесом. Спокойно ответил:

– Попытаюсь продать. Много за это уже не возьмешь, но что ж…, – Павел Николаевич нервно сунул руки в карманы так и не снятого теплого пальто. – Когда речь идет о сохранности головы, приходится чем-то жертвовать.

Супруга снова пустила слезу, к ней присоединились дочери. Севрюгин топнул ногой:

– Довольно! Начинаем собираться. И держите язык за зубами!

Перепуганная Марья Никитична почти завопила:

– А на чем же мы поедем, Пашенька? Война ведь.

– Железные дороги работают. По Николаевской до Петрограда, оттуда с Варшавского вокзала на Норд-Экспрессе сначала по Варшавской ветке до станции Вержболово, а оттуда по Прусской восточной дороге через Берлин до самого Парижа. Не пропадем, голубушка. Капитал – он везде капитал, и у немцев, и у французов…

Успокоенные главой семейства домочадцы принялись за сборы. Они заняли две недели. Это время в основном было потрачено на споры матери и дочерей о том, что брать с собой, а что оставить. Павел Николаевич молча наблюдал за этим, но в женские разборки не встревал. Закончив официальные дела, он то и дело наведывался в собственный кабинет, где подолгу размышлял, что делать с его личным богатством. Кое-что он продал, но оставалось много вещей, расстаться с которыми было выше сил Павла Николаевича. И он тщательно упаковывал каждый предмет, который занимал свое место в одном из прочных чемоданов "Самсон", приобретенных Севрюгиным задорого по такому случаю. Однажды, забыв о существующем в доме запрете, супруга без стука вошла в кабинет. Павел Николаевич как раз занимался упаковкой канделябра о четырех подсвечниках. Он сверкнул глазами, а Марья Никитична, уставившись на канделябр и словно вспомнив что-то, прошептала:

– Паша, уж не тот ли это канделябр?

– Какой – не тот? – вспылил Севрюгин.

– Из церкви Святителя Григория Богослова.

– С чего ты взяла?

– Тогда ходили слухи, что именно четыре подсвечника имел тот церковный канделябр.

– Ну и что? Мало ли канделябров с четырьмя подсвечниками? Не лезь не в свое дело.

Но супруга продолжала твердить:

– Еще ходили слухи, что он когда-то принадлежал императорской семье…

Павел Николаевич резко обернулся:

– Где он, твой император? Не слыхала, что он отрекся от престола?

Павел Николаевич взял Марью Никитичну за плечи, развернул ее в сторону двери и легонько подтолкнул. Она поняла, что разговор закончен, но перед самой дверью вдруг снова повернулась лицом к супругу.

– Кстати, все забываю спросить. А как же наш дом? Ты его тоже продашь?

– Нет, дом пока остается на прислугу. Мало ли что еще может произойти. Все должно выглядеть так, словно мы едем за границу на отдых. Так и отвечай при возможных расспросах.

Севрюгин многозначительно посмотрел на супругу, и она поняла, что сказанное есть последнее, что ей надлежит знать. Дверь за ней затворилась, а Павел Николаевич продолжил упаковывать чемоданы.

Когда к особняку Севрюгиных подъехал заказанный Павлом Николаевичем автомобиль, чтобы отвезти на вокзал все семейство вместе с багажом, слуга на все случаи Прохор принялся загружать в автомобиль собранные чемоданы и сундуки. Павел Николаевич суетился, отдавая Прохору указания. За всем этим молча наблюдала молодая служанка Груня. Всякий раз, когда хозяин пробегал мимо Груни, она жестами пыталась привлечь его внимание. Севрюгин не обращал на нее внимания, пока она плачущим голосом не позвала:

– Павел Николаевич, задержитесь.

– Чего тебе? – грубовато спросил Севрюгин, хотя понимал, о чем пойдет речь.

– Как же я, хозяин?

– А как и раньше. Дожидайся, пока вернусь.

Груня, уже две недели наблюдавшая за суетой в доме хозяев, считала, что все это неспроста и не похоже на простую заграничную поездку. Она была беременна от Павла Николаевича, и сердце ее разрывалось от неопределенности и беспокойства за собственную судьбу. Ей казалось, что она видит хозяина в последний раз. Сказала, пустив слезу:

– Похоже, Павел Николаевич, не свидимся мы больше.

– Уймись, дуреха. Дожидайся и ни о чем таком не думай. Денег я тебе дал. На некоторое время хватит.

Груня сделала шаг вперед. Ноги едва держали ее. Севрюгин быстро проговорил:

– Еще раз говорю, не дури. Вон уж Марья Никитична на нас взгляды бросает.

Супруга Севрюгина давно подозревала, что Павел Николаевич имеет связь со служанкой, но деликатно помалкивала в надежде, что супруг скоро перебесится. Теперь же, исподтишка наблюдая за этой сценой, невольно порадовалась предстоящему отъезду. Любовная связь Севрюгина была для нее пока единственной причиной в пользу отъезда. В это время Груня отступила, а Павел Николаевич твердо сказал:

– Ну все. Ступай. Я напишу.

От Николаевского вокзала Москвы до Николаевского же вокзала Петрограда по Николаевской дороге всего-то часов двадцать, потом короткий переезд на Варшавский вокзал – и вот уже темно-коричневые вагоны Норд-Экспресса плавно поплыли , оставляя позади себя Варшавский вокзал Петрограда. В одном из своих вагонов поезд уносил семейство фабриканта Севрюгина навстречу новой неизвестной жизни. На станции Эйдкунен (в двух километрах от русской Вержболово) уже на прусской стороне пассажиров на той же платформе пересадили в точно такие темно-коричневые вагоны поезда, стоящего под парами уже на узком европейском железнодорожном пути. Теперь все технологические проблемы позади, и Норд-Экспресс беспрепятственно продвигался по немецкой территории. Вот он Берлин, потом Ганновер – Севрюгины с восторгом смотрели в окно спального вагона, проезжая на тихом ходу через немецкие города. Павел Николаевич, глядя в расписание, удовлетворенно отметил про себя, что скоро уже Кельн, а там и до французской границы рукой подать. "Получилось!" – пело его сердце.

Незадолго до Кельна поезд вдруг остановился. По вагонам побежали люди в немецкой военной форме. Пассажиры испуганно переглядывались, спрашивая друг у друга причину остановки. Но никто ничего не знал и не понимал. Примерно через час всем было объявлено, что в связи с военным положением поезд дальше не пойдет. Будет сформирован обратный состав, и пассажиры через несколько часов смогут отправиться назад в Россию за счет немецких властей. Севрюгины, распахнув глаза, смотрели на немецкого офицера. По-немецки никто не понимал, но офицер, посмотрев на дочерей Павла Николаевича, вовремя сообразил и заговорил по-французски. И он не ошибся. Обе дочери бойко вступили в разговор. Обрадованный отец напряженно ждал. Старшая Анастасия наконец сказала:

– Отец, немецкий офицер говорит, что наша семья может остаться в Германии, – дочь запнулась и добавила, посмотрев сначала на отца, потом на мать. – Если мы, конечно, желаем. Господин офицер знает, что в России какие-то беспорядки.

Они остались. На платформе, возле кучи багажа, Павел Николаевич, окруженный дочерьми, изучал карту Германии. От станции, где их высадили, ближайшим городом, о котором что-то слышал Павел Николаевич, был Висбаден. А что он о нем слышал? Старшая Анастасия сказала:

– Как же отец? Этот город любили русские Достоевский и Тургенев.

Слова дочери произвели магическое действие. Решение было принято. Семейство кое-как добралось до Висбадена и разместилось в отеле, название которого так и не отложилось в голове взвинченного произошедшим Павла Николаевича.

А вскоре бывший фабрикант Севрюгин, разобравшись в обстановке, купил дом в предместье Висбадена Игштадте.

9

Преступники, безусловно, продолжали творить свои черные дела, но живые жертвы их преступлений не спешили обратиться к сыщику Максу Вундерлиху за справедливым возмездием. В последний раз к кнопке в бронзовом обрамлении прикасалась рука Катрин Бергер, его потенциальной новой помощницы. Сейчас она, пожалуй, сидит в университете на каком-нибудь семинаре, а у него нет никаких оснований позвонить ей и предложить "выйти на работу". Как будущему следователю ей пока не за кем следовать.

Отсутствие клиентов напрягало его. Появись сейчас хотя бы какой-нибудь со своим хотя бы каким-нибудь делом, он был бы бесконечно счастлив. Тогда бы в голову не лезли всякие посторонние мысли, побуждающие к очередному сеансу философствования, который мог иногда так разбросать мозги, что после завершения сеанса их приходилось долго собирать, прежде чем они вновь приобретали способность к концентрации на конкретном деле. Вот, например, рассуждения о судьбе убитого в 45-м русского тоже можно отнести к категории посторонних мыслей, и, слава богу, не без помощи Катрин Бергер ему удалось избавиться от этого наваждения. Или не удалось? Помощница обещала при случае что-нибудь разузнать. Ну и пусть разузнает. Какое ему теперь до этого дело? Найдет она какого-нибудь потомка или не найдет – какое благо и кому будет принесено через столько лет? Есть ли сегодня кому-то до этого дело? Но это там, в России… Ниточка-то тянется отсюда, из Германии. А сыщик Вундерлих так и не попытался потянуть за ее конец, который находится в Висбадене, где-то на Дорнкрацштрассе. Там тоже еще могут жить потомки того, кто написал то письмо в Россию. В каком это было году? Неизвестно. Можно лишь утверждать, что это случилось до 45-го. Даже, наверное, до 42-го. Ведь этот русский мог попасть на фронт примерно в это время. Макс ущипнул себя за мочку уха. Его снова понесло. Какая разница, когда было отправлено письмо. Его снова завертел вихрь посторонних мыслей. Бегом, бегом отсюда. Никакой Дорнкрацштрассе, никаких германских потомков… Зачем думать о них? Им точно все равно, что произошло с русским из 45-го. О мозг, чем остановить твою пустую работу? Только другой более рациональной…

Макс встал из-за стола, прикурил сигарету. Нервно заходил по комнате – четыре шага до сейфа, потом обратно до стола и четыре шага до окна. За окном шумела Шиллерштрассе. Люди сновали туда и сюда, и им было все равно, что творится в душе сыщика Вундерлиха. Почему он так разволновался? Может быть, виновато одиночество, в котором он, по сути, постоянно жил? Раньше у него была Мартина. В такие минуты он всегда мог позвонить ей, и через полчаса она уже входила в комнату с ее обычным "Хай, Максик". Катрин Бергер не позвонишь: между ними еще нет доверительных отношений. Что он такое вообще смеет думать? Между ними еще нет никаких отношений. Они едва знакомы. Он плюхнулся на диван, и в это время зазвонил офисный телефон. И это было очень кстати для его измотанной нервной системы.

К его крайнему удивлению в трубке он услышал знакомое мягкое жужжание. Вот это фокус – почти телепатия! Бесстрастно ответил:

– Слушаю вас, фрау Бергер.

Голос помощницы демонстрировал легкое волнение.

– Господин Вундерлих, помните, я говорила вам, что планирую поездку в Россию?

– Безусловно, фрау Бергер.

– Так вот обстоятельства сложились так, что я уже должна туда отправиться.

– Можете отправляться, у нас по-прежнему нет новых клиентов, а если кто-нибудь появится, то я, как всегда, займусь им самостоятельно.

Она зажужжала еще взволнованнее:

– Я не об этом. Я по поводу вашей истории, я ведь обещала при возможности что-нибудь разузнать.

– Вы об этом, Катрин? Если честно, я перестал уже об этом думать. Вы убедили меня в бесполезности затеи. И знаете, почему?

– Почему, господин Вундерлих?

– Потому что, даже если вы кого-то найдете, этой персоне вряд ли будет интересно то, что вы сообщите. Прошло столько лет, а люди не живут прошлым.

– А я считаю, что прошлое всегда с нами.

Макс замолчал, переваривая сказанное ею. А она не просто будущий следователь, она еще и философ. Она чем-то похожа на него. Хорошо это или плохо для их сотрудничества? Трубка осторожно покашляла, и он сказал:

– Я здесь, Катрин. Не могу вам запретить. Если хотите, попробуйте.

– Тогда я сейчас заеду к вам в офис. Хотелось бы обсудить детали.

– Я жду, – сказал Макс и положил трубку. Он почувствовал жгучий стыд за собственные кривляния перед студенткой. Он, видите ли, перестал даже думать… Черта с два тебе все это безразлично. Тебя же просто распирает от любопытства.

***

Она вошла в комнату и сразу же спросила разрешения закурить. Он кивнул и, пока она копалась в сумочке в поисках пачки сигарет, достал из своей одну губами и щелкнул зажигалкой. Выпустил облачко дыма и держал зажигалку в вытянутой руке. Катрин прикурила, а Макс спросил:

– Нервничаете? Это, пожалуй, моя вина.

Она, в свою очередь, выпустила облачко и сказала:

– Нисколько. Просто хочу проверить то, что не составляет особого труда. А дальше – как получится.

– Вы едете в Москву?

– Нет. В Санкт-Петербург. А оттуда не проблема смотаться в Москву. У меня и там есть знакомые.

Он вдруг подумал, что не знает, из какого региона России она переехала в Германию. Не покажется ли он излишне любопытным? Но ведь он шеф и должен все знать… Спросил:

– Фрау Бергер, где вы жили до переезда в Германию?

– В деревне под Новосибирском. Там было много русских немцев.

Название Новосибирск не говорило ему ни о чем. Лишь слово "деревня" вызвало реакцию мозга. А ведь это как-то роднит ее с ним. По сути, он тоже вырос в деревне. Правда, деревня находилась у подножия горы, на которой располагалась их ферма. Так что не совсем в деревне – скорее на хуторе. Сказал:

– Я ведь тоже из деревни – точнее, я жил примерно на полтора километра выше той деревни. Наша ферма находится в горах.

– Это в швейцарских Альпах? – догадалась она.

– Именно так. А Новосибирск – это где?

Она расхохоталась:

– В Сибири, господин Вундерлих! Само название за себя говорит.

Он сконфузился:

– Простите. Не смог разобраться в русских корнях слова, – помолчал, вспоминая географию, и, чтобы как-то реабилитироваться, спросил:

– Там, должно быть, очень холодно?

– Случается, – улыбнулась Катрин.

– А откуда столько знакомых в центральных городах России?

Она снова улыбнулась:

– Обзавелась в течение жизни.

– Хорошо, Катрин. Давайте перейдем к разговору по существу. У вас, как я понимаю, не так много времени, чтобы углублять мои географические познания. Итак, вы хотели обсудить детали.

– Если можно это так назвать, господин Вундерлих. Я просто хотела знать, что можно там говорить, а что не рекомендуется.

– Нам нечего скрывать. Если вам удастся встретиться с возможными потомками, то расскажите уже известную вам историю так, как рассказал ее вам я. Я передаю вам эту фотографию и эту иконку. Нам это больше не нужно. Это может представлять интерес только для людей там.

Она спрятала предметы в сумочку, потом спросила:

– А адрес? Вы говорили о каком-то адресе на клочке, якобы, конверта.

– Безусловно, вот он. Здесь нет фамилии отправителя, просто его подпись. Подпись неразборчивая. Думаю, и вы не сможете по ней назвать имя отправителя.

Она взяла клочок бумаги и некоторое время изучала его.

– Вы правы, господин Вундерлих. Могу лишь утверждать, что имя начинается с буквы "П", а фамилия с буквы "С".

– Это уже немало. Те люди, в России, смогут, вероятно, разобраться. Остальное, по-моему, там понятно. Может быть, у них сохранился и конверт, из которого вырван этот фрагмент. А может быть, есть и само письмо… Узнайте все, что получится узнать. Мне будет очень интересно. А главное.., – Макс запнулся, подбирая слова. – Это будет интересно моему деду и его приятелю по лагерной яме. Кстати, скажите там что-нибудь сочувственное.

– Что вы имеете в виду?

– Скажите, что вы очень сожалеете, что вынуждены выполнять такую трагическую миссию, – Макс помолчал и добавил. – Хотя что дадут эти слова? Извещение о гибели русского так или иначе было получено много лет назад, и те, кто был жив тогда, уже пережили все это.

Катрин эмоционально возразила:

– Не согласна. Нельзя исключить, что этот человек числится без вести пропавшим и мое сообщение окажется единственным реальным фактом, – она вдруг задумалась и почему-то нерешительно спросила. – Этот адрес я могу оставить этим людям?

– А почему бы и нет? Может быть, они пожелают навести мосты с возможными потомками отправителя здесь в Германии, – сказал Макс и подивился про себя, почему она задала такой вопрос, ответ на который был для него очевидным. Почему она об этом спросила? Не имела ли она в виду уже упомянутые ею в прошлый раз "потемки русской души"?

– Хорошо, господин Вундерлих, – она еще раз всмотрелась в клочок бумаги и, словно вспомнив, быстро сказала. – Кстати, вы говорили в прошлый раз, что улица указана неверно.

– Да, вы правы. Забыл об этом сказать. Пометьте где-нибудь у себя, что теперь она называется Дорнкрацштрассе. А вообще-то вы всегда сможете мне позвонить, если возникнет необходимость. Да и интернет еще не отменили…

Она ушла, сказав напоследок:

– В любом случае я позвоню, как только вернусь.

10

Катрин Бергер вернулась через неделю. Она позвонила и коротко сказала:

– Господин Вундерлих, я вернулась. Готова отчитаться.

Сыщик Вундерлих сглотнул от волнения и спросил:

Скажите только, Катрин, что-то существенное вам удалось выяснить?

– Вполне, господин Вундерлих.

Он не стал ничего больше спрашивать, чтобы не спугнуть первую робкую радость, охватившую его после ее ответа. Просто сказал:

– Приезжайте. Я буду ждать.

По такому случаю он встретил ее возле главного входа и провел через темный вестибюль. Усадив на диван, спросил:

– Кофе, фрау Бергер?

– Возможно, попозже. Я, пожалуй, начну.

Ему понравилась ее деловитость. Улыбнулся и сказал:

– Как вам будет угодно. Только, пожалуйста, не торопитесь. Я хотел бы знать все подробности. До сегодняшнего дня я не представлял, что такая непростая история через столько лет может иметь приемлемое завершение. А если вы еще и скажете, что беседовали с прямым потомком этого русского, то сочту это обыкновенным чудом.

Она же сухо сказала:

– Давайте не будем забегать вперед. Расскажу все до последней точки. Потерпите.

Ее голос мягко зажужжал, и он мог поклясться, что это жужжание лучшее в мире. Она сама вдруг представилась ему пчелкой с золотистой головкой и двумя парами мягких лапок. Передние она скрестила на коленях, обтянутых розовыми брюками "три четверти", задние были обуты в мягкие тапочки-кроссовки розового же цвета. Кофточка кремового цвета с рукавами "фонарик" превратилась его разыгравшейся фантазией в пару крылышек. Это видение длилось недолго, потом в его тело вновь вселился сыщик Вундерлих, который просто внимал словам помощницы.

– Как легко догадаться, я начала с Московского высшего технического училища. Сначала я обратилась в отдел кадров. Там мне сказали, что у них есть общественный совет, который занимается подобными вопросами.

– Какими? – быстро вставил Макс.

– Совет хранит и собирает новые сведения о выпускниках, не вернувшихся с войны. Я застала двух членов этого совета. Показала им фотографию и сказала, что меня интересуют факты биографии Федора Спицына. Они, конечно, поинтересовались, кто я и откуда у меня эта фотография. Признаюсь, вашу историю выслушали с открытыми ртами. Меня почти не перебивали. Правда, когда я дошла до того места, где солдат вермахта выпускает очередь в русского лейтенанта, один из них воскликнул: "Фашистская гадина!"

Макс вздрогнул. Ведь это его деда так назвал неизвестный член общественного совета. Он поежился. А чего же он хотел? В таких ситуациях слова не подбирают. Он жестом попросил Катрин продолжать.

– Потом я рассказала о тогдашнем состоянии того солдата вермахта, о его непонятном желании рассказать родственникам о последних минутах лейтенанта. Они спросили, почему только сейчас, через много лет, появилась возможность покаяться за содеянное и почему это делается через человека, не имеющего к этому никакого отношения. Я сказала, конечно, о невероятном стечении обстоятельств, о его величестве случае и прочих необъяснимых вещах. Признаться, господин Вундерлих, чувствовала я себя довольно неловко. Не знаю, впечатлила ли их моя лирика. Думаю, они понимали особенность момента и мою отстраненность от события. В самом конце второй из них спросил, жив ли еще тот солдат вермахта. Я ответила утвердительно. Тогда тот первый сказал, что ему повезло больше – не так, как их лейтенанту. Вот, пожалуй, и все.

Катрин разволновалась и замолчала. Макс же подумал, что "повези" тому солдату так же, как русскому лейтенанту, тогда на свете не было бы его Макса Вундерлиха и некому было бы сейчас разбираться в этой неприятной истории, против воли свалившейся на его голову. Он взглянул на Катрин, ожидая продолжения рассказа, но она сказала:

– А вот сейчас, господин Вундерлих, ваш кофе оказался бы кстати.

Сыщик послушно побрел в "хозяйственный отсек" и скоро вынес оттуда две дымящиеся чашки. Сделав несколько глотков, Катрин продолжила:

– Кстати, я была права, когда говорила при прошлой нашей встрече, что русский может числиться среди без вести пропавших. Это подтвердили эти люди. Но я была неправа, когда при самой первой нашей беседе столь уверенно полагала, что русский не оставил потомства. Так что один-один, ничья.

Макс быстро спросил:

– А что, оставил?

– А как же? Иначе бы мой рассказ уже закончился.

– Тогда я сгораю от нетерпения.

Катрин сделала глоток.

– Они принесли личное дело. И вот что там было записано. Федор Спицын, родился в 1917 году. Матерью его была Аграфена Спицына. В графе отец – прочерк. Закончил Высшее техническое училище в 1939 году, что, собственно, нам уже известно. В 1940 году женился, и в том же году у молодоженов родился сын Дмитрий. В 1942 году Федор добровольцем ушел на войну, хотя у него и была "бронь".

Макс поднял руку:

– Что такое "бронь", фрау Бергер?

– Освобождение от воинской обязанности даже в военное время для специалистов, представляющих интерес для государства. Я же вам уже говорила, что Высшее техническое училище является нерядовым учебным заведением.

Макс послушно опустил руку, а Катрин сделала еще глоток.

– Вплоть до ухода Федора на войну молодая семья с младенцем и матерью Аграфеной Спицыной занимала комнату в коммунальной квартире в Замоскворечье на Валовой улице. Больше ничего в личном деле, хранящемся в том общественном совете, не указано. Возможно теперь, после моего визита, они туда что-то добавят.

Макс вставил пальцы в густую шевелюру, положил голову на ладони, а локти упер в колени. Так он делал всегда, когда голове требовался отдых. Катрин Бергер молча наблюдала за ним, потом осторожно произнесла:

– Понимаю, господин Вундерлих, о чем вы думаете.

Он поднял голову. Сказал:

– Да, да, Катрин. Были люди, которые его ждали. И даже целых трое.

– Собственно, двое, господин Вундерлих. Мне удалось через знакомых просмотреть старые домовые книги того дома. И там я обнаружила, что Спицына Любовь, жена Федора, выписана в 1944 году как умершая. В скобках пояснялось: погибла на фронте. Так что ждали Федора Спицына мать и малолетний сын, но не дождались, а только получили сообщение о том, что Федор пропал без вести. Аграфена Спицына вместе с внуком были выписаны из этого дома только в 1968 году. Они переселились в большой дом на Проспекте мира. Внук Аграфены Дмитрий женился поздно, привел жену в эту же двухкомнатную квартиру, лишь в 1980 году у него появилось потомство. Родился мальчик, которого назвали Кузьма. Это старое русское имя. Сегодня в России таким именем мужчин наделяют редко. Этот Кузьма Спицын по сей день живет в этой квартире. Он внук убитого в 45-м Федора Спицына.

Макс восхищенно смотрел на новую помощницу. Не будь она русской (он уже почему-то забыл, что Катрин русская немка), никогда бы им не справиться с такой задачей. Сказал:

– Получается, что Пауль Ботт имел кучу времени, чтобы передать эти нехитрые вещи людям, которых действительно интересовала судьба этого Федора Спицына. Но по непонятным причинам старик этого не сделал.

Катрин пожала плечами.

– Мы невправе судить старика. Согласитесь, для него это была непростая задача.

Макс помолчал, потом спросил:

– А что же родители этого внука? Предыдущее, так сказать, поколение. Они живут в другом месте?

– Их уже нет в живых. Погибли несколько лет назад в автомобильной катастрофе. Так что этот Кузьма Спицын единственный живой потомок убитого Федора Спицына. Вот такая история.

– Этот внук наверняка ничего не знает о прошлых событиях. Было бы интересно знать, откуда тот немецкий адрес, обнаруженный мною в иконке русского лейтенанта.

Катрин Бергер загадочно улыбнулась:

– Можно сказать, что нам повезло. А все потому, что прабабка этого Кузьмы Аграфена Спицына оказалась долгожительницей. Она умерла только в 95-м и успела многое рассказать правнуку. Не уверена, что он все сообщил мне. Тем не менее, вот что я узнала. Аграфена Спицына родила Федора Спицына от человека, в доме которого она была служанкой. В 1917 году этот человек вместе с официальной семьей бежал за границу. История типичная для России. Богатые люди бежали от грядущих перемен.

– Куда он бежал?

– Прабабка рассказала, что в Париж, но очень была удивлена, когда в 1925 году получила письмо из Германии. Это письмо и сейчас у Кузьмы. Только до самой войны оно хранилось у Аграфены в конверте, а потом она обнаружила, что конверта нет. Считала, что сын Федор прихватил его с собой. Содержание письма Кузьма не раскрыл, только очень интересовался немецким адресом, когда узнал, что он у меня есть.

Макс оживился.

– Думаете, решил разыскать родственников в Германии?

– Не думаю, что он решится на такое. Человек по внешним признакам пьющий, совершенно опустившийся, не женат и никогда не женился. Историю о гибели собственного деда выслушал вполне равнодушно, зато с удовольствием повторял слова Аграфены, что он правнук фабриканта Павла Николаевича Севрюгина. Рассказал, что у фабриканта были две дочери. Так что Федор Спицын единственный сын бывшего фабриканта, хотя и рожденный вне брака. Это единственный факт в биографии деда, который как-то был интересен Кузьме.

Макс думал о том, что благое пожелание его деда Стефана осуществилось слишком поздно. Люди, которых история смерти лейтенанта могла по-настоящему интересовать, давно ушли из жизни. Уровень последнего потомка оказался не соответствующим уровням деда и прадеда. В этом нет ничего особенного. Такое бывает в этой сложной жизни. Задачу можно считать формально выполненной. Он взглянул на помощницу и сказал:

– Вы, Катрин, сделали невероятное. Не ваша вина, что зерно завидного усердия не упало в благодатную почву. Будем считать дело законченным. Не будем больше возвращаться к этой теме. Задача всплыла как побочная, не соответствующая профилю моего агентства. Я безумно рад, что все это уже позади, и в то же время я получил личное удовлетворение.

Она тихо рассмеялась.

– Согласна, господин Вундерлих. Хотелось бы верить, что ваша личная удовлетворенность этим ограничится.

– Что вы имеете в виду?

– Часть этой истории здесь, в Германии, где вы как рыба в воде. Соблазн сохраняется. А мой успех в России объясняется счастливым стечением обстоятельств. Например, не окажись в домовых книгах нужных записей, мы бы сегодня не говорили на эту тему. Или даже могло случиться так, что этих домовых книг не было бы вообще.

Макс встал и сделал несколько шагов по комнате. Что это? Новая помощница снова исподволь пытается предостеречь его от ненужных усилий? Она что-то чувствует? Она, пожалуй, уже все рассказала и заслужила отдых. Сказал:

– Замечательно, фрау Бергер. Надеюсь, что проделанная работа принесла вам что-то полезное как будущему следователю. Думаю, вам надо отдохнуть после непростой поездки. Теперь на очереди настоящее криминальное дело. Ждите моего звонка.

Помощница ушла, а Макс почувствовал острую необходимость в разрядке. Жребий выпал на плавание в бассейне, часто помогавшее ему снять напряжение. Скоро автомобиль сыщика уносил его как раз в такое место.

11

В небольшой неухоженной квартирке на Проспекте мира выпивали двое. Одним из них был Кузьма Дмитриевич Спицын, другим – его сосед по лестничной площадке Виктор Землянский, по кличке Землянин. Землянский недавно вернулся из колонии, где отбывал наказание за мелкое хулиганство. Кузьму Спицына с Землянским не роднило ничего кроме почитания мифического бога Бахуса. На кухонном столе стояли пустые бутылки из-под водки, из стеклянных банок с остатками каких-то закусок торчали вилки и ложки. Каждый пользовался прибором по собственному вкусу. Речь участников пиршества уже не была членораздельной, но желание высказываться не исчезало. Землянин часто забегал к Кузьме и раньше, чтобы распить бутылку и поговорить "за жизнь". По сути же дела такие разговоры представляли из себя пустую бессмысленную болтовню. Сегодняшний разговор был особенным. Кузьма, прилично захмелев, выложил соседу новость, которая привела в "экстаз" и без того эмоционального Землянина. Он уже в который раз пытался сформулировать один и тот же вопрос:

– Постой, Кузьма, никак не возьму в толк… Так этот фабрикант тебе кем приходится? Дедом или прадедом? – слово "прадед" тяжело далось Землянину и он, отдышавшись, продолжил. – Ответь, пожалуйста, Кузьма.

Кузьма с несвойственной ему эмоциональностью отвечал:

– Ну и придурок же ты, Землянин. Я же тебе уже объяснял, что Аграфена Спицына моя прабабка. Это она путалась с этим фабрикантом. Если она прабабка, то он, понятное дело, прадед.

– Ну да, ну да.., – с трудом соглашался Землянин и замолкал на некоторое время, чтобы сформулировать следующий вопрос. Потом заплетающимся языком вновь вопрошал:

– Наверное, богатым был твой прадед?

– А ты как думаешь? Владел в Москве мануфактурами.

– Это ты откуда знаешь? Прабабка рассказывала?

– Она. Я тогда еще пацаном был. Она ведь в доме этого фабриканта была служанкой.

Землянин неожиданно логично спрашивал:

– А что ж ты раньше никогда ничего такого не рассказывал? У тебя же, наверняка, где-то за бугром есть богатые родственники, а ты здесь закусываешь огурцами из простой стеклянной банки. В конце концов, ты законный правнук этого фабриканта. Его, наверняка, уже нет на этом свете… Но потомки-то после него остались. А на чьем наследстве они сделали свое благосостояние? А? – при этом Землянин, видимо для убедительности, вертел в воздухе указательным пальцем правой руки. Не дождавшись ответа Кузьмы, отвечал сам. – Вот именно, на наследстве этого фабриканта… Ты имеешь право на свою долю.

– Безусловно, – смело поддерживал соседа Кузьма.

Землянин тем временем сформулировал следующий вопрос:

– А в каком виде этот фабрикант вывозил свои богатства из России?

– Ну ты даешь, Землянин. Кто ж его знает? Такими планами он со своей служанкой не делился, но кое-что прабабка рассказала. Она глазастая была, все подмечала.

Землянин приободрился:

– Ну вот, видишь, а говоришь "не делился"… Что она там заметила?

– Коллекция у него была, – икнул Кузьма.

Землянин напрягся.

– Какая такая коллекция? Почтовые марки что ли? Или монеты? Может, царские червонцы? А что? Вещь стоящая…

Кузьма замахал руками.

– Никакие не червонцы, никакие не марки… Любил фабрикант красивые вещи из драгметаллов, камушки всякие…

Землянин подпрыгнул на шатком стуле.

– Так это ж то, что надо. Всегда в цене…

Кузьма наклонился поближе к соседу:

– Еще прабабка рассказывала про один случай, который тогда произошел. Из какой-то церкви тиснули золотой канделябр, – Землянин раскрыл рот. – Так вот этот канделябр был подарен церкви самим российским императором.

– Каким?

– Вроде бы последним. Прабабка точно не знала.

– А при чем тут твой фабрикант?

– Прабабка рассказывала, что вроде попал он в его руки…

– Кто?

– Да не кто, а что… Канделябр этот…

Землянин долго формулировал вопрос, потом сказал:

– Так этот твой прадед и таким не гнушался? Хорош гусь!

– Он к этому руку не приложил. Купил у тех, которые канделябр увели.

– Все равно парень не промах…

– Ну да, наверное… Одним словом, капиталист.

Землянин положил голову на скрещенные на столе руки и долго чмокал губами. Кузьма тем временем подлил в стаканы. Услышав булькающие звуки, Землянин встрепенулся, поднял голову и быстро схватил стакан. Выпив залпом, долго возился, пытаясь наколоть вилкой соленый огурец. Прожевав, сказал:

– Да, Кузьма, все это хорошо, но ты же понятия не имеешь, где эти родичи могут быть.

Кузьма снова икнул.

– Я же тебе, дурья башка, давно объяснил, что знаю.

– Откуда?

– Была у меня здесь недавно одна…

– Не понял, сама родственница что ли объявилась? Пожелала добровольно тебе что-то отстегнуть?

– Никакая не родственница… Я сам толком не понял, кто она такая. Приехала из Германии, чтобы найти родственников погибшего деда, сына этого фабриканта… Вроде – хоть и с большим опозданием – исполнить, так сказать, долг… Вот это передала…

Землянин тупо смотрел на фотографию. Потом долго вертел в руках иконку, рассматривал ее на свет. Сказал:

– Ну и что, Кузьма? Иконка обыкновенная… А на фотографии, наверное, этот твой фабрикант?

– Опять ты все перепутал. Сын фабриканта, мой дед. Вот он, – Кузьма ткнул мокрым пальцем в фотографию.

– А на фотографии где-то адресок записан?

– Нет. Адресок она отдельно передала. Он, оказывается, в этой иконке был спрятан. Я вот его своей рукой переписал. Она все объяснила. Вот видишь: город Висбаден в Германии. Тут же улица. Номер дома, правда, неразборчив, то ли 6, то ли 8. Но это ерунда, можно на месте разобраться, дома-то рядом.

Землянин тяжело раздумывал, потом подозрительно спросил:

– Адресок у нее откуда? От этого деда на фотографии?

– Я же сказал, в иконке был. Дед его с собой возил. Пожалуй, собирался при случае наведаться на адресок.

– Вот теперь понятнее. Думал, верно, что, когда окончательно раздавит фашистскую гадину, заскочит на адресок. Типа: здрасьте, родственнички, а вот и я, ваш освободитель, а ну-ка подайте сюда мне по совести причитающееся…

Кузьма криво улыбнулся.

– Что-то в этом роде…

Однако Землянин не унимался:

– Ладно, это понятно. А вот как к твоему деду адресок прадеда попал?

– Ты опять забыл. Я же тебе уже рассказывал. У прабабки Аграфены письмо от этого прадеда было. Там дед адресок и взял.

Землянин окончательно успокоился, сконцентрировался в пределах, допустимых воспаленным сознанием, сказал:

– Так что, Кузьма, надо тебе туда ехать. Разыщешь родню и предъявишь счет. Мол так и так: являюсь законным правнуком вашего деда-прадеда и имею право на долю в том, что от него вам досталось. Тем более, скажешь, что материальное положение твое совсем не такое, как у новых русских, о которых они, возможно, слышали.

– Не выйдет, – горестно выдавил Кузьма.

– Это почему?

– Ты посмотри на меня, Землянин, я ведь даже здесь дальше гастронома не хожу, я забыл, когда последний раз с людьми общался. А деньги? Ты представляешь, сколько их надо, чтобы до того Висбадена добраться? Не вытяну я это мероприятие.

Землянин думал недолго:

– Да, без посторонней помощи тебе не обойтись.

Они налили еще по стакану и, почти давясь от отвращения, выпили.

Когда дверь за соседом захлопнулась, Кузьма кое-как прилег на кушетку и вскоре заснул мертвецким сном. Утром, когда он продрал, наконец, глаза, в голове гудело, а содержание вчерашней пьяной беседы с соседом представлялось весьма смутно.

12

Бывший фабрикант Павел Николаевич Севрюгин медленно умирал в доме, расположенном в предместье города Висбадена. Врачи не смогли точно установить, какая болезнь день за днем отбирала жизненные силы Павла Николаевича. Сам для себя он решил, что умирает от смертельной всепоглощающей тоски, которая особенно усилилась после смерти младшей дочери Серафимы. Ее жизнь оборвалась год назад вследствие заражения, возникшего в результате неудачно сделанного аборта. Двумя годами ранее смерть унесла жизнь супруги Марьи Никитичны. Она скончалась от внезапно случившегося удара. Семья сократилась вдвое. Правда, Павел Николаевич считал, что его вместе со старшей дочерью Анастасией уже нельзя считать за двоих. От силы это полтора человека. А скоро он навечно закроет глаза, и Анастасия останется одна.

Севрюгин тяжело повернул голову на подушке и уставился в белую стену комнаты. На стене не было ничего, за что могла бы уцепиться слабая мысль Павла Николаевича, и он закрыл глаза. И тут перед ним поплыла картина всей его жизни. Он выбрал лишь ту ее часть, которая начиналась с 1917 года. Он сделал тогда правильный прогноз. Ошибся всего лишь на пару месяцев. Буржуев в России все же начали резать. Он успел выехать и вывезти семейство. Они не попали в Париж, но и Германия – Европа. И поначалу все было неплохо, как и должно было быть у человека с деньгами. Что же случилось потом? За что бог прибрал двух близких людей? За что ему такое наказание?

Павел Николаевич снова открыл глаза и слабым голосом позвал Анастасию. Она появилась немедленно и села у изголовья.

– Что, отец? Пить хочешь? А может быть, поешь что-нибудь?

Севрюгин отрицательно покрутил головой и тихо сказал:

– Анастасия, послушай, что я тебе скажу. Ты помнишь нашу служанку Груню? Она служила в нашем доме перед нашим бегством из России.

Старшая дочь опустила глаза. В ту пору она уже была большой девочкой и замечала, как мать иногда украдкой пускала слезу, причиной которой была связь отца со служанкой. Не желая сильно обижать отца, Анастасия сухо сказала:

– Как по мне, отец, так лучше бы о ней не вспоминать.

– Понимаю тебя. Но мне не много осталось, и я хотел бы, чтобы ты знала…

– О чем?

– О том, что Груня родила от меня.

– Откуда тебе это известно?

– Тогда, в 17-м, когда мы уезжали, она была беременной.

– Ну и что? Отсюда не следует, что она обязательно родила.

– Это правда, Анастасия. Я получил весточку от верных людей.

– И кого же она родила?

– Сына, – Павел Николаевич помолчал и добавил. – Так что у тебя есть брат.

Анастасия долго молчала, не произнося ни звука. Она еще не знала, как к этому относиться. Рациональное внутри нее боролось с иррациональным: она всегда считала, что эта связь отца подорвала здоровье матери. Отец пристально смотрел на нее. Она отвела взгляд и, как можно мягче, сказала:

– Не понимаю, отец, какой реакции ты ждешь от меня?

– Никакой. Я просто хочу, чтобы ты об этом знала. Ты скоро останешься одна. Неизвестно, как сложится твоя жизнь. Все-таки родная душа.

Анастасия все же вспылила:

– Ты сам-то навел контакты с этой родной душой?

– Я написал туда лет пять назад, но ответа не получил.

– Немудрено – наш дом реквизировали новые власти. Где твоя Груня, одному богу известно, – дочь помолчала, потом продолжила. – Вот видишь. Они там, мы тут. Ты пытаешься соединить несоединяемое. В той стране совсем другая жизнь.

Севрюгину не понравились ее слова, хотя он понимал, что Анастасия права. Он понимал, что, даже будь он полон сил, в его арсенале нет способа изменить то, что произошло. Он снова повернулся к стене и заплакал от бессилия. Дочь, как могла, успокаивала отца. Как-то справившись с приступом слабости, Павел Николаевич снова повернулся к дочери.

– К сожалению, капиталы мои растаяли. Когда мы приехали, я неудачно их разместил. К тому же еще шла война. После моей смерти ты унаследуешь этот дом. Обещай, что если тебе придется встретиться с братом и его материальное положение будет бедственным, ты поможешь ему.

– Как ты себе это представляешь? Я должна буду продать дом? А куда я денусь?

Павел Николаевич привстал на постели, и Анастасия сразу же подсунула ему под спину еще одну подушку. Сказал:

– Ты знаешь о моей коллекции?

– Слышала от покойной матери о твоих побрякушках.

Севрюгин сверкнул глазами:

– Это не побрякушки. Помолчала бы, если ничего не понимаешь. Эти вещи стоят денег, и некоторые из них вполне приличных. На аукционах за них можно получить суммы, которые для многих людей могут представлять целое состояние. Особенно одна из них.

– И какая же?

Павел Николаевич закашлялся от напряжения. Уняв кашель, сказал:

– Сходи в мою комнату. Там под столом есть сундук. Открой его этим ключом, – Севрюгин засунул руку под матрас и протянул дочери ключ. – Справа сверху лежит предмет, завернутый в суконную тряпицу. Ты заметишь его сразу, я совсем недавно заглядывал в сундук и он там был. Принеси его сюда.

Севрюгин снова закашлялся, а Анастасия поторопилась в комнату отца. Когда вернулась, спросила:

– Этот, отец?

– Он, он. Разверни.

Павел Николаевич взял в руки канделябр и с восторгом его рассматривал, поглаживая слабыми пальцами.

– Анастасия, посмотри, какой красавец.

Дочь не разделила восторг отца. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Сухо сказала:

– Как по мне, так ничего особенного. Наверное, даже не золотой.

Павел Николаевич возмутился:

– Золото, конечно, не чистое, но его доля в массе предмета очень даже приличная. А масса у него, сама посуди, фунтов двенадцать, – Павел Николаевич демонстративно взвесил канделябр в руках, но на этом не успокоился. – А посмотри, какое литье, какие ажурные все эти завитки, как филигранно выполнены подсвечники.

Дочь не обладала душой коллекционера, не могла оценить совершенство работы. Сказала:

– Наверное, все так, отец. Но состоянием здесь не пахнет. Сам посуди, проба золота плюс масса предмета – вот и все, что определит его стоимость. Согласна, ювелирность работы может удвоить стоимость. Так что деньги немалые, но это не состояние. Если распродать весь твой сундук, то даже это не будет состоянием.

Павел Николаевич обиженно засопел:

– Я еще не все сказал. Этот канделябр принадлежал последнему российскому императору, прежде чем был подарен им церкви Святителя Григория Богослова.

Выражение лица Анастасии заметно изменилось. По нему побежала легкая тень пришедшего осмысления сказанного. Даже ей стало понятно, что представляет для коллекционеров предмет с такой биографией. Сказала:

– Пожалуй, это меняет дело. Кстати, я что-то помню о той краже из церкви, – она вдруг запнулась от внезапной догадки. – Так ты что, отец, приобрел украденную вещь?

Павел Николаевич закашлялся и с трудом сказал:

– Получается, что так, Настя, – как в детстве назвал он дочь.

– Никогда бы не подумала, что ты на такое способен. Вы коллекционеры – просто одержимые люди, – она помолчала и добавила. – Просто сумасшедшие.

Павел Николаевич лихорадочно искал оправдания. Гримаса отчаяния исказила его болезненное лицо.

– Может быть, и так. Может быть, за это бог покарал меня, лишив двух близких людей. Кроме того я лишился собственности в России. Думаю, я заплатил достаточную цену, чтобы искупить свой грех. Случилось так, как случилось. Так что храни все эти мои "побрякушки", особенно этот канделябр. Может статься, что это поможет тебе в трудный час. И помни о существовании брата.

В комнате надолго повисла тишина. Севрюгин тяжело дышал, иногда ворочаясь на подушках. Анастасия тупо смотрела на белую стену. Все, что она услышала от отца, обрушилось на нее словно снежный ком. Она вдруг отчетливо почувствовала, что вот-вот останется одна. Одна в этой, в принципе, чужой стране, где еще ничего страшного не произошло, но признаки приближающегося хаоса витали в воздухе. Тяжело вздохнув, она встала и заходила по комнате. Ей казалось, что таким образом она сбросит с плеч тяжесть груза, неотвратимо давящего вниз и, казалось, готового сплющить ее хрупкое тело. Павел Николаевич не увидел, а скорее ощутил движение дочери по комнате. Подушка заскрипела под тяжестью ворочающегося тела Севрюгина. Он снова готов был говорить.

– Настя, ты собираешься выйти замуж? Тебе нужна опора в жизни.

– Подумываю, отец. Не знаю, правда, что лучше…

– Что ты имеешь в виду?

– Иногда опора, о которой ты говоришь, более в тягость, чем жить без всякой опоры.

– Это верно. Но все же…

– Собираюсь, отец.

– За этого Йоганна?

– А что? Тебе он не нравится?

– Он парень ничего, хотя и немец.

Анастасия тихо рассмеялась:

– Ты забыл, отец, что мы в стране немцев, а страна называется Германией.

Павел Николаевич подумал, что болезнь лишила его здравого смысла, что он уже несет всякую чепуху. Проскрипел:

– Я почему-то думал, что ты предпочтешь Ивана, сына русских эмигрантов, живущих на соседней улице.

– Нет, Иван слишком молод для меня. А с точки зрения имени – Йоганн это то же самое, что и Иван. Забыл?

Павел Николаевич слабо улыбнулся, соглашаясь с ее шуткой. Потом сказал:

– Может быть, так оно и лучше. За немцем тебе будет надежнее. Он здесь все же на родине. А в этой стране грядут перемены, масштаб которых мне еще не ясен. В тот миг Севрюгин еще не мог себе представить, что перемены коснутся всего мира и масштаб их будет сродни мировой катастрофе.

Через две недели бывший фабрикант из России Павел Николаевич Севрюгин умер.

Шел 1930-й год.

13

Анастасия Севрюгина все-таки вышла за Йоганна и стала носить фамилию Грюневальд. Йоганн, учитывая, что она живет в своем доме одна, перебрался к ней. До женитьбы он жил в доме с родителями, где кроме них жили еще два его младших брата и старая бабка Генриетта, мать отца. На имущество жены он не претендовал и ревизии его не подвергал. Работал он в коммерческой фирме и имел неплохой доход.

В 1940 году Анастасия, будучи уже не в самом благоприятном для деторождения возрасте, родила Йоганну сына. Роды по счастью прошли без осложнений, новоявленный отец был несказанно счастлив и дал сыну имя Оскар. Необъяснимым образом рождение сына Анастасией совпало с появлением сына у ее неполнородного брата Федора в России. Федор, как нетрудно понять, был намного моложе сестры, которую никогда не видел, как, собственно, и она его.

В тот же год, когда у супружеской четы Грюневальд появился сын, Анастасия, осознавая новую ответственность и политическую ситуацию в Германии, решила однажды поговорить с мужем. Начала она так:

– Йоганн, я решила тебе кое-что рассказать.

Он тревожно взглянул на супругу. Самым страшным для него оказалось бы признание в супружеской неверности. Все остальные страхи он давно пережил. И страх перед разговором с родителями, в котором сообщил, что его избранница русская и православная, и страх перед возможными репрессиями из-за супруги, происходящей из страны, которая давно была объявлена врагом Германии, и прочие более или менее значимые страхи. Родители-протестанты давно смирились с невесткой и даже полюбили ее, репрессивная машина нацистов никак еще не зацепила удачно свитое Анастасией семейное гнездышко, а любовь Йоганна к ней не только не ослабла, но продолжала крепнуть, да и рождение сына стало свежей струей на мельницу их отношений. Йоганн с явной опаской в голосе сказал:

– Что стряслось, Анастасия? Твой голос звучит так напряженно, как голос диктора в очередном пропагандистском "Вохеншау", с той лишь разницей, что в зрительном зале темно, а у нас за окном отличный солнечный день.

Она рассмеялась.

– Ты явно перегибаешь палку. Я хотела поговорить о некотором имуществе, доставшемся мне от покойного отца. Ты, разумеется, никогда этим не интересовался. Сейчас ситуация в стране такая, что можно ожидать все мыслимое и немыслимое.

У Йоганна отлегло от сердца. Оживившись, сказал:

– С удовольствием послушаю.

– Тут надо не слушать, а смотреть. Пойдем в комнату отца, пока Оскар спит.

Анастасия вытащила из-под стола сундук и раскрыла его. Йоганн, затаив дыхание, перебирал предметы. Сказал:

– Да тут целая коллекция.

– Ты не ошибся. Отец коллекционировал подобные вещи. Они доставались ему разными способами. Он не мог устоять почти перед любым, если вещь ему очень нравилась.

– Понимаю душу коллекционера. Я сам в детстве собирал почтовые марки.

– Ну да, что-то в этом роде, – с улыбкой сказала супруга, потом взяла в руку канделябр. – Вот этот канделябр принадлежал когда-то российскому императору.

Йоганн недоверчиво спросил:

– Самому императору?

– Самому, самому… Двух одновременно в России не было. По меньшей мере, мне об этом неизвестно.

Йоганн перевел дух.

– Это подарок твоему отцу от самого императора?

– Не совсем так, – уклончиво ответила супруга, а Йоганн сразу подумал о тех способах, которые не могли быть препятствием для широкой души коллекционера Севрюгина. Он не стал расспрашивать жену о подробностях, просто спросил:

– Анастасия, зачем ты решила посвятить меня в тайны коллекции твоего отца?

– Я просто хотела сказать, что при умелом подходе эти предметы могут принести неплохую сумму. Сегодня ты имеешь работу, а завтра нам может не хватить даже на плату за электричество. У нас растет сын. Я хотела бы хоть как-то обезопасить его будущее.

– Ничего не имею против будущего нашего Оскара. Так что ты хочешь?

– Я хочу все это куда-то спрятать, чтобы нацистские ищейки случайно не обнаружили. Никто не знает, что взбредет в их головы завтра.

Йоганн был практичным малым и сразу же спросил:

– Ты хочешь это закопать где-нибудь в саду?

– Уж и не знаю, как поступить лучше. Участок возле дома совсем небольшой, просматривается и прослушивается со всех сторон. Боюсь, соседи могут заметить и донести. Или сами отроют наше богатство.

– Анастасия, ты живешь в этом доме давно и лучше знаешь укромные места. Тебе и карты в руки.

Супруга сходила в комнату, где спал Оскар, убедилась, что младенец мирно посапывает, и вернулась к Йоганну. Понизив голос, сказала:

– Думаю, это чердак. Правда, чердаки не то место, которое вызывает отвращение у политических ищеек, но другого выхода нет. Ты должен туда слазить и подумать, как рассовать эти предметы, чтобы тяжело было их обнаружить. Разумеется, просто спрятать там сундук – дело гнилое, отыщут сразу. А так вроде иголок в стоге сена, – она немного посидела, пару раз тяжело вздохнула и добавила. – Найти, конечно, могут, где хочешь, но мой способ снижает вероятность этого.

«Великоваты однако иголки» – подумал Йоганн, но согласился и через несколько дней после скрупулезного обследования чердака затащил туда сундук. Он тщательно завернул каждый предмет в кусок материи и сверху прихватил сверток бечевкой. Потом под неусыпным надзором супруги отыскивал удобные ниши в строительных конструкциях и помещал туда отдельные предметы. Анастасия сказала:

– Послушай, Йоганн, ты так ловко все рассовал, что я уже забыла, где что. Покажи еще раз, где канделябр. Все-таки он здесь самый главный. Он показал, а она произнесла для лучшего запоминания:

– Поняла, за третьей стропильной ногой справа.

Йоганн улыбнулся.

– Если тебе так легче запомнить, пусть будет так.

Они спустились вниз и отметили это событие распитием бутылки вина. Немного захмелев, супруга сказала:

– И помни, Йоганн, никто не должен об этом знать, даже твои родственники.

Анастасия Грюневальд, в девичестве Севрюгина, не ошиблась, когда говорила мужу о том, что когда-нибудь он может потерять работу. Все это произошло достаточно скоро. В 1942 году достаточно немолодого Йоганна Грюневальда призвали в вермахт и отправили на войну, с которой он уже не вернулся.

После получения извещения о гибели Йоганна жизнь Анастасии потеряла смысл. Иногда она вспоминала о том, что когда-то была дочерью русского фабриканта, и ей казалось, что это не она, а другая девочка жила в большом уютном доме с прислугой, получала подарки на рождество и день рождения, ходила на каток с другими девочками и мальчиками из их окружения. Та жизнь осталась в далеком прошлом, и нужно было жить новую, о чем постоянно напоминал маленький Оскар, который хотел есть и о котором нужно было постоянно заботиться. Она уже начала подумывать о том, не слазить ли ей на чердак и не взять оттуда что-нибудь из коллекции отца. Только помощь родителей погибшего мужа удерживала ее пока от распродажи отцовского наследства.

Как-то раз заглянул к ней Иван с соседней улицы. Тот самый Иван, сын русских эмигрантов, который рассматривался покойным отцом как возможный претендент на руку дочери. Он долго ходил по дому, потом спросил:

– На что живешь, Анастасия? Отцово наследство проедаешь?

При этом Иван многозначительно ухмыльнулся, а Анастасия подумала, что бы его слова могли значить. Поскольку Иван далее не развил свою мысль, просто сказала:

– Какое там наследство! Слава богу, родители мужа помогают.

Иван погасил улыбку и как бы невзначай сказал:

– А ты выходила бы за меня. Все легче будет.

– Стара я для тебя, Иван. Ты себе помоложе найдешь, – отшутилась Анастасия.

Больше говорить на эту тему не стали. Потом Иван ушел, а Анастасия немного подумала над его ухмылочкой, но не пришла ни к какому выводу в отношении источника ее происхождения. Иван больше не приходил, и постепенно разговор с ним забылся. А через некоторое время до Анастасии дошли слухи, что Иван женился.

Никакая служба нацистов так и не посетила дом Анастасии. И это было, безусловно, счастьем. А там закончилась и сама эта проклятая война, ведь любая война однажды заканчивается. Казалось бы, можно вздохнуть полной грудью и начать строить планы на ближайшее, по меньшей мере, будущее. К несчастью, в этом будущем судьба отмерила Анастасии совсем немного. То ли наследственность сыграла свою пагубную роль, то ли тяжелые годы военного времени подорвали здоровье Анастасии, но в 1946 году она так же, как ее мать, умерла в результате удара. Ее похоронили на ближайшем кладбище, а на могильном камне сделали короткую надпись: Анастасия Грюневальд (в девичестве Севрюгина).

Родители Йоганна взяли опекунство над внуком, а когда Оскар достиг совершеннолетия, он вступил в законное владение домом на Дорнкрацштрассе. Так хозяином дома, когда-то приобретенного бывшим русским фабрикантом Павлом Николаевичем Севрюгиным, стал его внук Оскар Грюневальд. И жизнь потекла далее в соответствии с порядком, сложившимся на тот момент.

14

По улице с узкими тротуарами, ограниченными с одной стороны неширокой проезжей частью, а с другой – аккуратными разномастными заборчиками, брел молодой (по сути) мужчина. Молодость его подтверждалась только записью в паспорте. Внешний вид мужчины позволял любому взглянувшему на него накинуть на его действительный возраст лет десять, а то и все пятнадцать. Он часто останавливался и, достав очередной бумажный платок, начинал чихать. При этом из глаз его текли слезы, а все тело мелко сотрясалось от приступов озноба. Человек со стороны мог решить, что мужчина подцепил какое-нибудь острое респираторное заболевание. Но сам мужчина знал, что это признаки приближающейся ломки. Знали об этом и те немногочисленные соседи, которые находились в это время в своих домах и могли наблюдать за зигзагообразным перемещением по улице Эрнеста Шмелева. Так звали мужчину. Фамилия у него была русская, потому что он имел русские корни, а имя Эрнест родители дали ему, потому что считали это имя интернациональным. И это было в некоторой степени данью тому, что этот обладатель фамилии Шмелев является все же гражданином Германии.

Эрнест Шмелев мечтал сейчас только об одном, и простая мечта наркомана была сродни великой мечте человека, не употребляющего наркотики: Эрнест хотел, чтобы его престарелый отец оказался сейчас дома и дал ему денег – столько, чтобы их хватило хотя бы на одну дозу. Он знал, что отец, как всегда, будет сопротивляться, стыдить его и подсовывать новые бумажки с адресами клиник и частных практик, но в конце концов сдастся из-за сострадания к мукам сына. Только бы он был дома, только бы не ушел в какой-нибудь магазин или – хуже того – на прием к какому-нибудь врачу! Эрнест поравнялся с заборчиком, выполненным из пар перекрещенных круглых палок одинаковой толщины, аккуратно прибитых к длинным жердям, закрепленным на бетонных столбиках. Здесь начинался участок Шмелевых, в глубине которого за кустами просматривался их небольшой добротный домик.

Эрнест позвонил и некоторое время ждал, прислушиваясь и продолжая дрожать всем телом. Старик-отец не появился и не открыл дверь. Это было ужасно! Шмелев младший отыскал ключ за почтовым ящиком и вошел в дом. Он быстро начал обследовать все возможные места в комнате отца, где могли бы быть какие-нибудь деньги. Денег не было. К ознобу добавились ужас и отчаяние. Бегая по комнате, он лихорадочно открывал выдвижные ящики, о содержимом которых не имел ни малейшего понятия. Вот один из них. Внимание привлекла стопка тонких тетрадок. Разве до тетрадок ему сейчас? Все же взял одну из них в руки, полистал. Что-то похожее на дневниковые записи… Странно – он никогда не слышал, чтобы отец вел дневники. Да и почерк, пожалуй, не его. Полистал еще и понял, что это записи, сделанные его покойным дедом Иваном. Вчитался в убористый текст на открытой пожелтевшей страничке. Очень занимательно… Но разве он может сейчас отдаться чтению? Ведь он на краю гибели… Бросил тетрадки, продолжая рыться в этом же ящике. О чудо! В дальнем углу ящика, под стопкой каких-то открыток, он видит банкноты. Не старые какие-нибудь рейхсмарки, хранящиеся как напоминание о прежних непростых временах, а вполне нормальные современные евро. И это рядом с дневниками деда Ивана! О божье провидение! Откуда такие вдруг слова в его гудящей башке? Он ведь никогда не слыхал таких слов. Но сейчас не до праздных размышлений! Денег здесь достаточно. Не считая, сгребает банкноты, запихивает в карман. Дневники подождут. Эрнест, хлопнув дверью, почти выбегает из дома и быстро устремляется по улице, по которой еще недавно едва тащил непослушные ноги.

***

Когда Шмелев младший вернулся в дом, отца еще не было. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Проклятая дрожь исчезла, по телу разлилась приятная теплота. Глаза больше не слезились, ушли насморк и позывы к чиханию. Он даже захотел есть, но в холодильнике было пусто и мысль о еде пришлось пока оставить. Однако в голову вернулась мысль об обнаруженных дневниках деда Ивана. Он почувствовал, что его мозг уже в состоянии адекватно оценивать информацию и даже генерировать некоторое удовольствие от ее получения. Он открыл знакомый ящик, взял оттуда всю стопку тетрадок и заперся в своей комнате.

Деда Ивана он помнил плохо. Все, что рассказывал о нем отец, концентрировалось на несчастной любви деда Ивана. Он, как оказалось, был влюблен в одну русскую эмигрантку, которая жила на соседней улице. Сегодня эта русская находилась, естественно, в том же миру, где и ее несостоявшийся жених. На эту тему Эрнест даже обнаружил несколько записей в дневнике. Одна из них была датирована 1929-м годом: "… Сегодня снова заходил к Анастасии и снова предлагал ей выйти за меня. И снова отказ…". Видимо, дед Иван писал это с великой грустью. Эрнест даже почувствовал эту грусть в кривых чернильных строках, написанных дедовой рукой. Вторая запись была датирована 1943-м годом: "…Был у Анастасии. После гибели мужа она живет в доме одна с трехлетним пацаном. Предложил ей выйти за меня. Она снова воротит нос. На что она живет? Проедает коллекцию отца?.." Эрнест задумался. Была, значит, какая-то коллекция… Откуда дед знал об этом? Ответ он нашел в другой записи, снова датированной 1929-м годом: "…Беседовал сегодня со стариком Севрюгиным. Он похвалился своей коллекцией – не показал, а только упомянул о ней. Сказал, что если я возьму Анастасию, то все достанется мне. А как ты ее возьмешь, если она не дается?…". От чернильных строк на этот раз на Эрнеста повеяло отчаянием и безысходностью. Подумал: окажись дед понапористее, была бы у меня другая бабка. Но тогда и я был бы не я, а кто-то другой… Вот ведь как бывает. А коллекция? Была какая-то… Ну и что? Потомки ее давно растащили… Его мнение изменилось, когда он обнаружил новую запись на эту тему. Запись была от 1940-го года: "… Проходил сегодня возле дома Анастасии. Она сейчас живет там с мужем. У них родился пацан. Было уже темно. Походил вокруг, повздыхал. Заметил свет у них на чердаке. Рискнул и вошел. Пацан спал в кроватке. Я подошел к лестнице, ведущей на чердак. Оттуда глухо доносились их голоса. О чем они говорили, не расслышал. Однако мне показалось, что они там что-то прятали. Ничего особенного в этом не вижу. Времена неспокойные. Все надо прятать. Почему-то вспомнилась коллекция, о которой говорил покойный Севрюгин. Я немного постоял и тихонько выскользнул из дома… ". Эрнест снова задумался. Интересно, когда умерла эта Анастасия? Надо бы спросить у отца. Ведь если она умерла, когда ее потомок был в недееспособном возрасте, то вполне возможно, что… Мысль была, как ему показалось, вполне недурственной для головы наркомана. Надо бы ее проверить. У него вдруг пропал интерес читать дальше. В голове засела эта новая мысль. Теперь он знал, что она будет буравить его мозг, по меньшей мере, до тех пор, пока не появятся первые признаки приближения новой ломки. Надо торопиться. Сначала к отцу. Он, пожалуй, скоро появится. Даже можно признаться, что забрал его деньги. Старик поймет. Он уже много раз прощал ему подобные выходки. Куда ему деваться? Сколько ему осталось? Да и сколько их Шмелевых осталось вообще? Мать умерла. Братьев или сестер у Шмелева младшего никогда не было. Не запланировали их старики что ли? Или что-то другое удерживало их от дальнейшего размножения? Что теперь говорить? После смерти отца он останется последним Шмелевым. После смерти отца? А если он, еще молодой Эрнест Шмелев, загнется раньше? Почему бы и нет? При его-то жизни… В любом случае род заканчивается… Надо торопиться. Может быть, хотя бы тризна будет пышной… Вот оно еще одно слово, которое он никогда не слышал, но подсознание произнесло его.

В холле стукнула дверь. Эрнест отпер дверь своей комнаты и вышел навстречу вернувшемуся старику.

15

Семидесятипятилетний Оскар Грюневальд прощался с домом, в котором прожил всю свою жизнь. Здесь ему была знакома и дорога каждая мелочь. Он переходил из одной комнаты в другую, иногда останавливался возле предмета обстановки, вид которого вызывал живой отклик памяти, поглаживал его некоторое время рукой и медленно двигался дальше. Особых знаков внимания удостоились фотографии родственников, по старинке висевшие на стенах всех комнат. Оскар подходил к каждой и долго рассматривал ее. Вот его русский дед Павел Николаевич Севрюгин. Рядом русская бабка Марья Никитична. Оскар никогда их не видел. Мать рассказывала, что дед когда-то в России был фабрикантом. Он запомнил это слово, хотя в то время был совсем маленьким и мало в этом смыслил. Если бы мать прожила дольше… А вот и фотография самой матери. Она здесь совсем молодая. Он еще пойдет на кладбище, чтобы проститься с ней. Сходить к отцу не получится – тот сгинул где-то среди бесконечных просторов России. Вот и его фотография… Какая-то совсем маленькая… А вот немецкие дед и бабка. Оскар им бесконечно благодарен. Они, по сути, вырастили его. К ним он тоже еще пойдет. Они ждут его на том же кладбище, где покоится мать. Там же, кстати, и умершая жена Изольда. Ее фотография висит в другой комнате. А вот и их сын Александр Грюневальд. Профессор американского университета. К нему-то и отправится Оскар через несколько дней – только уладит последние формальности, связанные с продажей дома. Он никогда бы не продал его, если бы не доводы Александра. В чем-то он прав… В Германии у него больше никого нет, а возраст ежедневно напоминает о себе. У Александра большой дом в Америке, есть семья. Кстати, у Оскара есть там уже внуки. Он их никогда не видел. Теперь, даст бог, увидит… Дом он продает вместе с мебелью и прочей утварью. Но фотографии надо собрать. Это дорого только ему, да и Александру, возможно, будет интересно… Осторожно снял со стен фотографии, сложил стопочкой. Стопочка оказалась жиденькой, и Оскар вдруг подумал, что так же, наверное, хлипка и память об ушедших людях.

Он вышел в холл. Там среди прочего прижималась к стене лестница, ведущая на чердак. Оскар задрал голову. Интересное дело – за столько лет он ни разу не побывал на чердаке. Окажись он, наверное, любителем что-то мастерить своими руками, нашлось бы применение и чердаку. Или, скажем, покойная Изольда любила бы возиться с разными травами (он слышал о таком от других), то чердак можно было бы использовать для сушки этих трав. Всего этого не случилось. Наверное, и сейчас не стоит туда заглядывать. Он взялся за перила и попробовал пошатать конструкцию. Лестница ответила скрипом, хотя и продемонстрировала завидную устойчивость. Ну вот, новые хозяева пусть по ней и лазят. Тем более, что они молодые, а бывшему бухгалтеру Оскару Грюневальду там нечего делать. Он обошел холл по периметру и, не заметив ничего достойного внимания, вернулся в общую комнату. Пожалуй, вот и все. Пора на кладбище. Уходить из дома, тем не менее, не хотелось. Он еще раз прошелся по всем комнатам. Он понимал, что больше никогда сюда не вернется. Новые люди займут дом, пустят потомство, поменяют мебель, затрут всякую память об Оскаре Грюневальде. Пожалуй, через парочку лет только редкие старожилы смогут вспомнить, кто здесь жил раньше. Никто не расскажет, при ком были посажены вон те кусты, дающие прекрасный вид из окна общей комнаты, или каким горячим был спор между ним и покойной супругой по поводу абрикосового дерева, которое по мнению Изольды закрывало вид на улицу из окна спальни. Даже о том, как устанавливались детские качели, не расскажет никто. А ведь это видели все соседи… Нет уже никого из них… Они там же, куда сейчас отправится Оскар, чтобы в последний раз проститься с родственниками. А ведь на этих качелях так любил кататься Александр… Разве он приедет сюда из Америки? К кому? Нет, никогда он не приедет…

Кладбище было недалеко от дома. Это было старое кладбище. Существовало еще с тех пор, когда этот район Висбадена был самостоятельным населенным пунктом Игштадтом. Населенный пункт тянул в ту пору разве что на деревню, а деревенские жители всегда любили рождаться, работать и помирать поблизости. Может быть, потому что тогда и с транспортом не так просто было? Кто его знает… Оскар свернул на боковую аллею кладбища. Здесь были более старые захоронения. Вот ведь как получается – самая молодая из умерших русских родственников мать попала на один участок со своими родителями. Стоп! Как он мог забыть? Ведь у матери была сестра… Ну да, у него была тетка, которую он никогда не видел… Она была моложе матери, а умерла почти в одно время с бабкой. Почему в доме не было ее фотографии? Вопрос интересный, но кто же на него ответит? Но сама тетка здесь… Вот она возле бабки. И даже имя можно прочесть: Серафима Севрюгина. Положив по цветку на каждую из могил, Оскар вернулся на центральную аллею. Более поздние захоронения располагались теснее. Сознание автоматически отмечало даты и имена. Многие имена были ему знакомы. Вот и немецкие дед и бабка, в одной могиле, а рядом с ними Изольда. Это уже когда стали экономить землю… Не хватает человеку земли – ни для жизни, ни для смерти… Оскар положил три цветка и стал высматривать среди могил маршрут для выхода с кладбища.

Он заметил двух мужчин, которые стояли позади него, повернувшись к нему спиной. Обычные, нормальные мужчины… Его, правда, удивило, что возле могилы, которой они интересовались, раньше он замечал других людей. Почему он так удивляется? Меняются времена, меняются и люди… Разве он должен всех знать? Уж больно подозрительным он стал. Это, наверное, из-за возраста… Когда он достиг кладбищенских ворот, еще раз оглянулся. Мужчины стояли там же, но из-за слабости глаз он не заметил, что теперь их лица обращены в другую сторону и они читают надписи на надгробьях тех могил, которые минуту назад занимали Оскара. Не знал он также того, что эти двое незримо сопровождали его на протяжении всего его маршрута перемещения по кладбищу и читали надписи на всех могилах, которые он посетил.

Через несколько дней воздушный лайнер уносил Оскара Грюневальда в Америку.

16

На Шиллерштрассе начиналось обыкновенное летнее утро. Правда, в его первые часы моросил мелкий дождик, но этот факт никак не выводил это утро за рамки "обыкновенности". Такое часто случалось во Франкфурте в летние месяцы. Уже к тому моменту, когда сыщик Макс Вундерлих торопливо подходил к своему офису, на небе не было ни облачка, вовсю сияло солнце, а небольшая лужица перед входом, обычно появляющаяся в случае дождя и мешающая подойти к двери, уже почти исчезла. Через нее уже даже не надо было переступать, на нее уже можно было просто наступить, не рискуя замочить ноги. В остальном все было как всегда.

В офисе он прежде всего прикурил сигарету и только потом пошел готовить кофе. Пока кофе заваривался, разогрел в микроволновке купленный по дороге кебаб. Потом затушил сигарету, взял в обе руки кофе и кебаб и осторожно опустился на диван. Было не очень удобно. Он снова встал и поставил все это на приставной столик. Подтащил столик к дивану. Ну вот, совсем другое дело! Когда трапеза была закончена, начался "процесс собирания мыслей". Собирались они почему-то медленно, ни одна из них не главенствовала над другими. Но он знал, что скоро это произойдет. Он уже даже догадывался, какая из них возьмет верх. Наконец, она взгромоздилась над остальными. Она была совсем простая, она формулировалась всего тремя словами: когда появится клиент? И его вопрос был услышан. Телефон зазвонил, и он мистически оторопел, когда услышал:

– Прошу прощения, это сыскное агентство Макса Вундерлиха?

Голос был женским, но чувствовалось, что это деловой звонок. Да и какая разница, клиент это или клиентка! Ведь уже так долго не было никаких дел. Привычным строгим тоном сказал:

– Да, уважаемая. А вы кто?

– Меня зовут Ирма Адамс. Я хотела бы поговорить с самим господином Вундерлихом.

– Вы с ним уже говорите, фрау Адамс.

Голос фрау Адамс стал взволнованным.

– Как хорошо, госполин Вундерлих, что я застала вас. У нас к вам срочное дело.

– Кого вы имеете в виду, фрау Адамс?

– Меня и моего мужа Георга Адамса.

В голове Макса почему-то промелькнула мысль: если она говорит "у нас", то дело, пожалуй, не касается их отношений, здесь что-то другое. Спросил:

– Вы уверены, фрау Адамс, что ваше дело по моей части?

– Безусловно. Я думаю, что в этой истории есть что-то криминальное.

Вот так… Она даже знает такие слова. Сказал:

– Допустим, фрау Адамс. Думаю, вы не хотели бы обсуждать вашу историю по телефону.

– Вот именно, господин Вундерлих. Боюсь, что она может показаться вам смешной и вы откажетесь нас принять.

Он снова задумался. Видимо, полиции эта история уже показалась смешной. Теперь они решили обратиться к частному детективу. Ну да, этот за вознаграждение стерпит все… Ведь именно так рассуждает большинство клиентов. Однако выбирать не приходится.

– Напрасно вы так думаете, фрау Адамс. Мы ценим всех наших клиентов.

– Так вы нас примете?

– Обязательно, фрау Адамс.

– Когда это вам удобно?

– Мне удобно тогда же, когда это удобно моим клиентам.

Фрау Адамс обрадованно сказала:

– Мы можем у вас быть часика через два. Дело в том, что мы не живем во Франкфурте.

– А где же, фрау Адамс?

– В Висбадене.

Он замолчал от неожиданности. Что-то слишком часто в последнее время этот город забирает на себя его внимание. А может быть, так и должно быть? Все-таки главный город федеральной земли, а Франкфурт, несмотря на свою важность, формально под ним. Неужели в главном городе нет частных детективов? Спросил:

– Прошу прощения, фрау Адамс. Разве в Висбадене нет частных детективов?

– Есть, но нам рекомендовали вас.

И снова неожиданность. Он, конечно, польщен, хотя и не помнит ни одного клиента из Висбадена. Правда, и странного здесь немного. Он давно на этом рынке услуг, информация могла попасть к супругам Адамсам окольными путями. Интернет может все…

– Тогда я буду вас ждать. Найдете? Это недалеко от Берзенплатц.

– Мы включим навигатор, господин Вундерлих. До встречи.

Она отключилась, а Макс подумал, что не сообщил ей о кнопке в бронзовом обрамлении. Он почему-то наивно полагал, что эта информация помогает быстрее попасть в его офис. Похоже, он отстает от жизни. Сегодняшние молодые люди запросто ездят по навигатору, а тут какая-то кнопка… Более важным сейчас был бы звонок Катрин Бергер. Пора подключать ее к повседневным делам. Она ответила сразу:

– Слушаю вас, господин Вундерлих. Неужели я должна выйти на работу?

– Угадали, Катрин. Через два часа у меня будут клиенты. Хотелось бы, чтобы вы прочувствовали всю процедуру с самого начала.

– Я сижу на семинаре, и он уже близок к завершению. Я буду вовремя, господин Вундерлих, – тихо и коротко сказала Катрин, но Макс успел почувствовать радость в ее голосе.

Новая помощница появилась раньше, чем обещала. Шеф предложил ей чашечку кофе, и она с радостью согласилась. Между редкими глотками осторожно спрашивала:

– Что за клиенты, господин Вундерлих?

– Как я понял, молодая супружеская пара.

– Они намекнули, о чем пойдет речь?

– Нет, фрау Бергер. Звонила жена. Она только сказала, что муж будет с ней. Больше ничего важного, если не считать, что они из Висбадена.

Катрин быстро сделала глоток, поставила чашку и спросила:

– Вы придаете этому особый смысл?

– Нет. Почему вы так решили?

Она рассмеялась.

– Я ничего не решила. Просто вспомнила, как не очень-то давно в Москве Кузьма Спицын долго не мог разобраться в немецком написании названия города. Он произносил его как "Виесбаден".

– Ничего удивительного. Откуда ему знать правила немецкого чтения? Как я понял, он человек, не обремененный науками, тем более пьющий.

Катрин помрачнела.

– Я думаю, даже сильно пьющий. До деда, закончившего Высшее техническое училище, ему как до Луны.

Макс сказал:

– Ну да, ну да… Не все из прошлого переходит в будущее, кое-что теряется по дороге.

Помощница поддержала его философский тон. Сказала:

– Может быть, это и неплохо: ведь теряется и то, что надо бы потерять.

Оба замолчали. Неизвестно, сколько бы длилось молчание, если бы не раздался звонок. Была бы здесь бывшая помощница Мартина, она бы вскочила с дивана и бросилась в темный вестибюль. Но на диване сидела новая помощница, которой это правило было неведомо. Как-то надо было это ей объяснить… Пожалуй, сейчас не время. Аккуратно сказал:

– Фрау Бергер, встретьте, пожалуйста, наших гостей. Только осторожно. У нас там не очень-то светло.

На удивление, она послушно встала с дивана и отправилась выполнять вежливое приказание шефа.

Парочку усадили на диванчик. Макс сидел за компьютерным столом, а Катрин по праву заняла место помощницы сыщика. На время в комнате повисло молчание. Хозяева смотрели на гостей, те же смущенно переглядывались, не зная, с чего начать. Обстановку разрядил шеф:

– Фрау Адамс, кто из вас начнет?

Рыженькая курносенькая Ирма взглянула на супруга и по выражению его лица поняла, что он не начнет. Макс улыбнулся про себя. Интересно, во всех ли семейных делах первенство принадлежит этой рыженькой? Чтобы сохранить лицо мужа, сказал:

– Наверное, фрау Адамс, вы и начнете. Ведь именно с вами я говорил по телефону. Вы не против, господин Адамс?

Худой темноволосый Георг Адамс поправил очки и с достоинством сказал:

– Я не против, господин Вундерлих. Пусть начнет Ирма, а я дополню, если потребуется.

Макс улыбнулся. Компромисс достигнут. Он легонько кивнул Ирме.

– Господин Вундерлих, мы с мужем недавно купили дом в Висбадене, но мы бываем в нем только по выходным.

– Где же вы ночуете в другие дни? У вас есть еще один дом? – пошутил Макс.

– Что вы, что вы? Мы и на покупку этого кредит брали. Просто мы строители и в рабочие дни находимся на объекте. Там и ночуем, чтобы сэкономить на транспортных расходах.

Макс задумался. Если Георга Адамса он еще мог представить в роли строителя, то его рыженькую жену рядом с подъемным краном он не мог представить никак. Просто спросил:

– И вы, фрау Адамс, занимаетесь монтажом дома?

Она рассмеялась.

– Конечно, нет. Мы с Георгом проектировщики и сопровождаем проект. Так решила компания. У нас там есть замечательный вагончик почти со всеми удобствами.

Все встало на свои места. Оказывается, они молодые строители-проектировщики. И наверное, неплохие проектировщики… Вот уже и дом купили. Сказал:

– Продолжайте, фрау Адамс.

– Так вот, господин Вундерлих, мы стали замечать, что за время нашего отсутствия в доме кто-то бывает.

– По каким признакам вы это определили, фрау Адамс?

– Так вроде бы все, как было. Совсем мелкие детали: то стул немного сдвинут, то дверца шкафа приоткрыта…

– Может быть, вы ошибаетесь? Вы уверены, что в точности помните, закрыли вы, например, дверцу или нет?

Тут вмешался муж:

– Вы знаете, господин Вундерлих, Ирма очень пунктуальная. Она всегда помнит, что и как оставила. А вот, например, в последний раз под вешалкой валялась моя старая куртка, которая нормально висела, когда мы уезжали. Это уже не мелочь. Выглядит так, как будто кто-то, проходя мимо, задел куртку и сбросил на пол, а сам этого не заметил.

– Хотите сказать, что кто-то мог это сделать в темноте?

– Почему бы и нет!? – не совсем уверенно воскликнул Георг.

– Тогда у меня пока только один вопрос: вы обращались в полицию?

При этих словах супруги дружно заговорили вместе:

– Конечно, обращались. Полицейские походили по дому, не обнаружили никаких следов… Правда, мы не представляем, какие следы они там искали. Спросили, пропало ли что-нибудь. Мы сказали, что нет. Потом они уехали, ничего не сказав.

– Совсем ничего?

– Старший сказал, что они привидениями не занимаются. Одним словом, посмеялись над нами.

Потом все замолчали. Катрин Бергер, впервые присутствовавшая на "допросе" Макса, думала о том, что бывают и такие невыразительные дела. Макс же думал о том, что сейчас они будут просить последить за домом. Они, конечно, готовы платить, но он пока не представлял, как это организовать в Висбадене. Ночевать что ли в этом доме? Первым заговорил Георг Адамс:

– Кстати, господин Вундерлих, когда мы уезжали последний раз, то положили коврик перед дверью особым образом. Согласитесь, что он должен остаться на том же месте.

– Безусловно, господин Адамс, если только там у вас не гуляет ветер.

– Вот именно. Ничего у нас там не гуляет. Тем не менее коврик оказался прилично сдвинутым. Как это можно объяснить?

Макс молчал. Он верил молодым людям. Безусловно, кто-то посещает дом в их отсутствие. А полиция… Ей, конечно, не хочется этим заниматься. Для этого подходят только трудяги частные детективы. Сказал:

– Если кто-то продолжает посещать ваш дом и ничего не берет, значит, он еще не нашел то, что ищет. У вас нет никаких соображений на этот счет?

– Нет, – пропищала рыженькая Ирма. А ее муж сказал:

– У нас там нет ничего ценного, господин Вундерлих. Дом старый. Мы его купили вместе со старой мебелью. Что там можно искать?

– Тот, кто ищет, знает. А может быть, правда, привидение! – шутливо воскликнул Макс.

Георг расхохотался, но его рыженькая жена пугливо спросила:

– А что? Такое бывает?

Теперь расхохотался Макс.

– Лично я в такое не верю. А как вы думаете, фрау Бергер?

Катрин, до сих пор не проронившая ни слова, сказала:

– Примерно так же, как и вы, господин Вундерлих, но хотелось бы знать, у кого был куплен дом.

Макс взглянул на Ирму. Она уже оправилась от испуга и сказала:

– Мы купили дом у одного достаточно пожилого человека. Он прожил в нем всю свою жизнь. Жена его умерла, и он решился перебраться в Америку.

– Он что же решил, что там его старость будет более обеспеченной?

– У него там сын, университетский профессор. Он едет к нему.

– Как зовут отца университетского профессора?

– Оскар Грюневальд.

Это имя ему ничего не говорило, и он подумал, что пора спросить у клиентов, чего они хотят. Он так и поставил вопрос:

– Фрау Адамс, господин Адамс, что я должен для вас сделать?

Рыженькая жена выпалила:

– Разобраться с этим "привидением".

Макс своеобразно подытожил:

– Одним словом, выследить, скрутить и сдать в полицию, – немного помолчал, потом добавил. – Пока не представляю, как организовать эту слежку. Это даже не наружное наблюдение, это скорее похоже на засаду. Тут моих сил маловато. Даже если я возьму с собой фрау Бергер. "Привидений" может быть несколько.

Он посмотрел на отчаявшуюся Ирму:

– Будем думать, фрау Адамс. Не отчаивайтесь – возможно, что-нибудь придумаем.

При этом он пустым взглядом посмотрел на помощницу, а та задала, наконец, вполне законный вопрос:

– На какой улице находится дом, фрау Адамс?

– На Дорнкрацштрассе, – совершенно бесстрастно ответила рыженькая, а Макса словно пронзило. Не поднимая головы, спросил:

– А номер дома?

– Восемь, – все так же бесстрастно ответила Ирма Адамс.

Гости не заметили, какими взглядами обменялись хозяева. Им было невдомек, что Ирма Адамс только что произнесла оглушительные для сыщика и его помощницы слова. Макс вдруг сказал:

– Мы обязательно возьмемся за это дело. Только дайте нам немного поразмыслить. Когда у нас созреет план, мы сообщим вам.

Такой ответ понравился молодым супругам. Они уже, пожалуй, рассчитывали на худшее, но пришлось рассыпаться в благодарностях. Макс вдруг сказал:

– Кстати, сегодня у нас, по-моему, среда. Вы же должны быть на работе. А вы, фрау Адамс, сказали по телефону, что приедете из Висбадена. Значит, вы сегодня были в доме…

– Ошибаетесь, господин Вундерлих. Я сказала, что мы живем в Висбадене, но не сказала, откуда мы будем ехать. Мы приехали прямо со строящегося объекта. И сейчас вернемся туда.

– Понятно. В доме, значит, вы будете только в пятницу вечером.

– Причем очень поздно.

– Ну и отлично. Обследуете там все и в понедельник доложите, что еще там натворили "привидения". Тогда и примем окончательное решение.

Помощница Катрин Бергер проводила клиентов до двери.

***

– Как вам все это, фрау Бергер? – спросил Макс, когда помощница, проводив клиентов, вернулась в комнату. Катрин опустилась на диванчик и поежилась. На ее лице было явное недоумение.

– Страшно сказать, но в голову лезет мысль, уж не мы ли разбудили эти "привидения".

Сыщик решительно парировал:

– Это может быть обыкновенным совпадением. К тому же мы не уверены в правильности номера дома. Разве не так? Молодая пара купила дом номер восемь, а письмо было отправлено, возможно, из дома номер шесть. А в доме номер шесть ничего не происходит. А то, что творится в доме номер восемь, возможно, никак не связано с предполагаемыми потомками того богатого человека. Кстати, как его звали?

– По версии Кузьмы Спицына его звали Павел Николаевич Севрюгин, – Макс записал в блокнот, а она продолжила. – А если это все же связано с немецкими потомками фабриканта Севрюгина, то сложно понять, почему такой неуверенный человек как Кузьма решил знакомиться с ними по ночам… Трудно представить причину таких его действий. Разве что он знает что-то такое, о чем умолчал…

– Он имел на это право. Он нам ничего не должен. Хотя мне трудно представить, фрау Бергер, что ваш Кузьма мог решиться на такую авантюру в чужой стране. Разве что он подобрал себе помощника…

– Или добровольный помощник сам подбил на такое колеблющегося человека, – подхватила Катрин.

Макс вдруг почти возмущенно сказал:

– А почему, собственно, мы так удивляемся? Не мы ли вполне допускали, что этот Кузьма пожелает установить контакт с родней за границей? И адрес мы ему для этого предоставили. Так что ничего особенного. А мы должны устанавливать, как все есть на самом деле. Завтра же надо ехать в Висбаден, – сказал Макс, помолчал, потом в сердцах добавил. – Все-таки не обошлось без этого, фрау Бергер! И мой соблазн здесь ни при чем! Так сложились обстоятельства… Если угодно, так пожелал его величество случай.

Катрин Бергер сказала:

– Ничего не имею против. Завтра я тоже поеду с вами и буду вам помогать во всем. Если потребуется, буду сражаться с "привидениями"!

Она рассмеялась, а он подумал, что помощница быстро осваивается в новой роли.

17

Они поехали на машине Макса. До Висбадена было не более сорока километров. Начинать серьезный разговор было некогда, и оба молчали, думая о своем. Минут через двадцать Катрин не выдержала и спросила:

– Скажите, шеф, а что, если сегодняшние номера шесть и восемь присвоены совсем другим домам? Прошло столько лет, все могло поменяться.

Макс молчал. Она назвала его шефом. По сути, это так, но до сих пор она не называла его так ни разу. Что бы это значило? Может быть, это шаг к более доверительным отношениям? А может быть, она уже ощутила свою сопричастность к его повседневной жизни? Ей уже не все равно? Вот даже возможными изменениями в нумерации домов озаботилась. Мысль, кстати, не лишена смысла. Сказал:

– Вполне возможно, фрау Бергер. Но это уже просто еще один элемент из многих, с которыми нам предстоит познакомиться и разобраться. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Он снова замолчал. Не слишком ли грубо он ответил? Как-то очень категорично. Краешком глаза посмотрел на помощницу. Ее лицо было невозмутимым. Не обиделась или просто умеет держать себя в руках? Чтобы снять вероятно возникшую напряженность, сказал:

– Знаете, Катрин, мне тут пришла в голову одна мысль.

– Какая, господин Вундерлих?

Он помолчал. Вот снова "господин Вундерлих"… Обиделась все же… Надо, однако, подбирать слова…

– Если осмотр домов не принесет никаких результатов, поедем на местное кладбище.

– Зачем, шеф?

Макс закашлялся. Слово "шеф" вернулось… Простила? Продолжил мысль:

– Этот Оскар Грюневальд столько лет прожил в этом доме. Если он потомок этого Севрюгина, то на кладбище могут быть могилы, которые могут это подтвердить. Тогда и вопрос с нумерацией снимется автоматически.

Катрин рассмеялась.

– Могилы обычно молчат, шеф. Что они смогут сказать? – решила она пошутить.

Макс улыбнулся.

– Но вы же поняли, что я имел в виду. Выразился я в самом деле неудачно. Конечно, надписи на этих могилах, Катрин… Иногда они могут рассказать о многом.

– Согласна. Только как отыскать нужные? Придется прочесать все кладбище.

– Придется. Такая уж работа у частного детектива.

Катрин замолчала. Впереди уже показались окраины Висбадена, и она решила пока не беспокоить шефа. Катрин размышляла над его словами. Он говорил об осмотре домов. Что они там могут увидеть? "Привидения" приходят скорее всего ночью. Спрашивать о чем-то соседей? А кто они такие, чтобы спрашивать? У них еще нет никаких полномочий. Нет даже договора с клиентами. Такими расспросами можно даже навредить делу.

Макс уже вилял по улочкам Висбадена. Ему сейчас было не до раздумий помощницы. Он искал Дорнкрацштрассе. Вот, наконец, и она.

– Смотрите, Катрин. Вот наша Дорнкрацштрассе, но мы припаркуемся где-нибудь на другой улице… Вот хотя бы на этой, – Макс свернул на улочку, параллельную Дорнкрацштрассе, и, проехав сотню метров, остановил машину.

Они медленно шли по Дорнкрацштрассе. Ее надо было пройти всю, потому что они вступили на улицу там, где она заканчивалась. Здесь были самые большие номера домов. Обычная небольшая улочка, каких множество на окраинах городов Германии. Почти одинаковые утопающие в зелени частные домики, большинство которых отделено от тротуара живой изгородью. А вот и номер восемь, а сразу за ним мало чем отличающийся номер шесть. Они прошли мимо домов, внимательно вглядываясь вглубь участков. Повернули и прошли еще раз. Помощница спросила:

– Вы заметили что-нибудь, шеф? – голос ее прозвучал немного иронично, и Макс сразу понял, что она давно решила, что этот осмотр ничего не даст. Неохотно ответил:

– Пожалуй, ничего примечательного. На участках пусто – нет ни взрослых, ни детей. О чем-нибудь спросить тоже не у кого.

– Я думаю, что в нашей ситуации и не надо ничего ни у кого спрашивать. Может попасться человек, делиться с которым информацией совсем не обязательно. Мы здесь чужие.

– Не могу не оценить вашу осторожность, Катрин. Это качество, безусловно, необходимо в нашей работе. Признаюсь, с прежней помощницей мы иногда бывали недостаточно осторожны, – он помолчал и добавил. – Но это не в укор вам сказано. Та неосторожность иногда дорого нам обходилась.

На противоположной стороне улицы появился человек. Макс не заметил, из какого дома он вышел, но поскольку он был на противоположной стороне, это было не важно. Человек пошел в том же направлении, в котором двигались сейчас сыщик с помощницей. Макс спросил:

– Как думаете, Катрин, если я расспрошу вот этого человека о здешнем кладбище, это не будет для нас слишком опасно?

– Если вы не собираетесь при этом у него спрашивать, чьи могилы вы ищете, то можно рискнуть.

Макс улыбнулся и негромко позвал:

– Господин, не могу ли я у вас спросить?

Немолодой мужчина обернулся:

– О чем, молодой человек?

– Я хотел бы знать, где находится ближайшее кладбище.

Мужчина неловко затоптался на месте.

– Как вам сказать? Здесь у нас их несколько.

Макс смутился. Перспектива посетить несколько кладбищ его никак не прельщала. Надо как-то конкретизировать вопрос.

– Вот, скажем, если бы вам пришлось кого-то хоронить, куда бы вы повезли покойника?

Такая постановка вопроса не поставила собеседника в тупик. Он практично объяснил:

– Вот теперь понятно. За каждым кладбищем закреплены отдельные улицы. Наша улица относится к кладбищу, наиболее близкому от нас.

– Вот и расскажите мне, пожалуйста, где оно.

Макс с Катрин внимательно выслушали сбивчивое объяснение и отправились на кладбище. Оказалось, что идти совсем недалеко, а объяснения мужчины были незаслуженно долгими и сложными. Макс оглянулся по сторонам в надежде увидеть какое-нибудь строение, где могло бы находиться начальство. Не увидев ничего поблизости, прошел вперед и с нового места оглянулся по сторонам. Вернувшись, сказал:

– Похоже, Катрин, кладбище не того масштаба, чтобы держать здесь постоянную администрацию. Это не у нас в Оффенбахе, где на огромной площади нашлось место и для крематория. Возможно, иногда здесь бывает какой-нибудь распорядитель, но сегодня он нас не ждал. Займемся прочесыванием. Разделимся и начнем. Итак, мы ищем надписи, где есть фамилия Грюневальд. Кто находит, зовет другого для анализа. Не каждый Грюневальд нас, конечно, устроит. Потом прочесываем дальше. Надеюсь, его величество случай не оставит нас сегодня.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Катрин подала голос. Макс устремился к ней. Еще не добравшись до могилы, возле которой стояла Катрин, услышал ее радостный голос:

– Смею доложить, шеф, нам повезло. Не требуется даже никакого анализа. Читайте.

Он продрался через кусты, чтобы быстрее оказаться на месте. От нетерпения едва не споткнулся на вылезшем из земли корневище. На надгробном камне прочел: Анастасия Грюневальд (в девичестве Севрюгина). Надпись была очень старой и едва читалась. Макс даже провел пальцами по каждой букве. Сомнений быть не могло. Вот он его величество случай. А почему, собственно, он? Так и должно было случиться. Ведь жили же на этой Дорнкрацштрассе эти Севрюгины. Не важно, в каком доме, но жили. А теперь ясно, что в восьмом. Потому что Оскар Грюневальд продал этот дом этим замечательным проектировщикам, а он и есть потомок Севрюгиных. А покоящаяся здесь Анастасия его мать. Посмотрел на помощницу:

– Поздравляю вас, Катрин.

– С чем?

– Как же, вы еще спрашиваете – это же вы обнаружили эту замечательную могилу. Теперь понятно, что эти "привидения" орудуют в бывшем доме богатого человека Павла Николаевича Севрюгина. Но что они там ищут? И откуда они это знают?

– Знают-то они все из того письма, да еще рассказов прабабки Аграфены Спицыной. Только мне никто этого не рассказал. Связаться с Кузьмой Спицыным я не могу. Да и в любом случае он скажет, что это не мое дело, и будет прав.

– Жаль, что вы не взяли его телефончик.

– Зато я дала ему свой.

– Зачем?

– На всякий случай. Вдруг человек захотел бы что-то спросить. Я ведь ехала туда с благородной миссией и ожидала того же от той стороны.

– Что вы имеете в виду?

– Я уже говорила вам, что не исключала, что Кузьма пожелает установить контакт с возможной родней и ему потребуется помощь.

– Не думаю, что он обратился бы к вам за советом, как обыскать чужой дом.

Макс расхохотался, потом вдруг сказал:

– Что-то, фрау Бергер, мы тут слишком многое допускаем без всяких оснований. Единственный установленный нами факт: человек, продавший дом молодой паре, является потомком русского Севрюгина, а в дом супругов ходит какое-то лицо или лица с непонятной нам целью. Все остальное нам неизвестно, и это остальное – пока только непроверенная версия. Хотя замечу, что эта версия наполняет меня надеждой.

– И что вы намерены делать дальше?

– Заключить с супругами договор. А как бы вы поступили?

– Я поступила бы также. Только не представляю, как вы организуете засаду?

– Если честно, я и сам пока не знаю. Буду думать, а вы – мне помогать.

– Я готова, шеф.

Макс неожиданно улыбнулся.

– Помните, Катрин, как вы предостерегали меня от возможного соблазна заняться здесь в Германии второй частью всей этой истории об убитом русском?

– Безусловно, помню.

– Так вот я начинаю ею заниматься, но не по причине соблазна или исторического интереса, а потому что ко мне обратились нормальные клиенты, дело которых пахнет криминалом. А это уже моя нормальная работа, за которую я получаю вознаграждение.

– Ловко вы вывернулись, шеф. Можете убить сразу двух зайцев.

– Или ни одного. И такое может случиться, Катрин. Но я все равно благодарен его величеству случаю.

Она немного помолчала, потом спросила:

– А когда будем думать над засадой?

– Сначала я отвезу вас во Франкфурт, а завтра с утра этим и займемся. А там, смотришь, и клиенты подбросят новую информацию.

18

Утром в пятницу Катрин Бергер ехала в офис к шефу. Она уже перестала думать о том, что появление "привидений" в доме молодых супругов Адамс есть следствие ее поездки в Москву. В конце концов, пока ничто не указывало на это. Вчерашнее удачное открытие на кладбище в Висбадене являлось пока просто подтверждением той давней истории, происходящей из неизвестной ей большой войны и интересной для весьма ограниченного круга лиц. Она видела перед собой обрюзгшее безвольное лицо Кузьмы Спицына, и этот образ в ее сознании никак не вписывался в круг людей, способных на отчаянные поступки.

Катрин вздохнула и направила машину к парковке возле Берзенплатц. Макс встретил ее и сопроводил через уже набивший оскомину темный вестибюль. При этом он подумал, что через этот несчастный вестибюль ходит не только он, но до сих пор никто не обратился в фирму, эксплуатирующую дом, с просьбой как-то дополнительно осветить общее помещение. Неужели это никого не интересует? Даже старушку, проживающую этажом выше? Уж для нее, точно, это трудно преодолимое пространство. А может быть, она не выходит из дома? Или уже умерла? Он понял, что, приходя ежедневно в офис, ничего не замечает вокруг. Чем он лучше остальных обитателей дома? У каждого в голове свои "тараканы". Чертыхнулся про себя. Нет, в Швейцарии все же не так. Обязательно нашелся бы кто-нибудь, кто призвал бы к ответственности безалаберную фирму. Или не нашелся бы? Он открыл дверь офиса и пропустил помощницу вперед.

Некоторое время они, сидя на диване, пили кофе, который Макс заварил к ее приходу. Потом оба прикурили по сигарете, и скоро пространство вокруг диванчика наполнилось сизым табачным дымом. Макс включил вентилятор. Потом, чтобы с чего-то начать, спросил:

– Какие впечатления от вчерашней поездки, фрау Бергер?

Она неопределенно пожала плечами.

– Достаточно противоречивые, шеф.

– А я думаю, что нет никаких противоречий тому, что нам уже было известно. Мы же знали, что когда-то из Висбадена было отправлено письмо в Россию? Знали. Мы нашли потомков тех, кому было отправлено письмо? Нашли. Мы предполагали, что существуют в Германии потомки того, кто отправил то письмо. Предполагали и нашли вчера этому подтверждение. Правда, из рассказа Адамсов следует, что этот единственный потомок убыл в Америку. Но сейчас это не самое важное. Так что не вижу никаких противоречий. Теперь стоит задача установления возможной связи между известной нам историей и "привидениями" в доме семьи Адамс.

Катрин молчала. Логика Макса не противоречила ее собственной, но безапелляционный тон шефа подействовал на нее гнетуще, и она не сразу нашлась, что сказать. В ее правилах было говорить всегда с некоторой неуверенностью, допускающей отступление в нужный момент. Это был тон начальника, и сейчас она приняла решение подстраиваться под этот тон. По меньшей мере, пока. Она натянуто улыбнулась и сказала:

– Логика безупречная, шеф. Только я пока не слышу от вас, что мы ответим семье Адамс.

– Ну как же? Я уже говорил, что мы примем их предложение и будем разбираться с "привидениями".

– И какой же план?

– Вот сейчас и будем думать. Кстати, помните, что вы обещали помогать?

Помощница поняла, что у шефа еще нет никакого плана и что все эти длинные рассуждения делаются с единственной целью активизировать мозг в надежде, что он внезапно родит что-нибудь путное. Сказала:

– Может быть, мне поискать добровольцев на нашем факультете? Парочку крепких парней для страховки…

– Ни в коем случае, фрау Бергер. Мы не имеем права рисковать людьми, которые еще не являются профессионалами. Если произойдет что-то экстремальное, мы потом не оправдаемся. Полиция обвинит меня в несанкционированном использовании посторонних людей. Вот если бы это были государственные полицейские…

Катрин быстро вмешалась:

– Но этого же никогда не будет, шеф.

– Ошибаетесь. Как вы думаете, приходилось ли мне за время моей сыскной деятельности пересекаться с полицией?

– Не знаю, шеф.

– А я вам отвечу: приходилось. Добавлю даже, что иногда без государственного ресурса не обойтись. На стороне полиции санкционированная вооруженная мощь. Рисковать жизнью – это составная часть их работы.

– Но они не подчиняются частным сыщикам.

– Безусловно, нет. Но поверьте, Катрин, пару раз мне доводилось помочь полиции. И эта помощь была тогда очень кстати. Приказать я им, конечно, не могу ничего. Но еще сохранились кое-какие связи. Еще есть в полиции Франкфурта сотрудники, которые помнят частного детектива Макса Вундерлиха. И они, надеюсь, не откажутся мне помочь. Я стараюсь не прибегать к их услугам, но думаю, что ситуация в доме семьи Адамс как раз та, когда мне необходимо воспользоваться помощью моих знакомых полицейских.

– И эти франкфуртские полицейские готовы поехать в Висбаден?

– А что тут ехать? Сущий пустяк.

– В таком случае больше обсуждать нечего. Видимо, вы давно держали в голове этот вариант, а моя помощь в продумывании плана была просто придумана, чтобы занять меня, чтобы несчастная студентка не чувствовала себя обделенной.

– Ошибаетесь. Я вспомнил об этом варианте после того, как вы предложили мне парочку крепких парней. Так что налицо ваша побудительная идея.

– Вы снова выкрутились, шеф.

– Скажу вам честно, Катрин, это единственный способ выкрутиться для нас обоих. Без полиции не обойтись, по меньшей мере, на первом этапе. Так что дождемся новых подробностей от семьи Адамс и подпишем с ними договор. Если вы не забыли, сегодня вечером они снова будут в своем доме и, возможно, завтра сообщат нам о новых проказах "привидений".

Макс расхохотался, но помощница не разделила его восторга. Сказала:

– Не понимаю, шеф, что смешного вы находите в этих проказах. Что-то же там ищут.

– Не будем пока об этом думать, Катрин. Дождемся звонка рыженькой фрау Адамс, – он запнулся и, хитро ухмыльнувшись, сказал. – Разве что вам позвонит Кузьма Спицын и расскажет что-то о предмете поиска.

– Боюсь, что этот Кузьма в настоящий момент не в том состоянии, чтобы давать вразумительные разъяснения, а если и способен это делать, то вряд ли выдаст мне свою тайну.

Они выпили еще по чашке кофе, выкурили еще по одной сигарете. Катрин взяла свою сумочку, а он снова проводил ее до двери через темный вестибюль. На этот раз фирма-владелец не была помянута недобрым словом, он только сказал:

– Завтра ждите моего звонка, Катрин.

***

Помощница ушла, а шеф сел за компьютерный стол и задумался. Оптимизм по поводу связей с полицией, который он полчаса назад демонстрировал Катрин, был не таким бесспорным. Еше совсем не ясно, какой отклик вызовет его просьба, например, в душе инспектора Дауба. При всей признательности сыщику инспектор, наверняка, еще помнит, как тот водил его за нос, ходил вокруг да около, пытаясь не донести очевидные факты. Неизвестно, что тут перевесит. Другого плана в голове все еще не было. А если рыженькая фрау Адамс доложит, что за прошедшую неделю в доме нет новых признаков пришествия "привидений"? Что делать тогда? Не браться за дело? Или, наоборот, смело поселиться в доме на всю следующую неделю и осторожно ждать, что будет дальше? Просто спрятаться в доме и наблюдать… И никак не реагировать при появлении "привидений", просто наблюдать, что они будут делать, не выдавая собственного присутствия… Но они же могут случайно найти и его, а тогда… Да, вариант не самый лучший…

Прикурил сигарету, подошел к окну. На Шиллерштрассе сгущались сумерки. Ехать домой не хотелось. Снова сел за стол. Включил компьютер и бездумно щелкал мышкой, просматривая новости. За окном стало совсем темно, и он включил свои экономлампы. Взглянул на часы и подумал, что супруги Адамс уже вполне могут быть в своем доме. Они уже, пожалуй, разглядели все свои коврики, дверцы шкафчиков или другие известные только им мелочи. Надо ехать домой и выспаться. Кто его знает, когда они позвонят? Скорее всего завтра. Выключил компьютер и встал из-за стола. Оглянулся по сторонам и направился к двери, но тут зазвонил офисный телефон.

Это была она, рыженькая фрау Адамс. Голос ее был не просто взволнованным, как прошлый раз – он был явно тревожным, даже испуганным. Она почти прокричала:

– Господин Вундерлих, у нас труп.

Он не сразу сообразил, о чем идет речь.

– У вас на стройке несчастный случай?

– У нас труп в нашем доме.

До него, наконец, дошло, о чем говорит клиентка. Дело принимало неожиданный оборот. Оно становилось почти классическим. Ведь каждое классическое дело должно включать в себя хотя бы одно убийство. Сказал:

– Расскажите поподробнее, фрау Адамс.

– Все очень просто, – сказала она дрожащим голосом и замолчала.

– Что же вы молчите, фрау Адамс? У вас такой голос, что все не так просто, как вы изволили выразиться.

– Ну да. Мы вернулись час назад и обнаружили в холле труп мужчины. Он лежал на спине в уже засохшей лужице крови. Мы сразу позвонили в полицию. Они приехали и все осмотрели.

– Они допрашивали вас?

– Да, мы рассказали, как все было. Боюсь, они подозревают нас.

– Не волнуйтесь, они разберутся. Установят время смерти и поймут, что у вас алиби.

– Что это такое, господин Вундерлих?

– Это факт того, что во время убийства вы находились в другом месте. Ведь это так, фрау Адамс?

– А как же еще?

– Полиция еще там?

– А как же? Здесь двое полицейских. Они дожидаются экспертов.

– То есть к трупу еще не прикасались?

– Нет, господин Вундерлих.

– Хорошо, дождитесь окончания работы экспертов, а потом позвоните мне. В любое время, фрау Адамс. Вас не должны арестовать. Возможно, возьмут подписку о невыезде.

Он отключился и подумал, что все планы, которые он воображал до звонка фрау Адамс, уже ничего не стоят.

19

Эксперты закончили осмотр тела и подошли к инспектору Брунсу. Один из них сказал:

– Кое-что можем сообщить, господин инспектор.

Инспектор Брунс сидел на небольшой табуреточке, которую он нашел здесь же в холле, и что-то писал в блокнот, который он положил на колени. Перед инспектором на старом потертом диване сидели супруги Адамс. Брунс поднял голову.

– Отлично, Шарф. Слушаю.

Эксперт Шарф прокашлялся и заговорил:

– Жертва – мужчина 35-40 лет, европейского типа. Убит ударом ножа сзади. Нож обнаружен неподалеку, – Шарф показал пластиковый пакет с ножом и продолжил. – Смерть наступила примерно три часа назад. Жертва не сопротивлялась. Под ногтями не замечено остатков посторонних материалов. Никаких документов при убитом не обнаружено. Скорее всего, жертва не ожидала нападения. Одежда на трупе обычная.

– Что значит обычная, Шарф?

– Я имею в виду, что одежда не имеет каких-либо национальных признаков. Как говорится, обычный "Китай".

Брунс вздохнул:

– Это точно, Шарф. По этому признаку скоро можно будет всех зачислять в китайцы. Слава богу, их лица еще отличаются от лиц европейцев, – Брунс вздохнул и продолжил. – Одним словом, Шарф, как это у вас говорится, более точные заключения можно будет сделать после судмедэкспертизы.

– Ну да, – понуро ответил эксперт Шарф.

Брунс немного подумал и спросил:

– О личности убийцы тоже ничего не скажете?

– На ноже есть только отпечатки пальцев хозяев дома. Но это и понятно, они признали, что это их нож. Убийца мог взять его в кухне. Орудовал он, скорее всего, в перчатках. Возле выходной двери обнаружены очень слабые отпечатки ботинок сорок третьего размера.

Брунс встал и подошел к лежащему телу. Обошел несколько раз вокруг и сказал:

– Значит, убийца примерно такого же роста, как и его жертва?

Шарф кивнул и продолжал выжидательно смотреть на инспектора. Брунс спросил:

– Кстати, как все эти люди попали в дом? Взломали дверь?

– Нет, господин инспектор. Дверной замок рассчитан на честного, так сказать, человека. Обошлись элементарной отмычкой.

Инспектор Брунс что-то промычал про себя и снова взглянул на эксперта.

– Необходимые фото сделали, Шарф?

Шарф снова кивнул, а Брунс сказал:

– Все понятно, Шарф. Дайте команду, пусть забирают тело.

– В полицейский морг?

– А куда же еще? – ответил Брунс и снова сел на табуреточку. Супруги Адамсы, которые слышали разговор инспектора с экспертом, напряглись. Брунс вернулся к допросу:

– Так вы признаете, что это ваш нож, фрау Адамс?

– Конечно, господин инспектор. Это нож из нашей кухни. Поэтому на нем могут быть наши отпечатки.

– Это так, фрау Адамс. Жаль только, что туда не добавились отпечатки предполагаемого убийцы.

– Но вы же слышали, как эксперт сказал, что убийца действовал в перчатках.

– Во-первых, это только предположение. Во-вторых, отсутствие отпечатков другого человека говорит о том, что ножом мог воспользоваться кто-то из вас. Я понятно объясняю, фрау Адамс?

Тут вмешался Георг Адамс:

– Это уж слишком, господин инспектор. Мы вернулись только полчаса назад. Вы же слышали, как эксперт сказал, что смерть наступила примерно три часа назад.

– То, что вы вернулись только полчаса назад, еще нужно устанавливать, господа. А у вас есть четкий мотив.

– Какой же? – воскликнул Георг.

Брунс невозмутимо отвечал:

– Обыкновенный. Вы входите в свой дом и видите незнакомца, который может быть вором, грабителем или кем угодно. Вы опасаетесь за свою жизнь, хватаете в кухне нож и убиваете непрошеного гостя этим ножом, нанеся удар в спину. И вы, господин Адамс, примерно одного роста с убитым.

– Но мы же сами вызвали полицию.

Также невозмутимо Брунс сказал:

– Все правильно. А что вам оставалось делать? Бежать из собственного дома? Вот вы и изобразили добропорядочных граждан – вызвали полицию. В любом случае вы превысили меру необходимой обороны. А за это тоже существует уголовная ответственность.

Рыженькая Ирма Адамс почти завизжала:

– Инспектор, вы издеваетесь над нами! Достаточно позвонить нашему шефу и убедиться, что все, что вы наговорили, просто бред. Еще час назад мы были на работе. Я уже рассказывала вам, что мы неделями не бываем дома, так как ведем строительный объект за пределами Висбадена.

– Это где-то в районе Лимбурга? – продолжал спокойно расспрашивать инспектор Брунс.

– Ну да. Я уже говорила. И кстати, инспектор, две недели назад я уже обращалась в полицию.

– По какому поводу?

– Наш дом в наше отсутствие давно кто-то посещает. И мы просили полицию разобраться с этим. К сожалению, приехавшие полицейские над нами только посмеялись.

– Это были наши люди?

– Я не знаю, господин инспектор. Мы не разбираемся в полицейской субординации.

Инспектор Брунс размышлял. Он был почти уверен, что эти желторотые проектировщики ни при чем. Достаточно, в самом деле, позвонить их шефу, и их алиби станет очевидным. Если в самом деле они уже вызывали полицию, а та никак не отреагировала на жалобу, то это пятно на всю полицию. Чего доброго, еще начнут жаловаться. Он решил пойти на попятную. Сказал:

– Успокойтесь, мы все проверим. Если все так, то все подозрения с вас будут сняты. А сейчас вы дадите подписку о невыезде. До окончания разбирательства.

Когда инспектор Брунс брал с супругов подписку о невыезде, в дверь дома постучали. Георг Адамс вопросительно взглянул на инспектора, и тот сказал:

– Откройте, господин Адамс.

На пороге стоял старик. На поводке он держал собачонку – одну из тех, которых некоторые называют "гримаса природы". Собачонка была мелкая и необычайно злобная. Когда Георг Адамс впустил старика, она продолжала злобно ворчать. Старик прикрикнул на нее, и собачонка на время успокоилась. Старик сказал:

– Моя фамилия Борн. Я живу в доме напротив. Я слышал, что в вашем доме что-то произошло.

– Откуда вам это известно, господин Борн? – спросил Георг.

– Я видел полицейские машины. Я просто прогуливался с собачкой, – он показал взглядом на собачонку, и та снова глухо зарычала. Старику снова пришлось ее успокаивать.

Тут вмешался инспектор Брунс:

– Вы хотели нам что-нибудь сообщить, господин Борн? Может быть, вы что-нибудь видели? Кого-то входящего или выходящего из дома? Кроме, конечно, этих двух молодых людей.

– Нет, ничего такого я не видел. Но вот только что метрах в пятидесяти я заметил лежащее тело человека. Вы можете сами убедиться в этом, господин полицейский. Это старик Хельм, живущий на нашей улице. Он еще старше меня. В своем доме он живет один. Может быть, поэтому его еще никто не хватился. Он лежит как раз под своим заборчиком. По-моему, он мертв.

– Может быть, ему просто стало плохо, – предположил Брунс.

– Не думаю. Я заметил на его голове приличную ссадину, нанесенную как будто бы чем-то тяжелым.

Брунс беспомощно оглянулся по сторонам. В голове мелькнуло самое неприятное предположение. Сказал одному из полицейских:

– Эберт, сходите за экспертом Шарфом, а потом пройдите с господином Борном. Он покажет вам это место.

Когда Шарф с Эбертом вернулись, инспектор спросил:

– Ну что там?

– Похоже на убийство, господин инспектор. Удар по голове тяжелым предметом. Старику не много было надо, чтобы отправить его на тот свет.

Брунс тяжело опустился на табуреточку. Что за ночь? Шарф напряженно смотрел на инспектора.

– Что смотрите, Шарф? Думаете, наш убийца? Старик ему чем-то помешал?

– Не исключаю, господин инспектор. Прикажете заняться?

– Чем?

– Ну как же? Протокол, экспертиза – все как всегда. Возможные родственники и все прочее… Убийца не простой. Буйный убийца, – Брунс тяжело вздохнул и добавил. – Очень на это похоже. Два трупа на одну мою бедную голову.

20

Макс не дождался звонка клиентки в офисе. Приехав домой, он еще долго боролся со сном в надежде, что дождется звонка, но глаза слипались и Макс оставил все до утра. Утром звонка не было тоже, и сыщик, быстро умывшись, покинул свою комнату и заторопился к парковке.

В офисе некоторое время посидел на диване, недоумевая, что там могло произойти у клиентов. Сварил кофе и, сделав глоток, набрал номер рыженькой фрау Адамс. Она не сразу ответила, он терпеливо ждал и, наконец, ее заспанный голос защебетал в трубке:

– Доброе утро, господин Вундерлих. Извините, что не позвонила раньше. Слишком поздно все закончилось.

– Что же послужило причиной?

– Вы не поверите. Еще один труп.

Он молча, не перебивая, выслушал историю про еще один труп, потом спросил:

– А что же с первым трупом? С вас подозрение снято?

– Видимо, снимут, но мы еще под подпиской о невыезде. Инспектор не торопится. Он очень ярко описал нам возможное обвинение. И если бы не наше алиби, то нам было бы трудно отвертеться.

– А что известно о первом трупе? Полиция установила, кто это?

– Нет. При нем не было никаких документов. Мужчина 35-40 лет. Убит ножом сзади. Вот и все, что нам известно. Труп увезли в полицейский морг. Это я сама слышала.

– Как зовут инспектора?

– Инспектор Брунс.

– Вы рассказывали, что обращались к частному детективу?

– Нет. Я только рассказала, что мы обращались в полицию, но безрезультатно.

– Хорошо, фрау Адамс. Я обязательно встречусь с инспектором.

– Может быть, ваши услуги уже не требуются?

– Не думаю. У меня есть основания считать, что полиция без меня не обойдется. Когда я поговорю с инспектором, наберу вас еще раз.

Макс сделал еще глоток и сразу же набрал номер телефона помощницы.

– Доброе утро, шеф, – почти радостно прожужжала Катрин.

– Вы не заняты сегодня, фрау Бергер?

– Не планировала ничего такого. Надо приехать?

– Да и срочно.

– Тогда ждите.

Он едва успел допить кофе и выкурить сигарету, как помощница уже нажимала кнопку в бронзовом обрамлении. Вошла в комнату и замерла, напряженно глядя в лицо шефа.

– Что случилось, Катрин?

– С момента нашего знакомства я еще не видела вас таким озабоченным.

Он натянуто улыбнулся.

– Неужели так заметно?

– Очень.

– Допустим. Садитесь на диванчик и послушайте новости из дома "привидений".

Когда Макс закончил свой рассказ, который помощница ни разу не перебила, спросил:

– Ну как вам новости, фрау Бергер?

– "Сногсшибательные", шеф. И я снова начинаю думать, не наши ли действия породили эти новости.

– Вы же утверждали, что ваш Кузьма не способен на что-то решительное.

– Один он не способен ни на что. Но могли всплыть "доброжелатели". Они не обязательно должны быть падкими на наживу. Это могут быть просто авантюристы. И замечу вам, таких джентльменов удачи в России достаточно.

– Если это так, то у нас есть способ проверить это.

– Каким образом?

Макс улыбнулся, закинул ногу за ногу, скрестил пальцы рук и сказал:

– Поедем к инспектору Брунсу. Вы же отлично знаете в лицо Кузьму Спицына?

Помощница смутилась.

– Предполагаете пойти в морг?

– Да. Инспектор мне не откажет, хотя я его лично и не знаю.

– Допустим. Рассчитываете увидеть там Кузьму?

– Не обязательно. Возможно, его подельника. И это тоже будет положительный результат.

– Я плохо переношу свидания с мертвецами.

Макс рассмеялся.

– Придется пересилить себя, Катрин. Вы же будущий следователь.

– И когда?

– А вот прямо сейчас и поедем. Я только сделаю пару звонков. Мне нужно разобраться, где искать этого инспектора.

***

В отвратительном расположении духа инспектор Брунс сидел за столом в своем кабинете и думал о несправедливости судьбы. Мало того что он лишился законного выходного дня, так еще получил взбучку от начальства. А причиной тому была халатная работа его подчиненных. Старший инспектор Мозер так и сказал:

– Если бы, Брунс, не выходка ваших парней, этих двух убийств могло бы и не быть.

И он прав этот Мозер. Ведь если бы тогда были предприняты минимальные меры, то убийца бы не рискнул еще раз прийти в дом к этим Адамсам. Еще хорошо, что Адамсы не опротестовали подписку о невыезде. А ведь могли бы. И был бы снова виноват он, инспектор Брунс. Потому что поленился по горячим следам проверить их алиби. Вот так работаешь, работаешь на совесть, потом допускаешь маленькую слабину, и тут же тебя на ней и ловят. И вся репутация летит к черту. А потом попробуй заработать ее снова. Надо срочно снять подписку с этих проектировщиков. Ясно, что они здесь ни при чем. Невозможно даже представить, как эта рыженькая Ирма или ее очкарик втыкают нож в спину неизвестному. Но кто-то же это сделал. Не привидение же размахивало там ножом. Пришли вдвоем, что-то там не поделили… Потом убийца убежал. По дороге ему попался этот старик… Как его? Вроде бы Хельм… Возможно, этот Хельм что-то ему крикнул, а он в горячке саданул его чем-то по башке… А зачем эта парочка пришла в дом? Причем не в первый раз, если верить показаниям Адамсов… Что они там искали?

Дверь приоткрылась, и дежурный сказал:

– Господин инспектор, к вам посетители.

Брунс поднял голову, которую до этого подпирал двумя руками. Только посетителей ему сейчас не хватало. Спросил:

– Даже посетители?

– Да, двое. Мужчина и женщина.

– Ладно, пусть заходят.

Брунс внимательно смотрел на вошедших. Симпатичный мужчина с густой шевелюрой, можно сказать парень, не менее симпатичная женщина, можно сказать девушка. Она моложе своего спутника. А может быть, только кажется? Они сейчас умеют "молодиться". Придется их выслушать. Встал и сказал:

– Прошу садиться, уважаемые.

Макс придвинул стул поближе к Катрин, потом поставил рядом свой и сел. Не ожидая вопросов от инспектора, заговорил:

– Господин инспектор, меня зовут Макс Вундерлих. Я частный детектив из Франкфурта. Рядом со мной моя помощница Катрин Бергер.

– Инспектор Брунс, – в свою очередь представился Брунс. – Что вас привело ко мне?

– Некоторое время назад в мое сыскное агентство обратились молодые супруги Адамс.

Брунс напрягся. Неужели уже нажаловались? А он думал, что пронесло. Но при чем здесь частный детектив? Нет, это что-то другое. Сказал:

– Продолжайте, господин Вундерлих.

– Они тогда пожаловались, что в их недавно купленном доме в их отсутствие происходят какие-то чудеса. Они хотели, чтобы я помог им в этом разобраться.

– А в полицию они не обращались? – решил проверить Брунс.

– Обращались, но им там почему-то не помогли.

Инспектор молчал. Этому частному детективу все известно. Ну и что? Они друг другу не подчиняются. Зачем же он пришел?

– Возможно, частный детектив. Но в доме этой семьи произошли события, которые, вероятно, исключают ваше дальнейшее участие в этом деле. Теперь этим займется полиция.

– Я знаю о том, что произошло. И слава богу, что теперь этим займется полиция. Все было бы, возможно, иначе, если бы она занялась этим сразу.

Брунс не торопился отвечать. Оказывается, этому сыщику известно все. Эти Адамсы поддерживают с ним связь. Он, конечно, знает, что они под подпиской о невыезде. Сказал:

– Тогда зачем вы здесь, частный детектив?

– Молодые люди рассказывали мне, что они под подпиской о невыезде. Но у них есть твердое алиби.

– Если вы пришли только для того, чтобы защитить молодых людей, то вы опоздали. Подписка с них уже снята. Мы проверили их алиби.

– Тогда все отлично, господин инспектор. Но у меня к вам еще одна просьба.

– Какая?

– Не могли бы вы сопроводить нас в полицейский морг, чтобы взглянуть на убитого в доме Адамсов?

– Это еще зачем? Вы не проходите по этому делу никаким образом.

– Я вынужден дать пояснения, господин инспектор. Дело в том, что я веду одно дело, фигурант которого мог бы совпасть с убитым в доме Адамсов. Если это окажется так, то упростится и ваша задача. Вы согласны со мной?

Брунс подозрительно уставился на сыщика и его помощницу. Что-то он темнит, этот частный детектив. Что-то здесь не так. Но что? Осторожно спросил:

– Тогда вам, вероятно, известно, что мог делать убитый в этом доме? Не так ли, частный детектив?

– Безусловно. И я поделюсь с вами своей версией, если убитый, как я уже сказал, совпадет с моим фигурантом.

Брунс думал. Не хочет этот сыщик показывать свои карты. Да и не обязан. А что тут теряет Брунс? А если человек в морге совпадет с его фигурантом, то приобретет Брунс гораздо больше.

– Хорошо, частный детектив. Документы у вас при себе?

– Безусловно.

– Дама тоже пойдет с нами? А то знаете, картина не из приятных…

– Пойдет. Дело в том, что она одна знает фигуранта в лицо.

В морге Катрин Бергер не опознала в убитом Кузьму Спицына. Мужчину, который лежал на топчане, она никогда не видела. С разрешения инспектора Макс сфотографировал убитого. На прощание сказал:

– Не повезло, господин инспектор. Ни вам, ни мне. Но я не исключаю, что еще могут открыться новые обстоятельства, которые будут небесполезны и для вас. Обещаю сразу сообщить. Может быть, мы еще плодотворно посотрудничаем на благо правосудия. Вот моя визитка.

21

Когда вернулись в офис, Катрин сказала:

– Просто, какие-то чудеса, шеф. Вы не находите?

– Нахожу. Но что конкретно вы имеете в виду?

Она прикурила сигарету, села на диванчик и забросила ногу за ногу. Она все больше осваивалась в его жизни.

– Я не имею в виду тот прискорбный факт, что мы сегодня не продвинулись ни на шаг. Это просто смешно, но дело, которое перешло в разряд коммерческих, снова превращается в историю из интереса.

– Объяснитесь яснее, Катрин, – сказал Макс, про себя догадываясь, что она имеет в виду.

– Все очень просто. Договор, который мы так и не подписали с семьей Адамс, становится излишним. Он им уже не нужен. За что они будут вам платить, если полиция за государственный счет разберется с чудесами в их доме. Уже сейчас можно утверждать, что явление "привидений" прекратится. А им больше ничего и не нужно.

Макс насупился.

– На данном этапе скорее всего прекратится. В том, что полиция скоро разберется с этими убийствами, я сомневаюсь. Так что, если с этим разберемся мы, то сможем помочь полиции. Я не исключаю, что скоро они объявят вознаграждение за любую информацию, связанную с этими событиями.

– В полицейской щедрости я очень сомневаюсь, шеф. Но даже если вы готовы заниматься этим совершенно бесплатно, ваше положение такое же незавидное, как и у инспектора Брунса.

– Во-первых, наше положение, фрау Бергер. Это наше положение, а не только мое. Во-вторых, вы сами предполагали, что события в доме Адамсов связаны с вашей поездкой в Москву. Я уже тоже склоняюсь к этому. Терпение, только терпение. Они проявятся.

– Кто?

– "Привидения". Будем их пока для краткости так называть.

Она молчала. Ей было стыдно за то, что она вынесла себя за "скобки", в которые была заключена его повседневная жизнь. Она хотела извиниться, но не решилась. Сказала:

– Снова делаете ставку на его величество случай?

– Не только. Мы с вами должны помочь его величеству. И бросьте все эти разговоры о материальном вознаграждении. Это мои убытки, а ваша практика от этого не становится менее интересной. Или я не прав? Давайте лучше подумаем, имеем ли мы какие-нибудь преимущества по сравнению с Брунсом.

Катрин встала с диванчика и сделала несколько шагов по комнате. Потом сказала:

– Если принять версию, что события в доме Адамсов имеют московские корни, то, безусловно, имеем. Мы владеем информацией, о которой полиции ничего не известно. И если, как вы говорите, "привидения" снова проявятся, то мы будем знать, что с ними делать. А если нет? Можем ли мы что-то предпринять, чтобы ускорить события?

Макс отвел взгляд. Ответить утвердительно он не мог. Не было ни одной ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Его величество случай еще не сформировался теми поступками фигурантов, которые дадут в его руки ключ к разгадке. Хмуро ответил:

– Пока, к сожалению, не можем, фрау Бергер. Но это не повод для того, чтобы впасть в уныние.

***

Через несколько дней позвонил инспектор Брунс. В его голосе звучало превосходство.

– Доброе утро, частный детектив.

– Доброе, господин инспектор.

– Вы обещали сообщить мне, если откроются новые обстоятельства. Как видно, они вам еще не открылись. Зато я могу вам кое-что сообщить.

– Что же, господин инспектор?

– Ко мне недавно обратился Петер Шмелев. Он живет, кстати, недалеко от дома Адамсов, на соседней улице.

Макс позволил себе перебить инспектора.

– Простите, господин инспектор. Какое-то странное имя.

– Ну да, он происходит из русских эмигрантов. Достаточно пожилой человек. Так вот он обратился по поводу исчезновения его сына Эрнеста Шмелева. Надо сказать, что сынок его наркоман. С представителями этой социальной группы, как понимаете, случаются разные приключения. Я возьми да предложи ему посетить наш морг. Старик сначала колебался, потом согласился. Признаться, я на такое не рассчитывал. Он опознал в известном вам убитом из дома Адамсов своего сына. Правда, сказал, что одежда на убитом какая-то не такая. Потом, поразмыслив, сказал, что такое с его сынком уже бывало. Наркоманы народ непредсказуемый, могут и одеждой поменяться. Так что похоже, частный детектив, что дело почти раскрыто.

– И как же все произошло?

– Очень просто. Парочка наркоманов забрела в пустой дом, чтобы, как вы понимаете, принять дозу. Потом что-то не поделили. И один из них убил другого. Покинул дом, по дороге ему попался старик Хельм, который ему чем-то помешал. Убить человека для наркомана пустяк: одним больше, одним меньше. Кстати, эти наркоманы, наверняка, и раньше заглядывали в дом Адамсов. Вот примерно так, частный детектив, – победно закончил инспектор Брунс.

Макс же возразил:

– Но убийцу же вы не нашли?

– Думаю, попадется сам. Эти парни теряют осторожность, когда их ломает. Мы оповестили соответствующие службы. Главное, что мы выяснили причину странных событий в доме Адамсов. Теперь будет тихо. А вашего фигуранта, о котором вы так загадочно сообщили мне, ищите в другом месте.

– Простите, господин инспектор. А где живет этот Петер Шмелев?

– Что? Будете проверять?

– Просто на всякий случай.

– Я не помню, как называется эта улица. Пройдете от дома Адамсов до конца этой Дорнкрацштрассе, повернете налево и от угла третий дом. Там этот старик и живет. И помните о моей услуге. Может быть, когда-нибудь мне понадобится ваша.

– Не исключаю, господин инспектор.

22

Сыщик Макс Вундерлих размышлял над сообщением, полученным от инспектора Брунса. Его не обижал тон, которым инспектор это сделал. На то он и государственный полицейский, чтобы при любой возможности утереть нос частному детективу. Главное, что почувствовал Макс при разговоре с инспектором, что тот не вполне уверен в собственной версии. А история с этим переодеванием сына старика Шмелева! Она вообще не выдерживает критики. Но старик опознал сына. Возможно ли это, если бы убитый не был сыном? Да, странная история. Однако сообщение инспектора было небесполезным. То, что этот Петер Шмелев происходит из русских эмигрантов, дает повод познакомиться с ним поближе. Может быть, он что-то еще сможет рассказать о бывших обитателях дома на Дорнкрацштрассе? Надо попытаться с ним поговорить. Макс почувствовал, как робкая радость заполняет его душу. Это еще не его величество случай, но это новая возможность не сидеть сложа руки, а действовать.

Катрин подняла сразу.

– Что случилось, шеф? У вас такой радостный голос.

– Приезжайте, Катрин. Есть, что обсудить. Сможете?

– Я же не могу отказаться от возможности отщипнуть кусочек вашей радости. Уже в пути.

Выслушав сообщение шефа, Катрин сказала:

– По-моему, Брунс торопится выдать желаемое за действительное. Хочет побыстрее закрыть дело. Очень интересно, передаст ли он старику Шмелеву тело для захоронения.

Макс оценил ее рассуждения и сказал:

– Некоторое время еще подержит для проведения следственных действий, а потом передаст. А что тут необычного, Катрин?

– Я думаю, старик мог ошибиться. Я помню лицо убитого. Его черты трудно описать. Что-то маловыразительное, одутловатое. Собственно, у вас есть снимок этого лица, шеф.

– Снимок есть, но старик видел тело воочию.

– Правда, в необычных одеждах, – Катрин ухмыльнулась. – Надо ехать к старику. Отличная возможность что-нибудь выведать.

Макс подивился, что помощница уже мыслит его категориями. Она как будущий следователь уже поняла, что у него нет того ресурса, какой есть у государственной машины. Сказал:

– Для этого я вас и пригласил, Катрин. Тем более, что старик имеет русские корни и, вероятно, не забыл русский. Вы с ним и поговорите на родном, так сказать, языке. Это располагает к откровению.

***

Они быстро отыскали дом старика Шмелева. Сначала за дверью послышались шаркающие шаги, а потом распахнулась и сама дверь. Седой высокий старик удивленно посмотрел на молодых людей и спросил:

– Кто вы, господа? Я вас не знаю.

Макс ответил традиционно:

– Я частный детектив Макс Вундерлих, а это моя помощница Катрин Бергер.

Старик долго молчал, раздумывая, что ему делать дальше. Еще ни разу в жизни ему не приходилось иметь дело с частным детективом. В течение всей жизни он предпочитал обходиться без представителей правопорядка. А если уж такое случалось, обращался в полицию. До сих пор слова "частный детектив" ему доводилось слышать только в сериалах. Ответил стандартно:

– Чем обязан, уважаемые?

Макс решил поднять степень доверия старика:

– Господин Шмелев, вообще говоря, я от инспектора Брунса. Знаете такого?

Это было, конечно, не полной правдой, но по лицу старика пробежала тень догадки.

– Так вы по поводу смерти Эрнеста?

– Да, господин Шмелев.

– А что тут еще обсуждать? Я видел сына в морге. Он выглядел ужасно. А как еще может выглядеть наркоман?

– Мы видели, как он выглядит, господин Шмелев, – глухо проговорил Макс.

– Вы как-то сотрудничаете с инспектором Брунсом? – неприветливо продолжал старик.

– Не совсем так. Мы занимаемся своим делом, а Брунс позволил нам просто убедиться, что убитый в доме семейства Адамсов не тот человек, которого мы ищем. Вот так мы и увидели вашего сына.

– Допустим, так что же нам обсуждать? – продолжал упорствовать старик.

Макс подал знак Катрин, и она по-русски спросила:

– Вы русский, господин Шмелев?

Старик встрепенулся и почти без акцента по-русски ответил:

– Не совсем так, уважаемая дама. Мой отец русский, а мать немка. Обоих уже нет в живых.

– Катрин оживленно ответила:

– Как замечательно. Мы с вами чем-то похожи. А я русская немка, только у меня отец немец, а мать русская.

Старику Шмелеву было понятно, что такое русская немка, и он сказал:

– Есть разница, уважаемая дама. Вы, пожалуй, появились в Германии недавно, а я здесь родился, и вы, безусловно, говорите по-русски лучше, чем я.

Прием сработал, и старик Шмелев снова по-русски сказал:

– Чего же мы стоим, господа? Входите в дом.

Катрин подала знак Максу и, пока они раздевались, сказала, обращаясь к хозяину:

– Только, господин Шмелев, с этого момента переходим на немецкий, потому что мой шеф не понимает по-русски.

Старик усадил их в небольшой комнатке и вопросительно посмотрел на Макса. И в этом взгляде было написано: "Хотя твоя помощница и русская, мне непонятно до сих пор, зачем вы пришли". Макс решил сразу взять быка за рога.

– Если честно признаться, господин Шмелев, я не верю, что в морге ваш сын. Вы не могли ошибиться?

– Какие у вас основания, господин Вундерлих, так утверждать? Эрнест давно пропал и вплоть до вашего прихода не появлялся. Я его опознал. И что мне теперь думать?

– Я спрошу так, господин Шмелев. Вас не удивляет, что именно в этом доме обнаружили тело вашего сына? Вы знаете что-то о прошлом этого дома?

– Когда-то в этом доме жила первая любовь моего отца Анастасия Севрюгина, тоже из русских эмигрантов.

– Откуда вы об этом знаете?

– Мне рассказывал сам отец Иван Шмелев. Ничего у него из этого не вышло, и позже он женился на моей матери.

– Раньше ваш сын бывал в этом доме? Не правда ли, странно? Он ведь наркоман давно, а в этот дом забрел недавно.

– Возможно, он узнал, что старый хозяин продал дом и уехал, после чего осмелился туда заглянуть.

– Но тогда он должен был знать, что у дома новые хозяева. Не так ли, господин Шмелев? Тем не менее он туда проник.

– Не знаю, что и сказать, господин Вундерлих. А если это не мой сын, то кто же?

– Я пока тоже не знаю, но подозреваю, что убитый как-то связан с моим делом.

– Так что же вы хотите от меня, господин Вундерлих?

– Не соглашайтесь, по меньшей мере, в ближайшее время забирать тело вашего сына. Боюсь, что вы похороните не того человека.

– А где же мой сын и что я скажу инспектору?

Макс молчал, не зная, что ответить старику. Где та золотая серединка между тем, в чем он уверен, и тем, о чем не имеет ни малейшего понятия? Какой должна быть "ложь во благо"? Что-то надо было ответить.

– Я думаю, господин Шмелев, что вы должны потянуть время. Скажите, например, инспектору, что вы хотели бы еще раз взглянуть на тело, что у вас возникли сомнения. У вас ведь были сомнения по поводу одежды на убитом?

– Да, были.

– Вот видите. Тем не менее вы признали, что это ваш сын. Я, в свою очередь, попробую как можно быстрее разобраться с возникшей ситуацией.

– Вы найдете Эрнеста?

– Не уверен. Но надеюсь, мне удастся доказать, что убитый не Эрнест. Кстати, вы могли бы мне дать какое-нибудь фото вашего сына?

Старик кивнул и продолжал молчать, и Макс решился на новый ход.

– Скажите, господин Шмелев, не могли бы вы рассказать о тех событиях, которые непосредственно предшествовали исчезновению Эрнеста?

Старик уже ничего не понимал, и это можно было явно прочесть на его лице. Он вспоминал, и было заметно, с каким трудом это ему дается.

– Ничего особенного, господин Вундерлих. Он в мое отсутствие пришел домой и, как всегда, искал деньги. Вы же понимаете, приближалась ломка и ему нужна была доза. В такие минуты он не останавливался ни перед чем. Перерыл в моей комнате все. Тут появился я. Он, кстати, признался мне, что взял деньги, и исчез из дома.

– С тех пор вы его не видели?

Старик Шмелев наморщил лоб.

– Он забегал еще раз. Состояние его уже было более устойчивым. Он поинтересовался, когда умерла первая любовь деда Ивана. Зачем ему это понадобилось, не знаю.

Макс задумался. Что могла дать Шмелеву младшему эта информация? К каким выводам он мог прийти? Что он сопоставлял? Снова взглянул на старика.

– Раньше он никогда не интересовался подобными вещами?

– Конечно, нет. Уже давно не знает ничего кроме наркотиков. Уж как я только ни боролся!

– Может быть, в тот день, когда он искал деньги, что-то подтолкнуло его к этому вопросу?

– Вот теперь сам пытаюсь понять, господин Вундерлих. Он нашел деньги в выдвижном ящике, куда обычно не лазил. У меня деньги всегда были на виду, потом я стал их прятать подальше. Этот ящик он так и бросил открытым. Что там было? Собственно, ничего. Разве что дневники моего отца? Эрнест уже давно ничем таким не интересовался. Я и сам-то просматривал их лишь однажды. Ничего особенного. Отец записывал обыденные вещи. Большинству людей такое неинтересно.

Последние слова старика Макс уже не слышал. В голове твердо засела мысль. Ничего, видишь ли, особенного. Вот также ничего особенного в письме Севрюгина своей служанке, вот также ничего особенного в клочке бумажки, обнаруженном под фанеркой, набитой на иконку. А из всего этого неособенного складываются версии. Плохие и хорошие. Дремавший дух сыскаря вдруг проснулся, и он нетерпеливо спросил:

– Вы могли бы показать дневники вашего отца?

В это время Катрин Бергер посмотрела на своего шефа, и в ее взгляде он прочел немой укор. Этот взгляд словно говорил: "Я в восхищении от того, как ты ловко дуришь старику голову, как выкручиваешься из неудобных положений, но это уже перебор". Но Макса уже нельзя было остановить. Он продолжал наседать.

– Мне интересно, господин Шмелев, что такое могло заинтересовать вашего сына. Поверьте, это необходимо для успеха дела, в том числе, возможно, для поиска вашего сына.

Старик сдался. Встал и куда-то удалился. Скоро появился снова и выложил перед Максом стопку тетрадок.

– Вот, господин Вундерлих. Смотреть только здесь. С собой я вам не дам.

Макс благодарно посмотрел на старика и, обращаясь к помощнице, сказал:

– Фрау Бергер, пообщайтесь пока с господином Шмелевым по-русски. Возможно, ему это будет приятно.

Он открыл первую тетрадку и сразу понял свою ошибку. Ему почему-то показалось, что Иван Шмелев должен был писать по-немецки. Как такое могло прийти в голову? Где он видел, чтобы дневники вели на чужом языке? Громко воскликнул:

– Фрау Бергер, придется вам не поговорить, а почитать по-русски, а мы с господином Шмелевым продолжим приятную беседу. Надеюсь, вы знаете, что нас интересует.

Катрин рассмеялась и забрала стопку, а Макс подсел к старику Шмелеву.

Примерно через полчаса Катрин сказала:

– Господин Вундерлих, мне кажется, что я уже понимаю, что могло заинтересовать Эрнеста Шмелева. Мы обсудим это позже. А господину Шмелеву доложим, когда получим положительные результаты.

Сыщик с помощницей встали и направились к выходу, по дороге выражая сердечную признательность господину Шмелеву. На прощание старик спросил:

– Фрау Бергер, то, что, по вашему мнению, могло заинтересовать Эрнеста, касается дома на Дорнкрацштрассе?

– Да, господин Шмелев.

23

Когда сели в машину и Макс завел мотор, помощница взглянула на шефа и прочла на его лице нетерпение. Незаметно улыбнулась и сказала:

– Потерпите, шеф. Вот сейчас выедем на автобан, и я коротко расскажу, что вычитала в дневниках Ивана Шмелева.

Макс петлял по улочкам Висбадена и думал о том, что бывшая помощница Мартина Хайзе оказала ему неоценимую услугу. О такой помощнице как Катрин можно было только мечтать. Украдкой он взглянул на нее краешком глаза. А она ведь еще к тому же привлекательна как женщина. Кстати, она говорила, что незамужем… А ведь он часто подумывает о спутнице жизни, которая разделила бы с ним "зигзаги" сыскной деятельности. Показался въезд на автобан. Что-то размечтался он сегодня… Надо перенаправить поток мыслей… В это время заговорила Катрин:

– Вот теперь уже можно, шеф. Начинаю. Ивану Шмелеву было известно, что у Севрюгина была какая-то коллекция. Из текста следует, что это ценные вещи. Этот Севрюгин даже обещал коллекцию Ивану, если он женится на его дочери Анастасии. Как я поняла, Иван был совсем не против. Но Анастасия выбрала другого. С ним и прожила некоторое время. Случайно Ивану довелось, оставаясь незамеченным, стать свидетелем того, как Анастасия с мужем что-то прятали на чердаке. Он не исключал, что это могла быть и та коллекция. Что уж там было, Иван так и не узнал. Вскоре после этого события мужа Анастасии призвали в вермахт и отправили на фронт, где он и погиб. Как вы понимаете, все это прочел и Эрнест Шмелев. Что-то родилось в его туманной голове. Неспроста он интересовался у отца, когда умерла Анастасия. Он понял, что у Анастасии был сын, и желал знать, в каком возрасте был наследник, когда умерла мать. Эрнест высчитал, что на тот момент мальчишка был еще в недееспособном возрасте, и вполне логично заключил, что о спрятанном на чердаке никому не известно. Мальчишка вырос и стал Оскаром Грюневальдом, который недавно продал дом, так, возможно, и не узнав, что на чердаке что-то есть.

Тем временем машина Макса въехала на Берзенплатц. Он припарковал машину, и вместе сыщик и помощница пошли в офис. Войдя в комнату, Макс сразу же заговорил:

– Получается, фрау Бергер, что совершенно посторонний человек что-то там себе вообразил и начал действовать.Тогда версия инспектора Брунса не выдерживает критики. Вряд ли человек, который идет на такое серьезное дело, будет брать с собой еще какого-нибудь наркомана, который – по версии Брунса – мог его убить. Тогда получается, что Эрнест Шмелев один наделал там разнообразных следов, повергших в ужас молодых Адамсов.

Катрин рассмеялась.

– А потом взял и сам себя убил. Да еще в спину.

– Совершенно верно, выглядит нелепо. Мы с вами подумали об одном и том же. Добавлю: все это еще раз подтверждает, что убитый не Эрнест Шмелев. Более того, Эрнест Шмелев убил этого человека. Потом попутно отправил в мир иной старика Хельма и скрылся. Еще посмею допустить, что убитый чем-то похож на Эрнеста Шмелева, чем и объясняется то, что старик Шмелев опознал в нем своего сына.

– И вот он самый главный вопрос, шеф. Откуда он взялся? Не это ли вы хотите спросить?

– Это, Катрин. И знаю, что вы ответите.

– И что же, шеф?

– Что это человек, связанный с Кузьмой Спицыным. Только где тогда сам Кузьма? Не хотите же вы сказать, что этот человек один был отправлен сюда Кузьмой.

– Нет, не хочу. Но соглашусь, что он стал жертвой Эрнеста Шмелева, не пожелавшего ни с кем делить мифическое сокровище.

Макс поставил на столик две чашки кофе. Прикурил сигарету и поднес зажигалку помощнице. Сел на диванчик, выпустил облачко дыма и сказал:

– Кстати, хотелось бы также знать, куда делся Эрнест Шмелев. Согласно нашей версии он убил двух человек и теперь совсем небезопасен для общества.

Катрин молчала. Она уже не до конца понимала, важно ли это – отыскать Эрнеста Шмелева или Кузьму Спицына. Кому это вообще нужно? Инспектор Брунс уже решил свою задачу. Перед сыщиком Вундерлихом вообще никто не ставил никаких задач. Точнее, та задача, которая была поставлена изначально, решена без всякого его участия. Но он уже придумал для себя новую. И будет рыть землю носом, пока не "упадет в изнеможении" или не провозгласит окончательную победу. Он просто уже не может, чтобы не докопаться до истины. Теперь у сыщика есть придуманное для самого себя объяснение, почему он продолжает копаться в этой старой истории из 45-го. И ему уже совершенно неважно, кем финансируется расследование и финансируется ли вообще. А что же она? Она у него просто проходит практику. И должна помогать в решении практических же вопросов. И никакой философии в отношении целесообразности тех или иных действий. Всякое действие целесообразно, если приближает к разоблачению преступника. Катрин взяла со стола чашку и сделала глоток. Выпустила тоненькую струйку дыма. Сказала:

– Думаю, он покинул Германию.

Макс вздрогнул от неожиданности. Версия показалась ему более чем неправдоподобной. Шальными глазами сыщик посмотрел на помощницу.

– Почему вы так думаете, фрау Бергер? Мог ли наркоман прийти к такой идее?

– В том-то и дело, что наркоман. От них можно ожидать что угодно.

Макс вскочил и быстро заходил по комнате. Помощница тревожно смотрела на шефа. Она впервые видела его в состоянии эмоционального возбуждения, но ни словом, ни жестом не отреагировала на новую для нее ситуацию. Макс, наконец, остановился, в упор взглянул на Катрин и сказал:

– И что же, фрау Бергер, только на основании того, что фигурант наркоман, вы выдвигаете столь необычную версию?

– Не только, шеф. Я взяла в расчет следующие факты…

– Какие же? – нетерпеливо спросил Макс.

– Факт первый – при убитом не оказалось никаких документов. А если он прибыл из другого государства, то ни на минуту не расстанется со своим хотя бы паспортом. Ведь в чужой стране документ может понадобиться ему в любой момент. Паспорт забрал наш наркоман, обнаружил, что убитый русский и даже чем-то похож на него. Факт второй – наш наркоман убивает двух человек и теперь решает, что исчезнуть из страны под чужим именем – лучшее, что можно придумать в его ситуации, – помощница задумалась, сделала очередную затяжку и, выпустив дым, продолжила. – Ну и, наконец, факт третий – Эрнест Шмелев действительно наркоман, что, безусловно, способствует принятию необычного решения.

Макс молчал. Версия помощницы звучит убедительно. По меньшей мере, является оригинальной. Другой сейчас все равно нет. Конечно, все требует проверки. Сыщик одобрительно посмотрел на помощницу и сказал:

– А что, Катрин, не так уж плохо. Вашу версию надо прокачать, – потом Макс помолчал и очень осторожно сказал. – А как же наши драгоценности? Неужели отказался от идеи? Или просто ничего не нашел? Тогда зачем убил человека?

– Вопрос "зачем" не самый продуманный, когда речь идет о представителе данной социальной категории. Разве мы можем знать, какую блажь родил в тот момент его воспаленный рассудок? А насчет мифической коллекции… вполне возможно, что кое-что прихватил с собой.

Макс поспешил вставить:

– Если коллекция реально существует.

– Безусловно, шеф.

Сыщик снова взволнованно заходил по комнате. Расследование пришло в точку, из которой исходили как минимум два направления последующего розыска. Можно было устанавливать реальность существования коллекции или попробовать пройти по следу убийцы. Какая ветвь имеет приоритет перед другой? Макс решил узнать мнение помощницы. Она недолго морщила лоб и сказала:

– Знаете, шеф, для нас одинаково важно и то, и другое, чего не скажешь о других заинтересованных сторонах.

– Кого вы имеете в виду, Катрин?

– Во-первых, инспектора Брунса. Думаю, он сомневается в собственной версии. Он очень не хотел бы ошибочно похоронить жертву, найденную в доме Адамсов, под именем Эрнеста Шмелева.

– Согласен. А что во-вторых?

– Во-вторых, старик Шмелев в первую очередь хотел бы знать, его ли это сын.

Макс улыбнулся.

– Вот и получается, что обе "заинтересованные стороны" заинтересованы в одном и том же. Так что пойдем по следу убийцы.

Помощница обрадованно кивнула.

– Замечательно, шеф, что мое мнение совпало с вашим. Правда, не представляю, где можно взять этот след.

– Все очень просто, Катрин. Вы же сами решили, что убийца покинул Германию. В аэропорту Франкфурта и возьмем след.

Она вопросительно посмотрела на Макса, а он подумал, что еще слабо представляет, как будет это делать.

24

Инспектор Брунс осторожно прикрыл дверь кабинета старшего инспектора Мозера и неуверенной походкой двинулся по коридору, в конце которого находился его служебный кабинет. Лицо инспектора не было хмурым, каким обычно бывало после посещения непосредственного начальника, но и назвать лицо Брунса, например, веселым или радостным сейчас не решился бы ни один сотрудник полицейского участка, попадись он инспектору на пути к кабинету. Однако рабочий день уже полчаса как закончился и инспектор в полном одиночестве прошествовал до двери кабинета и благополучно за ней скрылся.

Брунс сел в поворотное кресло и задумался. Лицо инспектора продолжало сохранять все то же выражение крайней удивленности и растерянности, вызванной неожиданной похвалой со стороны начальника. Мозер так и сказал:

– Похвально, Брунс, похвально.

Брунс не сразу понял, за что ему такая честь, и спросил:

– О чем вы, господин старший инспектор?

– Ну как же? Разве не вы установили личность убитого в доме семьи Адамс?

– Я, господин старший инспектор, – ответил тогда Брунс.

Сейчас, вертясь в кресле – полоборота влево, потом столько же вправо, – инспектор Брунс лихорадочно размышлял над тем, как бы похвала старшего начальника не вылезла ему боком. Версия, что убитым является сын старика Шмелева, казалась ему маловероятной. И чем больше Брунс размышлял над нею, тем более сомнительной представлялась ему эта версия. Что же делать? Тело убитого пора уже выдавать его отцу для захоронения. А вдруг ошибка? Чего доброго начнется эта обычная возня: эксгумация и прочие сопутствующие ей "прелести"… И ведь никто не подскажет, никто не посоветует… Голова трещала, и инспектор в очередной раз привел во вращение кресло, но, не успев вовремя затормозить, ударился ногой о стоящий рядом стул и громко чертыхнулся. А может быть, этот сыщик… Удобно ли звонить ему сейчас? Почему бы и нет? Такие могут работать круглыми сутками, для них главное – заработок.

Инспектор Брунс взял в руку трубку и набрал номер Макса.

– Сыскное агентство. Макс Вундерлих, – ответила трубка, и Брунс радостно сказал:

– Добрый вечер, частный детектив. Инспектор Брунс.

Макс едва не поперхнулся: несмотря на то, что мысль побеседовать с инспектором совсем недавно приходила в голову, звонок самого Брунса оказался для сыщика совершенной неожиданностью. Что бы это значило? Он перебрал в памяти детали последнего телефонного разговора с инспектором, размышляя над фразой, которую сейчас произнесет в трубку. Память справилась, и Макс сказал:

– Неожиданный звонок, господин инспектор. Пожалуй, хотите напомнить, что за мной должок.

– Какой, частный детектив?

– Ну как же, в прошлый раз вы обмолвились о некой услуге, которую я смогу вам, возможно, когда-нибудь оказать. Так вот заявляю: пока что таких услуг у меня для вас нет. К сожалению, но это так.

Брунс осторожно покашлял в трубку и сказал:

– Не цепляйтесь к словам, частный детектив. Я ничего от вас не жду, просто хочу поделиться с кем-нибудь своими сомнениями.

– Какими, господин инспектор?

Трубка помолчала и упавшим голосом сказала:

– Не дает мне покоя этот убитый в доме Адамсов. Старик Шмелев мог ошибиться.

Макс подумал про себя, что сомнения инспектора Брунса сейчас для него очень кстати, и смело пошел в наступление.

– Вот именно, господин инспектор. Я почти не сомневаюсь, что убитый не является сыном старика Шмелева.

– А кем же?

– Это мы сможем выяснить, если вы окажете мне одну услугу. И если окажется, что я прав, то это автоматически станет моей услугой вам. Интересно, не правда ли?

Инспектор Брунс молчал некоторое время. Его голова продолжала трещать и отказывалась понимать словесную казуистику частного сыщика. С трудом Брунс выдавил:

– Как-то странно вы изъясняетесь, частный детектив. Пощадите мою бедную голову после трудного рабочего дня..

Макс решил больше не мучить инспектора, посчитав, что тот уже готов выслушать любую версию сыщика. Сказал:

– Все очень просто. У меня есть версия по поводу личности убитого.

– И вы можете назвать его имя?

– Нет. Но я могу назвать имя другого человека, который, возможно, связан с убитым.

– И кто же это?

– Его зовут Кузьма Спицын.

Инспектор Брунс молчал, переваривая имя, названное сыщиком. Потом пролепетал:

– Тоже какой-нибудь русский?

– Да, из Москвы. Но вы должны мне помочь установить, прибыл ли он в Германию. Надеюсь, это в ваших силах? Рейсов из Москвы не так уж много.

– Их не так уж мало, частный детектив. Здесь придется попотеть. О каком периоде идет речь?

Макс на мгновение задумался, потом сказал:

– Давайте ограничимся последней неделей. Думаю, с высокой вероятностью попадем в цель.

Инспектор Брунс снова замолчал и заговорил лишь тогда, когда услышал в трубке легкое покашливание сыщика.

– Допустим, частный детектив. А как связан убитый с этим Кузьмой Спицыным?

– По моей версии, он должен был прилететь вместе с Кузьмой, но его имя мне неизвестно.

– А как же прикажете поступать мне?

Макс недолго думал и сказал:

– Не знаю, господин инспектор. Могу только предположить, что в самолете они сидели рядом. Если вам удастся вычислить место, на котором сидел Кузьма Спицын, то будет несложно выяснить имена пассажиров, сидевших рядом. Наш убитый должен тоже иметь русское имя. Вот как-то так. Более светлых мыслей у меня нет. Беретесь?

– Мне некуда деваться, частный детектив.

– Отлично, господин инспектор. Я перешлю на вашу электронную почту правильное написание имени этого Кузьмы. И прошу вас, не тяните. По-моему, мы оба заинтересованы в быстром результате.

Инспектор Брунс подумал, что суть дела сыщик так и не раскрыл, но промолчал и отключился.

Макс, окрыленный неожиданным успехом, поторопился за ширму заваривать кофе. Вернувшись с дымящейся чашкой, сел на диванчик и медленно глотал крепкий обжигающий напиток. Душа сыщика пела от того, что удалось так незатейливо поставить задачу инспектору Брунсу, при этом никак не посвятив его в "московскую" версию. Если таковая подтвердится, придется, конечно, довести до инспектора некоторые подробности дела. Но пусть это случится позже, пусть сейчас ничто не отвлекает Брунса от розыска Кузьмы Спицына и его подельника. Ведь наградой для полицейского будет установление настоящих убийцы и жертвы. А если сюда добавить и сам мотив, то чего еще может себе пожелать полицейская ищейка Брунс? Вполне достаточно, чтобы заслужить благодарность от начальства.

25

Кузьма Спицын сидел на скамейке в маленьком сквере и ел булочку с жареной колбаской. Возле скамейки, прямо на асфальте, стояла банка с пивом, к которой Кузьма периодически прикладывался. На этой же скамейке, положив под голову небольшой чемоданчик, Кузьма провел прошедшую ночь. Он уже успел заметить, что так ночуют местные бомжи. Ночи стояли теплые, и, если бы не отсутствие матраса или любой другой мягкой подстилки, такой ночлег можно было бы считать вполне удовлетворительным. Кузьма ушел из отеля, потому что денег оставалось как кот наплакал, а проживание в дешевом номере было основной расходной статьей скромного бюджета Кузьмы. Он пересчитал наличные деньги и вынужден был констатировать, что даже при самом жестком режиме экономии скоро его жизнь превратится в сущий ад. Если бы Кузьма в тот злополучный вечер догадался обшарить мертвое тело Землянина, то сейчас денег было бы наверняка больше (позже он узнает об ошибочности этого предположения), но ужас, сковавший тогда тело и мозг, позволил лишь покинуть на дрожащих ногах страшное место. Тяжело дыша он кое-как добрался до отеля, вошел в номер, повалился обессиленный на постель и забылся тяжелым сном.

А ведь все начиналось неплохо. Они получили туристические визы и благополучно добрались до этого Висбадена. Поселились в отеле, разыскали эту Дорнкрацштрассе (Кузьму передернуло, когда он в очередной раз попытался произнести про себя это название). Они даже разработали план действий. Надо признать, верховодил в разработке Землянин. Ну и что? Кузьма и не претендовал на первенство. Землянин пошустрее: как-никак прошел тюремную школу. Когда речь заходила о какой-нибудь авантюре, голова Землянина работала как у какого-нибудь профессора. А что он, Кузьма? Обыкновенный пьянчужка. Ну и что? Да, не повезло ему в жизни… Так, например, как его прадеду Павлу Севрюгину… Прабабка Аграфена говорила, что яблоко от яблони… Оно может и так… Только на какую почву упадет это яблоко… Вот если на гнилую, то с ним может случиться что угодно. Как, например, с ним, Кузьмой… Но ведь он законный наследник этого Севрюгина! Уж очень ему хотелось обладать императорским подарком. А почему он, собственно, решил, что канделябр где-то его дожидается? А он и не решал. Это Землянин так сказал. Авантюрист проклятый! Они разыскали этот дом. Им повезло. Оттуда кто-то вышел, и они за ним увязались. Уже на кладбище Кузьма понял, что этот человек его возможный родственник. Землянин уже придумал, как они подкатят к этому седовласому интеллигенту и что будут говорить. И вдруг неожиданность: интеллигент с чемоданами уезжает в неизвестном направлении, а в доме появляются незнакомые молодые очкарики. Что они здесь делают? До Землянина стало доходить, что это новые хозяева дома. Это как же так? В тот самый момент, когда они уже все продумали, почва вдруг уходит из-под ног! Может быть, в тех чемоданах уехал и императорский подарок? Но Землянин спокоен. В его профессорской голове быстро зреет новый план. Очкарики, оказывается, надолго покидают дом. Если не все уехало в чемоданах, то что-то осталось в доме. Это надо проверить. Не возвращаться же в Москву несолоно хлебавши! Они решают идти в дом. Страшно, но можно!

Кузьма остался под яблоней, откуда наблюдал за окружающей обстановкой, а Землянин пошел в дом на разведку. Они понимали, что за один раз всего не узнают, но с чего-то надо было начинать. Прошло уже полчаса, как Землянин скрылся за дверью дома. Кузьма даже несколько раз заметил в одном из окон слабый луч карманного фонаря и радостно отметил про себя, что Землянин время даром не теряет – что-то он выяснит уже сегодня. Ночь была душной, и Кузьма вытер рукавом липкий пот, выступивший на лбу. Внезапно распахнулась дверь, на пороге возник Землянин. Почему он пренебрегает осторожностью? Можно же как-то аккуратнее, потише… Землянин быстро устремляется к калитке. Почему он не идет к яблоне? Он забыл, где оставил подельника? Кузьма даже попытался тихо окликнуть Землянина. Не обращая на это никакого внимания, Землянин выскакивает на улицу, поворачивает направо и исчезает в темноте. Через непродолжительное время до Кузьмы донесся слабый человеческий крик, потом снова стало тихо. Кузьма не знал, что делать дальше. Такая ситуация не была предусмотрена в разработанном ими плане. Он решился войти в дом и прямо в холле обнаружил распростертое тело Землянина. Свет уличного фонаря слабо освещал тело, но у Кузьмы не было никакого сомнения, что это Землянин, его сосед и собутыльник из дома на Проспекте мира. Ноги Кузьмы задрожали, и он, пятясь задом и держась за стены, выбрался наружу.

Кузьма доел колбаску, допил пиво и швырнул банку в стоящую неподалеку урну. На удивление, банка попала в цель и улеглась рядом с остальным мусором. Это привело в восторг потомка фабриканта Севрюгина, и он на какое-то время отвлекся от мрачных мыслей. Продолжалось это недолго, и совсем скоро вопрос "что делать?" снова настойчиво застучал в уже поседевшие виски Кузьмы. Ему было вполне понятно, что Землянина убили и сделал это тот человек, который выскочил из дома и исчез в неизвестном направлении. Что делал тот человек в доме? Кузьма почесал затылок. Не очкарики же его пригласили… А вдруг они… Просто наняли посторожить дом. Как-то странно тогда он его сторожил: в полной темноте и без единого звука. А может быть, это обыкновенный вор? А Землянин попал под его горячую руку. Других версий у Кузьмы не было. В полицию он, конечно, не пойдет. Какой толк от свидетеля, который фактически ничего не видел? Землянину уже не поможешь, зато вызовешь на себя огонь из тысячи вопросов, на многие из которых невообразимо сложно ответить, даже если их зададут по-русски. Нет, полиция – это не для него…

Солнце тем временем достигло своей высшей точки и его беспощадные лучи захватили уже всю скамейку. Стало жарко. После съеденной колбаски и выпитого пива Кузьму клонило в сон. Он даже вздремнул на некоторое время. Спал Кузьма недолго, потому что непонятно откуда набежавшая туча вдруг закрыла солнце и по скамейке забарабанили крупные капли дождя. Они застучали по черному чемоданчику, по потному лицу Кузьмы, а одна, особенно крупная, ударила в его закрытое веко. Кузьма испуганно вскочил со скамейки, схватил чемоданчик и быстро ретировался под ближайшее дерево с густой кроной. Пока он, стоя под деревом, собирал рассыпавшиеся мысли, дождь закончился, а вновь засиявшее солнце принялось быстро удалять остатки влаги со скамейки.

Кузьма смотрел на поднимающийся над скамейкой пар и думал про Землянина. Такую кличку ему дали не только из-за его настоящей фамилии. Кто-то из дворовых доминошников как-то сказал: "Послушай, Витька, твоя фамилия Землянский. Это значит, что ты с планеты Земля. Будем тебя звать Землянином. Так солиднее." Витька еще тогда смачно ударил доминошным камнем по облезлому столу и воскликнул: "Рыба!" Потом победно посмотрел на доминошников и добавил: "А это вроде как созвездие." Вот и нет больше еще одного землянина. Как корова языком слизала. А Кузьма Спицын ничем не может ему помочь в этом чужом городе Висбадене. Зачем только втянулись в авантюру? Улететь что ли в Москву? Витьку как-то похоронят в чужой немецкой земле. В Москве у него все равно никого нет. Как же добраться до Москвы? Деньги на билет где взять? Пойти с протянутой рукой? Кузьма уже успел заметить, что здесь достаточно попрошаек. И что характерно – никто их не гоняет. Ходят как на работу. Он вспомнил о сумме наличных в кармане брюк. Мало, совсем мало денег осталось! Как ни крути, а в Москву лететь все равно придется – виза-то у него не бесконечная… А в дом этот соваться страшно… Вдруг и с ним, как с Землянином. От безысходности хотелось выть. Но он же потомок фабриканта Севрюгина, пусть, так сказать, и по "незаконнорожденной ветке", пусть и пьянчужка… "Яблоко от яблони…" – говорила прабабка Аграфена…

26

Сыщик Макс Вундерлих анализировал события последних дней. Он уже не мог ответить даже самому себе, какое дело ведет. "Нормальным" в его собственном понимании это дело не являлось. Нет нормального договора с нормальными клиентами. Нет вообще никаких клиентов. Он сам клиент у самого себя. Какие-то встречи, беседы с людьми, которым он ничего не должен. Не должен? Макс встал с диванчика и заходил по комнате. Это он так считает, что не должен. А эти люди думают иначе. Старик Шмелев уже надеется, что сыщик разыщет его сына. Инспектор Брунс сомневается в собственной версии и надеется, что Макс ему поможет. С инспектором, правда, не все так однозначно. Он тоже может помочь Максу. На него надеется сам Макс. Супруги Адамс уже ни на кого не надеются. Им это, пожалуй, уже и не нужно. "Привидения" к ним больше не ходят, подозрение с них снято. Они, конечно, не подозревают, что "привидения" приходили к ним из-за возможной мистической коллекции, спрятанной на чердаке приобретенного ими дома. Макс на секунду задумался. Интересно, окажись коллекция вполне реальной, кому она теперь должна принадлежать? Юридических документов на нее нет, Оскар Грюневальд продал дом вместе с находящимся в нем имуществом… Молодые Адамсы приобрели дом с имуществом… Тогда им это все и принадлежит? Здесь, пожалуй, без нормального юриста не разберешься. Интересно, что бы сказала Катрин Бергер? Надо бы спросить при случае. Внезапно Макс подумал, что ему не хочется ждать этого случая, что хочется, чтобы случай представился немедленно – он почувствовал, что должен видеть помощницу. Почему? Разве есть сейчас вопросы, которые ему необходимо с ней обсудить? Таких вопросов нет. Он боялся признаться самому себе, что хочет видеть ее как женщину, с которой ему приятно беседовать. Она будет ему что-то доказывать, а он, не вникая в суть ее рассуждений, будет просто слушать ее ненавязчивое жужжание и наслаждаться звуками ее голоса. Позвонить ей просто так он еще не решался. Как она отнесется к этому? Ведь он для нее шеф. Нет, он еще не может на это решиться… Вот если бы она сама…

Потом Макс принялся думать о том, справится ли с поставленной задачей инспектор Брунс. От этого зависело многое. По меньшей мере, можно будет установить личность убитого. Это убережет Брунса от досадной ошибки. Правда, еще немало придется повозиться, чтобы разыскать убийцу. Лично он, сыщик Макс Вундерлих, знает, что убийца Эрнест Шмелев. Но это еще надо доказать. Если он в Москве, попробуй разыщи его там… Зазвонил телефон. Кто бы это мог быть? Макс услышал знакомое жужжание. Разве не об этом он мечтал десять минут назад? Не надо показывать, что он до смерти рад. Сказал:

– Добрый день, фрау Бергер.

Она, оказывается, интересуется, удалось ли ему взять след Эрнеста Шмелева. Она ответственная помощница? Или тоже просто хочет общения с ним? Безразличным тоном ответил:

– Если у вас есть время, можете приехать. Я расскажу все подробно.

Какие подробности он может ей доложить? Все эти подробности укладываются в трехминутный телефонный разговор. Заставлять человека приехать из-за такого пустяка… Сейчас она откажется, сошлется на какие-нибудь дела. Катрин ответила:

– Пожалуй, подъеду, шеф. Сегодня я свободна.

Чтобы скрыть радость в голосе, Макс коротко ответил:

– Жду.

Катрин сидела на диванчике и пила кофе, приготовленный им. Она захватила с собой парочку сэндвичей и один предложила шефу. Макс улыбнулся и, взяв сэндвич, сразу же впился в него зубами. Помощница с хитроватым прищуром посмотрела на шефа и поняла, что ее сэндвич очень кстати. Он уже два раза повторил ей историю о том, как позвонил инспектор Брунс и пожаловался на одолевающие его сомнения, а она поделилась новостями с ее юридического факультета. Повисла пауза, которую первой нарушила Катрин:

– Ловко у вас получилось, шеф. Инспектор даже не пытался возразить?

– Куда ему деваться? Хотя по его голосу я понял, что его устраивало не все.

– Еще бы. Подчиниться частному сыщику… Это не в правилах государственных полицейских.

Макс улыбнулся.

– Вы знаете, Катрин, я не впервые имею дело с полицейскими. Признаюсь, их участие почти всегда было для меня небесполезным. Они задирают нос перед такими, как я, но я на них не держу обиды. Главное – правильно использовать особенности их служебных отношений. Я всегда один, сам себе начальник, а у такого инспектора Брунса их куча. Я даже рад, что смогу ему помочь. А он – автоматически мне. Согласитесь, их ресурс гораздо больше нашего, – Макс помолчал, потом добавил. – А вообще-то мы делаем одно дело – боремся с человеческими пороками.

Помощница вдруг расхохоталась:

– А мы с вами разве не подвержены человеческим порокам?

Макс задумался, не зная, как ответить. Вопрос сразил его наповал. Помощница испытующе смотрела на шефа, а тот подумал, что прежняя помощница Мартина никогда не задавала ему таких необычных вопросов. Что бы такое сказать, чтобы это не выглядело кривлянием? Катрин – женщина тонкая. Молчание затянулось. Наконец, сыщик выдавил:

– Конечно подвержены, Катрин. Главное – мы не должны использовать наши пороки против фигурантов наших расследований. В этом, если хотите, состоит наша честность.

Он замолчал. Молчала и Катрин. Макс пытался понять, не сморозил ли он глупость. Он не представлял, что думают современные студенты о таких высоких материях. Когда он учился на экономическом, в его окружении такие проблемы не обсуждались Экономика – вещь вполне себе практическая. Наконец, Катрин сказала:

– Ответ принимается, шеф. В нем есть что-то оригинальное.

Макс вдруг решился неожиданным образом сменить тему разговора.

– Послушайте, Катрин, давайте договоримся: я для вас больше не шеф и не господин Вундерлих. Называйте меня просто Макс. Мы знакомы уже не первый день.

Она недолго думала и ответила:

– Слушаюсь и подчиняюсь, шеф.

Макс рассмеялся.

– Ну и отлично.

Потом они прикурили по новой сигарете и некоторое время молчали, выпуская табачный дым и наблюдая, как он завихряется в воздушном потоке вентилятора. Разговор на темы, не связанные с расследованием, пока клеился плохо. Макс пока не представлял, что еще он может обсуждать с помощницей после того, как они перешли почти на "ты", – он был уверен, что постепенно им удастся избавиться и от "вы". Тут сыщик вспомнил, что хотел поинтересоваться мнением Катрин по поводу юридического статуса коллекции фабриканта Севрюгина, но в это время зазвонил мобильный телефон. Макс быстро нажал кнопку. Трубка заговорила голосом рыженькой фрау Адамс. Это было более, чем неожиданно, и Макс включил громкую связь, при этом он многозначительно посмотрел на помощницу. Между тем фрау Адамс щебетала:

– Господин Вундерлих, они снова здесь.

– Кто, фрау Адамс?

– Как кто? "Привидения".

Брови Катрин Бергер поползли вверх, а Макс продолжил:

– Не может быть, фрау Адамс. По-моему, полиция уже выгнала из вашего дома всю эту нечисть. Разве не так?

– А я вам говорю, что явления "привидений" возобновились. В дом снова кто-то приходит.

Макс загадочно взглянул на Катрин и сказал:

– Вызывайте снова полицию, фрау Адамс.

– Нет уж, господин Вундерлих. Вы же хотели с нами подписать договор. Все испортил этот неожиданный труп. Давайте вернемся в исходную точку. Мы готовы подписать договор с вами.

– Хорошо, фрау Адамс. Я должен подумать, посоветоваться с фрау Бергер. Я сам наберу вас.

– Когда, господин Вундерлих?

– Думаю, очень скоро. Потерпите пару дней.

Макс прошел до окна, потом вернулся. Зачарованно посмотрел на помощницу.

– Что скажете, Катрин? Мистика?

– Нет, Макс. Никакой мистики. Думаю, это "привидение" зовут Кузьма Спицын.

27

На Шиллерштрассе было ветрено и шел дождь. Не обычный, мелкий и противный, а довольно крупный и какой-то жизнерадостный. Подхватываемая ветром дождевая вода иногда ударяла в окно офиса и причудливыми потоками стекала по стеклу. Макс с сигаретой в руке подошел к окну и наблюдал за редкими спасающимися под зонтами прохожими. Сыщик уже давно почувствовал голод, но терпеливо ждал окончания потопа. "Такой дождь долго продолжаться не может", – подумал он и вернулся к диванчику, на котором стояла пепельница. Затушил сигарету и аккуратно присел. Тем не менее упругая поверхность диванчика вздохнула и наклонила пепельницу так, что верхняя часть горы окурков съехала на потертую кожу. "Какое свинство", -подумал Макс. – "А всему виной обычная лень". Он встал, собрал в пепельницу окурки и высыпал содержимое в мусорное ведро, а потом еще долго мочалочкой удалял с диванчика остатки пепла. Зазвонил телефон. И это было кстати.

– Добрый день, частный детектив, – голос инспектора Брунса не был поникшим, как в прошлый раз. Его скорее можно было назвать торжественно-приподнятым.

– Слушаю вас, господин инспектор. Неужели что-то получилось?

Брунс долго рассказывал, как непросто ему было выяснить все, что он сейчас расскажет, и Макс терпеливо слушал, иногда подбадривая инспектора замечаниями типа "неужели", "как же вам повезло" или "это ж надо". Наконец, настал момент, когда уже можно было спросить:

– Так что же мы имеем, господин инспектор?

– Был такой пассажир, частный детектив. Именно Кузьма Спицын. Рядом с ним сидел Виктор Землянский.

– Вы уверены, инспектор, что этот Виктор Землянский единственный, кто сидел возле Кузьмы Спицына?

– Место Кузьмы Спицына было возле иллюминатора, так что у него мог быть только один сосед.

Сердце сыщика забилось от радости. Как все же хорошо, когда факты подтверждают версию! Молодец Катрин.

– Замечательно, господин инспектор. Дело осталось за малым.

– Но я все же не понимаю, господин Вундерлих, как мы докажем, что убитый и есть Виктор Землянский. Тем более, что мне удалось установить еще один неприятный фактик.

– Какой, господин инспектор?

– Совершенно случайно мне удалось заглянуть в базу пассажиров, улетающих из Франкфурта в Москву.

– Вы просто универсал, господин инспектор, – сказал Макс, еще не понимая, куда клонит Брунс. Инспектор Брунс тем временем продолжал:

– Так вот я установил, что Виктор Землянский снова вылетел в Москву.

– И когда же?

– На следующий день после обнаружения трупа в доме Адамсов. По вашей версии, так сказать после собственного убийства. Вам не кажется это странным?

Сердце Макса забилось с удвоенной радостью.

– Нет, не кажется. Вы даже не представляете, господин инспектор, какой замечательный дополнительный факт вы установили.

Инспектор Брунс забурчал в трубку:

– Куда уж замечательней. До сих пор мне не встречались трупы, которые сами летают на самолетах. Может быть, вы, частный детектив, все же наконец объяснитесь?

– Объяснюсь, инспектор. Дайте мне пару дней.

– Но не больше, частный детектив. Услуга за услугу. Время не терпит. Ко мне снова обращался старик Шмелев.

– И что же он, наконец, отказался признать убитого своим сыном?

– Напротив, мы снова ходили в морг, и старик еще раз заверил меня, что это его сын. Он попросил побыстрее выдать тело для погребения.

– Решим и этот вопрос, господин инспектор, – сказал Макс, хотя пока совсем не представлял, что может означать выходка старика Шмелева.

***

Макс ожидал прибытия супругов Адамсов. Прежде чем заключить с ними договор, сыщик хотел выслушать рассказ рыженькой фрау Адамс (он не сомневался, что именно она это будет делать) о подробностях возвращения "привидений" в многострадальный дом на Дорнкрацштрассе. Еще с утра Макс предупредил Катрин Бергер, что будут клиенты, и попросил ее поприсутствовать. В телефонном разговоре он никак не намекнул помощнице, что хорошо бы ей приехать пораньше. Он был уверен, что Катрин поступит так без всяких напоминаний. Теперь, то и дело поглядывая на часы, Макс уже начал жалеть, что не сказал ей об этом. В это время раздался звонок в дверь, и Макс сразу же пожалел, что позволил себе такие мысли. Помощница не подвела. Она вошла в комнату, как-то необычно посмотрела на шефа и сказала:

– Добрый день, Макс. Я тут подумала, что вы наверняка захотите что-нибудь обсудить, и приехала пораньше. Извините, если нарушила ваши планы.

Он молча выслушал, не глядя при этом в ее глаза, чтобы скрыть счастливое сияние собственных. Она еще просит об извинении… Ну да, она должна так говорить… Сказал:

– Ну что вы, Катрин! Очень даже кстати, что вы приехали пораньше: есть куча новостей. Кофе хотите?

Она кивнула, а Макс радостно бросился за ширму. Когда оба уже сидели на диванчике и первые кольца табачного дыма поднялись к потолку после первых сделанных глотков кофе, помощница спросила:

– Так какие новости, Макс?

– Новостей много и все от инспектора Брунса.

Она замерла, а он подумал, что она готова к любому результату расследования, проведенного Брунсом. Все-таки стопроцентной уверенности в собственной версии у нее не было… Она, конечно, допускала, что его величество случай может подставить ножку… Сыщик испытующе смотрел на помощницу, потом улыбнулся и поспешил сказать:

– Ваша версия верна, Катрин.

– Какая, Макс? Если вы имеете в виду предположение о том, что явление "привидений" в доме Адамсов связано в том числе с нашими московскими авантюристами, то это наша общая версия. А если…

Он не дал ей договорить. Быстро вставил:

– Тогда речь идет о двух версиях, и обе верны. В том числе ваша об исчезновении Эрнеста Шмелева. Информация инспектора подтверждает это.

На этот раз не выдержала помощница:

– И что же установил инспектор?

– Достаточно любопытные факты, Катрин. Кузьма Спицын прилетел в Германию вместе с неким Виктором Землянским.

Она ухмыльнулась:

– Я же говорила вам, что всегда найдется какой-нибудь авантюрист, который раззадорит вот такое нерешительное существо.

– Это еще не все. Инспектор выяснил, что Виктор Землянский вернулся в Москву.

Помощница расхохоталась.

– Представляю, Макс, лицо инспектора, когда он рассказывал вам об этом.

– Да, это было бы очень интересно, но мой телефон, к сожалению, не передает изображение говорящего, – пошутил сыщик и добавил. – Есть, правда, один непонятный фактик, о котором сообщил инспектор.

– Какой, Макс?

– Старик Шмелев требует выдачи тела с целью захоронения. Что думаете об этом?

Помощница сделалась совсем серьезной, от недавней не сходившей с лица улыбки не осталось и следа. Она отставила чашку с кофе, откинулась на спинку диванчика и прикрыла глаза. Шеф терпеливо ждал. Наконец Катрин зажужжала, и это было как раз то жужжание, которое ему так нравилось.

– У меня только одна версия, Макс. Я думаю, что старик каким-то образом узнал, что его сын жив и находится в безопасном месте. Теперь он решил, что хорошо бы как можно быстрее «захоронить сына», чтобы полиция о нем забыла. Он обеспечивает, так сказать, тылы своего наркомана. Единственный все же сын.

Макс улыбнулся, потом, спрятав улыбку, сказал:

– Я думал примерно о чем-то таком же. Одним словом, старик не так уж прост. Пока у меня, правда, нет однозначного мнения, может ли этот факт как-то повлиять на договор с клиентами.

– Что вы имеете в виду?

– Всего лишь то обстоятельство, что у нас могут возникнуть дополнительные сложности при реализации договора. Вы так не думаете, Катрин?

Помощница снова взяла в руку чашку с кофе.

– Пока не вижу связи, Макс.

– Хорошо, Катрин. Заключим договор так, как будто ничего не случилось. Однако, сами понимаете, нам еще придется заняться выяснением причин столь странного поведения старика.

Она кивнула и сказала:

– А все-таки информация инспектора очень важна. Вот поймаем Кузьму Спицына и дело можно будет закрывать. Кстати, как вы собираетесь это делать?

– Очень просто. Поскольку вы утверждаете, что этот Кузьма ни на что не способен, пойдем в дом вдвоем и возьмем его.

– Как возьмем? – почти прокричала помощница.

– Не пугайтесь, Катрин. Просто так говорят. Все будет иначе. Например, вы прокричите: "Стойте, Кузьма. Вы разоблачены". Он, безусловно, узнает вас и сдастся. Разве не так?

Макс испытующе смотрел на помощницу, стараясь не расхохотаться. Она неуверенно спросила:

– Может быть, все-таки пригласим полицейских? Теперь я вижу, что инспектор Брунс не откажет.

– Думаю, обойдемся своими силами. Не волнуйтесь, Катрин, захвачу свой пистолет.

Она с ужасом смотрела на шефа.

– У вас есть пистолет?

– А что тут особенного? Сейчас он в моем сейфе.

Ужас не уходил с ее лица. Катрин облизала пересохшие губы.

– Вы уже когда-нибудь им пользовались?

Макс улыбнулся.

– Если честно, Катрин, я только брал пистолет с собой. И было это всего-то пару раз. Стрелять мне из него не приходилось.

В комнате повисло молчание. Бледное лицо помощницы демонстрировало сложную гамму эмоций, переполнявших ее душу. Макс решил, что пора выводить Катрин из этого состояния.

– А чего вы так разволновались? Можете не ходить со мной. Я справлюсь один. Правда, в лицо Кузьму Спицына знаете только вы.

На лице помощницы вдруг появилась решительность. Она быстро заговорила:

– Как же я брошу вас? Будь, что будет.

– А ничего не будет, Катрин. Главное, чтобы появился Кузьма. Боюсь, что он не каждый день становится "привидением". Так что нам, возможно, придется убить не один вечер, – Макс немного помолчал, потом добавил. – Не можем же мы отдать полиции лавры победителя… Да и клиенты желают, чтобы этим делом занялся я. Фрау Адамс так и заявила, что не хочет больше иметь дело с полицией.

Катрин немного успокоилась и продолжила:

– И наше дело снова приобретает осмысленность. Жалко только, что оно близко к завершению. Теперь Кузьма расскажет обо всех подробностях. Он не станет отпираться – иначе ему можно будет вменить незаконное проникновение в жилище с целью ограбления. Других кандидатов в "привидения", по-моему, больше не предвидится… Ну а ловить убийцу Виктора Землянского и старика Хельма предоставим инспектору Брунсу. В конце концов, интерпол еще никто не отменял…

Раздался звонок, и это означало только одно: рыженькая фрау Адамс нажала на кнопку в бронзовом обрамлении. Макс посмотрел на часы и сказал:

– Наши клиенты точны. Так что, Катрин, оставим пока наши мечтания о том периоде, когда с "привидениями" будет покончено. Тем более, что не все так ясно и однозначно.

Помощница исчезла за дверью и скоро привела за собой супругов Адамс. Затараторила, как и ожидалось, фрау Адамс:

– Господин Вундерлих, я так рада, что вы снова согласились взяться за это дело. Мы с мужем сходим с ума: в прошлый раз все было понятно – забрели какие-то наркоманы; один из них убил другого. А что теперь? Что такое есть в нашем старом доме, что привлекает непонятных людей?

– Кое-что есть, фрау Адамс. Точнее так: люди думают, что у вас есть это "кое-что".

– А как думаете вы, господин сыщик?

– Я думаю, что "это" у вас может быть.

Фрау Адамс посмотрела на Макса шальными глазами.

– И что же это?

– Сокровища, – ответил Макс так, что невозможно было понять, шутит он или нет.

Рыженькая проектировщица бурно отреагировала:

– Вы шутите, господин Вундерлих?

– А как бы вам хотелось, фрау Адамс?

Глаза супруги еще больше округлились, но неожиданно вмешался Георг Адамс.

– Было бы неплохо, господин Вундерлих, чтобы там в самом деле были сокровища. Нам еще столько предстоит выплачивать за этот дом. Похоже на то, что вы, господин сыщик, о чем-то догадываетесь, но не хотите нам говорить.

Макс решил успокоить супругов:

– Давайте не будем торопить события. Поймаем очередное "привидение", а потом поговорим обо всем остальном. Расскажите лучше, фрау Адамс, какие сейчас признаки того, что в доме кто-то бывает. В прошлый раз вы рассказывали о сдвинутом коврике, о сброшенной на пол куртке…

Ирма Адамс быстро отреагировала:

– У вас хорошая память, господин сыщик. Я тогда еще рассказывала о сдвинутом стуле, приоткрытой дверце… На этот раз в кухне на полу я обнаружила сброшенную со стола ложку… Кроме того какой-то запах…

– Какой запах? – спросил Макс и подумал, что если это Кузьма Спицын, то вполне возможно, что после убийства подельника он живет и спит где придется, а значит, давно не мылся. В это время фрау Адамс наморщила носик и сказала:

– Господин Вундерлих, вы когда-нибудь проходили рядом с каким-нибудь бомжом?

Макс понял, что догадка была правильной, и сказал:

– Не только проходил, но даже разговаривал с этими типами. Вы не можете представить, фрау Адамс, какими замечательными свидетелями они порой оказываются!

– Ну так вот в нашем доме я почувствовала запах такого "свидетеля"…

Макс улыбнулся.

– Понятно, фрау Адамс. Скажите, в вашем доме есть чердак?

– А как же? В холле расположена лестница, которая ведет на чердак.

– Вы бывали там?

– Ни разу. Бывший владелец признался, что он сам там никогда не был. А почему вы интересуетесь, господин сыщик?

– Мне интересно знать, не заметили ли вы какие-нибудь следы вблизи лестницы?

Ирма Адамс глубокомысленно задумалась. Для порядка потерла лоб, потом сказала:

– Нет, господин Вундерлих. Ничего примечательного. Когда мы сдадим наш объект и начнем, наконец, жить в доме, Георг обязательно слазит на чердак. Он у меня мастер на все руки.

После таких слов Георг Адамс смутился и поправил очки. Сурово посмотрел на супругу, но было заметно, что слова жены ему приятны. Макс с наслаждением наблюдал за супругами. Заложил руки за спину и несколько раз прошелся вдоль диванчика. Потом, обращаясь к помощнице, сказал:

– Фрау Бергер, у вас есть вопросы к нашим клиентам?

Катрин пожала плечами и в тон шефу ответила:

– Пожалуй, нет, господин Вундерлих. Фрау Адамс все прекрасно описала.

Сыщик кивнул и сказал:

– Тогда сейчас и подпишем договор. Вы не против, фрау Адамс?

– Нет, господин Вундерлих.

Макс посмотрел на супруга и, легко улыбнувшись, спросил:

– А вы, господин Адамс?

– Безусловно, не против, господин сыщик. Пора положить конец этим несанкционированным посещениям. Очень не хотелось бы еще раз пережить события, подобные произошедшим той злополучной ночью.

Когда договор был подписан и проводившая клиентов Катрин вернулась в комнату, Макс сказал:

– Ну вот, Катрин, дело снова обрело нормальный характер. Есть нормальные клиенты и, что самое главное, мы уже знаем почти все подробности дела. И если Кузьма Спицын не оставит свои попытки завладеть.., – сыщик вдруг запнулся, подбирая нужные слова, – "неизвестно чем", то скоро мы припрем его к стенке и заставим раскрыть темные стороны этой истории.

Помощница молчала. Макс внимательно смотрел на ее лицо, стараясь догадаться, о чем она думает. В голову не пришло ничего путного, и он наугад спросил:

– О чем вы думаете, Катрин? Может быть, снова о потемках русской души?

– Не знаю, Макс. Поживем – увидим…

28

За два дня до того, как счастливые супруги Адамс после подписания договора с сыщиком Вундерлихом покинули его офис, в дверь дома старика Шмелева позвонил незнакомый мужчина средних лет. Между стариком и незваным гостем произошел короткий разговор.

– Здесь живет господин Петер Шмелев? – по-русски спросил незнакомец.

Старик Шмелев подозрительно посмотрел на гостя и, не приглашая того в дом, ответил:

– Да, уважаемый. Интересно, откуда вам известно, что я говорю по-русски?

– От вашего сына Эрнеста.

– И когда же он вам об этом сообщил? – все так же подозрительно спросил старик.

– Вчера, господин Шмелев.

Старик вспылил:

– Послушайте, уважаемый. Оставьте ваши неуместные шуточки. Мой сын убит, а тело его в настоящий момент находится в полицейском морге.

Незнакомец сузил глаза и сказал:

– Послушайте, господин Шмелев, мне не до шуточек. Вчера в аэропорту Шереметьево ко мне подошел мужчина и слезно просил передать письмо господину Шмелеву из Висбадена. Мне это было не очень удобно, ведь я летел только до Франкфурта. Но он выглядел настолько измученным, что я сдался. Так что держите, – незнакомец достал из кармана конверт и протянул его старику. Потом добавил. – Вы же узнаете почерк сына, а я, пожалуй, уже пойду.

Старик изменился в лице и, судорожно сглотнув, произнес:

– Уважаемый, задержитесь еще на минутку.

Старик исчез в доме, но через минуту вернулся с фотографией в руке.

– Скажите, уважаемый, человек, который передал вам это письмо, похож вот на этого на фотографии?

Незнакомец недолго рассматривал фото. Сказал:

– Да, это он.

– А на словах он ничего не велел передать?

– Нет, господин Шмелев. Все в письме. Он сказал, что вы поймете. Так я пойду…

– Спасибо, – пробормотал старик и долго провожал взглядом удаляющуюся фигуру незнакомца, у которого от волнения не спросил даже имени.

Старик Шмелев сидел на диване и рассматривал письмо, написанное якобы Эрнестом. Чем дольше он всматривался в буквы, расставленные неуверенной рукой, тем больше убеждался, что слово "якобы" здесь, пожалуй, лишнее, что текст написан Эрнестом. Старик смог даже представить состояние сына в тот момент, когда тот выводил эти каракули. Бедный Эрнест! У него, понятное дело, нет ни телефона, который он скорее всего где-нибудь обронил, находясь в лихорадочном состоянии, ни нормальной ручки, которая не рвала бы бумагу как эта, которую он у кого-нибудь выпросил. Да и что нормальное может быть у наркомана? Письмо было совсем коротким, и старик принялся уже в третий раз перечитывать текст:

Отец!

Я в Москве. Долго рассказывать, как я здесь оказался. Одно скажу – я убил двух человек. Теперь на моей жизни можно поставить крест. В Германию я вернуться не могу. А что здесь? Скорее всего тоже пропаду. Ты же знаешь… Хочу только сообщить тебе, что все, что написано в дневниках деда Ивана, правда. Я был в этом доме на Дорнкрацштрассе. Там на чердаке я даже кое-что нашел, что и прихватил с собой. Надеюсь, мне удастся это продать и протянуть некоторое время… Не предпринимай ничего для моего розыска: боюсь, твои усилия могут только навредить.

Эрнест

Старик Шмелев свернул листок вчетверо и сунул его в карман куртки. Потом собрал в стопку тонкие тетрадки, лежавшие рядом, и отнес их в выдвижной ящик, где они до того злополучного дня без всякой надобности пролежали много лет. В этом же ящике старик взял карманный фонарь и снова сел на диван. Ему было страшно, он сознавал, что то, что он задумал, преступно по своей сути. Может быть, отступить? Еще не поздно это сделать. А может быть, ему как-то удастся помочь Эрнесту? Старик Шмелев вздохнул, встал с дивана и посмотрел в окно – вечерняя мгла плотно окутала деревья в саду. Уже нельзя было различить отдельные ветви, тем более листья – лишь расплывчатые контуры всей кроны дерева слабо различались на фоне темнеющего неба. "Пора", – прошептал старик и вышел из дома.

Возле дома на Дорнкрацштрассе Петер Шмелев остановился и внимательно оглянулся по сторонам. Убедившись, что никто его не видит, старик открыл калитку и быстро подошел к входу в дом. Дверь была заперта, но он быстро справился с нехитрым замком. Приоткрыл дверь и прислушался. В доме было настолько тихо, что ухо старика отчетливо услышало тиканье часов, висящих на стене в холле. Он вошел в дом и прикрыл за собой дверь. Луч карманного фонаря робко пробежал по полу холла и замер возле места, где начиналась лестница на чердак. Старик Шмелев приблизился к лестнице, взялся правой рукой за перила и выключил фонарь. В полной темноте он сделал первый шаг.

***

Сыщик Макс Вундерлих и его помощница Катрин Бергер не спеша шли по Дорнкрацштрассе. Было уже достаточно темно, тусклые фонари (типичное явление для окраинных улочек немецких городов) слабо освещали улицу. Макс взглянул на часы и тихим голосом сказал:

– Катрин, сегодня вечная немецкая экономия нам на руку: мы не так заметны для посторонних. Но надо поторопиться: скоро взойдет луна, а она не такая жадная, как городские электросети.

Катрин тихонько засмеялась.

– А кого мы боимся, Макс? У нас договор с клиентами и мы имеем полное право идти туда, куда идем.

– Тем не менее было бы лучше, чтобы нас никто не видел. Во избежание непредвиденных случайностей. Безусловно, мы докажем свои права, но представьте, сколько времени придется потерять.

Они ускорили шаг. Помощница посмотрела в небо и сказала:

– Вы знаете, Макс, раньше я никогда бы не смогла себе представить, что в такую чудесную ночь буду идти на какое-нибудь задание.

Сыщик усмехнулся:

– Когда-то, Катрин, вы, наверное, не могли представить, что будете учиться на юридическом? Не так ли?

Она ничего не ответила, а он вдруг сказал:

– Кстати, вот и наш номер восемь. Едва не проскочили.

Возле двери дома Макс покопался в кармане и извлек оттуда ключ, любезно предоставленный клиентами. Не включая карманный фонарь, ощупал пальцами левой руки замок и подвел правой рукой ключ к замочной скважине. Макс надавил на ключ и в тот же момент почувствовал, как дверь уходит от ключа. Что это? Он взялся за ручку и сразу же понял, что дверь не заперта. Прошептал:

– Похоже, Катрин, что наше "привидение" уже в доме. Не рассчитывал я на такой успех в первый же день.

Помощница неожиданно разволновалась:

– Что же делать, Макс?

– Ничего особенного. Просто тихонько входим. Фонари пока не включаем.

Дверь слабо скрипнула и пропустила сыщика и помощницу в холл.

В это время старик Шмелев как раз добрался до того места на лестнице, с которого можно было легко дотянуться до деревянного люка, преграждающего выход на чердак. Он уже согнул в локтях обе руки и уперся ладонями в шершавую поверхность люка, чтобы, разогнув руки, приподнять тяжелый люк и отбросить его куда-нибудь внутрь чердачного помещения, но в это время услышал, как внизу скрипнула входная дверь. Старик опустил руки и повернулся на скрип. В дверном проеме он увидел два серых силуэта и от неожиданности крепко ухватился обеими руками за перила. Потом ноги старика подкосились от страха и он упал грудью на перила. Конструкция, совсем недавно показавшаяся вполне прочной бывшему владельцу дома Оскару Грюневальду, не выдержала: подгнившая балясина подломилась, за ней другая, потом сильно накренились перила, и старик Шмелев, скользнув по ним грудью вниз и перевернувшись через голову, в полной темноте шлепнулся на пол холла. При этом он издал громкий крик. От страха Катрин прижалась к Максу и прокричала:

– Что это было, Макс?

– Включайте фонарь, Катрин! – воскликнул сыщик и включил свой.

Под лестницей они увидели лежащего человека, который стонал и хрипел. Два луча фонаря выхватили из темноты лицо человека, и Катрин с ужасом пролепетала:

– Боже мой, Макс. Это же старик Шмелев.

Они подошли к старику, и Макс посветил фонарем вверх.

– Все ясно, Катрин. Старик свалился с чердачной лестницы.

Он присел на корточки перед стариком.

– Господин Шмелев, вы узнаете меня?

Старик ничего не ответил, продолжая стонать. Из раны на голове старика сочилась кровь. Макс посветил на свое лицо и еще раз спросил:

– Так вы узнаете меня, господин Шмелев?

Глаза старика стали осмысленнее.

– Это вы, господин сыщик?

– Да. Скажите, что вы здесь делали?

Катрин, которая вдруг поняла, что все меры предосторожности теперь излишни, включила электричество. Оба выключили фонари. Потом помощница сказала:

– Макс, по-моему нужно вызвать службу спасения.

– Вы правы, Катрин. Кроме того нужно позвонить инспектору Брунсу. Вызывайте службу спасения, а инспектору я позвоню сам, хотя предстоящее общение с ним сейчас совсем некстати.

Макс снова присел возле старика Шмелева. Старик хрипел, и сыщик, почувствовав, что старику осталось совсем мало, снова спросил:

– Что привело вас сюда, господин Шмелев?

Старик достал из кармана сложенный листок бумаги и протянул его Максу.

– Господин сыщик, спасите Эрнеста, – едва слышно произнес старик, и Макс, словно вспомнив, зачем он здесь, быстро сказал:

– Я постараюсь, господин Шмелев. Скажите мне только, вы впервые в этом доме?

Старик закашлялся, потом с трудом выдавил:

– Да, господин сыщик, и очень жалею, что сделал это, – потом старик прикрыл глаза и тяжело задышал.

Подошла Катрин.

– Я вызвала службу спасения, Макс.

– Хорошо, Катрин. Думаю, старику уже никто не поможет. Оставайтесь возле него, а я попробую связаться с Брунсом.

Инспектор Брунс долго не брал трубку, но Макс не отключался, продолжая посылать вызов. Обстоятельства предписывали вызвать полицию в любом случае. И вызов инспектора Брунса был оптимальным вариантом. Этому хотя бы не надо объяснять все сначала. Наконец сонным голосом Брунса трубка проскрипела:

– Инспектор Брунс слушает.

Макс вздохнул и сказал:

– Добрый вечер, господин инспектор. Это частный детектив Вундерлих.

– У вас все еще вечер, частный детектив? – съязвила трубка.

– Ну да, господин инспектор. А что у вас?

– А у меня, представьте себе, ночь. И я продолжал бы неплохо спать дальше, если бы одному частному детективу не приспичило разбудить меня.

Макс еще раз вздохнул.

– Извините, господин инспектор, я бы никогда не сделал этого, если бы не чрезвычайные обстоятельства.

Уже более покладисто Брунс сказал:

– Чего уж там, частный детектив, валяйте.

– Я нахожусь в доме на Дорнкрацштрассе, господин инспектор.

– Какого черта вы там делаете?

– Дело в том, что супруги Адамсы снова пожаловались на явление "привидений" в их доме. На этот раз они твердо решили, что с этим должен разобраться я. Я заключил с ними договор.

– Так вы хотите похвастаться, что арестовали там новое "привидение"? – снова съязвила трубка.

– Не совсем так, господин инспектор. Вы знаете этого человека. Это старик Шмелев.

Голос инспектора резко изменился. В нем появились серьезные нотки.

– Я сейчас приеду, частный детектив. Очень хотел бы с ним пообщаться.

– Вряд ли получится, инспектор Брунс.

– Что так? – встревоженно спросил инспектор.

– Скорее всего он не доживет до вашего прибытия. Мы вызвали службу спасения, но она еще не прибыла.

– Кто это мы?

– Я и моя помощница.

– Так что же случилось со стариком?

– Он свалился с лестницы, господин инспектор.

Инспектор Брунс понял, что дальнейшие объяснения по телефону принесут мало пользы, и сказал:

– Я выезжаю, частный детектив.

Когда подъехал автомобиль службы спасения, старик Шмелев уже не дышал. Трое парней в сопровождении Катрин вошли в холл и направились к лежащему.

– Что с ним? – спросил старший, и Катрин ответила:

– Он упал с лестницы. Видите, как накренились перила. Он подымался на чердак – и вот такое несчастье.

Вся команда подошла к старику, а старший присел на корточки. Некоторое время он смотрел на лежащего, щупал пульс, потом поднес ко рту маленькое зеркало. Наконец, старший поднялся на ноги и сказал:

– К сожалению, мы опоздали. Можем только констатировать смерть. Тело заберем с собой, чтобы установить причину смерти.

Макс вмешался:

– Думаю, обойдемся без этого. Я вызвал полицию, и они решат, что делать с телом.

Пока дожидались приезда Брунса, старший, обращаясь к Максу, спросил:

– Кем вы приходитесь погибшему?

– Я частный детектив Макс Вундерлих и нахожусь здесь в связи с выполнением своих обязанностей, а это моя помощница.

– Так погибший преступник?

Макс вздрогнул. Формально все выглядело так, но назвать старика Шмелева преступником он не мог.

– Скорее жертва непредвиденных обстоятельств.

Молодому медику было все равно, он замолчал и отошел в сторону. В это время в холл вошел инспектор Брунс и сразу направился к Максу.

– Так что здесь, частный детектив?

– Медицина бессильна, господин инспектор, – поникшим голосом ответил Макс.

Брунс подошел к телу, потом посмотрел вверх, присвистнул и сказал:

– Как же это он спикировал, частный детектив?

На душе у сыщика скребли кошки. Первый день засады прошел по непредвиденному сценарию. Он посмотрел на инспектора и уныло сказал:

– Господин инспектор, давайте обсудим это позже. Тем более, что нам есть, о чем поговорить. Молодые люди из службы спасения не могут ждать. Они хотят забрать тело.

Инспектор сразу же взял дело в собственные руки. Командным голосом сказал:

– Господа, я забираю тело для нашей экспертизы. Безусловно, вы получите от меня необходимые бумаги. Правда, ничего не имел бы против, если бы вы погрузили тело в ваш автомобиль и отвезли туда, куда я вам покажу. Я приехал на личном автомобиле и не хотел бы терять время на вызов наших людей.

Медики не возражали и погрузили тело несчастного старика на носилки. Потом старший сказал:

– Господин инспектор, мы ждем вас возле нашего автомобиля.

– Хорошо, господа. Я буду буквально через пару минут, – потом инспектор Брунс повернулся к Максу. – А с вами, частный детектив, мы встретимся завтра в моем кабинете. Надеюсь, вы не против?

***

Кузьма Спицын, постоянно озираясь по сторонам, шел к дому на Дорнкрацштрассе. Уже несколько раз он побывал в этом проклятом доме, где дрожа и пугаясь собственной тени, искал нечто, ради чего он прибыл в эту чужую страну. Прабабка Аграфена когда-то назвала единственный предмет из коллекции прадеда Севрюгина. И этот предмет не попадался Кузьме Спицыну. Более того, ему еще не удалось отыскать ничего, что напоминало бы старинное изящное ювелирное изделие или нечто в этом роде, о чем Кузьма не имел ни малейшего представления.

Он еще издалека разглядел, что напротив дома стоит автомобиль, а рядом с ним еще один большой. Кузьма сбавил темп и прижался к забору. К большому автомобилю какие-то люди подкатили носилки с лежащим на них телом. Потом в другой автомобиль сел полицейский, и колонна убыла в неизвестном направлении. Кузьма хотел сразу бежать, куда глаза глядят, но ноги словно приросли к тротуару. Потом из калитки вышли двое, и Кузьма понял, что это мужчина и женщина. Они пошли по улице в противоположную от Кузьмы сторону. В какой-то момент слабый свет уличного фонаря осветил профиль женщины, и Кузьме показалось, что он ее однажды уже видел.

Кузьма некоторое время размышлял, не войти ли ему еще раз в этот дом. Потом он подумал, что все, что он только что видел, неспроста. Можно вляпаться в неприятную историю. Придется, пожалуй, похоронить надежду на приемлемый исход. А ведь яблоко от яблони… Но как же добраться до Москвы? Ноги, не спрашивая, понесли Кузьму подальше от этого злополучного дома…

29

Инспектор Брунс сидел в своем кабинете в любимом поворотном кресле; в правой руке инспектор держал карандаш, которым непрерывно постукивал по крышке стола. Так Брунс делал всегда, когда его голова была занята глубокой мыслительной деятельностью. Взгляд инспектора Брунса был устремлен на сидящих перед ним сыщика Вундерлиха и его помощницу, но знающие Брунса люди с уверенностью могли бы утверждать, что в данный момент инспектор никого не видит. Взгляд его был пустым и ничего не выражающим.

Макс только что закончил свой рассказ, который показался Брунсу почти фантастическим. Инспектор выслушал историю, почти не перебивая сыщика. Сейчас Брунс переваривал услышанное, и голова инспектора строила привычные для него интерпретации. Сыщик и помощница с беспокойством поглядывали на инспектора. Наконец, тот отбросил карандаш, взгляд его сделался более осмысленным. Брунс осторожно произнес:

– И вы хотите сказать, частный детектив, что такое возможно в наше время?

– А что здесь особенного, господин инспектор?

Голос Брунса стал возбужденным.

– Ну как же, какие-то потомки, какие-то коллекции, какие-то дневники… И заметьте, фигурантами являются в том числе граждане иностранного государства. Это уже международная преступность.

Макс легко улыбнулся.

– Заметьте, господин инспектор, что преступление совершил наш гражданин. Он убил двух человек. А иностранным фигурантам можно вменить только несанкционированное проникновение в жилище, причем один из них мертв, а другой пока что скрывается в неизвестном месте.

Брунс сделал полоборота в кресле.

– Так может быть, этот Кузьма Спицын и не появлялся в доме? А все эти следы, о которых рассказали Адамсы, оставил покойный старик Шмелев?

– Нет, господин инспектор. Перед смертью старик Шмелев сказал мне, что в доме он впервые. Вы же читали письмо Эрнеста. Старик, скорее всего, хотел как-то помочь сыну. Теперь уже никто не расскажет, как он хотел это сделать. Можно только предположить, что он рассчитывал найти что-нибудь ценное и продать это.

Брунс снова взял в руку карандаш, но сразу же отбросил его. Его глаза сузились.

– Я все же не представляю, господин Вундерлих, картину в целом. Какие причинно-следственные связи привели к столь сумбурным событиям? Они мне кажутся никак не связанными друг с другом.

Макс задумался, отыскивая в голове приемлемый для инспектора вариант. Ему самому уже казалось, что его рассказ был довольно сбивчивым, а потому непонятым до конца инспектором Брунсом. Сказал:

– Хорошо, господин инспектор. Попробую еще раз. Здесь можно выделить две независимые линии действий фигурантов: первая – московские гастролеры, вторая – местный наркоман с позднее примкнувшим к нему отцом. Обе линии действовали независимо друг от друга и в какой-то момент пересеклись. Опустим сейчас все подробности того, как мы пришли к Кузьме Спицыну. Тем более, что все это вам кажется фантастическим. Факт состоит в том, что Кузьма узнал от моей помощницы адрес, по которому в Германии могут проживать его родственники. Собственно, никто и не собирался это от него скрывать. До сих пор непонятно, почему Кузьма вместе с неким Виктором Землянским предпринял столь отчаянный шаг. Можно допустить, что им руководило исключительно желание познакомиться с родственниками, в чем я сомневаюсь по причине самой личности Кузьмы. Этот человек не решился бы на приезд сюда из-за такого пустяка. Только корыстный интерес, подогреваемый подельником, мог оторвать этого опустившегося человек от привычного образа жизни. И это, господин инспектор, косвенно подтверждается действиями фигурантов первой линии. Надо признать, что мы не располагаем точной информацией, которой владел Кузьма. Ни о чем таком он моей помощнице не рассказал.

Совсем иначе выглядят действия фигурантов первой линии. Наркоман Эрнест Шмелев на основании обнаруженных дневников его деда действовал вполне сознательно и посещал дом с конкретной целью. Скорее всего он несколько раз посещал дом, оставляя следы, из-за которых ко мне в первый раз обратились молодые Адамсы. В тот день, когда в доме был обнаружен труп, туда пришли и московские гастролеры. Один из них пошел в дом и столкнулся с находившимся там Эрнестом. Последний по причине страха и обычной конкуренции расправился с пришедшим. Остальное вам известно. Кузьма Спицын от отчаяния предпринял попытки самостоятельно завершить дело. И молодые Адамсы во второй раз стали замечать следы "привидений". Я допускаю, господин инспектор, что старик Шмелев мог пересечься с Кузьмой, но случилось так, как случилось: он пересекся со мной и моей помощницей.

Макс замолчал, а инспектор снова застучал карандашом по столу, глаза его снова сделались невидящими. Продолжалось это недолго, после чего Брунс, слегка заикаясь, сказал:

– Это что же получается, частный детектив? – инспектор помолчал. – Получается, что все "привидения" закончились?

Макс улыбнулся.

– Думаю, да, господин инспектор. Старик Шмелев мертв, его сынок в бегах. Один из московских гастролеров тоже мертв, а другого я надеюсь поймать. Но это уже моя проблема. Ваша же задача гораздо проще. Вы по каналам интерпола объявляете в розыск Эрнеста Шмелева, подозреваемого в убийстве на территории Германии двух лиц, – Макс немного помолчал, потом добавил. – Возможно, вам придется объявить в розыск не Эрнеста Шмелева, а Виктора Землянского. Наверняка Шмелев действует в Москве под фамилией Землянский. Это гораздо удобнее, причем тот, кто мог бы это опровергнуть, мертв. Убитого Землянского вы захороните в соответствии с принятой процедурой. Одним словом, не мне вас учить. У вас достаточно доказательств, включая письмо Эрнеста отцу.

Макс замолчал, а инспектор Брунс напряженно думал о том, что старший инспектор Мозер поторопился со своей похвалой и что теперь придется как-то объяснять Мозеру, что картина преступления выглядит совсем не так. Думать об этом было мучительно больно, и Брунс, чтобы покончить с этим, высказал первую пришедшую в голову мысль:

– А ведь это был отчаянный шаг, частный детектив.

– О чем вы, господин инспектор?

– О том, что Эрнест Шмелев воспользовался чужим паспортом и покинул Германию.

– Да, шаг непростой. Он, конечно, разглядел, что внешне похож на убитого. Там, безусловно, нет сходства близнецов, но в сумятице прохождения контроля в аэропорту этого оказалось достаточно. Тут сыграла свою роль и "бесшабашность" наркомана. Кстати, идею возможного перевоплощения мне подала моя помощница.

Инспектор Брунс с интересом посмотрел на Катрин Бергер и сказал:

– Повезло вам с помощницей, частный детектив. И на совместную засаду согласилась.., – Брунс снова помолчал, достал салфетку и вытер лысеющую голову, потом, как бы спохватившись, сказал:

– Вы сами, частный детектив, объясните супругам Адамсам, что произошло с лестницей в их доме?

– Безусловно, господин инспектор, – ответил Макс и, посмотрев на лицо Брунса, понял, какого ответа ждет инспектор. На секунду задумался и продолжил. – А по поводу смерти старика Шмелева можете доложить своему начальству, что она связана с расследованием, которое проводит частный сыщик Макс Вундерлих. Не хотелось бы, конечно, еще раз рассказывать кому-то историю, которую мы так мучительно обсуждали с вами, но никуда не денешься. Такая у меня работа…

30

После трагического случая, приведшего к смерти старика Шмелева, сыщик Вундерлих вместе с помощницей организовали еще две засады в доме на Дорнкрацштрассе, но Кузьма Спицын не появился. Рабочая неделя подходила к концу; этот факт означал скорый приезд домой супругов Адамс и, как следствие, звонок фрау Адамс сыщику Вундерлиху, взявшемуся прекратить поток "привидений" в доме. В том, что такой звонок обязательно будет, можно было не сомневаться, так как на этот раз след, оставленный "привидением", по своей заметности превосходил все предыдущие. Макс как раз только что вошел в офис на Шиллерштрассе, когда трубка мобильного завибрировала в кармане джинсов. Нажал кнопку и услышал знакомое щебетание клиентки.

– Господин Вундерлих, у нас новый след в доме. Да еще какой – поломана лестница на чердак. В течение прошедшей недели вы, видимо, еще не занимались нашим делом?

– Напротив, фрау Адамс, занимался. Более того, этот след был оставлен в моем присутствии.

– Так вы его взяли, господин сыщик?

– Не совсем, фрау Адамс. Этот человек погиб.

Щебетание клиентки сменилось на причитание.

– Что же это такое, господин сыщик? За что нам с Георгом такое несчастье? Лучше бы мы не покупали этот дом. И что же случилось с этим человеком?

– Он свалился с лестницы, фрау Адамс. Его появление в доме мы никак не могли предвидеть. Так сложились обстоятельства. Могу только сказать, что он больше вас не побеспокоит.

Клиентка снова защебетала.

– Это мне понятно, господин сыщик. Я знаю, что мертвые не ходят. Но это тот же человек, который оставил последние следы?

– Нет, фрау Адамс. Как я уже сказал, возникли новые обстоятельства.

Голос клиентки приобрел новые эмоциональные нотки.

– Господин сыщик, может быть, уже пора посвятить нас в эти обстоятельства?

– Думаю, да, фрау Адамс. Пора рассказать вам все.

– Тогда мы приедем прямо сейчас! – почти прокричала клиентка.

Макс взглянул на часы. Потом представил лица клиентов, когда он будет им рассказывать всю эту историю, и почувствовал, как душа наполняется смертной тоской. Однако дальше тянуть некуда. Сказал:

– Приезжайте, фрау Адамс. Захватите с собой и вашего супруга.

– Безусловно, господин сыщик. Ждите.

Адамсы примчали очень скоро. Макс впустил их и, после того как молодые люди уселись на диванчике, сразу приступил к рассказу. Клиенты слушали, раскрыв рты и не произнося ни слова; лишь возгласы удивления и ужаса фрау Адамс иногда ненадолго прерывали повествование сыщика. Макс закончил и нетерпеливо прикурил сигарету. Он отошел к окну и ждал вопросов. Первым нарушил молчание Георг Адамс.

– Получается, господин сыщик, что моя шутка по поводу сокровищ во время нашей последней встречи оказалась пророческой. А вы, пожалуй, уже тогда знали об этом.

– Господин Адамс, если честно, я и сегодня, также как в прошлый раз, не до конца уверен в существовании этих сокровищ. Это только версия, которая, признаюсь, теперь кажется более достоверной. Займитесь проверкой самостоятельно. В конце концов, это ваш дом и ваше имущество. Буду признателен, если вы расскажете мне о результатах вашего обследования чердака, – Макс помолчал, потом, улыбнувшись, добавил. – И будьте внимательны на лестнице: старик Шмелев не случайно оттуда спикировал.

Фрау Адамс при этих словах сыщика заерзала на диванчике.

– Георг очень осмотрителен в таких делах. Я же говорила вам, господин сыщик, что он мастер на все руки, – Макс молча кивнул, а клиентка сразу же продолжила. – Скажите, господин сыщик, а этот Кузьма не придет больше в наш дом?

Макс ждал этого вопроса и ответил:

– Пока вы в доме, не придет никто. Когда же вы снова уедете на объект, теоретически он может появиться, но я в этом сомневаюсь. Думаю, у него навсегда пропало желание там появляться. Не забывайте, что я продолжаю заниматься его розыском и буду держать вас в курсе дел. Похоже, что Кузьме неизвестно, где находится коллекция, – Макс замолчал, потом загадочно улыбнулся и добавил. – В конце концов, если что-то обнаружите на чердаке, побеспокойтесь о сохранности найденного.

Клиенты ушли, а сыщик в изнеможении опустился на диванчик и прикурил очередную сигарету.

***

Когда Катрин Бергер вошла в комнату, шеф не обратился к ней с обычным предложением кофе, а задал вопрос, озадачивший помощницу. Макс спросил:

– Катрин, вы знаете, что моя бывшая помощница документировала некоторые наши совместные расследования?

– Нет, Макс. Она мне не рассказывала ничего такого.

– Значит, поскромничала. Надо признать, что у нее иногда получались неплохие детективные истории, – сыщик помолчал и, легко улыбнувшись, добавил. – И все это основывалось на материалах наших дел.

– Да, Макс, – неопределенно выдавила Катрин, не очень понимая, куда он клонит.

Сыщик, словно не слыша ответа помощницы, продолжал:

– Нам попадались довольно интересные дела, из которых Мартина выжимала занимательные сюжеты. Когда дело подходило к концу, она обычно спрашивала: "Ну что, я могу уже ставить последнюю точку?"

Макс прикурил сигарету, выпустил дым и опустился на диванчик. Невидящим взглядом скользнул по помощнице, потом уставился на потолок, под которым медленно плыли облака табачного дыма. Катрин, не понимая состояние его души, невпопад спросила:

– Хотите, чтобы я тоже документировала наши дела? – она подумала и добавила. – Я хотела сказать дело, которым мы занимаемся сейчас.

– Ни в коем случае. Разве только вы сами пожелаете это делать. Признаться, еще не было такого бестолкового дела, и, выражаясь словами Мартины, мне уже хочется поставить точку. Но разве мы уже вправе это сделать? Разве мы можем гарантировать клиентам, что "привидения" больше не появятся в их доме?

Катрин некоторое время молчала. Ей казалось, что теперь она понимает причину меланхолии, внезапно проникшей в душу шефа. И ведь это действительно так: криминальное дело, возникшее столь необычным образом, развивалось, как выразился шеф, как-то бестолково. Она пыталась понять, что рождает ощущение этой бестолковости. Неужели только то, что они своими руками построили этот криминальный сюжет? Но это только отчасти. Ведь появление в деле Эрнеста Шмелева никак не связано с их действиями. Что же тогда главное в этом не желающем уходить ощущении? Ответа не было. Макс продолжал смотреть на помощницу. Его вопрос был вполне конкретным, и Катрин сказала:

– Безусловно, Макс, точку ставить рано.

Сыщик немного успокоился, потом спросил:

– И как, по-вашему, теперь ловить этого Кузьму? Ведь он где-то здесь. Возможно, напуганный и обозленный, но мы не можем быть уверены, что в его голову снова не заползет мыслишка наведаться в этот несчастный дом.

– Может быть, надо немного выждать? – неуверенно спросила Катрин.

Макс ухмыльнулся.

– Даже если ваш вариант и не лучший, у нас нет другого. А так хочется уже поставить точку…

31

Когда самолет приземлился и Эрнест Шмелев, получив багаж, покинул зону аэропорта, разразилось настоящее ненастье. Внезапно набежавшие тучи быстро закрыли солнце и почти сразу начали извергать потоки воды такой силы, что Эрнест уже через секунды стал мокрым с головы до пят. Он едва успел забежать под навес автобусной остановки, как поднялся сильный ветер. Теперь вода не лилась сверху, но так же хорошо делала свою пагубную работу сбоку. Получив в лицо очередную пригоршню воды, Эрнест прижался к рекламному щиту, представляющему заднюю стенку навеса, и положился на волю стихии. В его голове даже мелькнула мысль, что все это послано на его голову свыше за то, что он натворил в последние дни. Русская столица – думал Эрнест – не желает принимать меня, несмотря на мои русские корни. Потом он, охваченный ознобом из-за мокрой одежды и ветра, высчитал и подытожил, что русской крови в нем всего лишь четверть, но его русская речь вполне прилична, если не принимать во внимание легкий акцент.

Пока Эрнест Шмелев рассуждал подобным образом, дождь закончился и рассеявшиеся тучи пропустили лучи еще горячего послеобеденного московского солнца. Отойдя в сторонку, Эрнест выжал все, что можно, из имеющейся на нем одежды и некоторое время стоял, вертясь вокруг вертикальной оси, попеременно подставляя щедрому солнцу то спину, то грудь. Высохнуть полностью не удалось, однако вскоре одежда уже не прилипала к движущимся рукам и ногам, и тогда Эрнест пустил свои мысли в другом направлении.

Он размышлял над вариантами первого ночлега в Москве. Несмотря на то, что он выгреб все из карманов убитого им человека, после покупки билета на самолет денег осталось совсем немного. Ни о каком отеле не могло быть и речи. Эрнест достал из небольшого чемоданчика паспорт убитого и еще раз прочел имя, которым он теперь будет представляться в течение… Он задумался, потому что пока не имел ни малейшего понятия, сколько еще времени отпустит ему жизнь, по меньшей мере на свободе. Эрнест внимательно (уже в который раз) рассмотрел фото в паспорте и решил, что при соблюдении мер предосторожности и предъявлении документа в неответственных местах, сойдет за оригинал. Потом он заглянул на страничку, где была отметка о регистрации. Сейчас этот адрес был для него самым важным. Он, конечно, понимал, что регистрация и истинное место проживания могут не совпадать. Понимал он также, что если даже совпадение имеет место, то по тому же адресу могут проживать и другие люди. И это тоже был никуда не годный вариант. Выбора не было – все надо проверять. Эрнест запрятал подальше все в тот же чемоданчик свой немецкий аусвайс и взял там ключ, обнаруженный в ту памятную ночь в кармане убитого. Он вдруг подумал, что если все сложится оптимальным образом и убитый проживал один по указанному адресу, то это окажется для Эрнеста подарком судьбы, который он не заслужил.

Выспросив подробно у каких-то людей нужный ему маршрут, Эрнест Шмелев на автобусах и метро добрался до Проспекта мира.

***

Поднявшись на лифте и отыскав дверь с нужным номером, Эрнест долго не решался нажать кнопку звонка. Ему было страшно. Что он будет делать, если сработает один из неприемлемых вариантов? Где будет влачить жалкое существование в течение пока неопределенного времени? Оттягивая «момент истины», Эрнест кружил по площадке, шарахаясь в какой-нибудь угол при каждом срабатывании двери лифта. Наконец, нервы сдали, и он решительно подошел к двери и нажал кнопку. Нажал еще раз и прислушался. За дверью было тихо. Он еще несколько раз нажимал кнопку, но за дверью не было слышно ни звука. Эрнест достал ключ и поднес его к замочной скважине – по внешнему виду ключ соответствовал замку. Однако на этот раз он не решился протолкнуть ключ, а спрятав его в карман, вызвал лифт и спустился на улицу. Погуляв пару часов, Эрнест вернулся и снова продолжил свои упражнения с кнопкой звонка. Получив на выходе все тот же обнадеживающий результат, он тем не менее не попытался открыть дверь, а снова спустился на улицу. Отыскав во дворах заброшенную скамейку, Эрнест положил под голову свой чемоданчик и кое-как скоротал ночь.

Только вечером следующего дня после очередного «танца» вокруг кнопки звонка Эрнест Шмелев решительно воткнул ключ в замочную скважину. Пазл сложился – рука два раза плавно повернула ключ, и наркоман из Висбадена вошел в дверь московской квартиры. За дверью Эрнест обнаружил небольшую однокомнатную квартирку с более чем скромной мебелью. В квартире было не убрано, что еще более усиливало гнетущее впечатление от скудости обстановки. Однако, побродив немного по квартире, Эрнест пришел к мнению, что все необходимое для непритязательной жизни имеется (с тех пор, как он подсел на иглу, именно такой он считал свою жизнь). В кухне он обнаружил даже небольшой холодильник, в котором стояла стеклянная банка с несколькими маринованными огурцами. Поскольку холодильник был выключен, огурцы уже покрылись толстым слоем плесени.

Эрнест присел на кушетку и задумался. Первоначальная ревизия московского жилища давала повод считать, что убитый им человек проживал в квартире один. Это не могло не радовать. Правда, наркоман из Висбадена не нашел в квартире никакого хотя бы косвенного указания на то, что могло бы привести хозяина жилища в дом на Дорнкрацштрассе. Потом он подумал, что сейчас это для него не самая большая проблема, так как настоящий хозяин уже никогда не вставит ключ в замочную скважину с той стороны входной двери. Эрнест вздохнул: признаки приближающейся ломки уже витали в воздухе. Он открыл чемоданчик и задумчиво перебирал побрякушки, решая вопрос, какая из них падет первой жертвой его пагубного пристрастия.

В эту ночь Эрнест Шмелев уснул в достаточно комфортных условиях.

32

– Это как же все понимать, Брунс? Получается, что на нашем участке разгулялась настоящая русская мафия? – спросил старший инспектор Мозер и вперил взгляд своих водянистых глаз на инспектора Брунса.

Брунс почувствовал, как вспотела шея и пот, собравшись в крупную каплю, предательски пополз под воротник форменной рубашки. Он быстро вытащил салфетку и промокнул ею шею, стараясь не пропустить ни одного участка. Мозер заметил замешательство подчиненного, но не отвел взгляд, а лишь прищурил глаза. Наконец Брунс выдавил:

– Ну какая мафия, господин старший инспектор? Там два наших гражданина.

– Но они все русские?

– Только двое из них. Двое других имеют русские корни.

Мозер продолжал издеваться:

– Так вы настаиваете на том, что это международная мафия?

Брунса передернуло. Хотя он и понимал, что начальник изъясняется в привычной для него манере и все прекрасно понимает, ответил:

– Какая же мафия, господин старший инспектор? Мафия – это единый, если угодно, организм. А здесь две независимые группы, причем одна из них – наша местная – появилась совершенно случайно. Наркоман и его старик-отец. Я же уже говорил вам, что это стечение обстоятельств. К тому же каждая из групп уже потеряла по одному своему члену.

Мозер не унимался:

– Однако, согласитесь, Брунс. Если бы тогда ваши парни не посмеялись над этими очкариками, многого можно было бы избежать. И обстоятельства, как вы изволили выразиться, не «стеклись» бы так, как «стеклись».

Крыть было нечем, и Брунс вяло пролепетал:

– Согласен, господин старший инспектор.

Мозер решил еще поддать перцу. Сказал:

– Вы сначала как-то запросто установили личность убитого, а теперь оказывается, что все совсем не так. Что это, Брунс? Обыкновенная халатность?

Инспектор Брунс снова почувствовал, как потеет шея, и попытался слабо защищаться.

– Сам отец признал в убитом сына. А это серьезный факт, господин старший инспектор.

Мозер засопел. Он и сам считал, что такого рода признание существенно повышает достоверность версии. Но вышла ошибочка. Потом Мозер, как всегда, решил, что вдоволь отхлестал подчиненного кнутом, и перешел к раздаче пряников.

– Слава богу, вам удалось установить новые факты, Брунс. И на этот раз похоже на то, что так оно и было.

– Да, господин старший инспектор, – ответил инспектор Брунс и вдруг осознал, что салфетка, о которой он было подумал, теперь отменяется. Он даже посмел взглянуть в лицо старшего инспектора. Мозер же продолжал в том же духе:

– Вы ловко раскрутили эту историю с авиарейсами. Сами до этого додумались?

– Не совсем, господин старший инспектор. Это было с подачи этого частного детектива. Я взял на себя техническую часть дела, – скромно ответил Брунс.

Мозер решил не скупиться на пряники.

– Все равно вы молодец. Не каждый справится и с технической частью.

– Это верно, господин старший инспектор. Я здорово помог этому сыщику.

Мозер нагнул голову и легонько усмехнулся. Потом спросил:

– Теперь, Брунс, полиция уже никому ничего не должна?

– Да, господин старший инспектор, Подозреваемый в убийстве двух человек Эрнест Шмелев объявлен в международный розыск. Погибшие Виктор Землянский и старик Хельм, а также отец подозреваемого Петер Шмелев будут похоронены за счет государства.

– Хорошо, Брунс. Но все-таки этот парень…Макс Вундерлих, кажется, оказал нам существенную услугу, но свою задачу еще не выполнил. Как думаете, справится?

– Не знаю, господин старший инспектор. Пока он не представляет, где искать Кузьму Спицына. Надеется на его величество случай. Это один из элементов его системы розыска.

Мозер ухмыльнулся:

– Вы тоже считаете, Брунс, что вера в случай залог успеха в нашем деле?

– Нет, господин старший инспектор, но вынужден доложить, что до сих пор ему везло. Правда и то, что он сам проявляет завидную активность. К тому же он самостоятельный сыщик и заключил договор с клиентами. Мы здесь ни при чем.

– Формально да, Брунс. Но окажите ему при возможности содействие.

– А чем я могу помочь?

Мозер замолчал. Было заметно, что старший инспектор о чем-то напряженно думает. Его водянистые глаза, не мигая, смотрели на Брунса, который уже совсем успокоился и думал о том моменте, когда начальник, наконец, его отпустит. Мозер заговорил:

– Я тут вот о чем подумал, Брунс. Вы, конечно, знаете вахмистра Фогеля?

– Безусловно, господин старший инспектор, – ответил Брунс, совсем не понимая, куда клонит начальник.

– Ему часто приходится разбираться с бомжами. Вы же знаете: то они подерутся между собой, то не поделят банку пива… Короче, та еще категория граждан… не очень опасная, но и не очень приятная. Ваш Кузьма Спицын, насколько я понимаю из вашего рассказа, находится сейчас в плачевной ситуации, а такие люди часто прибиваются к компании себе подобных… Вы понимаете, о чем я говорю?

– Догадываюсь, господин старший инспектор.

– Вот и поговорите с Фогелем. Может быть, он поведает вам что-нибудь интересненькое. Тем более, что эта категория все больше интернационализируется – такова сегодня наша немецкая реальность…

Брунс почувствовал, что «час избавления» близок, и радостно сказал:

– Обязательно, господин старший инспектор. Я подробнейшим образом обсужу ситуацию с вахмистром Фогелем.

– Отлично. Вы свободны, Брунс, – сказал Мозер, и инспектор Брунс, пошатываясь, покинул кабинет начальника.

***

На следующий день инспектор Брунс затащил в свой кабинет вахмистра Фогеля и прокачал с ним ситуацию с висбаденскими бомжами. Фогель сообщил инспектору множество любопытных фактов, после чего Брунс принял решение связаться с сыщиком Вундерлихом. На этот раз инспектором руководил не меркантильный интерес, а искреннее желание помочь сыщику.

– Доброе утро, частный детектив, – сказал Брунс, не представляясь и совершенно бесстрастным тоном.

У Макса с утра было дурное настроение, и он сухо ответил:

– Ах, это вы, господин инспектор? Признаться, ожидал услышать кого угодно, но не вас. Надеюсь, у вас все в порядке?

На лице Брунса не дрогнул ни один мускул, и он продолжил в том же спокойном тоне:

– У меня все нормально, частный детектив. Интересуюсь, как ваши дела.

Макс подивился необычному интересу инспектора и ответил более покладисто:

– Если честно, господин инспектор, то не очень. Кузьма Спицын мне еще не попался, в «привидение» он больше не превращался. Не представляю, где его искать. Признаться, иногда начинаю подумывать, что мое благородное желание найти потомков русского лейтенанта вылезло мне боком. Только ответственность перед клиентами держит меня пока на плаву.

– Уже неплохо, частный детектив. Хочу вам кое-что сообщить.

– Я весь внимание, господин инспектор.

– Я тут беседовал с одним нашим сотрудником. Ему по долгу службы часто приходится контактировать с такой социальной группой как бомжи. Слышали о таких?

– Не только слышал, но очень хорошо представляю их образ жизни. Мы, частные сыщики, не гнушаемся общением ни с наркоманами, ни, тем более, с бомжами. Нам гораздо сложнее, чем вам, добывать информацию. Сознаюсь, пару раз бомжи меня выручали.

– Вот и отлично. Так вот наш сотрудник недавно выезжал на разборку между бомжами, тусующимися в районе Дорнкрацштрассе. Между ними такое случается – чаще по пустякам. Наш сотрудник имеет к ним подход и иногда ему удается даже потолковать по душам с тем или иным представителем тусовки. Все бомжи отмечают, что в последнее время к ним прибилось много иностранцев. Есть ли там русские, непонятно. Сами понимаете, эти ребята невеликие полиглоты.

Макс задумался, потом сказал:

– Неплохая мысль, господин инспектор. А где тусуются ваши бомжи?

– Там, недалеко от кладбища, есть скверик с множеством скамеек. А каждая скамейка для бомжа является спальным местом. Как-то так, частный детектив. Остальное додумаете сами. У вас это неплохо получается. Засим разрешите откланяться…

Макс еще некоторое время вслушивался, потом понял, что Брунс после последних слов сразу же отключился. Он положил трубку и почувствовал, что «барометр» настроения пополз вверх…

33

Эрнест Шмелев начал осваиваться на новом месте. За пару дней в дверь ни разу не позвонили, не постучали, не проявили интереса к квартире каким-либо другим образом. Эрнест же, памятуя о некотором сходстве с настоящим хозяином, соблюдал меры предосторожности: покидая квартиру или возвращаясь в нее, делал это тогда, когда на площадке никого не было. Во дворе же напяливал глубокую кепку и втягивал голову до самых плеч, быстро преодолевая участок от подъезда до начала шумной улицы, где быстро смешивался с толпой.

Удивительным образом, ему посчастливилось встретить в Москве местных любителей «дури» ( у них же он подцепил этот термин). Наметанный глаз наркомана со стажем определил их сразу. Уже к вечеру того же дня Эрнест знал, что, где и по чем. Он смотался также в аэропорт, где упросил какого-то «мужика» (это слово было для него также новым, но он его быстро усвоил) передать короткую записку отцу в Висбаден.

Жизнь потекла так, словно и не было совсем недавно той страшной ночи, когда он умудрился убить сразу двух человек, не было безумного решения улететь по чужому паспорту и поселиться в чужой квартире в чужой же стране. Он понимал, что ему безумно повезло, но это вряд ли может продолжаться долго. Как можно влезть в «шкуру» другого человека, не имея ни малейшего представления о его прошлой жизни? Как учесть прошлые связи этого человека, которые рано или поздно непредсказуемым образом могут коснуться тебя? И это обязательно произойдет, но думать об этом не хочется.

Наркотики делали свое дело, причем этот процесс в Москве ничем не отличался от такого же в Висбадене. В состоянии наркотического опьянения все мрачные мысли отступали, но потом приходила ломка и снова надо было думать, где раздобыть денег на дозу. И тогда Эрнест снова лез в чемоданчик и задумчиво перебирал добытые им экземпляры из коллекции фабриканта Севрюгина. Их становилось все меньше, и неумолимо приближался день, когда очередь дойдет до последнего – увесистого канделябра, который Эрнест по непонятной причине держал «на закуску». Он, разумеется, ничего не знал о связанной с канделябром истории, но почему-то думал, что эта вещица окажется самой дорогой с точки зрения московских антикваров. Правда, иногда ему хотелось поскорее сбыть канделябр, чтобы он не напоминал о той ночи, когда Эрнест именно этим предметом шарахнул по голове непонятно откуда вынырнувшего старика. Пока же канделябр оставался в чемоданчике, радуя сердце наркомана не филигранными формами, а некоторой увесистой солидностью, обещающей продлить никчемное существование.

Чтобы не «светиться» лишний раз, Эрнест каждый раз менял антикварную лавку, в которую тащил очередные браслетик или брошку. Он доставал паспорт и, отводя взгляд, беспечно смотрел куда-нибудь в сторону, пока служащий выписывал квитанцию. Иногда антиквар вдруг восклицал:

– Господин Землянский, вы живете на Проспекте мира?

Эрнест вздрагивал и отвечал:

– Да, а что в этом особенного?

– Ничего, просто в вашем районе есть наш филиал.

Эрнест успокаивался и говорил:

– В вашем районе я по случаю. Ночевал у приятеля и решил совместить полезное с приятным.

Антиквар ничего не имел против, ему просто хотелось поболтать, а по спине наркомана в это время тек холодный пот. Потом Эрнест расписывался за полученную сумму и уходил на одну из «точек». Он чувствовал, что получает маловато за свой товар, но альтернативы у него не было.

Альтернативу могли бы подсказать другие наркоманы, но Эрнест как огня боялся их компании. Он знал себя и понимал, что в наркотическом угаре может пойти на все. Например, в добром настрое вполне мог бы притащить новых друзей в квартиру на Проспекте мира, и тогда возможность дальнейшего тихого пребывания там получала минимальные шансы. В дурном же настрое Эрнест запросто позволил бы себе развязать драку с непредсказуемым финалом, не исключающим поножовщину. В Висбадене ему частенько приходилось иметь дело с немецкой полицией, и он справедливо полагал, что московская, по меньшей мере, не мягче. Нет, никакого близкого общения с «коллегами по цеху»!

Однажды в дверь позвонили. Эрнест в это время был в квартире. Он страшно испугался и на цыпочках подошел к двери. В глазок он увидел неопрятного мужика под хмельком. Мужик слегка покачивался, потом прокричал в дверь: «Витька, ты дома?» Не дождавшись ответа, мужик махнул рукой и со словами: «Пропал ты что ли в этой Германии?» удалился. Эрнест понял, что это был неопасный визит, но поблизости есть люди, которые знают убитого человека и его предполагаемое место пребывания. В этом не было ничего удивительного, но наркоман из Висбадена воспринял пришествие мужика очень серьезно и решил еще больше усилить меры предосторожности. Только бы не подвела проклятая пагубная страсть!

34

Между тем, в «бестолковом деле» не появилось ни одного нового факта, побуждающего к новым обнадеживающим действиям. Рыженькая фрау Адамс не звонила и не рассказывала о вновь проявившихся проказах «привидений». Кузьма Спицын – вероятный «проказник» – более не оставлял в доме следов, а также не посылал сигналов своего присутствия никаким другим образом. Даже инспектор Брунс молчал, видимо удовлетворившись объявлением преступника в международный розыск. Все это давило на психику Макса и напоминало, что дело не движется дальше. Он затянулся сигаретой, выпустил дым и вдруг подумал, что при всей бестолковости дело «обросло» уже тремя трупами и надо что-то предпринимать, чтобы это число не увеличилось. Совет инспектора Брунса, конечно, заслуживал внимания, но ничего не гарантировал. Однако все надо проверять… Разве кто-то когда-то говорил, что его величество случай имеет ограниченное число явлений тому, кто его очень ждет? Но без Катрин здесь не обойтись: только она знает Кузьму в лицо.

Он набрал номер Катрин и сразу же услышал знакомое жужжание, заставляющее трепетать его сердце.

– Слушаю вас, Макс.

Он быстро рассказал ей о версии инспектора Брунса и спросил:

– Составите компанию, Катрин? Окажись все так, как предполагает Брунс, без вас мне Кузьму все равно не вычислить.

Она быстро согласилась. Чтобы не терять время, договорились встретиться на набережной Майна возле Железного моста. Потом они ехали в автомобиле сыщика и он слушал ее нежное жужжание, не очень вникая в суть рассказа, касавшегося новостей с ее юридического факультета. Ему просто нравился ее голос, а все остальное сейчас было неважно. Когда подъехали к Висбадену, Катрин спросила:

– Куда сейчас, Макс?

– Сейчас разберемся. Надо отыскать скверик в районе кладбища. Помните, Катрин?

Она помнила. Это было то кладбище, где начиналось это «бестолковое дело».

***

Кузьма Спицын продрал глаза и с трудом сел. Потом спустил ноги со скамейки и задрал голову – в глаза ударило яркое солнце, и Кузьма сразу же зажмурился. Он провел рукой по небритой щетине и медленно открыл глаза. Когда глаза привыкли к свету, Кузьма оглянулся по сторонам и, не заметив ничего достойного его внимания, залез в карман замусоленной куртки и извлек оттуда горсть монет. Пересчитав все евро с центами и подивившись ничтожеству суммы, Кузьма шумно втянул носом воздух и почувствовал запах собственного немытого тела. За считанные дни он сделался заправским бомжом. Правда, иногда, когда он залезал во внутренний карман куртки и пальцы натыкались на корку российского паспорта, он вспоминал, что ему еще предстоит дорога в Россию. Где взять денег на эту дорогу, он не представлял. О доме на Дорнкрацштрассе он больше не помышлял, так как при всяком воспоминании о нем душа Кузьмы наполнялась необъяснимым ужасом. Ужас этот не уходил и тогда, когда в голову робко заползала мысль о том, что он потомок фабриканта Севрюгина.

В минуты особой слабости Кузьме хотелось уничтожить российский паспорт и стать одним из многих болтающихся по Висбадену грязных существ неопределенного возраста, многие из которых уже не помнили, из какой страны Европы они прибыли в Германию. Зато – думал Кузьма в такие минуты – никаких забот: всегда можно попрошайничеством или собиранием бутылок и пивных банок заработать каких-то денег, съесть колбаску с булочкой и переспать на какой-нибудь скамейке. А если удастся закрепиться на постоянном месте обитания, то можно обзавестись теплым пледом или, например, какими-нибудь шикарными теплыми ботинками, которые несут сердобольные горожане, уже привыкшие к твоей небритой опухшей физиономии. Полиция не часто обращает на тебя внимание, главное – веди себя смирно, не напивайся до чертиков и не дерись с себе подобными. А если не повезет и тебя все же приволокут в участок, а потом дознаются, какого ты роду-племени, то это еще не факт, что удастся запросто выпереть тебя из этой страны. Все это Кузьма слышал от русскоязычных и других славяноязычных бомжей. Последних он понимал хуже, но тогда на помощь приходил язык жестов.

Потом слабость уходила, и потомок фабриканта Севрюгина вспоминал, с какой великой целью он сюда прибыл. Да, с коллекцией прадеда ничего не вышло, но где-то в Москве еще есть квартира, в которой он может жить. Нет, он не должен здесь бомжевать. Домой, только домой! А где взять денег? Кузьма еще не был готов к ограблению или другому незаконному способу отъема денег. В конце концов, у него просто не было физических сил, необходимых для отчаянного шага.

Кузьма заскулил от тоски и высыпал в карман куртки пересчитанные монеты. Хотелось есть, и он стал размышлять, где же имеющаяся у него сумма позволит оптимально утолить голод. Кузьма посмотрел направо – аллея сквера была пустынной. Потом он посмотрел налево и уже собрался встать, но в этот момент его заинтересовала парочка, появившаяся в конце аллеи. Это были мужчина и женщина. Кузьма еще не мог разобрать их лиц и решил подождать, пока парочка приблизится к его скамейке. Появление всякого человека в это время дня и в том конце аллеи, откуда двигались эти двое, было редким явлением. По меньшей мере, за время ночевок на этой скамейке Кузьма видел такое впервые. Он уже начал дичать и сторонился нормальных людей, а тут они сами идут в его сторону. Кузьме стало интересно. Когда они прошли примерно половину расстояния, отделявшего их от Кузьмы, женщина вдруг повернулась к ее спутнику и что-то сказала. В этот момент Кузьма увидел ее профиль, и он показался ему похожим на профиль женщины под фонарем в ту злополучную ночь, когда он шел в дом на Дорнкрацштрассе, но, испуганный происходившим там, не решился туда войти. И правильно сделал! Ведь совсем скоро из дома вышли мужчина и женщина… И если сейчас к скамейке приближается та же женщина, то лучше не показывать ей свою физиономию. Вдруг она что-то о нем знает… Мужчину он тогда не разглядел, но вполне может быть, что и мужчина тот же самый. Кузьма пригнулся к коленям, стараясь скрыть лицо, но было поздно. Парочка резко изменила направление и двинулась к его скамейке. Это неспроста! Кузьма хотел вскочить и бежать, но не смог подняться, так как вдруг лишился последних сил. Он приготовился к самому неожиданному удару судьбы.

Женщина неожиданно спросила по-русски:

– Уважаемый, вы не подскажете, куда мы попадем, если дойдем до конца этой аллеи?

Кузьма не поднял голову. Берет на пушку? Но откуда она знает, что он русский? Он молчал, потому что идея прикинуться немцем явно была не его случаем. За все время Кузьма усвоил всего пару слов и был бы немедленно разоблачен, попытайся он раскрыть рот. Но дамочка продолжала наседать и спросила что-то по-немецки. Кузьма продолжал молчать. Вдруг его примут за глухонемого? Дамочка тем временем присела на корточки, сморщила нос и, пытаясь заглянуть в его лицо, спросила снова по-русски:

– Скажите, вы Кузьма Спицын?

Вот тебе и фокус! Она знает его имя. Где же он прокололся? Теперь не отвертишься. Может быть, эта парочка из полиции? Сейчас арестуют и отведут в участок, обыщут и найдут паспорт, а потом вышлют в Россию… И это полбеды… А если назначат срок? Если она знает его имя, то знает и о том, чем он тут занимался. Он же бывал в этом проклятом доме. Но он же там ничего не взял! Но ведь хотел… Нервы Кузьмы были на пределе. Он не выдержал и поднял голову. Дамочка радостно издала нечленораздельный возглас, а потом что-то сказала по-немецки своему спутнику. В ее фразе Кузьма еще раз разобрал свое имя. Снова по-русски она сказала:

– Теперь я вижу, что вы Кузьма Спицын. А меня вы помните?

Кузьма уже не сомневался, что женщина та же. Потом он вспомнил, что еще тогда возле дома ему показалось, что он где-то ее видел. Он внимательно посмотрел на лицо дамочки. Она была симпатичной и приветливо смотрела на Кузьму. Мысли медленно ворочались в несчастной голове Кузьмы. Точно! Ведь это она была в его московской квартире, ведь это с нее началась вся эта история… Кузьма сказал:

– Да, я вас узнал, любезная фрау…

– Зовите меня просто Катрин.

– А кто это с вами?

– Это мой шеф, частный сыщик Макс Вундерлих.

Ее последние слова неприятно отозвались в сознании Кузьмы. Еще какой-то частный сыщик… Наверняка арестуют… Вот прямо сейчас… Здесь не будут ни о чем расспрашивать, отведут в участок и уж потом… Катрин почувствовала душевное смятение, отразившееся на лице Кузьмы, и быстро сказала:

– Кузьма, вам не следует нас бояться. Мы не сделаем вам ничего плохого. Ответьте только на несколько вопросов.

Кузьма немного успокоился. Все-таки будут допрашивать прямо здесь. Сказал:

– Задавайте ваши вопросы.

Катрин перевела коротко Максу содержание разговора, потом сказала:

– Нам многое известно, Кузьма. Просто хотим кое-что уточнить.

Интересно, откуда ей что-то известно? Тогда в Москве он ей ничего не рассказал. Спросил:

– Откуда, Катрин?

– Это длинная история, Кузьма. Это наша работа. Я перечислю вам некоторые факты, а вы скажете, какие из них не соответствуют реальности. Так будет быстрее. Согласны?

Кузьма кивнул, и Катрин сказала:

– Итак, нам известно, что вы прибыли сюда вместе с Виктором Землянским, который был убит в доме 8 на Дорнкрацштрассе. Вы прибыли сюда, чтобы выяснить судьбу коллекции вашего прадеда фабриканта Севрюгина. Вы несколько раз побывали в этом доме. Вы считаете, что имеете право на наследство прадеда…

Кузьма не выдержал и воскликнул:

– А разве нет?

Катрин поняла, что все перечисленные ею факты соответствуют действительности и не требуют дополнительного обсуждения, и сказала:

– Моральное право вы, пожалуй, имеете. Но не больше. Прошло много лет, нет ни одного документа, доказывающего ваше родство с фабрикантом. Сам фабрикант не оставил никакого завещания. Так что, дорогой Кузьма, ваш приезд сюда был необдуманным шагом. А если бы вы что-то нашли в доме и присвоили, то в случае вашего ареста получили бы срок за несанкционированное проникновение в жилище и присвоение чужого имущества. Выражаясь простым языком, за кражу.

Кузьма мрачно смотрел перед собой. Потом выдавил:

– Это все он, Землянский. Но мы же так ничего и не нашли… Так что ничего я не украл…

– И в этом вам повезло, но факт проникновения в жилище никуда не денешь За это тоже есть наказание. Не такое суровое, но все же…

Кузьма заерзал на скамейке.

– Скажите, любезная Катрин. А все же существует коллекция фабриканта Севрюгина? Я ведь знаю о ней из рассказов моей прабабки Аграфены. Может быть, ошибалась прабабка…

– Мы ее не видели, Кузьма. Но есть основания считать, что она существует. Мы предполагаем, что человек, который убил Землянского, что-то обнаружил.

– Почему вы так решили?

– Есть другие подтверждения этому факту.

– Допустим. Может быть, вам известно, что он обнаружил?

Катрин заметила необычайную заинтересованность на лице Кузьмы. Складывалось впечатление, что не все предметы коллекции интересуют его одинаково. Она размышляла над следующим вопросом и между тем короткими фразами передавала Максу содержание уже состоявшегося разговора. Потом снова повернулась к Кузьме.

– Нет, Кузьма, об этом нам ничего не известно. Не хотите ли вы сказать, что ваша прабабка имела список коллекции фабриканта Севрюгина?

– Нет, любезная Катрин. Она называла лишь один предмет, заслуживающий особого внимания.

– И что же это?

– Золотой канделябр на четыре свечи.

Катрин быстро перевела для Макса, потом спросила:

– Особенность этого канделябра в том, что он золотой?

– Не только. Канделябр много лет назад был украден из одной московской церкви, которой он был подарен императорской семьей.

Катрин сразу же перевела для Макса, потом добавила:

– Вот, Макс, что делают с людьми легенды. Они вырывают их из привычного гнезда и побуждают совершать отчаянные поступки.

Макс улыбнулся, потом вполне серьезно сказал:

– А вдруг это не легенда? – сыщик на секунду задумался. – Мы не можем также исключить, что этот чудо-канделябр сейчас в руках Эрнеста Шмелева.

– И тогда скоро он уйдет в уплату за наркотики, и никто никогда не узнает о трагической судьбе канделябра, – продолжила Катрин.

Макс кивнул и сказал:

– Придется связаться с клиентами. Возможно, они уже провели ревизию своего чердака. Как вы считаете, Катрин, стоит ли пригласить Кузьму на смотрины коллекции?

– Если супруги Адамсы дадут свое согласие.

Во время обмена мнениями между сыщиком и помощницей ничего не понимающий Кузьма вертел головой. Он надеялся, что парочка не замышляет ничего плохого против него. Кончилось тем, что он не выдержал и спросил:

– Скажите, любезная Катрин! Откуда взялся человек, который убил моего приятеля Землянского? И что он там делал?

– Он искал там то же, что и вы.

– Не может быть. Прабабка больше никому об этом не рассказывала.

Катрин улыбнулась.

– Не будьте так наивны, Кузьма. Все гораздо сложнее. Этот человек местный, и через местные же источники он получил информацию о существовании коллекции. Вашему приятелю не повезло, потому что он пришел в дом тогда же, когда в доме был этот человек. Кстати, он наркоман. Той ночью он убил еще одного человека.

Кузьма сидел на скамейке и скреб ногтями вдруг зачесавшуюся щетину на правой щеке. Действительно, все было не так просто. Он вспоминал ту ночь и себя, стоящего под яблоней и дрожащего от ужаса. Он вспомнил человеческий крик, прилетевший после того, как убийца Землянского выскочил на улицу и скрылся в темноте. Теперь до него дошло, что это был крик второго убитого. Он поднял голову и сказал:

– А ведь мне тогда показалось, любезная Катрин, что это Землянский выскочил на улицу, забыв обо мне. Только войдя в дом и обнаружив моего приятеля мертвым, я понял, что ошибся.

– А где вы тогда находились?

– Я стоял под яблоней и дожидался Землянского.

– Ничего удивительного, Кузьма. Этот человек внешне напоминает вашего убитого приятеля.

Кузьма вздохнул, потом спросил:

– Интересно, где убийца смог найти коллекцию? Я же там все обыскал.

– На чердаке вы были?

– Нет, туда я еще не добрался.

Катрин быстро сказала:

– Вот и хорошо. Возможно, поэтому вам удалось сохранить жизнь. А если вы и дальше будете благоразумны, то сохраните – я надеюсь – и свободу.

Кузьме стало не по себе, и он почувствовал, как снова зачесалась кожа под щетиной. Спросил:

– Убийца Землянского арестован?

– Нет, Кузьма. Ему удалось скрыться, – Катрин повернулась к изнывающему от нетерпения Максу и перевела последние фразы. Потом, обращаясь к Кузьме, заговорила:

– Есть еще масса значимых и малозначимых фактов, Кузьма. Сейчас нет времени и необходимости на всех останавливаться. Если наше общение продолжится, то о некоторых из них вы узнаете, а некоторые так и останутся неизвестными для вас. Тайну следствия никто не отменял. Сейчас более важно другое. Мы понимаем, что вы оказались в сложном положении. Скажите, вы хотите вернуться в Москву?

– А разве это возможно? Вы же говорили, что я все равно виновен в незаконном проникновении в жилище.

– Мы думаем, нам удастся освободить вас от ответственности, если вы выполните условия нашего договора.

– Какие?

– Это мы обсудим позже.

– Я согласен.

***

В тот же день они отвезли Кузьму в общественную баню, где он наконец-то вымылся и переоделся в недорогую, но новую одежду, купленную в магазине «C&A». Когда ходили по магазину и примеряли на Кузьму одежду, продавцы морщили носы и удивленно смотрели на бомжа. Такого в их практике еще не было. Вечером Макс снял недорогой номер на два дня в том же отеле, где Кузьма с подельником проживали до всех этих событий. Оставляя ему немного денег на питание, Катрин сказала:

– Кузьма, ведите себя благоразумно. Вы нам понадобитесь, возможно, уже завтра. А еще через пару дней мы отправим вас в Москву.

Кузьма Спицын не мог поверить: странным образом он сможет покинуть мир, с которым соприкоснулся не менее странным образом.

35

Макс набрал номер инспектора Брунса. Тот взял трубку и долго ничего не говорил. Максу пришлось прослушать шелест бумаг на столе Брунса, удары каких-то легких предметов по крышке стола, потом где-то вдалеке кто-то позвал Брунса и инспектор начал говорить с этим человеком. Слов Макс не разобрал и терпеливо ждал. Наконец, трубка сказала:

– Добрый день, частный детектив. Извините, что заставил ждать. Вышла небольшая заминка.

– Все нормально, господин инспектор. Хочу сообщить, что ваша версия сработала.

– До какой степени, частный детектив?

– Мы его нашли.

Брунс отметил про себя, что на самом деле это версия старшего инспектора Мозера, но сыщику сказал:

– Вот видите, я же вам говорил. Так что налицо еще одна моя услуга вам. Собираетесь сдать преступника в руки правосудия?

– Собираюсь поступить иначе, господин инспектор.

– Что значит «иначе», частный детектив?

– Хочу отпустить его на свободу. Он ведь никого не убил и ничего не украл, господин инспектор. А мои клиенты теперь могут быть спокойны, что никакое «привидение» больше не нарушит тишину дома на Дорнкрацштрассе.

– Но он же незаконно проникал в чужое жилище. По-моему, за это наказывают и в России. Ему просто повезло, что он ничего не украл.

– О его проделках знаем только мы с вами, да еще моя помощница. Кстати, без нее я бы его не нашел.

– Еще об этом знает мой начальник старший инспектор Мозер.

– Я думаю, вы сумеете его убедить.

Брунс разошелся не на шутку.

– Ну, вы даете, господин Вундерлих. Вы еще меня ни в чем не убедили, а уже ставите передо мной задачу.

Макс решил сменить подход и изменил тон. Вкрадчивым голосом спросил:

– Скажите, господин инспектор, вам все равно, чем закончится международный розыск Эрнеста Шмелева?

– Не совсем… Признаться, частный детектив, я сделал все, что можно, и теперь ни на что не влияю. Преступник за границей. Прикажете туда ехать? Его могут разыскивать годами.

– Все так. Но разве вы не хотели бы, чтобы его нашли с вашей помощью? Представляете, как вырос бы ваш авторитет в глазах начальства.

Брунс не отвечал. Чувствовалось, что инспектор задумался. Грехов перед начальством, действительно, было много. Хотя бы минимальная реабилитация была очень кстати.

– Вы говорите загадками, частный детектив.

– Все очень просто. Хочу использовать Кузьму Спицына для поимки Эрнеста Шмелева.

– Не смешите, частный детектив. Как только он окажется в Москве, сразу обо всем забудет. Считаете, что он будет искать этого Эрнеста из-за убийства приятеля?

– Он будет его искать из-за одной побрякушки, которая ему дороже жизни.

– Считаете, что Эрнест что-то упер из этого проклятого дома?

– То, что он что-то упер, не подлежит сомнению. Вы же помните его письмо покойному отцу. Там об этом сказано однозначно. Я, конечно, не уверен на сто процентов, что в этот список входит вещь, столь дорогая Кузьме Спицыну…

– Вот видите, частный детектив, вы не уверены, а собираетесь отпустить преступника.

Макс все так же вкрадчиво продолжал:

– Однако есть основания так считать, причем с большой вероятностью.

– Какие же?

– Кузьма описал мне эту вещицу. Она достаточно увесистая…

– А что, этот ваш любитель сокровищ ее видел?

– Конечно нет, господин инспектор, но это канделябр на четыре свечи. Он не может быть не увесистым. В старые времена все делали основательно.

Брунс вдруг разъярился и повысил голос.

– Послушайте, господин Вундерлих. Что вы прицепились с этой увесистостью? Что это за характеристика предмета? Как по ней можно судить, уехал этот канделябр с преступником или по сей день лежит на чердаке в этом проклятом доме? А может быть, он вообще не существует.

Макс не дал себя завести и снова спокойно сказал:

– Господин инспектор, вы помните, как был убит старик Хельм?

– Конечно, помню. Убийца шарахнул его по башке чем-то увесистым, – ответил Брунс и сразу запнулся, а Макс подхватил:

– Вот именно, господин инспектор. Вы же не думаете, что он специально искал в доме что-то тяжеленькое, чтобы отправить старика на тот свет. В тот момент он еще не знал, что кто-то подвернется под его горячую руку. Так что шарахнул он старика этим канделябром.

Брунс долго молчал. Какая-то логика в рассуждениях сыщика была. Но это безумие считать, что этот канделябр был единственной вещью, которой можно было смертельно ранить старика. Спросил:

– Так это и есть все ваши основания считать, что вещица улетела в Москву?

– Нет. Думаю, дополнительное подтверждение этому я найду при встрече с клиентами супругами Адамсами. Если среди того, что они обнаружат на чердаке, не будет канделябра, то это будет еще один плюс в пользу моей версии.

Брунс продолжал слабо защищаться.

– Все это, конечно, очень хлипко. Этой коллекции более ста лет. Никто никогда ничего не видел. От всей этой истории попахивает легендой, – Брунс помолчал, потом добавил. – Хотя, конечно, частный детектив, ваш Кузьма не закоренелый преступник…

Макс подхватил:

– Безусловно, господин инспектор. Если даже он не поможет нам, то мировой катастрофы из-за того, что он на свободе, не случится. Хотя я очень хочу вам помочь. Пусть это будет моя услуга в ответ на вашу.

Голос Брунса стал мягче.

– Хорошо, частный детектив, я постараюсь убедить старшего инспектора.

– Отлично, господин инспектор. Считаю, что вы его уже убедили, и наша законопослушность от этого не пострадает.

36

В лучах раннего утреннего солнца дом на Дорнкрацштрассе выглядел вполне приветливо. К такому выводу пришел Кузьма Спицын, когда в сопровождении сыщика и его помощницы приблизился к калитке, через которую он еще совсем недавно, дрожа от страха, входил лишь под покровом темноты.

Кузьме была неведома история дома. Он не знал людей, которые в нем жили и умирали. Седовласый старик в окружении кучи чемоданов, которые неспешно грузил в багажник водитель такси, был, пожалуй, последним владельцем дома, имеющим отношение к фабриканту Севрюгину. Кузьма догадывался, что старик приходился ему родственником, но не мог, разумеется, даже примерно вычислить степень их родства. Да и так ли важно это было сейчас? Важным было то, что этот интеллигент не имел понятия о том, что столько лет хранилось на его чердаке. А в том, что все именно так, Кузьма теперь не сомневался, Это каким же недотепой надо быть? Да, видимо, сладенькой была жизнь у этого родственничка… А если бы знал? Тогда Кузьме точно не на что было бы рассчитывать,,, Но тогда бы остался жить Витька… Тогда бы, наверное, и этот наркоман сюда не сунулся… При всех раскладах получалось, что они с Витькой затеяли рискованное предприятие. А вот эти очкарики теперь будут владеть всем. Везет же людям… Но это, если они что-то там найдут… Кузьме уже было все равно. Он только хотел знать, здесь ли канделябр. Понятное дело, ему он все равно не достанется… Но если он попал в руки убийцы Землянина… За что ему такое счастье? Кузьме вдруг стало обидно – не за себя, за державу. Эта дамочка так и не сказала, куда делся преступник. Просто скрылся… Куда?

Они подошли к двери, и Макс нажал кнопку звонка. На пороге возникла рыженькая фрау Адамс. В это утро мордашка юной проектировщицы светилась от счастья. И это было понятно: впервые за последнее время выдался выходной день, когда не надо было бродить по старому дому и находить те или иные известные только ей признаки нарушения заведенного порядка. «Привидений» больше не было. Правда, позади господина Вундерлиха и его помощницы маячила фигура человека, который – со слов сыщика – был одним из тех, кто посещал тайно их дом. Ирма Адамс вгляделась в лицо незнакомца. Несмотря на небритое и слегка подпухшее лицо, выглядел он вполне удовлетворительно. На нем была новая одежда, в которой он, очевидно, чувствовал себя неловко. Ирма даже предположила магазин, в котором все это могло быть куплено. В любом случае трудно было представить, что этот человек по ночам перевоплощался в «привидение». Фрау Адамс так и не поняла во время телефонного разговора с сыщиком, зачем он хочет притащить в их дом незнакомца, но разрешение дала. Она перевела взгляд на Макса, потом на его прелестную помощницу и затараторила в ее стиле:

– Доброе утро, господин Вундерлих, доброе утро, фрау Бергер, – она запнулась и снова посмотрела на небритое лицо Кузьмы Спицына на заднем плане, но, видимо, вспомнив, что тот не понимает по-немецки, просто кивнула и снова переключилась на сыщика и помощницу. – Прошу входить, у Георга уже все готово.

В холле на специально притащенном из кухни столе аккуратно были разложены предметы, которые сто лет назад любовно и тщательно упаковывал в чемоданы «Самсон» русский фабрикант Павел Николаевич Севрюгин. Здесь было все, что удалось отыскать на чердаке новому хозяину дома на Дорнкрацштрассе Георгу Адамсу. Молодой проектировщик не представлял истинную стоимость того либо иного изделия и разложил их на столе рядами в порядке убывания физических размеров предмета искусства. Ни один человек в мире не смог бы сейчас сказать, скольких изделий лишилась первоначальная коллекция. Время и обстоятельства, безусловно, сделали свое дело. Что-то исчезло, как исчезли люди, которые когда-то осязали своими пальцами эти филигранные формы, согревали ладонями округлые бока этих ваз и чаш.

Георг Адамс сделал жест, и собравшиеся неспешно подошли к столу.

– Здесь все, господин Адамс? – дежурно спросил сыщик Вундерлих.

– Да, господин сыщик.

Макс улыбнулся.

– Думаю, вы довольны, господин Адамс.

Проектировщик смущенно затоптался на месте, потом сказал:

– Откровенно, я не ожидал такого. Это превзошло мои ожидания. До сих пор не могу в это поверить. Жалко только, что я не разбираюсь в этой красоте.

Катрин вмешалась.

– Это пустяк, господин Адамс. Всегда найдутся люди, которые смогут по достоинству оценить такое великолепие.

Георг Адамс вдруг задумался.

– Кстати, фрау Бергер, как следует рассматривать находку этого сокровища с юридической точки зрения? Как клад?

Катрин пожала плечами. Пока не знаю, что и сказать, но обещаю помочь вам в этом разобраться. Но не сейчас. Сегодня не этот вопрос стоит на первом месте.

– А какой же, фрау Бергер?

Катрин повернулась к Кузьме, который робко стоял позади всех, и спросила по-русски:

– Господин Спицын. Что же вы скромничаете? Подойдите поближе. Есть ли на этом столе что-то, напоминающее предмет вашего вожделения?

Кузьма, который уже давно из-за спин собравшихся высматривал на столе канделябр, осторожно подошел к столу, пробежался еще раз взглядом по всем предметам и вполне уверенно выразил давно сложившееся у него мнение.

– Думаю, любезная Катрин, вы и сами могли бы ответить на ваш вопрос. Разумеется, здесь нет ничего подобного. Мой приход сюда, пожалуй, оказался лишним. Может быть, и не было никогда никакого канделябра? Может быть, моей прабабке Аграфене все это показалось? Или приснилось? – Кузьма шмыгнул носом и добавил. – Напрасно Витька затеял все это… А теперь его нет…

Катрин сочувственно посмотрела на несчастного Кузьму и сказала:

– Вот об этом, господин Спицын, мы поговорим позже. Хозяевам дома не обязательно обо всем знать, – Она повернулась к Максу и коротко передала ему содержание разговора с Кузьмой, после чего сыщик сказал, обращаясь к молодым проектировщикам:

– Супруги Адамс, ваше «привидение» не обнаружило здесь предмета, представляющего для него интерес. Мы покидаем ваш дом. Можете жить спокойно. Все остальные вопросы решим в рабочем порядке.

***

На следующий день сыщик, его помощница и бывшее «привидение» Кузьма Спицын сидели в офисе на Шиллерштрассе и мирно глотали кофе. Макс и Катрин только что обсудили содержание «напутственного» обращения к Кузьме Спицыну. Все это время Кузьма только хлопал глазами, не понимая ни слова. Наконец, Катрин повернулась к Кузьме и начала по-русски:

– Любезный господин Спицын, мы сожалеем, что вы не обнаружили в доме на Дорнкрацштрассе то, что считали главным изделием из коллекции господина Севрюгина. Согласитесь, что при сложившихся обстоятельствах вы все равно не стали бы обладателем канделябра, даже окажись он среди предметов, отысканных Георгом Адамсом. Вам повезло в том, что вы не совершили тяжелых преступлений против закона, и нам удалось договориться с полицией об освобождении вас от ответственности. Более того, мы отправим вас домой в Москву.

Лицо Кузьмы озарилось нескрываемой радостью, но через минуту обрело прежнее безразличное выражение. Катрин заметила эту перемену и спросила:

– Что-то не так, Кузьма?

Кузьма, до сих пор считавший, что в сложившейся ситуации не имеет права на яркое выражение эмоций, вдруг вскочил и нервно заходил по комнате.

– А как вы думаете, фрау Бергер? Погиб мой приятель, а я даже не знаю, будет ли арестован его убийца.

– Да, это действительно так. Кстати, вы могли бы нам в этом помочь.

– В чем?

– В задержании убийцы вашего приятеля.

– Вы не шутите, любезная Катрин?

– Нам не до шуток, Кузьма. Есть веские основания считать, что убийца в Москве.

– И как он туда попал?

– Улетел по паспорту вашего убитого приятеля.

Кузьма Спицын еще быстрее забегал по комнате. Потом вдруг остановился в оцепенении и вперил взгляд в помощницу сыщика Вундерлиха.

– Такое возможно, фрау Бергер?

Катрин испуганно ответила:

– Успокойтесь, Кузьма. Наши сведения вполне достоверны. Мы не вправе требовать от вас участия в розыске преступника, но были бы рады любой информации от вас в отношении его перемещений.

– Вряд ли я смогу в этом помочь.

– Мы ничего от вас и не ждем, будем рассчитывать на его величество случай. Мы не требуем от вас никаких обязательств и не ставим в зависимость от них ваше освобождение.

Кузьма Спицын снова сел на диванчик и некоторое время молчал. Он сплел пальцы рук и до хруста сдавил их. Потом поднял голову и осторожно спросил:

– Скажите, фрау Бергер. Возможно ли, что преступник завладел канделябром?

– Мы не исключаем этого.

На лице Кузьмы обозначилась решимость. Он вдруг улыбнулся.

– Как знать, фрау Бергер, может быть в самом деле повезет… и представится случай что-то выяснить.

– Да, Кузьма. Вам следует только знать, что преступник объявлен в розыск через интерпол и настоящее его имя Эрнест Шмелев. Конечно, он может как-то проявиться и под именем вашего убитого приятеля. И еще… он наркоман.

Катрин повернулась к Максу и коротко пересказала то, о чем она говорила с Кузьмой. Потом снова спросила:

– Мой номер телефона у вас есть, господин Спицын?

Кузьма напрягся, а помощница сыщика сказала:

– Понятно, Кузьма. Вот вам моя визитка.

В тот же вечер Кузьма Спицын был отправлен в Москву. Когда самолет уже оторвался от бетонки, Макс спросил:

– Как думаете, Катрин, быстро он забудет о нашем разговоре?

– Не знаю, Макс… Не знаю…, – задумчиво произнесла помощница.

Он по-своему истолковал ее ответ и быстро спросил:

– Вы снова подумали о загадочности русской души?

В ответ Катрин Бергер лишь улыбнулась.

37

Сыщик и его помощница сидели в офисе на клиентском диванчике и молчали. Снова было жарко, и снова вентилятор в комнате разгонял теплый воздух, перемешивал его с табачным дымом и гнал эту смесь непонятным образом куда-то под потолок, откуда она, медленно оседая, достигала открытого окна и растворялась в знойной атмосфере Шиллерштрассе. Каждый думал о своем.

Катрин Бергер думала о том, что дело, возникшее на ровном месте не без ее участия, можно считать законченным. Хотя главный злодей в бегах и пока не понятно, когда и как он предстанет перед судом, эту часть дела придется доводить до конца разным людям, но не ее шефу сыщику Вундерлиху. Он выполнил свои обязательства перед клиентами и избавил их от «привидений». Катрин еще не могла ответить самой себе на вопрос, были ли в процессе расследования случая на Дорнкрацштрассе все те элементы, представление о которых было в голове студентки с юридического Катрин Бергер до начала практики у частного сыщика. Единственным элементом, который однозначно присутствовал в расследовании, был его величество случай. И он, очевидно, не имел права быть положенным в основу любой версии… Тем не менее он был! Ведь даже поездка Катрин в Москву изобиловала всякими случайностями там – большими и маленькими… И это никак не укладывалось в голове будущего следователя Катрин Бергер!

Сыщик Макс Вундерлих краешком глаза наблюдал за помощницей, пытаясь представить возможный ход ее мыслей. Потом он бросил эту затею и снова стал думать о своем. Это «свое» тоже крутилось вокруг только что завершенного дела о «привидениях». Однако в отличие от помощницы Макс анализировал другие факты из дела. «Бестолковое дело» – безобидное на первый взгляд – уже забрало три жизни. И это, возможно, еще не все жертвы! Бывало и больше, но тем не менее… Макс вздохнул. Стоило ли все это затевать? Проклятое любопытство… Как бы там ни было, задачу, поставленную клиентами, он выполнил. Вознаграждение заслужил… И это немаловажный факт! Ничего в мире не изменилось – за все нужно платить. Сыщик вдруг представил лицо несчастного Кузьмы Спицына. Вот и этот хотел каких-то сокровищ… Зачем выманили малого из Москвы? Пусть бы сидел в неведении в своей квартире на Проспекте мира. Ох уж этот его величество случай…

Макс резко повернулся на диванчике, который сразу же отреагировал на это глубоким вздохом и скрипом своей упругой поверхности. Катрин, словно разбуженная этими звуками, повернула голову и спросила:

– Что-то не так, шеф?

Макс молчал. Снова это «шеф»… Договорились ведь, что она будет называть его просто Макс. Он почувствовал, как невольное раздражение словно перехватило дыхание. Почему? Это так вылазит напряжение последних дней? В чем виновата помощница? Сказать бы ей что-то, что говорят красивым молодым женщинам. Она это заслужила. К тому же она нравится ему… Пожалуй, больше, чем все те, которых он встречал до этого… Нет, он снова не скажет ничего такого… Снова неподходящий случай… Ну да, ведь нужно обсудить, что делать дальше с этим «бестолковым делом». А будет ли когда-нибудь подходящий? Макс вздохнул и сказал:

– В общем и целом все не так плохо, Катрин. Хотя мое мнение о деле, которое мы закончили, не изменилось. Все же оно бестолковое, не испытываю я удовлетворения от его завершения. А почему, не могу понять…

– Думаю, здесь все понятно. Мы сами организовали это преступление. Несмотря на благие побуждения, это наши действия спровоцировали то, что случилось. Разве не так? Вот отсюда это ощущение бестолковости.

Сыщик молчал. Ему было страшно признаться самому себе, что помощница права. Желая взять ответственность на себя, сказал:

– Вы, Катрин, ни в чем не виноваты. Это я все затеял.

Она натянуто улыбнулась.

– Я виновата в том, что не смогла вас остановить. А ведь такой шанс был.

– Думаете?

– Конечно. Я ведь могла вам не сказать о своей поездке в Россию, и все пошло бы совсем не так.

Макс вскочил и зашагал по комнате, но не от волнения, а от вдруг охватившей его радости. Помощница вопросительно смотрела на шефа. Он снова присел на диванчик и сказал:

– Значит, признаете его существование?

– Чье?

– Его величества случая…

– Ах, вот в чем дело. Признаться, я десять минут назад думала о нем, и вся моя натура противилась этому…

– А сейчас?

– Она по-прежнему противится, но уже не так сильно…

Макс задумался. Катрин своими рассуждениями, конечно, хочет поддержать его. Милая женщина, прекрасный характер… Тем не менее душа его была не на месте. Потом он решил, что самоедством душу не успокоишь… Тем более, что его представление о душе было невнятным и сколько он ни пытался выстроить в голове на этот счет понятную ему версию, все было впустую. Макс решил сменить тему.

– Как думаете, Катрин, удастся ли московской полиции задержать Эрнеста Шмелева?

Она, обрадовавшись, что можно порассуждать о реальных делах, сказала:

– А вот здесь, Макс, я отдала бы пальму первенства его величеству случаю, так горячо любимому вами.

Он расхохотался – при этом диванчик под ним заговорил на разные голоса. Успокоившись, сказал:

– В таком случае, в каком обличье, по-вашему, может предстать его величество?

Помощница замялась.

– Ну не знаю… Может быть, Шмелев где-нибудь не поделит что-нибудь с такими же, как он… Или сам в невменяемом состоянии попадет в лапы полиции. Что-то в этом роде…

– В возможности Кузьмы Спицына вы не верите?

– Нет. Более того, считаю, что он быстро утешится и перестанет вспоминать о погибшем собутыльнике.

– Если ему об этом не напомнят…

– Что вы имеете в виду, Макс?

– Всего лишь то, что кто-то же в Москве знал о том, что затеяла эта парочка – неудачливый потомок фабриканта Севрюгина и убитый джентльмен удачи Виктор Землянский.

Катрин вдруг решительно парировала:

– Совсем не обязательно, Макс. Стиль жизни этих людей был довольно своеобразным, и они вполне могли никого не посвятить в свои планы.

– В отношении Кузьмы согласен с вашей точкой зрения. Это малообщительный тип. А вот отсутствие Землянского могли заметить. Только благодаря его активности состоялась эта поездка. А активного человека наверняка могли знать соседи. Встретят Кузьму и сразу вспомнят, что он общался с Землянским, и поинтересуются, не знает ли Кузьма, куда делся Виктор. Потом купят ему водки – и он все расскажет.

Помощница достаточно эмоционально ответила:

– Согласна, Макс. Но что из этого следует? Что Кузьма сразу бросится разыскивать Шмелева? Как он будет это делать? Даже если на него донесут в полицию, чем это поможет розыску?

Успокойтесь, Катрин. Просто к слову пришлось. Даже если Кузьма лоб в лоб случайно столкнется со Шмелевым, вряд ли он его узнает. Не так уж он и похож на Землянского, а до этого Кузьма его никогда не видел. Так что напрасно я зацепил эту тему. Здесь не поможет даже его величество случай, – Макс криво улыбнулся и добавил. – Давайте лучше о чем-нибудь другом…

Помощница успокоилась и сказала:

– Согласна. Давайте перестанем думать о судьбах Кузьмы и преступника Шмелева. Мы сделали все возможное. Теперь мы ни на что не можем повлиять, – помолчав, добавила. – И давайте перестанем гнобить себя за содеянное. Мы тоже всего лишь люди…

– Хорошо, Катрин. Давайте перейдем в режим ожидания клиента, который принесет нам следующее дело. Надеюсь, оно будет более толковым…

38

Прошло две недели с тех пор, как Кузьма Спицын вернулся в Москву. Он все реже вспоминал о городе Висбадене и о том, что с ним там произошло. Лишь иногда, быстро проскользнув мимо двери квартиры Землянина, Кузьма вдруг вздрагивал, и тогда в памяти его всплывали малоприятные картины недавнего прошлого. Никаких планов по розыску убийцы Землянина в его голове не было. Более того, Кузьма считал, что это не его дело. Да и что он может сделать!? Да, он порассуждал тогда на этот счет в присутствии этой дамочки… Ну и что?

Иногда Кузьма бегал за водкой в соседний гастроном. При этом он соблюдал меры предосторожности, чтобы никто из знакомых не мог его случайно узнать. Не то чтобы Кузьма очень боялся этих людей, скорее он опасался, что его с большой вероятностью начнут расспрашивать о Землянине. Виктор Землянский был по сравнению с Кузьмой фигурой более известной. И хотя людей, которые могут связать Кузьму с Землянским, было крайне мало, это обстоятельство не добавляло Кузьме смелости. Мало ли что могут подумать эти люди, чего доброго донесут на него в полицию. Кузьма натягивал до самых ушей бейсболку с длинным козырьком и поднимал воротник легкой потертой курточки. В гастрономе он хватал слегка подрагивающей рукой поллитровку, прятал во внутренний карман курточки и быстро устремлялся назад к дому.

В описываемый день в тот самый момент, когда Кузьма уже потянул ручку массивной двери подъезда, сзади вдруг проскрипел сиплый голос:

– Ну и дела, уж не Кузьма ли это?

Кузьма почти врос в землю, отпустил ручку и медленно повернулся всем телом, словно шею его заклинило от неожиданного испуга. В голове при этом мелькнуло: «Выследили все же…». Человеком с сиплым голосом оказался алкаш из соседнего дома по кличке Сиплый, и Кузьма даже немного обрадовался, на секунду позволив себе подумать, как верно людские клички отражают отдельные признаки того либо другого человека. Сиплый же сказал:

– Натянул, понимаешь ли, кепку до ушей и ничего не слышит. Вроде как не хочет замечать старых корешей. Точно так же, как этот твой сосед Землянин…

Кузьма напрягся, а Сиплый продолжал:

– Третьего дня он здесь пробегал. Я орал, орал – не слышит… Тоже воротничок наставил, кепочку еще поглубже твоего натянул. Не докричался я тогда: куда мне с моим голосом…

Кузьма опешил, однако новость, даже будь она нелепой, позволяла маневрировать в предстоящем разговоре. Он более приветливо посмотрел на Сиплого.

– А чего ты от него хотел, Сиплый?

– Ну как же, я помню, вы в Германию собирались…

– Это от кого ты такое слышал?

– От Землянина и слышал.

Кузьма вдруг разозлился:

– Вот пусть он тебе и рассказывает про Германию. В следующий раз громче кричи, а не получится – хватай его за рукав… Он более охоч, как я посмотрю, на разговоры. А я тороплюсь, Сиплый.

Сиплый подозрительно посмотрел на грудь Кузьмы, курточка на которой явно выдавала наличие бутылки во внутреннем кармане, и облизнулся. Пока он собирался как-то выразить свое желание составить Кузьме компанию, тот быстро открыл дверь подъезда и был таков.

В квартире Кузьма пристроился на табуреточке в кухне и налил полный стакан. Зажевав остатком вчерашнего огурца, Кузьма немного посидел, пока не почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам. В этом состоянии он уже мог мыслить. Поскольку следующий стакан вполне мог ослабить едва начавшийся мыслительный процесс, Кузьма принялся быстренько размышлять над тем, что сообщил ему Сиплый. Перед глазами отчетливо возникла картина той ночи – распластанное на полу холла бездыханное тело Землянина. Появиться в Москве он никак не мог. Землянин мертв, мертвее не бывает… «Подвыпившая» мысль Кузьмы продолжала буравить память. Помнится, эта дамочка говорила, что убийца Землянина немного на него похож… Но не до такой же степени, что Сиплый мог признать в нем Землянина… А если и так, то что убийца делал возле дома на Проспекте мира? А просто случайно пробегал и попался на глаза Сиплому… Ведь мог он здесь пробегать: дамочка говорила, что убийца улетел в Москву по документам Землянина. Тогда Кузьма с большим недоверием прослушал ее сообщение. Дамочка в целом производила приятное впечатление… Но она могла и ошибаться. Мысль Кузьмы сделала еще одно усилие – а вдруг это просто еще один москвич, смахивающий на Землянина, подвернулся Сиплому… Тогда понятно, что это просто такой интересный случай. И ведь именно это обстоятельство помогло ему избежать неприятного разговора с Сиплым… Просто замечательно! Надо быть в следующий раз аккуратнее, чтобы снова не нарваться на очередного кореша. Кузьма посмотрел на пустой стакан. Мысль еще работала, но с меньшим напором. А не слишком ли много совпадений? Надо бы последить за квартирой Землянина… Вдруг в ней поселился какой-нибудь родственник Землянина… Витька никогда, правда, не говорил, что у него есть родня… Напротив, за бутылкой в приливе душевных излияний повторял: «Я, Кузьма, один как перст в этом мире…». Да, странно все это… Кузьма наполнил второй стакан.

***

На следующий день после встречи с Сиплым Кузьма до обеда просидел дома.

Он часто подходил к двери своей квартиры и, приложив к ней ухо, вслушивался, не раздастся ли где-нибудь на площадке этажа стук захлопывающейся двери. И каждый раз, ничего не услышав, для верности прикладывал левый глаз к дверному глазку и долго всматривался в полутемное пространство площадки. Когда уставший от вращения глаз начинало резать, Кузьма бросал это занятие и снова начинал бродить по своей небольшой квартирке, иногда открывал дверцу обшарпанного холодильника в кухне, каждый раз убеждаясь, что еды в нем больше не стало.

Когда чувство голода стало нестерпимым, Кузьма осмелился выйти на площадку и нажать кнопку звонка квартиры Землянина. Он со страхом ожидал, что дверь вдруг откроется. Когда же этого не случилось, радостно убежал в свою квартиру. Пора идти за водкой! Нет здесь никого, да и как такое может случиться…

Прежде чем подойти к подъезду дома, Кузьма на этот раз осторожно оглянулся по сторонам, еще глубже натянул бейсболку и только после этого потянул ручку двери. Он понял, что лифт только что ушел наверх. Кузьма нажал кнопку вызова и, пока лифт продолжал движение, проверил содержимое сумки, в которой он кроме бутылки водки принес из гастронома буханку хлеба и пару банок консервов. Все было на месте. Лифт остановился как раз на том этаже, где располагалась квартира Кузьмы. Он задумался. В этом нет ничего странного: в конце концов на площадке много квартир. С другой стороны, совсем неплохо, что он не пересекся с этим человеком здесь внизу. Зачем ему эти лишние встречи?

Лифт вернулся и понес Кузьму наверх. Когда дверь лифта открылась, он услышал какую-то возню на площадке. Кузьма испугался и сразу же решил отправить лифт снова вниз. Рука потянулась к кнопке, но вдруг замерла, потому что громко хлопнула чья-то дверь и на площадке стало совсем тихо. Кузьма на цыпочках выбрался из лифта и, опасливо оглядываясь по сторонам, прошел к своей квартире. Уже открыв дверь, он обернулся и подозрительно осмотрел пространство вокруг входной двери квартиры Землянина. Коврик возле двери был развернут почти на девяносто градусов. Такое случается, когда вытирающий ноги человек прилично пьян или не контролирует свое поведение по какой-нибудь иной причине. Потом Кузьма подумал, что, возможно, коврик этот уже давно занимает такое положение, а он этого просто не замечал. Не надо придумывать несуществующие приметы… Кузьма переступил порог квартиры и в последний раз глянул в сторону коврика. Дался ему этот несчастный коврик… Возле коврика лежал мелкий блестящий предмет. Почему он не заметил его раньше? Искать ответ было некогда, и Кузьма осторожно прокрался к коврику, нагнулся и, зажав предмет в руке, быстро вернулся в свою квартиру. На этот раз он захлопнул дверь.

Потомок фабриканта Севрюгина разжал ладонь и внимательно рассмотрел поднятый предмет. Это была запонка. Теперь не было сомнения в том, что шум, который он слышал, когда открылась дверь лифта, связан с квартирой Землянина. Кто-то туда вошел и этот кто-то обронил запонку. Значит, все не так просто… Кузьма продолжал изучать запонку. Он уже не сомневался, что она старинной работы. Почему бы ей не быть предметом из коллекции прадеда Севрюгина? Мысли Кузьмы снова завертелись вокруг канделябра. Скорее всего, убийца Землянина здесь, в его же квартире. Кузьма еще не представлял, как такое могло случиться, но уже почувствовал, что безразличие, владевшее им до этой минуты, отступает. Он сможет помочь схватить убийцу Землянина. В глаза ударил свет мифического императорского канделябра. Кузьма даже зажмурился.

Он сходил на кухню, выпил стакан водки и, орудуя консервным ножом, принялся размышлять. Все же надо как-то убедиться, что в квартире кто-то живет… Запонка – это, конечно, аргумент, но не мешало бы увидеть живого человека… Кузьма поел немного консервов с хлебом и приблизился к дверному глазку. Если человек в квартире Землянина, то когда-то он должен оттуда выйти…

Левый глаз снова просигналил об усталости, и Кузьма отстранился от глазка. Он еще оставался у двери и поэтому смог расслышать, как что-то проскрипело на площадке. Кузьма снова прильнул к глазку. Напротив землянинской двери, спиной к Кузьме стоял человек и всматривался в пол. Голова его была наклонена вниз, и Кузьма уже не сомневался, что человек ищет запонку. Человек топтался на месте, одновременно немного поворачиваясь вокруг вертикальной оси. Вот он уже развернулся лицом в сторону Кузьмы и на секунду поднял голову. Этого было достаточно, чтобы Кузьма разглядел мужчину непонятного возраста, но лицом очень похожего на убитого Витьку. Выходит, дамочка была права… Мужчина снова показал спину, после чего дверь землянинской квартиры громко захлопнулась. Вот и все! Совсем непонятно как, но убийца Витьки здесь! Надо действовать… Но как? Все же совсем неглупая эта Катрин… Кузьма выпил для смелости еще водки и набрал номер Катрин Бергер…

39

Эрнест Шмелев медленно брел по московской улице. Скоро должна была начаться ломка, и самочувствие уроженца города Висбадена было паршивым. В кармане куртки лежал серебряный портсигар старинной работы. Если сегодня ему удастся сдать эту вещицу в скупку за приличные деньги, то ему еще хватит на дозу и на кое-какое пропитание. Потом… О том, что будет потом, думать не хотелось. Но первый шаг в этом «потом» был понятен: настанет черед канделябра – последней игрушки из коллекции старика Севрюгина, которую ему удалось разыскать на чердаке дома на Дорнкрацштрассе. Вот когда он реализует в антикварной лавке (Эрнест еще не решил, в какую из известных ему он понесет канделябр) и этот символ сложившегося здесь относительно безбедного существования, наступит настоящее «потом». Ведь у него уже не будет даже пары запонок, за которые можно было бы что-нибудь выручить. Дернул же его черт пользоваться этими запонками… Что он себе такое возомнил? И вот обронил где-то… Канделябр мог бы еще существенно продлить его существование, если бы не сумма, которую он задолжал «коллегам по цеху». Вот ведь не удержался он, позволил себе более тесные контакты… Теперь не отвертишься… Эти найдут, где хочешь…

Может быть, рискнуть и вернуться в Германию? Немецкий аусвайс еще лежит в чемоданчике. Нет, в тюрьму ему не хочется… Его, наверняка, и здесь ищут… В аэропорту и возьмут… А какая тюрьма лучше? А это неважно, все равно выдадут в Германию… Нет, не избежать ему тюрьмы… Скоро все это закончится! В любом случае однажды кто-то придет и в эту квартиру. Бежать из нее? А куда? «Коллеги по цеху» могли бы пригреть… Ну да, пока у него что-то есть…

Мрачные мысли разрывали голову Эрнеста, ни одна из них не несла хотя бы какого-нибудь удовлетворительного разрешения сложившейся ситуации. В полном смятении он вошел в антикварную лавку, подошел к прилавку и достал из кармана портсигар.

***

В это же время, когда Эрнест Шмелев со слезящимися глазами входил в московскую антикварную лавку, во Франкфурте на Шиллерштрассе, с чашкой кофе в руке, сидел на диванчике сыщик Макс Вундерлих. Он ожидал Катрин, которая позвонила ему полчаса назад и пообещала сообщить интересные подробности по «бестолковому делу». На просьбу хотя бы намекнуть, о чем пойдет речь, помощница прожужжала:

– Потерпите, Макс. Я приеду очень скоро.

И вот теперь сыщик пытался размышлять над тем, что же такое может сообщить будущий следователь Катрин Бергер. Делал он это с неохотой – просто потому, что голову надо было чем-то занять. У Макса не было никакого желания возвращаться к набившему оскомину делу. Мысленно он был уже далеко от дома на Дорнкрацштрассе и жил в предвкушении нового (безусловно увлекательного) расследования.

Макс прикурил сигарету, и сразу же кнопка в бронзовом обрамлении известила о прибытии помощницы. Катрин вошла, села на диванчик, посмотрела на напряженное лицо шефа и, улыбнувшись, сказала:

– Его величество случай продолжает удивлять.

– И что же он выкинул на этот раз?

– Мне позвонил Кузьма Спицын.

Макс готов был услышать все, что угодно, но не это. Пошутил:

– Наверное, проверял, правильный ли номер вы ему дали, Катрин?

Помощница молчала, загадочно улыбаясь, и Макс решил продолжить шутить:

– Может быть, он хотел передать через вас благодарность инспектору Брунсу за свое освобождение?

Она прикурила сигарету, затянулась и, сделав серьезное лицо, быстро выпалила:

– Кузьма нашел Эрнеста Шмелева, – она замолчала на секунду и уже взволнованно добавила. – Вы представляете, Макс, он нашел убийцу.

Это было как гром среди ясного неба. Сыщик привстал с диванчика. Уму непостижимо. Этот никчемный человечишка смог решить задачу, которая до сих пор не поддалась интерполу. Сказал:

– Не могу поверить, Катрин. Что значит корыстный интерес! Видимо, парень крепко верит в этот канделябр. Смог же собраться и осуществить такое…

– Не спешите хвалить его, Макс. Кузьме просто повезло. Но случай действительно необыкновенный…

– И в чем же?

– Эрнест Шмелев живет в квартире Виктора Землянского.

Это был второй «удар грома» за прошедшие несколько минут. Макс молчал, пытаясь переварить сказанное. Он помнил, какое впечатление произвела на него версия помощницы, когда она предположила, что убийца улетел в Москву по документам убитого. Но то, что она произнесла только что, сразило сыщика наповал. Он смог лишь выдавить:

– Отчаянный однако тип…

Катрин повела плечами.

– Я бы добавила – нахальный тип. Я порекомендовала Кузьме немедленно обратиться в полицию и не сметь вступать в контакт с убийцей.

– И что же ответил Кузьма?

– Заверил, что сделает это немедленно.

Макс ухмыльнулся:

– Не думаю, что он скоро побежит в полицию.

– Почему?

– Ему действительно повезло столкнуться с убийцей, и теперь он снова подумал о мифическом канделябре, которым, возможно, завладел Шмелев. Он попытается вынюхать, так ли это.

Катрин испуганно воскликнула:

– Шмелев убьет его!

– Да, если Кузьма будет неосторожен. Но на его стороне есть преимущество – он теперь знает убийцу, а тот его никогда не видел. Не так ли?

Катрин задумалась. А ведь верно – ситуация вокруг убийцы крайне запутанная. Он ведь совсем не представляет, кого и за что убил и с кем убитый был связан. Фактически сейчас убийца подобен ослепленному зверю. Но ослепленный зверь продолжает быть опасным. Сказала:

– Все так. Будем надеяться на лучшее. Помочь ему мы все равно не можем.

– Верно, Катрин. Предоставим Кузьме Спицыну возможность проявить себя, – Макс улыбнулся и добавил. – И тем самым отблагодарить инспектора Брунса за подаренную свободу.

Помощница пожала плечами, явно не разделяя оптимизм шефа, и упавшим голосом сказала:

– Думаю, он еще раз выйдет на связь…

40

Пока Эрнест Шмелев демонстрировал работнику превосходный серебряный портсигар старинной работы, в лавку тихонько вошел новый посетитель и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, начал рассматривать «всяческую старину» за стеклом прилавка. Одновременно он пытался ловить обрывки слов из разговора Эрнеста с работником. Это был Кузьма Спицын. Воротник курточки Кузьмы, как всегда, был наставлен, а козырек бейсболки скрывал его бегающие глазки. К счастью, ни клиент, ни работник не обратили никакого внимания на нового посетителя: оба были увлечены происходящим торгом.

После того как Кузьма обнаружил «нового жильца» в витькиной квартире и поднял с пола старинную запонку, он уже не сомневался, что убийца Землянина завладел кое-чем из дома на Дорнкрацштрассе и с этого живет здесь в Москве. Еще в Висбадене Катрин Бергер говорила, что убийца наркоман. И теперь Кузьме стало понятно, что тот будет потихоньку сбывать захваченное из коллекции прадеда, чтобы удовлетворять пагубную страсть. Кузьма продолжал думать о канделябре. Не исключено, что и канделябр у убийцы… И вполне возможно, что убийца его еще не сбыл. Это предстояло выяснить. Кузьма Спицын установил слежку за Эрнестом Шмелевым…

На этот раз – понял Кузьма – Шмелев сбыл серебряный портсигар. Запихивая деньги в карман, Шмелев направился к выходу. Кузьма отвернулся и, когда дверь за Шмелевым закрылась, двинулся вслед за ним. Работник, только сейчас обративший на Кузьму внимание, спросил:

– Интересуетесь чем-нибудь конкретным?

– Спасибо, я уже все посмотрел, – ответил Кузьма и, немного поколебавшись, спросил. – Простите, как фамилия клиента, которого вы только что обслужили?

– Почему интересуетесь?

– Мне показалось, что я его где-то видел. Возможно, в другой антикварной лавке… По-моему, он часто предлагает антиквариат…

Работник пожал плечами.

– Не знаю. У нас он впервые, – потом взял в руки корешок квитанции и прочел. – Виктор Землянский. Он живет на Проспекте мира.

Кузьма вздрогнул – еще бы ему не знать, где живет, точнее жил, Витька. Он промолчал и развернулся в сторону выхода.

– Не знаете такого? – бросил вслед работник.

Кузьма пробурчал что-то невнятное и быстро покинул помещение. Он еще успел заметить спину удаляющегося убийцы Землянина и поспешил за ним. Шмелев шел теперь быстрым шагом, и Кузьма едва поспевал за ним, стараясь не привлекать внимания к собственной персоне. К счастью, скоро Шмелев притормозил, так как, видимо, достиг цели. Так решил Кузьма и оказался прав. Шмелев подошел к группе людей и молча поприветствовал каждого – кого-то он просто похлопал по плечу, с кем-то стукнулся ладонями. Кузьма притаился за рекламным щитом и продолжал наблюдать. Ему уже было понятно, что это за люди. По стеклянным взглядам некоторых из них Кузьма понял, что это наркоманы и что Шмелев с этого момента в своей стихии. Здесь он и спустит денежки, полученные в антикварной лавке. Можно отправляться домой. Сегодня Шмелев не займется сбытом новых изделий из коллекции прадеда. Если что-то еще есть, то все это в квартире на Проспекте мира и надо торопиться туда, чтобы не пропустить момент, когда Шмелев снова соберется в антикварную лавку. Вдруг посчастливится узнать, есть ли у Шмелева канделябр. А если есть? Как тогда его отобрать у убийцы? Не привлекать же для этого полицию…

***

Весь вечер Кузьма прислушивался и приглядывался. Один раз даже открыл дверь и вышел на площадку. Все было тихо. Пожалуй, Шмелев сегодня не вернется в квартиру… Он получил очередную дозу и блаженствует в привычной для него компании… Можно отправляться спать.

Кузьма проснулся рано и почувствовал, что ощущение непонятной тревоги распирает его изнутри. С чего бы это? Он сходил в кухню и там нервно выпил залпом стакан воды. Походил немного по квартире. Тревожность не уходила, она требовала от Кузьмы неких действий. Он еще не понимал, каких. Зачем-то подошел к двери и прислушался. Все тихо. Прильнул к глазку. Что за черт? Когда глаз настроился на полумрак площадки, Кузьма вдруг обнаружил, что дверь квартиры Землянина приоткрыта. Вот это новость! Что делать? Выйти на площадку? Опасно… А не выйти? Тогда можно упустить единственный шанс…

Он все же решился. Тихонько приоткрыл свою дверь и выскользнул на площадку. Без обуви, в одних носках Кузьма бесшумно подкрался к двери квартиры Землянина. Прислушался – тихо. С замиранием сердца заглянул за дверь. Тщедушный рыжий малый в прихожей что-то запихивал в старую потертую сумку. Кузьма узнал ее. Это была витькина сумка, в которой тот носил в приемный ларек пустые бутылки. Так это что? Ограбление? А где же Шмелев? Взгляд Кузьмы скользнул мимо малого и проник через открытую дверь комнаты. На полу – ошибиться он не мог – лежало распростертое тело человека. Совсем как в ту злополучную ночь в доме на Дорнкрацштрассе. Озноб пробежал по спине Кузьмы. Страшная догадка пронзила мозг. Взгляд снова устремился на руки рыжего. Возможно ли такое? В правой руке малого сверкнул канделябр и скрылся в утробе старой витькиной сумки. Еще секунда, и вот уже левая рука рыжего закрыла замок-молнию…

Возможно ли это, чтобы императорский канделябр из коллекции прадеда исчез из жизни его наследника таким тривиальным образом? Кузьму уже сотрясал неукротимый гнев. Сейчас он ворвется туда и положит конец этой несправедливости… А если он и его ножичком? Ведь справился же он со Шмелевым. Времени для раздумий не было. «Яблоко от яблони…» – говорила прабабка Аграфена. Ведь он потомок фабриканта Севрюгина…

Кузьма ворвался в прихожую и вцепился в сумку, которую рыжий, собираясь покинуть квартиру, уже взял в правую руку. При этом наследник русского фабриканта издал громкий звук, подобный боевому кличу индейцев. От неожиданности рыжий выпустил сумку и отскочил в сторону. Кузьма продолжал рычать и наступать на тщедушного. Он уже заметил, что никакого ножичка у того нет, а страх перекосил его лицо. Это придало Кузьме уверенности и решило исход стычки. Тщедушный выскочил на площадку и, не теряя времени на вызов лифта, бросился по лестнице вниз.

Не выпуская из руки сумку и тяжело дыша, Кузьма осторожно прошел в комнату. Сомнений не было: на полу лежал мужчина, которого он вчера видел в антикварной лавке. Он, несомненно, был похож на Витьку и, странным образом, закончил жизнь так же, как Витька. Даже его последняя прижизненная поза повторила позу Землянина, распростертого в ту ночь в том проклятом доме. Кузьма вышел на площадку, прикрыл плечом дверь витькиной квартиры и, озираясь по сторонам, вернулся к себе. Он выпил стакан водки и принялся обдумывать, что ему делать дальше.

Нет, он не будет ставить в известность полицию о том, что произошло в витькиной квартире. Почему он должен это делать? Ведь убит не Витька, а, по большому счету, непонятно кто… И этот человек непонятно как оказался в витькиной квартире… Еще, чего доброго, свяжут с этим убийством его, Кузьму Спицына. Катрин Бергер говорила, что этот Шмелев-Землянский объявлен в международный розыск. Ну и пусть ищут… Через парочку дней кто-нибудь из соседей почувствует запах из витькиной квартиры и позвонит в полицию – и маховик завертится… При чем тут Кузьма Спицын? В розыск его никто не объявлял, он никого не убивал и ничего не крал из этого несчастного дома! Кузьма поел немного консервов из банки и подошел к сумке. Затаив дыхание, расстегнул замок…

Канделябр торчал одним своим подсвечником из вороха тряпья, и Кузьма подумал о необычайной жадности рыжего наркомана. Вот ведь не удовлетворился одним золотым канделябром – напихал в витькину сумку еще каких-то рубашек и свитеров из витькиного же шкафа. От этого надо избавиться! Не ровен час – заглянет полиция, обнаружит у Кузьмы это тряпье и свяжет с ним убийство в квартире Землянина. Он вытащил из сумки канделябр и быстро сунул его под кушетку. Затем, зажав сумку с тряпьем под мышкой, тихонько выскользнул на площадку и спустил проклятую сумку в мусоропровод. Вернувшись в квартиру и отдышавшись, Кузьма достал из-под кушетки канделябр.

Только теперь потомок фабриканта Севрюгина смог целиком отдаться созерцанию предмета, который снился ему по ночам. Он то любовно поглаживал рукой чашки подсвечников, то вдруг хватал двумя руками канделябр за массивную подставку и одну из чаш, пытаясь прикинуть вес изделия. Кузьма мало понимал во всем этом и – спроси его кто-нибудь – вряд ли бы ответил, откуда в нем тот трепет, который Кузьма испытывает при каждом прикосновении к предмету. Потому ли, что канделябр достался ему от более удачливого и знатного предка? Или потому, что его неудавшаяся жизнь с этим канделябром получает надежду на пока неясные перемены? Ответа у него не было.

Кузьма допил водку и набрал номер Катрин Бергер. Она спросила почти испуганно:

– Это вы, Кузьма? У вас все в порядке?

– Да, любезная Катрин.

– Вы обратились в полицию?

– Нет, этого не потребовалось…

Она не дала ему договорить.

– Что это значит, Кузьма?

– Эрнест Шмелев убит. Так и передайте вашему шефу.

– Откуда вы это знаете?

– Я видел его убитым…

Она снова быстро спросила:

– Но вы к этому не причастны? Я могу быть спокойна?

– Абсолютно, любезная Катрин. Больше мне добавить нечего.

Прежде чем Кузьма положил трубку, помощница сыщика все же успела спросить:

– Кузьма, а как же золотой канделябр?

– Он у меня, любезная Катрин.

Она еще прокричала: «Вы счастливы, Кузьма?». Но трубка уже молчала…

41

Через несколько дней на площадке, где проживал Кузьма Спицын, царила атмосфера тревожности и плохо скрываемого испуга. Один сосед спрашивал другого:

– Что случилось? Вы не знаете, что делает полиция в квартире этого алкаша?

– Вы имеете в виду Виктора Землянского?

– А кого же еще? По-моему, он давно куда-то исчез, а вот сегодня, пожалуйста – полиция…

– Не знаю, не знаю, но это неспроста, – и сосед торопился скрыться за дверью своей квартиры.

Все растолковала соседка Клава. Когда из-за дверей своих квартир выглянули сразу несколько особо любопытных женщин, Клава громко объяснила:

– Слышали? Землянского убили. Немудрено – при его-то образе жизни…

Женщины повторяли:

– Да, да… Ведь не так давно из тюрьмы вернулся…

Одна из женщин спрашивала:

– Кто догадался и позвонил в полицию?

Клава эмоционально отвечала:

– А вы не ощущаете запах? Подойдите поближе к его двери и почувствуете…

Никто из женщин не решился на столь отчаянный шаг, но все понятливо кивали головами, словно тошнотворный запах действительно достиг их обоняния. Клава же продолжала:

– Нинка, которая живет этажом выше, ко мне заходила. Она и почувствовала запах. У нее нюх! Она позвала Верку, и они вместе вошли в квартиру. Ей одной страшно было…

Одна из женщин спрашивала:

– А что, квартира была не заперта?

Клава продолжала:

– Представьте, нет! Они сначала долго звонили, а потом Нинка надавила ручку – дверь и открылась. Вошли, а он там и лежит… Лицо такое темное… Нинка с Веркой и сейчас там. Полиция их допрашивает.

Капитан Скворцов из убойного отдела задавал вопросы:

– Скажите, Нина Петровна, почему вы решили, что в этой квартире что-то произошло?

– Я живу этажом выше, а сюда пришла к своей знакомой Клавдии Бобылевой, чтобы одолжить немного муки. Я, гражданин капитан, пирог затеяла. Я большая мастерица по выпечке…

Скворцов, не желающий выслушивать подробности о пекарских способностях допрашиваемой, быстро сказал:

– Хорошо, Нина Петровна. Что было дальше?

– Проходя мимо этой квартиры, я почувствовала какой-то запах… Не такой ароматный, как от выпечки, но тоже чуть сладковатый… Я бы сказала, тошнотворно-сладковатый…

Скворцов крякнул с досады:

– Хорошо, хорошо, Нина Петровна. Что вы сделали потом?

– Я позвонила Верке, то есть Вере Павловне. Она живет на этом же этаже. Да вот она перед вами, гражданин капитан… Вместе мы и стали звонить в эту квартиру. Потом обнаружили, что дверь не заперта, решились и вошли.

Скворцов спросил:

– И что вы увидели?

– Землянского и увидели, гражданин капитан. Он лежал на спине, так же, как и сейчас лежит… Мы очень перепугались и сразу же позвонили в полицию.

– Вы знали Землянского? Это он?

Ответили обе:

– Да, гражданин капитан.

Потом Верка добавила:

– Правда, лицо у него опухшее… Какой-то он не такой как всегда…

Тут вставила Нинка:

– Точно, господин капитан, лицо у него какое-то темное, но это, наверное, от пьянки…

Помощник Скворцова старший лейтенант Дворников вмешался в разговор:

– Да он это, господин капитан. Вот и паспорт его.

Скворцов взял паспорт, подошел к трупу и некоторое время вертел головой, заглядывая то в паспорт, то бросая взгляд на труп. Потом снова обратился к женщинам:

– Что еще бросилось вам в глаза?

Все та же Нинка отвечала:

– Ничего особенного, гражданин капитан. Вот только шприц на полу валялся.

Скворцов посмотрел на шприц, который его помощник уже засунул в прозрачный пакет, и спросил:

– Вам известно, что Землянский был наркоманом?

В один голос Нинка с Веркой ответили:

– Нет, гражданин капитан. Но выпивохой он был приличным. Ни одной пьянки не пропускал.

Капитан Скворцов решил, что больше от свидетельниц ничего не узнает, и, обращаясь к помощнику, сказал:

– Старший лейтенант Дворников, обойдите все квартиры на площадке. Я хотел бы, чтобы и другие люди взглянули на труп и высказались по поводу личности убитого. Думаю, Нина Петровна и Вера Павловна вам помогут.

– Поможем, поможем, – дружно сказали свидетельницы.

Не все жильцы согласились взглянуть на труп Землянского. Лишь одну соседку удалось затащить в квартиру. Она мельком глянула на лежащее тело и признала в нем Землянского.

Скворцов, рассчитывавший на более убедительный результат, спросил:

– Это все, Дворников? Больше никто не знал убитого?

Все та же Нинка вдруг сказала:

– Совсем забыла, гражданин капитан… На этом же этаже живет Кузьма Спицын. Тоже такой тихий выпивоха. Иногда он выпивал с этим Землянским. Уж он-то точно подтвердит личность собутыльника. Правда, в последнее время я Кузьму не видела… Попробуем позвонить…

В сопровождении Дворникова Нинка двинулась к квартире Кузьмы.

Кузьма посмотрел в дверной глазок и, увидев человека в форме, быстро отпрянул от двери и убежал в кухню. Потом перебежал в комнату и снова быстро вернулся в кухню. Ему было страшно. Что делать? В дверь снова позвонили. Кузьма снова сбегал в комнату и запрятал подальше канделябр, В душе он понимал, что поможет это мало. Он снова прильнул к глазку. Сейчас рядом с полицейским он увидел Нинку, живущую этажом выше. От судьбы не уйдешь – Кузьма открыл дверь.

Старший лейтенант Дворников спросил:

– Гражданин Спицын?

– Да, – промямлил Кузьма.

– Вы слышали, что в одной из квартир произошло убийство? Убит некто Виктор Землянский. Не могли бы вы подтвердить личность убитого?

Кузьма подумал, что пока что от него требуется самая малость, и спросил:

– Как это произошло, гражданин полицейский?

– Мы как раз занимаемся выяснением вопроса. Прошу пройти с нами в квартиру Землянского.

На ватных ногах Кузьма вошел в комнату, где побывал совсем недавно, и остановился возле лежащего тела. Капитан Скворцов сказал:

– Гражданин Спицын, нам известно, что вы были знакомы с гражданином Землянским. Посмотрите внимательно. Это Землянский?

Кузьма немного потоптался возле тела, раздумывая, что сказать. Он решил сказать правду.

– Нет, гражданин капитан, это не Виктор Землянский. Убитый похож на него, но это не Землянский.

– А когда вы видели в последний раз самого Землянского?

– Не помню, гражданин капитан, но достаточно давно.

– И вы не слышали и не видели ничего подозрительного в последнее время?

– Нет, гражданин капитан.

Скворцов отпустил Кузьму, и тот подумал, что легко отделался. В любом случае – думал Кузьма – никакой интерпол не ставили в известность о существовании некого Кузьмы Спицына, который может иметь отношение к разыскиваемому преступнику. И это справедливо! Кузьма вернулся в квартиру и, наполнив стакан, залпом опорожнил его.

Распустив свидетелей, Скворцов и Дворников в ожидании прибытия экспертов сидели в квартире Землянского и рассуждали.

– Что ты на это скажешь, Дворников? – спросил Скворцов, закуривая.

– А что тут скажешь? Одни признают в нем Землянского, другие – нет. Странно это. Паспорт на имя Землянского, да и тело находится в квартире по месту, так сказать, прописки. Все говорит за то, что это Землянский. Но этот Кузьма Спицын не подтверждает, а ведь он выпивал с ним… Должен знать даже мелкие признаки. Не мешало бы еще раз допросить его…

Скворцов выпустил струйку дыма.

– Это пусть следователь делает. Дождемся экспертов и отправим тело в морг…

Дворников встал со стула и прошелся несколько раз по комнате. Потом в задумчивости подошел к шкафу и открыл дверцу. В шкафу почти ничего не было. На горизонтальной штанге висели пустые вешалки. Дворников сказал:

– Послушай, Скворцов, этот Землянский или все пропил, или его ограбили… Должна же быть даже у пропойцы лишняя рубашка…

– Убивать за тряпки? – Скворцов снова шумно выпустил табачный дым.

Дворников ничего не ответил и приоткрыл другую дверцу шкафа. Он увидел небольшой чемоданчик, наклонился и вытащил чемоданчик из шкафа. Сказал:

– Смотри, Скворцов, что я тут нашел.

Он положил чемоданчик на стол и раскрыл его.

– Пусто, – сказал Скворцов и затушил сигарету.

Дворников залез в боковой карманчик и со словами «не совсем» извлек оттуда пластиковую карточку и бросил ее на стол.

Скворцов взял ее в руки и присвистнул.

– Так это же какое-то удостоверение личности. Вот даже фотография убитого. Правда, все надписи не по-русски. Дворников, ты какой язык в школе изучал?

– Немецкий. Но я ни черта не помню.

– Но если это немецкий, прочесть-то сможешь. У меня с этим еще хуже.

Дворников взял удостоверение и посмотрел на надписи.

– А ты знаешь, Скворцов… Это, пожалуй, по-немецки. Уж имя-то я прочту.

Дворников зашевелил губами, а Скворцов нетерпеливо спросил:

– Ну что, прочел?

Дворников озадаченно смотрел на Скворцова.

– Прочел, но здесь не написано «Виктор Землянский»…

– А что же ты там вычитал?

– Здесь написано: «Эрнест Шмелев».

Скворцов воскликнул:

– Что за чудеса? Одно лицо и два имени… Пусть даже и на разных языках… Надо звонить начальству. Здесь не все так просто. Не случайно этот Кузьма не признал в убитом Землянского…

Капитан Скворцов долго разговаривал по телефону, набирая разные номера. Наконец, он сказал:

– Повезло нам с тобой, Дворников. Похоже, убитый проходит по линии интерпола. Сейчас они сюда приедут и привезут своих экспертов. Это иностранец. А насчет языка ты угадал, полиглот наш. Он из Германии.

– А что же мы, Скворцов?

– А ничего… Домой поедем и будем ждать обещанных интерполом благодарностей. Мы свою задачу выполнили.

Через несколько часов из квартиры Землянского санитары вынесли носилки с телом Эрнеста Шмелева. Кузьма Спицын наблюдал эту сцену через глазок двери своей квартиры. Он еще не был уверен, что для него все закончилось, но твердо знал, что никогда уже не узнает подробности того, как Эрнест Шмелев попал в дом на Дорнкрацштрассе, а потом в квартиру на Проспекте мира. Он радовался тому, что авантюра, в которой он участвовал под руководством покойного Витьки, завершилась с приемлемым для Кузьмы результатом…

42

Кузьма взял ножницы и по самому краю обрезал почтовый конверт. Письмо пришло из Америки, и Кузьма терялся в догадках, от кого бы это могло быть. Ему никто никогда не писал, а тут послание из самой Америки. Всего один листок, написанный по-русски. Кузьма обрадовался. С некоторых пор есть всего лишь один человек за границей, который мог бы написать Кузьме по-русски. Это Катрин Бергер. Но она в Германии… При чем здесь Америка? Руки дрожали. Кузьма развернул листок Убористый бухгалтерский почерк. Строки прыгали перед глазами, но потомок фабриканта взял себя в руки.

Дорогой Кузьма,

меня зовут Оскар Грюневальд, хотя это имя вам, пожалуй, ни о чем не говорит. В то же время не исключаю, что, когда вы были на кладбище в Висбадене и читали надписи на надгробьях, это имя отложилось в вашей памяти. Я был там в это же время и заметил двух мужчин, которые читали надписи на надгробьях. Теперь мне понятно, что одним из этих мужчин были вы. Откуда я об этом знаю? Молодые люди, которым я продал свой дом, рассказали мне историю, которая произошла в этом доме после моего отъезда. Они же, в свою очередь, почерпнули разные подробности этих – в принципе трагических – событий из рассказов сыщика Вундерлиха и его прелестной помощницы. Так что я все знаю. На кладбище вы могли прочесть единственное имя, от которого можно было протянуть ниточку к Павлу Николаевичу Севрюгину – Анастасия Грюневальд (в девичестве Севрюгина). Это моя мать – дочь Павла Николаевича. Так что я внук Павла Николаевича. Сейчас я в Америке, куда уехал к своему сыну Александру, который является правнуком Павла Николаевича. С помощью помощницы сыщика Вундерлиха я разобрался в степени нашего родства, и получается, что вы правнук Севрюгина, так же, как мой Александр. Вот так: два правнука когда-то по-своему знаменитого предка, никогда не видевшие друг друга и живущие так далеко друг от друга. Так бывает в этой жизни. Надеюсь, что в ваши руки попало что-нибудь из коллекции Павла Николаевича. Храните это как память о вашем предке. Мне не досталось ничего, но я об этом не жалею. Правда, молодые люди обещали мне переслать какую-нибудь безделицу из упомянутой коллекции. Пусть и у Александра будет что-нибудь в память о предке. Мы всегда должны помнить о своих корнях. Жаль, что мы не встретились. Я уже достаточно стар, и мы вряд ли когда-нибудь увидимся, но встреча с Александром вполне возможна. Пишите ему. Высылаю вам его адрес.

Ваш Оскар Грюневальд.

Кузьма Спицын отложил письмо и задумался. Потом достал канделябр и поставил его перед собой. С помощью этого предмета, которому более ста лет, он собирался поправить свое финансовое положение. Но кто поверит, что канделябр когда-то принадлежал царской семье? Как это проверить и доказать? Одних рассказов покойной прабабки Аграфены да какого-то письма из 1925 года для этого мало. Тут надобно быть специалистом… А может, прабабка Аграфена все это придумала? И была ли эта поездка в город Висбаден? Может быть, и это был просто сон? А как же письмо из Америки? Вот оно – лежит перед Кузьмой, с адресом и красивой американской маркой…И слова там хорошие от объявившегося родственника… И получается, что Кузьма Спицын теперь не один в этом большом мире…

Кузьма достал из шкафа четыре свечи, закрепил их в подсвечниках и зажег. Он долго смотрел на канделябр, попеременно любуясь пламенем то одной, то другой свечи. Потом прилег на кушетку и незаметно уснул. В ту ночь канделябр Кузьме Спицыну больше не снился.

Вместо эпилога

(из дневника Макса Вундерлиха)

Пока мы с моей новой помощницей занимались «бестолковым делом», из Швейцарии пришла печальная весть – скончался мой дед Стефан. Я так и не успел ему сообщить, взялся ли я за историю с убитым русским. Получив сообщение о смерти деда, я сразу же написал Паулю Ботту. Я ведь так ему и не сообщил, что он был прав в отношении моего деда. Мое письмо вернулось с пометкой «адресат выбыл». Учитывая возраст обер-ефрейтора Ботта, смею допустить, что он отправился вслед за моим дедом. Все это настолько меня потрясло, что я несколько дней не мог ничем заниматься. Я чувствовал себя виноватым. Ведь я так и не порадовал хорошими новостями двух старых солдат. Правда, не уверен, что старики ликовали бы, получи они мои сообщения. Вряд ли такой поворот дела порадовал бы их. А может быть, им было бы все равно, чем это закончилось… Но случилось так, как случилось… Дело оказалось бестолковым, и я не могу сказать, принесло ли оно кому-нибудь пользу. Разве что моей новой помощнице Катрин Бергер. Все же это было ее первое дело, а все первое оставляет в памяти прочный след и дает богатый опыт.

Жаль, если старые солдаты встретятся на том свете и не смогут рассказать друг другу о том, что произошло. А может быть, они как-то иначе узнают об этом? Я до сих пор так и не решил для себя, возможно ли это.

Мне стало известно, что Кузьма Спицын все-таки заполучил золотой канделябр. Интересно, стал ли он после этого более счастливым?

Продолжение этой истории в Москве добавило к списку жертв только одну – Эрнеста Шмелева. Об этом я доложил инспектору Брунсу, на что он съязвил: «Ну вот, частный детектив, вы так и не оказали мне ответную услугу. Преступник не предстал перед судом». Я же возразил, что преступник – не исключено – предстал перед судом божьим.

P.S.

Совсем забыл. На днях я сделал предложение Катрин, и она обещала подумать. Неужели в моей личной жизни что-то изменится?

Комментарии

1) вундерлих (нем. – wunderlich.) – чудесный, особенный, редкостный

2) Цайль (нем. Zeil) – название большой торговой улицы во Франкфурте

3) камерад (нем. Kamerad) – товарищ, коллега (чаще в связи с членством в одной организации)

4) гитлерюгенд (нем. Hitlerjugend) – детская организация в Германии времен нацизма

5) вермахт (нем. Wehrmacht) – название вооруженных сил Германии в период 1935-45годов

6) дети-солдаты (нем. Kindersoldaten) – немецкие солдаты времен второй мировой войны, не достигшие совершеннолетия

7) канун – поминальный стол в церкви с ячейками для свечей

Content

Оллард Бибер
Привидения в доме на Дорнкрацштрассе