Дэвид Болл

Меч и ятаган

David Ball

IRONFIRE

(The Sword and the Scimitar)

Сopyright © 2004 by David W. Ball All rights reserved

© 2004 by David W. Ball All rights reserved

© Н. А. Пресс, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Джин Наггар и Беверли Льюис, которые открыли дверь, и Грегу Пирсону, который включил свет

Основные действующие лица

Париж

Кристиан де Врис, рыцарь-хирург ордена Святого Иоанна Иерусалимского

Арно, граф де Врис

Симона, жена Арно

Бертран Кювье, рыцарь ордена Святого Иоанна

Филипп Гиньяр, врач

Марсель Фуко, хирург-цирюльник

Мальта

Мария Борг, мальтийская крестьянка

Нико Борг, младший брат Марии

Лука Борг, их отец

Изольда Борг, жена Луки

Елена, куртизанка

Фенсу, глава общины Мекор-Хаким

Элли, жена Фенсу

Отец Джулио Сальваго, капеллан церкви Святой Агаты

Якобус Павино, ловец птиц с острова Гоцо

Анжела Бука, баронесса

Антонио Бука, ее муж, барон

Стамбул

Аша, паж на службе у султана в серале Топкапы

Алиса, рабыня

Искандер, наставник в школе пажей

Шабух, паж

Насрид, паж

Алжир

Эль-Хаджи Фарук, зажиточный торговец и кораблестроитель

Юсуф, его сын

Амира, жена Фарука

Мехмед, слуга в доме Фарука

Леонардус, корабельных дел мастер

Иби, садовник

Исторические персонажи

Тургут-реис, корсар

Сулейман, султан османов

Жан Паризо де ла Валетт, великий магистр ордена Святого Иоанна

Ромегас, командующий галерами, рыцарь ордена Святого Иоанна

Сэр Оливер Старки, англичанин, секретарь великого магистра

Джихангир, принц, младший сын Сулеймана

Жозеф Каллус, врач из Мдины

Доменико Кубельес, епископ и инквизитор Мальты

Дон Гарсия, вице-король Сицилии

Амбруаз Паре, хирург

Мустафа-паша, османский генерал

Пияле-паша, османский адмирал

Отец Иезуальд, священник-еретик

От автора

Большинство дат в приведенных отрывках из «Историй Средиземноморья», написанных османским историком Дарием, были даны по мусульманскому календарю. Для простоты восприятия в романе даты приводятся по европейскому, григорианскому календарю.

Книга первая. Нико

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»

Начаты в Стамбуле в 1011 году от хиджры пророка (1604 год) Дарием по прозвищу Хранитель, историком Льва Востока и Запада, султана Ахмеда

Мальта!

Никогда еще за всю историю человечества судьба целых империй не зависела от столь неожиданного места. Мальтийский архипелаг составляют всего пять маленьких островов, из которых внимания достойны только два: Мальта и Гоцо. Оба острова довольно каменисты, источников пресной воды там немного, а слой плодородной земли так тонок, что могут выжить лишь самые неприхотливые фиговые деревья и дыни, а также самые стойкие люди.

В доисторические времена, задолго до бронзового века, на островах жили древние люди, оставившие после себя развалины храмов и глубоко ушедшие в землю каменные дороги. Этими путями прошли финикийцы, за ними – карфагеняне, а вслед за теми – римляне. В бухте на северной стороне острова после кораблекрушения был выброшен на берег христианский апостол Павел, позднее принявший мученическую смерть. Во время пребывания на острове он посеял семена своей веры, которые на Мальте прижились куда лучше, чем фиговые деревья и дыни.

Набеги вандалов стали настоящей напастью для острова в те времена, когда Римскую империю разрывало на восточную и западную части. Мальта отошла к восточному царству – к Византии, правившей островом до 870 года, когда его захватили арабы, кочевые мусульманские племена, успевшие завоевать бóльшую часть мира и выйти к его западным границам у самого Иберийского полуострова.

В жизни Мальты был краткий и яркий момент, когда мусульмане мирно жили рядом с христианами и иудеями, но продлился он недолго.

В 1090 году острова были завоеваны графом Роже Норманнским. После споров о линии престолонаследия Мальта перешла во владение Фридриха I, императора Священной Римской империи, который использовал ее как колонию-поселение и навсегда изгнал мусульман из этих земель. Германцев, в свою очередь, изгнали французы под предводительством Карла Анжуйского, а французов – арагонцы. После заключения брачного союза между Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской испанцы запретили в королевстве все религии, кроме римского католицизма, что привело к появлению инквизиции. В это время мавры, населявшие Иберийский полуостров почти семь столетий, были вынуждены отступить под натиском христианских королевств. Последний форпост мусульман – Гранада – пал в 1492 году, когда и произошел великий исход мавров и иудеев из всех испанских земель, включая Мальту, где наконец принесли плоды посеянные апостолом Павлом семена христианской веры.

Кто же из жителей Мальты смог выжить в столь смутные времена? Представители лишь одной религии, но разных кровей и разного происхождения. Язык этого народа являл собой гремучую смесь арабского, семитского и итальянского, манера одеваться и культура – смешение восточных и западных традиций, а правили ими поставленные у власти арагонцами представители знатных семей, на чьих полях неустанно трудились крестьяне, единственное постоянное население Мальты.

Мальта страдала от мора и чумы, от грабежей череды монархов, засух, набегов корсаров и от адской жары летом. Мальту высмеивали за бедность культуры, за скудость земли и нищету населения, что не мешало ей оставаться лакомым куском из-за идеальных гаваней и стратегически выгодного местоположения, позволявшего контролировать морские пути из Африки на Сицилию. Именно уникальное расположение в сочетании с владычеством Османской империи в восточных морях гарантировали острову значимость, совершенно непропорциональную его размерам.

Несомненно, Мальта сыграла важнейшую роль в судьбах мира в начале XVI века, послужив интересам еще одного императора Священной Римской империи, Карла V Испанского. Он отдал остров рыцарям ордена Святого Иоанна Иерусалимского, которые правили там несколько веков.

Мальта.

Крошечный непритязательный остров менее шести лиг[1] длиной и три шириной – песчинка на просторах огромных океанов, но зато какая!

Какие удивительные повороты судьбы ожидают его!

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Глава 1

Мальта. 1552 год

В то утро, когда на остров прибыли работорговцы, дети искали клад.

С головой уйдя в это занятие, они не заметили мачт корсарской галеры, скрытой от них высокими скалами, окружавшими бухту, где ночью судно встало на якорь.

Они не заметили убитого дозорного, подвешенного за ноги с внешней стороны сторожевой башни. Его звали Бартоломео, он был чуть постарше их и жил на той же улице. Корсары перерезали ему горло от уха до уха, пока тот мирно спал. Его кровь уже запеклась на площадке сторожевой башни, с которой он должен был забить тревогу и с которой его убийцы забрали несколько досок. Дети не заметили Бартоломео, потому что прятались от него в глубоких оврагах или за низкими каменными стенами, разделявшими поля, такие сухие и выжженные, что ими перестали интересоваться даже вороны. Дети знали, что, пока они остаются под прикрытием этих стен, Бартоломео не сможет их увидеть и разрушить их планы. А он бы обязательно сделал это, причем просто из вредности. Бартоломео вообще был гадкий парень.

Они не увидели и не услышали вереницу галерных рабов, змеившуюся по расселине шагах в ста к востоку от них. Мужчины молча трудились, передавая друг другу ведра с водой под бдительным надзором надсмотрщиков.

Запаха галеры они тоже не почувствовали, потому что ветер – северо-западный мистраль – дул им в спину. Если бы ветер был верный, то они бы сначала учуяли галеру, а только потом увидели ее. Этот запах опасности не спутать ни с чем. Если бы учуяли, то ощутили бы запах приговора и успели бы испугаться, успели бы обратиться в бегство.

Как на грех, сегодня единственным запахом для них остался аромат мечтаний Марии.

– Мы же должны чистить выгребную яму! Отец нас выпорет, – мрачно заявил Нико.

Он уже запыхался, пытаясь не отставать от сестры, которая вела его к южному побережью Мальты. Ноги обжигал известняк, успевший изрядно нагреться под палящими, несмотря на ранний час, лучами солнца.

– Да он даже не узнает! – успокоила его сестра.

Она прыгала по камням быстро, словно капелька ртути, босые ноги ловко находили, куда встать, чтобы не напороться на опунцию. Марии было тринадцать, невысокая для своего возраста, ладно сложенная и худенькая, по фигуре пока не было заметно, что она девочка. Поношенная, запачканная одежда, подпоясанная ремнем, на котором висел нож. Короткие взъерошенные волосы, как у мальчишки. В лицо въелась грязь, кожа дочерна загорела, в зеленых глазах сверкала решительность и жажда приключений.

– Он сегодня занят, встречается c капумастру, старшим мастером. Может, его возьмут строить новый форт для рыцарей. А я не сдамся, пока мы не найдем то, что ищем! Если тебе охота разгребать навоз вместо того, чтобы искать клад, – вперед! Мне-то какое дело!

Уже два бесконечно длинных дня они трудились в выгребной яме за домом, ведрами таская оттуда экскременты людей и животных, которые потом надо было раскидывать на каменистом поле за городом, где их семья пыталась развести огород. Они опустошали яму дважды в год, когда мухи на кухне уж совсем жирнели. Если бы не мухи, Мария бы вообще не понимала, зачем этим заниматься. На том поле ничего не вырастало уже два года кряду, как, впрочем, и на всей Мальте. Дождей не было, не было и зерна с Сицилии. В тот год ее сестра и брат, близнецы, умерли от голода в младенчестве, как и половина новорожденных в Биргу. «На Мальте не растет ничего, кроме камней и несчастий, – частенько повторяла их мать. – Ничего, кроме навоза. Вот если бы его можно было продать на рынке, ох как бы мы разбогатели!» Наверное, это было единственное, в чем Мария соглашалась с матерью: разбрасывать по полю навоз бесполезно, просто очередная гадкая прихоть отца. Гораздо лучше заняться чем-нибудь, от чего будет хоть какой-нибудь толк.

– Да мы уже ищем-ищем этот клад, а все без толку! – не унимался Нико.

– Сегодня обязательно найдем! Но если хочешь домой – иди!

Нико, конечно, никуда не пойдет. Он боготворил свою сестру, которая была солнцем в его жизни. Она защищала его от гнева отца и отчаяния матери и от всех бед враждебного мира. Она совсем не похожа на других девочек ее возраста. Большинство из них закрыли лица барнузой и остались дома. «Женщина должна появляться на публике лишь дважды, – сказала мать Марии. – В день, когда она выйдет замуж, и в день, когда ее похоронят». Мария никогда не слушала. Она была сорванцом со вспыльчивым характером и поклялась никогда не прятаться за барнузой. Другие девушки сторонились ее, но и она избегала их.

Нико это вполне устраивало, потому что сестра проводила с ним все время, знала все на свете, рассказывала сказки, лазила по скалам и искала клады. Если бы Мария решила прыгнуть с обрыва, то брат без раздумий последовал бы за ней, даже если бы потом им обоим влетело от отца.

– Я просто не хочу, чтобы он меня выпорол…

– Бывают вещи и похуже.

– Какие такие вещи? – спросил Нико, ощущая отцовский кожаный ремень на своей спине и размышляя, что вряд ли бывает что-то хуже.

– А такие! Например, всю жизнь разгребать дерьмо. Или позволить кому-нибудь другому найти клад! О, мы уже добрались! – воскликнула сестра.

Они пришли в свое тайное место – руины, расположенные на плато, откуда было видно море. Сколько раз они туда приходили, но ни разу никого не встретили. Бóльшую часть руин за многие века занесло песком, но все же на месте храма, построенного в незапамятные времена древней и давно забытой расой, осталось несколько огромных каменных мегалитов. Пара-тройка каменных колонн еще стремилась в небо, остальные давно упали и валялись как попало. Еще тут сохранились подземные катакомбы, где было очень здорово играть в прятки. Дети уже давно обследовали тут все закоулки, пролезали в отверстия и забирались под каменные плиты, иногда находя новые проходы и помещения, роясь среди обломков и ведя свои раскопки.

Мария была уверена, что где-то в недрах этого лабиринта, тщательно спрятанные в сундуке, горшке или под каменной плитой, их ждут сокровища. Полвека назад евреев изгнали из Испании и подвластных ей земель, в том числе и с Мальты. Спасаясь бегством от преследователей, многие из них, как считалось, закопали здесь свои несметные богатства в расчете когда-нибудь вернуться за ними. Пока Марии не удалось найти ничего, кроме ракушек и костей, но она бы все равно пришла сюда, даже если бы и не надеялась отыскать сокровища.

Девочка обожала руины. В них была какая-то чистота – во всем, от запаха до величественного вида на море и угадывавшихся намеков на славное прошлое. Она чувствовала присутствие и дух людей, построивших этот храм, – людей, у которых были деньги и еда, которые одевались еще роскошнее, чем рыцари ордена Святого Иоанна, словно павлины с важным видом разгуливавшие по улицам Биргу. Эти люди жили хорошо, танцевали, смеялись и устраивали пиршества. Она рассказывала Нико все эти истории, пока они копались в обломках у оснований колонн и переворачивали камни.

– Если эти люди были такие великие, – засомневался Нико, ворочая обломки, – почему же от них больше ничего не осталось?

– Уехали во Францию. Там много зелени. И живут одни богачи.

– А кто сказал, что они оставили тут сокровища?

– Я сказала! А мне рассказал доктор Каллус. Он тоже все время ищет эти сокровища. Какие-то евреи оставили их здесь тысячу лет назад, когда король прогнал их отсюда.

– Евреи никогда бы не оставили деньги. Мама говорит, что евреи скорее родных детей бросят, чем деньги.

– Ну а вот эти бросили! – фыркнула Мария. – Золото и серебро! Им все было не увезти! И я найду! Найду и спрячу, пока не вырасту, а потом куплю замок во Франции, а мои рабы будут выращивать на полях люпины, – добавила она, слышавшая в порту разговоры о Франции, о горах и полях люпинов.

– А что такое люпины? – спросил Нико.

– Точно не знаю, но у меня их будет много! А еще у меня будут слуги, вся одежда будет из шелка, а ложки – из серебра! Если хочешь, можешь жить со мной!

– У девочек не бывает замков.

– Ха! – воскликнула Мария. – У королев еще как бывает! У меня будет, вот увидишь!

Еще какое-то время они копались в песке и камнях, но безуспешно. Мария уже собралась предложить Нико пойти поискать в пещеры, которыми были изрезаны скалы со стороны моря. Некоторые из них были заняты, а другие – заброшены. Мария знала, что у евреев было множество тайников, и пещеры для них – самое подходящее место. Она в задумчивости ковыряла камешки острием ножа, и вдруг послышался звон. Расчистив землю пальцами, она нашла что-то крошечное, овальной формы, потрескавшееся от времени.

– Смотри! – закричала она. – Что это?! Монета!

– Да это ж просто камешек!

– Это голова у тебя как камешек! Старая дурацкая монета, но это все равно сокровище! – заявила Мария и поскребла находку ножом; изъеденный ржавчиной металл блеснул на солнце. – Вот, смотри, ты что, не видишь? Голова! А на голове – шлем!

Нико ничего не разглядел, но все равно пораженно таращился на монету.

– Можешь оставить себе, – великодушно предложила сестра, отдавая ему сокровище. – Найдем еще. Ну, что я тебе говорила? Клади скорее в карман! И ни за что не показывай взрослым, а то отберут!

– Спасибо, – затаив дыхание, прошептал Нико, не веря в собственную удачу.

Спрятав монетку в карман, он с новым рвением принялся за дело. Так они вели раскопки примерно час. Пот, смешанный с пылью, тек по их лбам, они ахали и охали, продолжая копать навстречу своей мечте. Мария откопала чашу, хорошо сохранившуюся, но расколовшуюся пополам. Под ней обнаружилась идеально белая берцовая кость.

– Вот видишь? Кости евреев, – уверенно заявила Мария. – Знак! Они всегда оставляли такие знаки рядом со сокровищами! Мы уже близко!

Нико присвистнул. Они бросились копать еще усерднее, но Мария вдруг замерла и дернула Нико за рукав, сделав ему знак не издавать ни звука.

– Это еще что? – прошептала она. – Что это такое?

Склонив голову набок, она внимательно прислушалась. По камням в поисках жучков прыгал голубой дрозд. Постоянно дул сухой и горячий ветер.

– Мне показалось, что я слышу чьи-то голоса… Хотя ладно, – покачала она головой, – просто показалось.

Палуба алжирского галиота негромко поскрипывала, корабль покачивался, стоя на якоре. Волны тихо плескались о борта. Солдаты стояли в карауле с аркебузами наготове и нервно ожидали возвращения рабов, которых отправили на сушу за пресной водой. Корабль вошел в бухту кормой, а носом был развернут в открытое море, чтобы сразу же отплыть.

Настоящий морской охотник, быстроходный и изящный. Такие галиоты перевозили римские легионы и торговцев Карфагена. Длинное и стройное судно, предназначенное для ясной погоды, с небольшой осадкой, чтобы быстро маневрировать по рекам и лагунам, где можно рассчитывать на богатую добычу. И хотя на мачте красовался латинский парус «гусиное крыло», шло оно в основном не по ветру, а за счет труда рабов, сидевших на веслах. К каждой из двадцати четырех скамей было приковано по трое обнаженных мужчин, налегавших на весла. За долгие месяцы судоходного сезона они ни разу не вставали с места – ели, спали и испражнялись прямо там и в хорошую погоду, и в шторм.

Реис Али-ага, капитан алжирского галиота, не прибыл бы на Мальту в одиночку, если бы не возникло чрезвычайной ситуации. На этом острове жили рыцари ордена Святого Иоанна, неверные, база которых находилась всего в двух лигах отсюда, в Биргу.

Он завел судно в бухту, чтобы быстро его отремонтировать и пополнить запасы пресной воды. Реис чуть не пал жертвой собственного успеха. Дерзкий набег на Сицилию принес ему сто тридцать рабов. По пути в Алжир он встретил французское торговое судно без эскорта и захватил его без единого выстрела, связал матросов, бросил их в трюм и перегрузил на свой корабль тюки шелка и сундуки с пряностями, которых оказалось столько, что осадка галиота опасно увеличилась. Поняв, что больше груза на борт принять не сможет, Али-ага бросил торговое судно на произвол судьбы и поспешил домой.

Домой он добрался бы довольно быстро, если бы не внезапно налетевший весенний шторм. Высокая осадка киля предназначалась для быстроходных путешествий, а не для сражений с разгневанным морем. Волны швыряли галиот туда-сюда, словно пробку. Маленькая пушка португальской работы, снятая с французского судна, сорвалась с тяжелых балок, к которым была привязана. Орудие бросало по палубе, заливало водой, оно раздробило доски палубы и ноги кормчего, а затем пробило деревянный настил и провалилось в трюм.

Лишь добрая воля Аллаха направила пушку в сбившихся в кучу рабов, а не прямо в борт. Несчастные жались друг к другу и дрожали от страха перед бурей. Их тела смягчили удар пушки, заслонив собой борт, но жерло все-таки пробило доски на уровне ватерлинии, которая в силу загруженности судна оказалась даже выше обычного. Морская вода хлестала повсюду. Над судном нависла смертельная опасность.

Только молниеносная реакция Али-аги не дала им всем пойти на дно. Семьдесят пленников тут же выбросили за борт, чтобы облегчить судно, ведь люди весили больше, чем шелк, а стоили меньше, чем пряности. В основном выбросили детей, которых держали на корме за шпангоутом, отделявшим их от родителей. Али-ага всегда разделял пленных таким образом, считая, что это делает их более послушными. Он предпочел бы избавиться от взрослых, потому что дети стоили дороже, но нужно было срочно облегчить именно кормовую часть корабля, а перемещать пленных или балласт туда-сюда времени не было. Завывания ветра быстро поглотили крики детей. Боцман свистел, надсмотрщик щелкал хлыстом, вся команда боролась, чтобы судно не потонуло. Солдаты плечом к плечу с рабами исступленно вычерпывали воду из трюма, половину мужчин мучила морская болезнь, рвотные массы смешивались с морской водой, доходившей им до колен.

Шквал прекратился практически так же внезапно, как и начался, и море успокоилось.

Али-ага оценил повреждения: мачта выстояла, а вот плохо закрытая крышка шлюзового отверстия оторвалась. Он потерял почти все запасы провианта и бóльшую часть пресной воды. Триста душ, оставшихся на борту, смогут продержаться несколько дней без еды, иншалла, но не без воды, к тому же корпус корабля нуждался в срочном ремонте. Ближайшей сушей оказалась Мальта. Нехотя Али-ага взял курс на остров. Несмотря на близость к форпостам рыцарей, он решил, что они будут слишком заняты погоней за его двоюродным дедом, легендарным корсаром Тургут-реисом. Несколькими днями раньше Тургут захватил галеру ордена «Катеринетту», шедшую из Марселя с целым состоянием скудо, предназначавшихся для строительства новых фортификационных сооружений в Биргу. Какой бы шторм ни преградил им путь, униженные рыцари будут гнаться за корсаром, как стая злых ос.

И все же Али-ага не собирался рисковать. Плотники быстро сделали свою работу, взяв доски с дозорной башни, возвышавшейся над южным побережьем. Они положили доски в несколько слоев, чтобы закрыть течь, а затем просмолили корпус, чтобы восстановить боевую осадку. Оставалось только дождаться запасов пресной воды. Галерные рабы отдыхали, лежа на веслах под палящими лучами белого солнца, высоко стоявшего над закрывавшими бухту скалами.

Надсмотрщики стояли в проходах между скамьями, чтобы рабы соблюдали тишину. Отсюда не должно было донестись ни звука, пока судно спокойно не покинет логово рыцарей. На рассвете двое пленных сицилийцев устроили драку из-за объедков. Им быстро перерезали горло, а тела выбросили за борт. Жена одного из мужчин закричала, и ее безжизненное тело тут же последовало за мужем. После этого остальные пленники не издали ни звука, как будто им самим перерезали глотки. Реис Али-ага любил послушание как среди команды, так и вообще в своем окружении.

Капитан нетерпеливо взглянул в открытое море, а потом на ущелье. Отправившиеся за водой рабы что-то задерживались. Если кто-то заметил галиот, пока они вставали на якорь в бухте, то ловушка захлопнется быстро и сбежать будет невозможно. Риск возрастал с каждой секундой. Высокие скалы, обрамлявшие бухту, защищали корабль от вражеских взглядов, но не давали нужного обзора и капитану. Али-ага хорошо знал про эту Богом забытую Мальту, не только пустынную, но и опасную. Он совершал рейды в этом архипелаге дюжину раз. Обычно он высаживался на северном острове Гоцо, всегда плохо защищенном, но хорошо знал и южное побережье и сейчас выбрал его по причине изолированности, а также из-за того, что там находился малоизвестный источник пресной воды, труднодоступный, но зато расположенный в малонаселенном районе. Дозорный на башне погиб первым, еще до рассвета, остальных отправили убить всех жителей пещер, кого смогут найти. Двое дозорных стояли на возвышении и смотрели на море, но Али-ага решил отправить еще людей на скалы. Там были руины, с которых можно заметить приближение наземных патрулей или вражеских галер.

По его приказу двое мужчин взобрались на скалу, вооружившись пистолями и кинжалами. Восхождение было опасным, продвигались они медленно. Добравшись до вершины, они обернулись и осмотрели море. Один подал сигнал на корабль, что все чисто, отвернулся и вместе с товарищем пошел вглубь острова по направлению к руинам.

Первым их заметил Нико.

Он уже перестал искать сокровища, сидел и пытался обтесать один камешек другим, чтобы сделать из него пушечное ядро. Вытирая глаза от песка, он взглянул на скалы и тут же смертельно побледнел. Живот скрутило от ужаса и страха. Мария все еще копала, а потому он потянул сестру за рубашку, та сразу заметила панику в его взгляде и обернулась.

На скалы карабкался мужчина. Коренастый и бородатый, в штанах с низкой мошной и без рубашки. Он поднялся на ноги и помог забраться своему спутнику, сухопарому, темнокожему мавру в кожаном колете, который был ему великоват. Оба были в сандалиях. По тюрбанам сразу стало понятно, что это корсары из Северной Африки – работорговцы, являвшиеся в ночных кошмарах всем жителям Мальты и собиравшие больше жертв, чем болезни и голод вместе. Со времен карфагенян набеги работорговцев разоряли эти острова, но никто из них не мог сравниться с уроном, который наносили населению корсары с Варварийского берега Африки. В прошлом году гроза морей Тургут-реис налетел на Гоцо и увел с собой почти все население городка. Его люди пронеслись по островам, словно тень смерти. Они срубили деревья, отравили колодцы, сожгли дома, разрушили церкви, забили скот. Когда дым рассеялся, оказалось, что корабли Тургута увезли с собой пять тысяч душ.

Даже детей. Об этом Мария и Нико слышали тысячи раз.

Особенно детей.

Но Мария ни разу не слышала, чтобы они появлялись в этой части острова, где живет так мало людей, а скалы так высоки.

Но какая теперь разница – вот они, корсары, прямо здесь и прямо сейчас.

Один из них помахал рукой людям на корабле. Двое мужчин двинулись в сторону руин.

– Все хорошо, – тихо сказала она младшему брату с напускным спокойствием, чтобы не напугать его, ведь Нико был не таким крепким орешком, как она, а даже у нее внутри все свело от ужаса.

Она понимала, что в любой момент братишка может расплакаться. Ей надо быть сильной ради них обоих.

Они находились в большом внутреннем дворе, заросшем сорняками и окруженном каменной стеной. Со стороны моря в стене было три проема: два оконных и один дверной. Если они успеют пересечь открытое место и добраться до противоположной стороны стены, то смогут спрятаться за обломками колонн, а потом тихо ускользнуть через внутреннюю стену в руины, где полно мест, чтобы спрятаться. Может, им даже удастся вырваться и добежать до дозорной башни, где им поможет Бартоломео. Марии показалось странным, что он до сих пор не забил тревогу, ведь он тоже наверняка видел захватчиков. «Дурак, наверное, спит», – со злостью подумала она.

– Беги обратно к той стене! – скомандовала она брату. – Поторопись, но не шуми! Если будем вести себя тихо, они даже не узнают, что мы тут.

Они поползли задом, до крови обдирая ладони и колени об острые камешки. Нико влез прямо в чертополох, но от страха даже не заметил боли. Он полз, что-то бормоча себе под нос, молясь и ругая себя, что не остался дома заниматься выгребной ямой, как распорядился отец.

– Прости меня, Господи! – захныкал он.

– Бог не хочет, чтобы ты просил у Него прощения! – прошипела Мария. – Он хочет, чтобы ты поторопился!

Они уже почти добрались до той части руин, где был бы шанс спрятаться, но тут в проеме со стороны моря появилась голова в тюрбане. Мария схватила Нико за рубашку и прижала к земле. Они замерли, неподвижные, как сама смерть, пытаясь слиться с землей. Снизу Мария, к своему ужасу, увидела, что они подняли облако пыли, которое клубилось в косо падавших солнечных лучах. Теперь их точно выследят!

Корсар осмотрел двор, чувствуя, что тут кто-то есть, и жестом приказал спутнику вести себя тихо. Стены отбрасывали темные тени на траву и камни, поэтому детей ему было не видно. Тюрбан двигался медленно, взгляд у корсара был мрачный и подозрительный. Склонив голову набок, он внимательно прислушался: ничего, кроме отдаленного плеска волн о скалы далеко внизу. Беззвучно вынув кинжал из ножен, он задумчиво перекладывал его из одной руки в другую и ждал. Лезвие сверкало на солнце, корсар сжимал рукоятку, потом перебрасывал кинжал в другую руку, снова сжимал, никуда не спеша и терпеливо ожидая. Охотники и их будущие жертвы надолго замерли без движения на противоположных концах двора, прислушиваясь к шепоту волн.

Марии казалось, что их может выдать даже слишком громкий стук сердца. Одной рукой она держала за локоть Нико, который дрожал, как испуганный кролик. Она боялась посмотреть на него, даже чтобы успокоить. Боялась повернуть голову. Боялась дышать.

Движение тюрбана остановилось. Взгляд темных глаз устремился прямо на их укрытие. Корсар прищурился, как будто сомневаясь в том, что видит. Марии показалось, что его глаза обжигали ее, будто раскаленные угли. Ей пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы не дернуться.

– Смотри, вон она! – проревел корсар, предупреждая своего спутника, что они тут не одни, и ринулся в проем.

– Бежим! – заорала Мария.

Дети вскочили на ноги и пулей вылетели в проем, из которого шел узкий коридор между древними известняковыми стенами. Мария крепко держала Нико за руку, тащила за собой и помогала подниматься на ноги, когда тот спотыкался.

Они свернули налево, потом направо, снова налево, уходя все глубже и глубже в лабиринт.

За спиной раздавался громкий топот корсаров. Мария добежала до узкого проема в каменной стене, грубо протолкнула туда Нико и последовала за ним. Упав, они сильно ударились и на четвереньках поползли к следующему проему. За много веков коридоры настолько заросли и покрылись грязью, что если раньше тут можно было ходить в полный рост, то сейчас приходилось практически ползти. Мария ударилась головой о дверной косяк, вскрикнула от боли и упала на колени. Нико остановился, чтобы помочь ей встать. Он оглянулся и увидел тюрбан – первый корсар смог пролезть следом за ними. Из глаз мальчика хлынули слезы. Опустившись на пол, он горько зарыдал, не в силах сдвинуться с места. Корсар протиснулся в коридор по пояс, а теперь, громко пыхтя, пытался пролезть и дальше.

Первой пришла в себя Мария.

– Вставай! – крикнула она, и они с Нико снова бросились бежать.

Она знала, что их единственная надежда – добраться до одного из подземных помещений, где можно спрятаться и на какое-то время затаиться. Они ползли на животе, пролезая через разломы, полуразрушенные стены и проемы, затянутые пыльной паутиной. Иногда где-то над ними виднелось небо, иногда они оставались в кромешной темноте под каменными глыбами. В одном из таких мест, почувствовав себя в относительной безопасности, они остановились. Какое-то время не было слышно ни звука, кроме их собственного сбивчивого дыхания, и Марии показалось, что спасение близко, но тут из темноты послышалось приглушенное сопение и тяжелое дыхание. Темнота не означала безопасность. Их преследователи не собирались сдаваться.

Спотыкаясь, брат с сестрой бежали и ползли все дальше и дальше вглубь лабиринта коридоров, до крови обдирая ладони и колени, и уже даже не пытались оставаться незамеченными и вести себя тихо. Найдя ущелье, они устремились вдоль него, залезли под каменную плиту, под которой когда-то был лестничный пролет, скатились по разрушенным ступеням и оказались еще в одном коридоре. Казалось, эти руины бесконечны.

Наконец они попали в место, где раньше никогда не бывали, нащупали в стене проем и вышли в другой зал. Высоко над ними виднелся наполовину обвалившийся потолок. Узкий солнечный луч тускло освещал пространство огромной крипты. В многочисленных нишах можно было разглядеть останки скелетов. Черепа зловеще таращились на детей пустыми темными глазницами, а рты будто бы издевательски посмеивались над их бедственным положением.

Пытаясь понять, можно ли как-то выбраться отсюда, Мария посмотрела на источник света. Она попробовала найти выступы, чтобы залезть наверх, но стена под отверстием в потолке оказалась совершенно гладкой, зацепиться было решительно не за что.

Выхода не было. Они попали в ловушку.

Мария опустилась на пол и быстро заползла в одну из ниш, отталкивая кости предыдущего жильца, чтобы освободить место для себя и брата. Она вжалась в стену, а Нико затолкала в самый дальний угол и закрыла своим телом. Нико все еще сотрясали рыдания, хотя он отчаянно пытался взять себя в руки и, чтобы успокоиться, уткнулся носом в плечо сестры.

Они услышали шаги – к залу приближались корсары, которые о чем-то негромко совещались между собой, видимо не понимая, куда исчезла их добыча. На какое-то время стало тихо, а потом в проломе, откуда только что пришли Мария с Нико, появилась голова. Мужчина тяжело дышал. Нико осторожно приоткрыл один глаз, но, увидев пирата, тут же выпучил глаза и тяжело задышал. Как Мария ни старалась его успокоить, вскоре по крипте разнеслись звуки сдавленных рыданий. Мария крепко прижала его к себе, и тут мужчина прошипел:

– Она тут!

Мария сильнее вжалась в стену, но Нико зарыдал еще громче.

– Она тут! – повторил мавр, который был поменьше ростом, и протиснулся в нишу.

Дети в ужасе задрожали, глядя, как ужасный человек приближается к ним. Они видели белки его глаз под складками тюрбана – блестящие, зловещие, неизбежные. Мавр потянулся к ним, Мария попыталась лягнуть его ногой, но он резко оттолкнул ее и схватил Нико за лодыжку. Тот завопил, но мавр вырвал его из рук сестры, а потом с силой схватил за ногу и ее. «Он может переломать мне кости», – подумала Мария.

Пыхтя от усилий, корсар с трудом потащил своих пленников по пыльному полу в сторону входа. Там, с другой стороны, его ожидал спутник, готовый помочь. Нико обмяк от страха, а вот Мария пиналась и вырывалась изо всех сил. Она схватила подвернувшуюся под руку кость и начала колотить ею мавра, но места, чтобы хорошо размахнуться, не было, поэтому у нее ничего не вышло. Мавр прижал Нико к полу и попытался ударить Марию. Первый раз он промахнулся, а вот второй удар попал прямо в цель и выбил девочке зуб. Оправившись от шока, она пришла в бешенство и яростно накинулась на обидчика. Отбросив кость, она расцарапала ему щеку и попыталась выцарапать глаза. Когда мавр снова набросился на нее, она впилась в его руку зубами и тут же ощутила во рту вкус крови. Враг зарычал от ярости и схватил ее за шею. Пальцы быстро нашли нужную точку, и Мария чуть не потеряла сознание от боли. Застонав, она перестала сопротивляться, и дальше он тащил ее за собой, держа за шею. Уже совсем скоро они оказались в залитой солнцем нише. Все трое тяжело дышали и были покрыты грязью, потом и кровью. Мавр осмотрел руку в том месте, где его укусила Мария: рваный полумесяц от зубов и ошметки кожи. Марии удалось прокусить ему руку до мышцы. В ярости он схватил ее сильнее, и в этот момент Нико вырвался и попытался убежать, но другой корсар, выше ростом и шире в плечах, поймал Нико за воротник. Мужчины потащили юных пленников на край развалин, довольные уловом, хотя добыча и оказала достойное сопротивление. За таких резвых детишек на рынке рабов можно было выручить неплохие деньжата.

На подходе к скалам Нико начал кричать и вырываться, но корсар крепко держал его. Он с легкостью поднял мальчика, закинул его на плечо, словно мешок, и стал осторожно спускаться к берегу. Увидев, что они идут к морю, Мария поняла, что ее шансы выбраться или помочь Нико тают с каждой секундой. Забившись в руках мавра, она попыталась дотянуться до висевшего у нее на поясе ножа, но корсар ухватил ее покрепче и закинул на плечи – голова болталась слева, ноги – справа. Он расхохотался оттого, что такой маленький ребенок сопротивляется, словно дикая кошка. Он принял ее за мальчика и полез рукой между ног, чтобы схватить сорванца за яйца и утихомирить, но тут же понял, что это девчонка, и от изумления на секунду ослабил хватку. Мария не упустила момент и выхватила нож. Сверкнуло лезвие, когда она изо всех сил ткнула им в обидчика, пытаясь вспороть ему живот – она видела, что рыбаки так разделывают тунца, – но ей не хватило сил, и она лишь сильно оцарапала ему грудь. Рубаха мавра тут же пропиталась кровью, он завопил от боли и бешенства, инстинктивно схватился за рану левой рукой и на секунду отпустил Марию. Сжав зубы, она нанесла еще один удар, на этот раз целясь в горло, но корсар успел закрыться рукой, и острие ножа ударилось о кость. Мария от неожиданности выронила нож, но удар оказался достаточно сильным, чтобы пират снова закричал и выпустил ее из рук. Она скатилась по его спине, приземлилась на четвереньки, быстро вскочила на ноги и бросилась бежать.

Корсар вытащил нож из руки, отбросил его в сторону, рванулся было за ней, но она оказалась быстрее. К тому моменту, когда он залез за ней на вершину скалы, Мария уже была в чистом поле, на полпути к руинам. Он знал, что может поймать ее. Большими, уверенными шагами он быстро сокращал разделявшее их расстояние; казалось, еще немного – и он схватит ее, но тут Мария кинулась к дверному проему и исчезла в руинах.

В этот момент раздался свисток боцмана – сигнал, что воду доставили на борт и галиот готов к отплытию. Мавр выругался. Он знал, что Али-ага не станет его ждать, и если он немедленно не вернется на корабль, то его просто бросят в этой навозной яме. Мальчишка – то есть девчонка! – того не стоил. Потирая раны от ножа и куда более болезненный укус, мавр развернулся и поспешил обратно. В том месте, где скалы разрезало ущелье, он увидел вереницу рабов, несущих воду. «Еще немного – и корабль отплывет», – подумал он и начал спускаться к берегу.

Как только корсар скрылся за скалами, Мария выскочила из своего убежища и подбежала к краю. Мавр был прямо под ней, осторожно спускался по крутому склону. Еще ниже по склону, на полпути к берегу она увидела Нико, все еще висевшего на плече у второго пирата. В отчаяния она закричала:

– Нико!

– Мария-я-я-я-я! – заревел в ответ брат; корсары обернулись, взглянули на нее, но продолжили спускаться. – Мария, помоги мне! – рыдал Нико.

Она в отчаянии огляделась по сторонам, схватила камень побольше, дотащила его до края и сбросила вниз. Мария понимала, что может попасть в Нико, но нерешительностью она никогда не страдала; к тому же лучше убить Нико, пытаясь его спасти, чем убить его собственным бездействием. Камень не долетел до корсаров и ударился о скалу рядом с головой того мавра, от которого ей удалось улизнуть. Тот огрызнулся, но не остановился. Мария бросилась от края, нашла еще один камень, потяжелее. Поднять она его не смогла, но кое-как докатила до края скалы, а потом, застонав от напряжения, все-таки подняла его. Мавр обернулся на ее крик, и камень ударил его прямо в лицо. Он беззвучно упал спиной вперед, перевернулся в воздухе и разбился о скалы у самой кромки воды. Мария заорала от ярости. Она вовсе не собиралась попусту тратить камень на этого пирата, ей же надо было помочь Нико!

Нико снова заплакал в отчаянии, и звук его рыданий эхом разносился по всему ущелью. Он колотил ручонками по спине корсара, тщетно пытаясь вырваться и слезть с его плеча, а тот изо всех сил старался удержать равновесие и не упасть. Мария подкатила к краю еще один камень, поменьше, и швырнула в корсара, но попала в скалу рядом с его головой, и камень разлетелся на кусочки. Мужчина поскользнулся, чуть не упал и выпустил из рук Нико, который едва не сорвался, но успел схватить пирата за пояс. Медленными, осторожными движениями корсар закинул его обратно на плечо и продолжил спуск. Мария увидела, что промахнулась, и тут же послала вдогонку еще один камень, а потом еще. Один из солдат на корме галиота посмотрел на скалы и, догадавшись, что происходит, вскинул аркебузу и выстрелил в крошечную фигурку наверху. Пуля попала в скалу совсем рядом с ногами Марии. Несмотря на опасность, она не остановилась. Она была бесстрашной и слепо шла к своей цели.

Наконец-то один из камней попал похитителю Нико прямо в голову. Он снова ослабил хватку, Нико соскользнул с плеча, цепляясь за мужчину одной рукой, а другой отчаянно шаря в поисках опоры. Мальчик сполз по ноге корсара, упал на землю, вскрикнул, но тут же встал на ноги и завертел головой, глядя по сторонам. Быстро выбрав тропинку, он начал карабкаться подальше от корсара, который позабыл о пленнике, пытаясь не свалиться сам. Мария смотрела на Нико, как будто ее взгляд мог придать ему ускорение. Он хорошо умел лазить по скалам, к тому же был куда легче алжирца.

– Вот, Нико! – крикнула она, торопя его. – Спокойно, спокойно, – повторила она, набрала еще камней и продолжила бросать.

Освободившись от ноши, корсар наконец преодолел последние пятнадцать футов до низа ущелья. Взглянув сначала наверх, на Нико, а потом на корабль, он прикинул, сколько у него есть времени, затем залез чуть повыше, встал прямо под Нико, вытащил пистоль и наставил его на мальчика, который прилип к скале, словно муха. Корсар что-то крикнул Нико, и Марии стало ясно, что с такого расстояния тот не промахнется.

Нико, плача, цеплялся за скалу, не в силах сдвинуться с места. Пальцы свело судорогой, и он понимал, что долго ему не удержаться.

– Мария! – закричал он. – Мария, что мне делать?

Мария упала на колени. Она смертельно устала и уже больше не могла поднять камни потяжелее. Лицо было залито кровью, одна рука занемела, но она упорно продолжала бросать один камень за другим, однако они не долетали вниз, и корсар не обращал внимания на ее тщетные попытки.

– Мария! – снова крикнул Нико, давясь рыданиями. – Мария! Помоги!

– Беги, Нико!

– Куда??? Куда мне бежать?

Она поднялась на ноги и бросилась к восточной части скалы, надеясь найти более удачное место и продолжить обстрел камнями. Больше Мария ничего сделать не могла. Внезапно раздался выстрел. Она закричала, бросилась на землю и заглянула за край. Нико был жив. Дуло пистоли в руках корсара дымилось. Он специально выстрелил рядом, чтобы напугать мальчишку, и его расчет сработал. Нико начал спускаться.

– Нико, не сдавайся! – заорала Мария, но если брат и услышал ее, то виду не подал и уже скоро оказался внизу.

Корсар взял его под мышку, и Нико даже не сопротивлялся, перестал рыдать и как будто отключился. Корсар двинулся в сторону галиота. Проходя мимо неподвижного тела своего спутника, он остановился и, не выпуская Нико, обчистил карманы мертвеца, а потом продолжил свой путь. Через несколько мгновений он уже был на борту со своей добычей.

Мария зарыдала от бессильной ярости. Она презирала себя за эти слезы и еще долго продолжала бросать вниз камни, хотя и понимала, что все без толку. Камни со стуком прыгали по скалам и падали в море.

Раздался пронзительный свист. Сорок восемь весел взмыли вверх, блеснули на солнце, словно у корабля выросли крылья.

Бум. Звучно загудел барабан боцмана. Весла одновременно ушли под воду. Мария увидела, как Нико бросили в трюм, словно тюк ткани, и потеряла его из виду.

Бум. Галера пришла в движение, сначала медленно и неспешно. Матросы взобрались на мачту и развернули парус, безжизненно свисавший до самой палубы, но как только корабль покинул бухту, парус сначала неуверенно дернулся, потом ветер всколыхнул его, и парус повлек корабль вперед, словно накинув на него петлю.

Бум. Боцман наращивал темп, деревянные колотушки стучали в кожаный барабан все быстрее, заставляя корабль набирать скорость. Весла уходили под воду и взмывали вверх в унисон с боем барабана, затем летели вперед, снова вниз, снова вверх.

Бум. Над водой разносился голос капитана, отдававшего приказы. Кормчий налег на руль, и изящное судно взяло курс и повернуло на запад.

Бум. Звук постепенно затихал, а корабль набрал предельную скорость и шел ровно. Со скал галиот казался водомеркой, скользящей по поверхности моря на длинных паучьих лапках из белого дуба. Мария заморгала, на глаза навернулись жгучие слезы. Она смотрела вслед ненавистному насекомому до тех пор, пока оно не превратилось в крошечную точку на линии горизонта, которая навсегда уносила ее брата неведомо куда.

– Николо, – прошептала она, – мой Нико, Нико…

Бум. Пропал навсегда.

Глава 2

– Бартоломео! Бартоломео! – кричала Мария на бегу.

Добежав до башни и поднявшись по лестнице до половины, она увидела его лицо. Лоб и щеки налились фиолетовым и распухли от прилива крови, поскольку убийцы подвесили его вниз головой. Остальная кровь стекла на нижнюю платформу.

Крик застрял у нее в горле. Мария не издала ни звука и просто перестала дышать. Попятившись, она спустилась с лестницы, оступилась на последней ступеньке, упала, встала и снова побежала. Пронеслась по полям, лихорадочно петляя между камнями, перепрыгивая через канавы и низкие каменные межи, разделявшие наделы крестьян. Она было подумала бежать сразу в Мдину, к властям в Университá[2], но они точно не послушают какую-то девчонку. От матери помощи ждать тоже не приходится. Она зальется слезами, станет заламывать руки, а потом скажет, что ей надо пойти в церковь.

Церковь. Вдруг ей поможет дон Сальваго, священник? Нет, на него тоже нет надежды. Церковь Нико не поможет. Надо найти отца. Он сейчас должен работать на строительстве нового форта, а значит, поблизости будут рыцари, сильные и храбрые мужчины, которые наверняка смогут спасти ее брата. Мысль о гневе отца приводила ее в ужас, но выбора не было.

Мальта – небольшой остров, двадцать на двенадцать миль, почти плоский, с легким уклоном от морских скал на юге и западе в сторону заливов и бухт на севере и востоке. В центре острова возвышалась Мдина – город-крепость с высокими стенами, средневековая столица, где вдали от прочих обитателей острова жила знать Мальты.

Мария бежала быстро, но местность была такой каменистой и изрытой глубокими оврагами, что на дорогу ушел почти час. Устав, она начала чаще спотыкаться и падать, но тут же поднималась, движимая ужасом, адреналином и упрямой решимостью. Она добежала до скалистого полуострова, где возвышалась гора Шиберрас, больше напоминавшая холм. На ее склонах паслись козы, пощипывая опунцию. Мария побежала на восток вдоль мыса, разделявшего залив на две бухты. На самом окончании мыса, где еще со времен финикийцев стоял маяк, рыцари строили новый форт под названием Сант-Эльмо.

Она посмотрела на противоположный берег бухты – там находилась старая норманнская крепость Сант-Анджело, служившая штаб-квартирой ордена Святого Иоанна. За фортом спрятался рыбацкий город Биргу, где жила Мария, а рядом с ним в глубокой бухте разместились склады, арсеналы и причалы, обслуживающие галерный флот рыцарей. Мария воспрянула духом, увидев там галеру, на которую поднимались рабы. Вот они-то и помогут вернуть Нико!

И на суше, и на земле рядом с новым фортом бурлила жизнь. Лодки всех размеров подвозили сюда из Биргу людей и провиант. Ослы топали по каменистым дорожкам вокруг бухты и послушно тянули груженые повозки. Рабы и заключенные трудились плечом к плечу с ремесленниками и рабочими с Сицилии. Они копали огромные траншеи, разбивали и расчищали скалы, резали камень, возводили стены, добывали песок и гравий, чтобы заваливать пустоты между внутренними и внешними стенами. Скрипели лебедки, молотки стучали по долотам. Мужчины выкрикивали приказания на дюжине разных языков.

– Я ищу отца! – бросилась Мария в гущу толпы. – Его зовут Лука Борг! Вы не знаете, где он? – кричала она то по-мальтийски, то по-итальянски.

На Мальте можно было услышать не менее дюжины языков.

Рабочие удивленно смотрели на нее и пожимали плечами. Она металась от одной рабочей площадки к другой и нашла отца только через полчаса.

– Отец! Отец!

Лука Борг был обладателем бычьей шеи и красного лица, побитого ветрами и тяготами нелегкой жизни. Всю свою жизнь он был здоровяком и отличался крутым нравом. Голод лишил его сил и норова, превратил в обтянутый кожей скелет с загнанным, испуганным взглядом. Во время голода ему пришлось обменять весь свой инструмент на еду. Но и этого оказалось мало. Пока он сидел дома без работы, на его глазах умерли двое младших детей. С тех пор он время от времени устраивался разнорабочим, пока рыцари не начали строить форт Сант-Эльмо. Лука одолжил денег на новые инструменты и наконец снова устроился работать каменщиком.

Он обтесывал широким топором блок известняка и явно не обрадовался, увидев дочь.

– Мария? Что ты здесь делаешь? Ты почему не дома?

– Отец, они забрали его! – не успев отдышаться и вытереть грязь с окровавленного лица, прокричала она. – Они забрали Нико!

– Забрали?! Кто? Куда?

– Корсары, отец! Африканцы, торговцы рабами!

– Сейчас? Из нашего дома? – выпрямился он и уже двинулся в сторону города.

– Нет, отец! На руинах! Мы искали сокровища!

– На руинах?! Каких еще руинах?!

– На южном побережье, – набрав в легкие воздуха, затараторила Мария, – рядом с башней! Они и меня поймали! Я пыталась помочь Нико, но не смогла! Они забрали его на корабль и уплыли! Отец, я пыталась, правда пыталась, но не смогла помочь ему! Я видела Бартоломео. Они убили его, там повсюду кровь!

– Матерь Божья! – повысил голос Лука, и его глаза затуманились. – Но что вы делали на южном побережье? Вы же должны были чис… – Осекшись на полуслове, он бросил камень, над которым работал, и ударил дочь наотмашь по лицу.

Пощечина сбила ее с ног, на глаза навернулись слезы, но Мария взяла себя в руки и встала, потирая щеку и твердо решив не плакать от боли.

– Прости меня, отец! Я знаю, что была не права, но мы должны помочь ему! Мы должны остановить их!

Лука собрал инструмент и поспешил на вершину холма. Капумастру, мастер с Родоса, склонился над столом из тонких каменных плит и рассматривал чертежи, аккуратно делая пометки в книге и давая указания подручным. Сосредоточившись на работе, он не заметил появления Луки. Каменщик неуверенно остановился, крутя молоток в больших руках, откашлялся. Мастер взглянул на него, недовольный тем, что его отвлекают от важного дела, и спросил:

– Что случилось? Что надо?

Лука сдернул шапку и второпях объяснил, что случилось. И хотя Лука был намного выше мастера, он явно боялся его и говорил извиняющимся тоном.

– Значит, забрали его? – перебил мастер, даже не дослушав. – Увезли?

– Да, мастер, – кивнул Лука.

– Значит, все кончено. Теперь его уже не спасти. Тут ничего не поделаешь. Ты понапрасну тратишь свое и мое время. Первый день вышел на работу, и уже от тебя одни неприятности! Мне надо строить форт! Живо за работу!

– Мастер, прошу вас, я должен сообщить, – неуверенно сказал он.

– Прекрасно, сообщи. Вон там, на пристани, ходит брат из ордена. И пошевеливайся, иначе можешь не возвращаться! Пока просто лишаю тебя платы за этот день. А теперь оставь меня в покое. Я занят важными делами.

На пристани разгружали корабль под надзором брата из ордена Святого Иоанна. Он еще не был рыцарем, а только солдатом. Однако его, словно плащом, окутывало высокомерие, свойственное членам ордена, как будто он был самим великим магистром. Когда Лука и Мария подошли к нему, он о чем-то совещался с капитаном корабля и не обратил на крестьян внимания.

– Прошу прощения, глубокоуважаемый… – робко окликнул его Лука, но рыцарь величественным взмахом руки приказал ему убираться.

Мария беспокойно переминалась с ноги на ногу. Она не понимала, что за удивительные метаморфозы происходят с ее отцом, когда он говорит с властями предержащими. Дома он вел себя как настоящий лев, а тут сразу превращался в ягненка. Мария сама была настоящей львицей и не собиралась дожидаться конца разговоров о грузе.

– Синьор, выслушайте нас! – резко сказала она по-итальянски. – Вы тратите время впустую! Вы должны кое-что сделать!

– Тише! – попытался утихомирить ее Лука.

Кроме отца, Мария не боялась никого, да и то она боялась порки, а не слов и понимала, что отец не станет бить ее на глазах у рыцаря, поэтому как ни в чем не бывало продолжила:

– Вы должны немедленно выслушать нас!

К удивлению Луки Борга и капитана корабля, рыцарь с веселым видом повернулся, чтобы узнать, чего хочет этот властный ребенок.

– Должен выслушать вас, молодой хозяин? – с усмешкой спросил он.

– Да, – кивнула Мария.

Разговаривать придется ей. Рыцарь, как и большинство его собратьев, по-мальтийски не говорил, а Мария, в отличие от отца, знала итальянский, потому что на нем дома говорила мать. Рыцарь выслушал ее историю с бóльшим интересом, чем капумастру, и обрушил на нее целый шквал вопросов. На что был похож флаг на галере? Сколько весел? Одна мачта или две? Какой формы паруса? Потом рыцарь послал пажа в замок, чтобы предупредить остальных, и приказал Марии и Луке следовать за ним.

– Вас расспросят поподробнее.

Мария побежала за пажом, но, заметив, что отец колеблется, обернулась:

– Отец? Ты идешь?

Лука Борг понимал, что сына спасать уже поздно, а вот работу еще пока спасти можно, а значит, обеспечить пропитанием оставшихся членов семьи.

– Зачем? Николо не вернуть. Я не смогу поплыть за ним. Я даже не смогу говорить с этими людьми. Ты все видела, вот и расскажи им. Потом придешь и расскажешь, что они решили. – С этими словами Лука взвалил на плечи свой инструмент и побрел обратно на холм.

Паж отвел Марию в форт Сант-Анджело. У ворот он передал ее другому пажу, который провел Марию во двор и приказал ждать, а сам поспешил в замок. Вскоре она повторила всю историю другому рыцарю, энергичному испанцу в полудоспехе. Через пять минут из Биргу выдвинулся патрульный отряд. Марии они казались сияющими грозными ангелами, которые обязательно найдут способ спасти ее брата. Она ждала, сидя на скамейке и болтая ногами, еще не достававшими до земли. Прошел час, другой. Рыцари приходили и уходили, не обращая на нее внимания. Они никогда не замечали мальтийцев, это Мария знала, потому что рыцари в открытую презирали местных жителей. Она ждала, смотрела, кусала губу. Через два часа патруль вернулся. Застывшее в трупном оцепенении тело корсара было перекинуто через круп одной лошади, тело Бартоломео болталось на другой.

Мужчины ушли внутрь, и все затихло. Она подумала, что они собираются идти на галеру, но никому до нее не было дела. Наконец снова появился испанский рыцарь:

– Иди домой, дитя. Теперь уже ничего не поделаешь.

– Вы что, не пошлете в погоню корабль? – пораженно прошептала Мария.

– Догнать их можно разве что на галере с крыльями. И даже если бы она была у меня, куда бы я ее отправил? Где их искать? Может, они тебе сказали?

– Но вы должны хотя бы попытаться!

– У великого магистра есть дела поважнее, дитя, он не будет посылать галеру из-за такой ерунды.

– Ерунды?! Это мой брат! – Мария едва сдерживала слезы.

Все, абсолютно все, от капумастру и рыцаря на пристани до этого человека, приводили ее в ярость. Высокомерные господа не понимали, как это важно, им было все равно!

– Я должна поговорить с великим магистром! – не сдавалась она.

– Иди домой! – повторил рыцарь, теряя терпение. – Жискар, убери отсюда этого мальчишку!

Паж грубо схватил ее за плечо и потащил к воротам. Ворота с грохотом захлопнулись, и Мария оказалась на улице.

– Вы должны послать корабль! – кричала она, колотя кулаками в ворота. – Слышите меня?

– Уходи! – раздался из-за ворот сердитый голос Жискара. – А то я тебе нос отрежу!

– Черта с два! – вопила Мария. – Я не уйду, пока не встречусь с великим магистром!

Схватив с земли камень, она начала стучать им по воротам. Паж распахнул ворота и толкнул ее. Мария попыталась удержаться на ногах, но снова упала в грязь, уже который раз за этот день.

– Я не хочу делать тебе больно, – прошипел Жискар, – но следующий раз придется!

Ворота снова захлопнулись. Мария тщетно пыталась найти какой-нибудь другой вход, но крепость была неприступной.

Еле живая от усталости, она снова побрела на пристань. Подошла к рыбаку и пообещала, что будет работать на него бесплатно до конца жизни, если он хотя бы попытается найти Нико. Тот рассмеялся ей в лицо и сплюнул себе под ноги. Мария была поражена тем, насколько все были равнодушны. Никто не собирался ничего делать. Всем было наплевать. Сплошные трусы!

Отца она видеть не хотела, да и что проку от ее новостей. Она бесцельно бродила по улочкам Биргу, лабиринт которых почти не изменился со Средневековья. Узкие улочки пересекались под странными углами, за каждым поворотом оказывался еще один поворот. Такой принцип градостроительства защищал города от нападений. Большинство главных улиц выходило на городскую площадь, куда можно было загнать неприятеля и окружить его. Со всех сторон возвышались стены, словно Мария шла по каньону, только с узкими высокими окнами и балконами. В некоторых местах солнце появлялось всего на несколько минут в день, а в некоторые вообще не заходило. Мария даже не заметила, как оказалась на площади, посреди которой возвышалась одинокая башня с часами. Вечерело, тени становились все длиннее. Этот ужасный, долгий день подходил к концу. Она зашла в церковь и постояла посреди нефа, потом зажгла свечку, встала на колени перед алтарем и начала молиться. Заставь их выслушать меня, Господи! Заставь их помочь Нико! Скажи мне, что делать!

Через десять минут, выходя из церкви, Мария увидела процессию. Двое рыцарей шли в центре, их окружали пажи, оруженосцы, братья ордена и тяжеловооруженные всадники – всего, наверное, человек двадцать. Процессия ордена следовала в церковь Святого Лаврентия при монастыре на вечернюю молитву. Мария узнала обоих рыцарей. Первый – испанец де Омедес, одноглазый великий магистр суверенного ордена Святого Иоанна. В этом мире выше его был только папа римский. Обычно Мария видела великого магистра только по праздникам, когда он проезжал через город на своем великолепном коне. В такие дни на нем были шлем с пером и серебряные доспехи, покрытые алой мантией с крестом ордена спереди. Сейчас великий магистр был в строгом черном одеянии, а о его высоком положении говорил только восьмиконечный золотой крест на цепочке.

Во втором рыцаре Мария узнала француза по фамилии де ла Валетт. Величественный и красивый, гордый и холодный, суровый мужчина, державшийся с достоинством, которое приобретается лишь теми, кто всю жизнь провел на поле брани.

Именно он приказал снести дом, в котором родилась Мария. Ей тогда было всего девять, но она хорошо помнила, как он вошел в дом, передававшийся в семье Борг из поколения в поколение, зашел как король. Тогда он занимался строительством фортификационных сооружений. Рыцарь сказал отцу, что их дом нужно снести, чтобы вырыть ров для усиления защиты форта Сант-Анджело. Рыцари выплатили Луке Боргу компенсацию за его собственность, но денег оказалось куда меньше, чем стоили дома, и отцу пришлось купить жилище намного меньше, причем в одном из самых бедных районов. Там они жили и по сей день. Дом строили в несколько этапов: первую комнату в буквальном смысле этого слова вырубили в скале. Это была своего рода рукотворная пещера, к которой позднее пристроили остальные комнаты. Наклонные стены крошились, а крыша напоминала решето. Мать Марии сокрушалась, что Лука не пожаловался на несправедливое обращение, но Лука не хотел неприятностей.

Процессия двигалась в сторону Марии, впереди шел мальчик со штандартом в руках. Она тут же поняла, что это Жискар, тот самый паж, который толкнул ее в грязь. Заметив Марию, паж помрачнел:

– Снова ты!

– Мне нужно поговорить с великим магистром, – с достоинством сказала она, вытянувшись во весь рост, но даже так она была на две головы ниже пажа.

– Прочь с дороги!

Он снова оттолкнул ее, и процессия проследовала мимо, сапоги равнодушно стучали по мостовой.

– Великий магистр! – завопила Мария. – Великий магистр!

Она сбежала по склону холма к церкви. Набрав пригоршню камешков, она забралась на спинку скамьи. На площади было много народу, шумно и пыльно. Собаки гоняли кур, подпрыгивая на ухабах, громыхали тележки с овощами. Несколько крестьян, собравшихся посплетничать, неохотно уступили дорогу процессии. Когда рыцари проходили мимо Марии, она бросила в них камень, потом еще один и еще, прежде чем паж заметил ее. Первые два камня пролетели мимо, но третий попал в цель – не в великого магистра, как она намеревалась, а во второго рыцаря, де ла Валетта. Камень ударил его в щеку и оцарапал до крови.

– Трусы! – визжала она. – Рыцари ордена Святого Иоанна – трусы! – крикнула она сначала по-итальянски, потом по-мальтийски, чтобы уж наверняка поняли все.

Сплетничающие тут же затихли, крестьяне обомлели от ее поведения. Паж бросился к ней, стащил со скамейки и приставил кинжал к горлу, но Мария отчаянно вырывалась.

– Жискар! – строго окликнул его великий магистр де Омедес. – Оставь паренька в покое! Приведи его ко мне.

– Я знаю его, ваше высочество! – отозвался Жискар. – Он приходил сегодня в Сант-Анджело. Его брата забрали на алжирскую галеру этим утром. Он совсем ума лишился, его следует выпороть!

– Никакой я не «он»! – крикнула Мария, вырываясь из хватки Жискара.

Паж отпустил ее, она выпрямилась и бесстрашно посмотрела на рыцарей – грязная девчонка, сорняк среди могучих дубов.

– Меня зовут Мария Борг, – произнесла она с большим достоинством. – И вовсе я не лишилась ума. – Она сердито посмотрела на Жискара.

– Очевидно, что ты не в себе, дитя, – строго, но добродушно сказал ей де Омедес. – Ты пролила кровь моего спутника. Из тех, кто мог этим похвастаться, мало кто остался в живых.

– Легко пролить кровь мужчин, которые не хотят сражаться! Что толку от этого вашего ордена!

В толпе зевак заахали, крестьяне придвинулись поближе, чтобы рассмотреть этого дерзкого ребенка. Никто, даже высочайшие государственные чиновники не смели так разговаривать с рыцарями. Ненависть к ордену разделяли все, но держали себя в руках. Острова Мальта и Гоцо достались рыцарям ордена Святого Иоанна двадцать лет назад, в 1530 году, от Карла V, императора Священной Римской империи и короля Испании. В благодарность за дар орден выплачивал императору ежегодную ренту – одного сокола. У мальтийцев уже давно было свое правительство, Университá, но теперь истинными правителями островов стали рыцари, цвет европейской аристократии. Они имели право сажать граждан в тюрьму за мелкие преступления, вешать за святотатство или подвергать публичной порке за проявление крутого нрава, которым Мария, бесспорно, обладала.

– Я знаю, что твой брат попал в руки неверных, – с печалью в голосе произнес великий магистр. – Я хотел бы помочь ему.

– Так помогите! У вас же есть корабли, есть люди! Он христианин! Разве вы не воины Христа, разве вы не поклялись защищать Его? Там были и другие пленники, я видела! Ваш долг освободить их!

– Не тебе учить меня исполнению долга! – холодно отрезал магистр. – Возблагодари Господа, что ты в безопасности. Твой брат теперь в руках Господа. А твое возмутительное поведение мне уже изрядно надоело, – закончил он свою речь и пошел дальше; свита последовала за ним.

Задержался только де ла Валетт. Он был человеком практичного склада. Потеря мальчика, конечно, достойна сожаления, но не более того. А вот рабы были местной валютой. Один ребенок особой ценности не представлял, хотя, если бы де ла Валетту представился шанс, он бы сто крат отомстил за него. Но не в этот раз. Сегодня были дела поважнее, к тому же мальчика все равно было уже не спасти. Однако ему стало жаль Марию, да и храбрость девочки внушала восхищение. Он бы не стал наказывать ее за то, что она сказала.

– Тебе нужно научиться держать язык за зубами, – посоветовал ей де ла Валетт. – Кто-нибудь из наших менее сдержанных юношей может попробовать вырвать его у тебя.

– А я ваших людей не боюсь! – фыркнула Мария. – Чего их бояться, если они бегут от драки! И вас я помню! Вы разрушили наш дом! Сказали, что это все для защиты, но ничего вы не защищаете! Теперь мне кажется, что вы укрепляете Сант-Анджело и строите Сант-Эльмо, просто чтобы вам было где сидеть и трястись от страха!

Слова Марии ранили де ла Валетта куда больнее, чем она догадывалась. Он был живым символом ордена и посвятил всю жизнь служению. Хладнокровный человек с горячим сердцем, сын благородной семьи из Прованса, чьи предки сражались с Людовиком Святым в Крестовых походах. Не только воин, но и интеллектуал, он говорил на семи языках, любил поэзию и убивал неверных.

Вся жизнь де ла Валетта была посвящена исключительно борьбе с исламом. Он командовал галерой, сражался с вражескими османскими судами и их союзниками из Северной Африки, корсарами. Ходил в дерзкие рейды, его смелость не подвергалась сомнению. Однажды сам попал в плен и провел целый год прикованным к веслу на турецком судне, пока орден не заплатил за него выкуп. Какое-то время был наместником ордена в Триполи, христианском форпосте на мусульманских берегах, которые Карл V приказал рыцарям защищать, когда подарил им дом на Мальте.

На счету де ла Валетта было множество славных побед, но в последние годы удача отвернулась от ордена. Унизительная потеря населения острова Гоцо после набега Тургут-реиса в прошлом году, потом – падение Триполи. Затем войска ордена попали в засаду в Зуваре, где рыцари безуспешно пытались захватить этот прибрежный форпост, надеясь оттуда затем собрать силы для возврата Триполи, но им это не удалось. Султан Османской империи Сулейман казался непобедимым и быстро завоевывал все больше и больше земель на берегах Средиземного моря. Европейские королевские семьи, занятые междоусобными войнами и религиозными дрязгами, были не способны противостоять султану, как, впрочем, и орден. Боевой дух упал, и даже сейчас рыцари, готовые ринуться в бой, вместо этого строили фортификационные сооружения на собственном острове, чтобы защитить его от турецкого вторжения. Уход в оборону доказал, что это враг идет на них войной, а не наоборот. И теперь эта простушка называет его трусом, обвиняя в том, что он прячется под надежной защитой крепостных стен. Поразительно, но ей удалось заставить его почувствовать себя неловко.

– Я не ожидаю, что ты поймешь, – коротко ответил де ла Валетт.

– А чего тут понимать? Если вы не попытаетесь найти моего брата, он пропадет навсегда! Если вам духа не хватает, дайте мне галеру! Я все сама сделаю!

– Не сомневаюсь, – произнес де ла Валетт, – но сейчас тебе нужно найти утешение в вере. Господь защитит его.

– То есть вы этого делать не собираетесь! – сверкая глазами, крикнула Мария.

– То есть я этого сделать не могу. А теперь мне пора. Да хранит тебя Бог, дитя! – произнес рыцарь и ушел.

Мария наконец смирилась с тем, что все бесполезно, и опустилась на скамью. Домой в ту ночь она не пошла – не знала, как посмотреть в глаза матери, да и взбучку от отца получить не хотелось. Мария вернулась на южное побережье.

Ночь она провела на скалах, вглядываясь в море и шепча, что обязательно спасет Нико.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Тени Всевышнего, султана Ахмеда

Варварийское побережье Северной Африки населяла гремучая смесь мавров и иудеев, берберов и арабов, а также изгоев из всех христианских земель. И по сей день среди них есть корсары, чьи галеры делают вылазки в порты, заливы и бухты по всему побережью в поисках добычи. Их набеги оплачивают либо местные правители, либо частные лица, которые требуют справедливого вознаграждения за взятый на себя риск. Вполне естественно, что основными жертвами корсаров-мусульман становятся корабли и люди христианского мира, а на них, в свою очередь, нападают корсары-христиане. Это вечный ритуал, в котором удача сопутствует то одним, то другим: сегодня ты – господин, а завтра – раб. Они бороздят суровое море – море, где ни одна из сторон не имеет монополии на жестокость, не просит пощады и не дарует ее.

Варварийские корсары всегда были союзниками султана Османской империи и его морскими союзниками, почти что подданными. Какой бы властью ни обладал султан, даже ему было сложно контролировать таких людей, как Хайреддин, известный в Европе как Барбаросса, и Тургут, который пришел на смену Барбароссе и которому посвящено много страниц этого труда. Однако полный контроль и не требовался, ведь мечи корсаров добровольно служили целям султана. Их цели совпадали и в том, что касалось католической Испании.

С помощью предоставленных султаном и укомплектованных изгнанными из Испании маврами судов Барбаросса захватил Алжир и весь Тунис. Он стал адмиралом османского флота и счел Тунис идеальной базой для набегов на Италию и Сицилию. Императору Священной Римской империи и королю Испании Карлу V удалось вернуть Тунис, но очень скоро его флот, а также венецианский флот, представлявший собой самую влиятельную морскую силу в этом регионе, потерпели поражение в сражении у Превезы в 1538 году, и восточные воды моря перешли под контроль османов.

В те годы Алжиром правил бей, наместник султана. Султан доверял бею, однако в городе был расквартирован элитный полк янычар на тот случай, если бей начнет забываться. Богатство бея и султана росло благодаря усилиям корсаров, плативших им дань. Бóльшую часть богатств составляли шелка и специи, но самым ценным грузом, самым крепким платежным средством всегда являлись рабы. В зависимости от их веры, а вовсе не расы или национальности их захватывали тысячами с других кораблей или в ходе набегов на прибрежные города, которые иногда разом лишались всего своего населения. Мужчин, женщин и детей пожинали, словно урожай: собирали, продавали, убивали, если на то было желание. Такая судьба не миновала ни один народ из всех, кто населял побережье Средиземного моря. Сейчас, как и тогда, для защиты христианских и мусульманских гаваней строят волнорезы, занимаются земледелием, чтобы прокормить голодающие города и почаще стирать красивые одежды господ. Галеры Средиземного моря ненасытны, они жаждут все новых и новых тел, которые будут двигать их вперед, люди на галерах быстро сгорают, как хворост в костре. Самые красивые рабыни становятся украшением гаремов Топкапы – сераля султана в Стамбуле, но и гаремы Алжира заполнены плененными дочерями европейской знати. Мальтийские тюрьмы кишат мусульманами, которые строят защитные сооружения рыцарей, а на кораблях Ватикана полно последователей пророка, которые не признают власть папы на земле.

Десятки тысяч безымянных рабов на всех берегах и кораблях молятся о спасении.

Спасение – единственное, чего им не стоит ждать, если им не улыбнется удача и они не умрут или их не выкупят из рабства.

Из тома III. Корсары и беи Берберии

Глава 3

Его разбудил запах.

Запах накатывал волнами. С закрытыми глазами он наблюдал за волнами разложения и смерти, экскрементов и пота, мочи, крови и соли, а потом снова экскрементов. Воздух был напитан этой вонью, от которой не спасал даже морской бриз.

Поначалу он не понял, где находится. Просто слушал скрип весел и звон цепей, хлопанье паруса, медленный ровный ритм барабанного боя, под который галера поднималась и опускалась, покачиваясь на волнах. И тут он все вспомнил.

Он понял, что лежит в воде. Лежит на спине на слегка наклонной поверхности. Вода плескалась у его живота в такт ритмичным покачиваниям корабля. Открыв глаза, он увидел лоскуток синего неба. Над кормой парила одинокая чайка, играя с ветром в безоблачном лазурном небе. Отсюда ему были видны ноги, руки и плечи галерных рабов, которые трудились на веслах на верхней палубе. Он сел, осмотрелся и понял, что находится в трюме, в самом низу кормовой части галеры. Рядом, среди тюков с грузом, теснились другие пленники. Они перешептывались на разных языках: кажется, на арабском и испанском. Эти языки он слышал в гавани Биргу и поэтому узнал, но не понял ни слова из того, о чем переговаривались пленники.

Вытерев рот, Нико посмотрел на свою ладонь – вся в крови. Значит, запах исходил от него самого. Губа распухла. Он опустил руку в воду и вытер ею рот, но тут же сплюнул от отвращения – это оказалась не вода, а смесь сточных вод и мочи, которая стекала с верхней палубы, где к веслам были прикованы обнаженные рабы; сюда же справляли нужду и его товарищи по несчастью, жавшиеся друг к другу в трюме. Он перевернулся на четвереньки, сработал рвотный рефлекс, но желудок был пуст, поэтому Нико не вырвало. Он кашлял, давился и тяжело дышал. Пополз вперед, чтобы выбраться отсюда, но идти было некуда – он наткнулся на толщу из человеческих тел и ног.

Остановившись, Нико попытался вдохнуть поглубже, чтобы поймать глоток свежего воздуха, но тщетно. Здесь пахло куда хуже, чем в выгребной яме за его домом. Там источник жуткой вони хотя бы иногда засыпали известью. Впервые в жизни он мечтал очутиться в этой яме и выгребать оттуда дерьмо, как приказал отец. Он бы мог изваляться в нем или даже съесть, только бы снова оказаться там. Нико попытался сглотнуть, но во рту пересохло, а язык распух, приклеившись к гортани. Он снова закашлялся.

Рядом с ним сидела женщина. Платка она не носила, возраста примерно такого же, как его мать. Он поймал ее взгляд, но она отвернулась, и тогда он потянул ее за рукав.

– Пожалуйста, – прошептал он, – у вас есть вода?

Она дернулась от его прикосновения и молча отвернулась.

– Пожалуйста! – повторил он громче, не обращаясь ни к кому конкретно. – Кто-нибудь может дать мне воды? – Никто не ответил, и Нико решил, что его не понимают. – Пожалуйста, – повторил он по-итальянски, как дома разговаривала с ними мать, – кто-нибудь может дать мне воды?

– Подожди, вот пописаю, и тебе достанется, как и всем нам, – отозвался кто-то.

Раздались горькие, безрадостные смешки.

У Нико была тысяча вопросов. Он переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь найти кого-нибудь подобрее. Темные глаза глядели на него из полумрака: одни с безразличием, другие враждебно.

Подтянув колени к подбородку, Нико обхватил их руками. Подумал, что мог бы обойтись и без воды, только бы пропал этот запах, но чем выше солнце поднималось над горизонтом, тем сильнее нагревался трюм, и вонь усиливалась с каждой минутой, словно неумолимый прилив. Запах был осязаемым, он окутывал собой все, его присутствие ощущалось так же явственно, как будто в трюме сидел еще один, особый пленник. Запах проникал в поры кожи, щипал глаза и обжигал легкие. Нико ощущал его вкус во рту. К любым запахам, даже самым отвратительным, со временем привыкаешь, но этот был исключением. Им пропах весь корабль, каждая доска с годами пропиталась грязью, горем и отчаянием. Уткнувшись носом в колени, Нико слушал плеск весел о воду при погружении, стук капель о воду, когда весла взмывали вверх, слушал успокаивающее шуршание моря о борта корабля. С каждым взмахом весел корабль уносил его все дальше от Марии, все дальше от дома. Несмотря на удушающую жару, он задрожал, а потом заплакал – беззвучно, чтобы никто не услышал.

Вечером Али-ага приказал надсмотрщику раздать воду и пищу команде корабля. Несмотря на заход на Мальту, на корабле не оказалось достаточно ящиков для хранения всего необходимого. Рацион было необходимо распределять крайне тщательно. Первым дали воды галерным рабам, потому что именно от их силы зависела жизнь всех находившихся на корабле, будь то при нападении или бегстве.

В воду добавляли уксус, затем смачивали получившимся раствором губки и подносили к губам рабов, пока те гребли. Затем раздавали черствые галеты, уже начавшие плесневеть после шторма. Следующими получали свой паек солдаты и матросы. Их паек был в два раза меньше, чем у галерных рабов. Под конец доходила очередь и до пленных в трюме. Из люка опустили небольшую деревянную лестницу, и в трюм спустился надсмотрщик. Он наступил Нико на ногу и пинком отбросил его в сторону. Нико отполз подальше, не сводя глаз с сокровища, которое спустили в ведре на веревке через люк.

Вода!

Воды на всех, разумеется, не хватало. Нико попытался пробиться поближе к ведру, вокруг которого столпились жаждущие. Дюжина рук грубо отталкивала его в дальний угол трюма. Люди в отчаянии пытались пить прямо из ведра, но их тут же отпихивали другие и занимали их место. Мужчины покрепче смогли подойти к ведру даже два раза, но и им не удалось полностью утолить жажду. Как только кто-то начинал напирать слишком сильно, надсмотрщик щелкал кожаным кнутом, и все тут же притихали. Стоя по щиколотку в грязи, рабы напоминали животных в борьбе за выживание в хаотических водоворотах локтей и ярости.

– Пожалуйста! Пустите меня! – яростно пробивался вперед Нико. – Прошу вас!

Но все его усилия были тщетны. За исключением двух младенцев, он был самым младшим из пленников, и шансов у него не было. В отчаянии он стал пихаться сильнее. Кто-то ударил его локтем в переносицу с такой силой, что из глаз искры полетели. Он упал на колени, и его едва не затоптали в давке. Кто-то встал ему на руку, потом на колено. Нико упал ничком. Страх вдруг пересилил жажду. Нико попытался встать, снова упал и на четвереньках отполз к стене. Он качал покалеченную руку, пальцы гудели, из носа шла кровь.

После того как пленники опустошили четыре ведра, надсмотрщик что-то крикнул матросам, и те подняли ведро наверх. Надсмотрщик ушел, а вслед ему неслись крики и мольбы дать еще воды. Затем наверх подняли и лестницу.

По трюму вновь разлились уныние и обреченность, пленники боролись за лучшие места, где можно было сесть или лечь. Нико сидел у левого борта. Встать из-за низкого потолка было невозможно, потянуться тоже не хватало места. Он сидел на корточках между рослым мужчиной и деревянной балкой. Так было лучше, чем лежать в луже испражнений, но теперь ему вряд ли удастся добыть воды.

Он посмотрел на своего соседа, одного из тех, кому удалось сделать из ведра целых два глотка. Бычья шея, мускулистые руки, огромные мозолистые ладони, покрытые шрамами от ожогов. Нико сразу понял, что это кузнец. Мужчина склонился над лежавшими рядом с ним женой и младенцем. Теперь Нико увидел, что вторую порцию воды кузнец не проглотил. Он прижался губами ко рту малыша, пытаясь напоить его, но бóльшая часть драгоценной влаги стекла по щеке ребенка. Малыш был болен, не двигался и не открывал глаз. Мужчина повернулся к жене, которая, видимо, было ранена. Малейшее движение заставляло ее стонать от боли. С огромной нежностью кузнец положил ее голову себе на колени и как будто поцеловал. Она застонала, закашлялась, и скудные капли воды тоже пропали даром.

Близился закат, барабан боцмана замедлял темп, а вместе с ним замедлялись и взмахи весел. В какой-то момент наступила тишина, весла были подняты на борт. Ночью галера встала на якорь посреди полного штиля. Галерные рабы устраивались на отдых, гремя цепями. С палубы доносились молитвы на арабском, а потом негромкие разговоры и смех.

В трюме тихие перешептывания сменились другими молитвами – христианскими. Затем наступила тишина. Время тянулось бесконечно долго. Кто-то кашлял, кто-то плакал. Из темноты до Нико донеслось странное мычание. Он уже слышал такой звук раньше, но его производил скот. То, что эти звуки издает человек, Нико понял лишь потому, что знал: на борту коров нет. Наконец смолкло и мычание. Никогда за всю свою жизнь Нико не чувствовал себя таким одиноким. Сумерки превратились в ночь, в трюме наступила кромешная тьма, и его единственными спутниками остались жуткий запах и тихое отчаяние. Нико очень хотелось облегчиться. Он терпел уже два мучительно долгих часа, и внизу у него все болело. Наконец он смирился с тем, что эти попытки тщетны. Отойти тут некуда и ждать нечего. Здесь не было даже отхожего ведра. Не в силах больше терпеть, Нико поступил так же, как и все, – сходил под себя.

А потом попытался уснуть.

За полчаса до рассвета галера снова отправилась в путь, весла мерно ударялись о поверхность воды. Если наверху и дул бриз, наполнявший паруса, то до нижних палуб он все равно не долетал, и пленные мучились от гнетущей жары, словно горшки в печи.

Когда утром принесли воду, Нико снова попытался добраться до ведра, но заработал лишь очередные синяки и ушибы. Он видел, как кузнец вернулся с полным ртом воды для своей семьи, но на этот раз не склонился над ребенком, а сразу прикоснулся губами ко рту жены, пытаясь заставить ее проглотить воду. Она застонала и замотала головой, а потом, собрав остатки сил, пихнула мужу ребенка. Кузнец откинул тряпку, прикрывавшую лицо ребенка, – малыш умер. Отец долго смотрел на свое дитя, а потом вернул тряпку на место и снова склонился над женой, капая водой на ее рот, но она не разжала губ. Наконец кузнец сдался и отодвинулся от нее. Поймав на себе жадный взгляд Нико, великан тут же отвел глаза и проглотил остаток воды.

Еды не было, и у Нико привычно сводило желудок. Однажды, когда в деревне был голод, он ничего не ел пять дней подряд, поэтому знал, что без еды какое-то время продержится, а вот без воды он не оказывался никогда. С каждым часом во рту становилось все суше, язык прилипал к нёбу, распухал и отказывался шевелиться. Нико знал, что ему придется драться, чтобы добраться до ведра. В тот вечер он сражался за свою жизнь, яростно брыкаясь, толкаясь и кусаясь. Протискиваясь между грязными телами, ползком пробираясь по скользкому от нечистот настилу, он врезался в женщину, та поскользнулась и упала, а Нико случайно заехал ей коленом в лицо. От удара женщина выронила из рук корку хлеба, Нико увидел это, тут же схватил ее и засунул в рот. Хлеб оказался еще суше, чем язык. Нико разжевал корку, но не смог проглотить, выплюнул в руку и убрал кашицу в карман. Он уже собирался двинуться дальше, но остановился. Никогда в жизни он ничего не крал. Ощутив укол вины, он повернулся, чтобы помочь женщине подняться, но она остановила его злобным, ледяным взглядом голубых глаз. Мать Нико вечно предостерегала его от сглаза, и мальчик испугался, что взгляд этой женщины навлечет на него болезнь или вообще свалит замертво.

Через лес больших ног Нико увидел лестницу, но дальше ему добраться не удалось. Попытавшись подняться, он тут же упал – кто-то свалил его сильным ударом. Нико завыл от боли, но его никто не слышал. В страхе, потеряв всякую надежду, он пополз обратно в свой угол и снова увидел ту женщину. На этот раз он смог лучше ее рассмотреть: она была больна, лицо покрыто мертвенной бледностью. Женщина открыла глаза, увидела его и улыбнулась, но улыбнулась с такой издевкой, что у Нико по спине побежали мурашки и он быстро отвернулся.

В ту ночь ему никак не удавалось заснуть. Ужасно болела голова, сплюнуть не получалось, язык прилип к зубам. Несмотря на жару, его трясло. Он приподнял голову посмотреть, что делает женщина. Она сидела с опущенной головой. Нико не видел ее лица, но чувствовал, что сглаз проникает во все поры его души.

Вытащив из кармана пожеванную корочку, украденную у женщины, он стал отламывать крошечные кусочки, размягчать их во рту и пытаться проглотить, но тщетно. Крошки только царапали горло, и ему мало что удавалось проглотить.

Он нащупал в кармане что-то еще и вытащил ту самую монетку, которую Мария подарила ему перед тем, как его взяли в плен. На ощупь она была больше похожа на камешек, но Нико начал ее тереть, продолжая жевать крошки и не сводя глаз с женщины. Он знал, что его мать бросила бы в огонь лавровый лист, или сварила бы кошачий хвост, или повесила бы ему на шею ракушку каури, чтобы защитить его от сглаза этой ведьмы. Монетка все еще была покрыта плотным слоем налета, но он продолжал тереть ее в надежде, что такой талисман станет надежной защитой. Царапая ногтями ржавчину, он шептал себе под нос: «Боже, защити меня от дьявольского сглаза! Боже, храни меня от дьявола и его происков!» Он повторял и повторял эти слова, но при этом не мог решить, кого же он боится больше: Бога или сглаза, поэтому еще несколько раз помолился, прося у Бога прощения за то, что украл хлеб. Потом он услышал голос матери, которая сказала ему, что Бог может читать его мысли, особенно плохие. Бог всегда знает истинные причины его молитвы и сейчас тоже поймет, что он просто боится наказания. Нико не знал, как все исправить, но знал, что хлеб он не отдаст. В конце концов он решил, что слишком много думает об этом, и заснул, презирая себя, в полной уверенности, что если и проснется, то, скорее всего, в языках адского пламени.

Однако на следующее утро он проснулся оттого, что в трюм снова спустили веревку, но на этот раз не для того, чтобы дать им воды, а для того, чтобы забрать безжизненные тела умерших. Всего он насчитал семь трупов. Когда вытаскивали первое тело, он с неприятным облегчением понял, что это та самая ведьма. Нико нащупал в кармане монетку, уверенный, что именно он стал причиной ее смерти. Пока тело женщины поднимали на палубу, Нико тер монетку и изо всех сил молился, чтобы вместе с ее телом ушло и зло из его души.

Следующей поднимали жену кузнеца. Ночью он завернул ее тело в тряпки и сидел рядом с ней до утра. Когда ее хрупкая фигура исчезла, кузнец привязал к веревке ребенка, и сверток взмыл в воздух легко, словно перышко. Потом послышался плеск воды.

Кто-то начал молиться. Другие пленники присоединились, шепча слова поминовения.

Кузнец вернулся на свое место. Нико увидел ужас в его глазах и прошептал: «Мне жаль». Прошептал чуть слышно, потому что голосовые связки едва работали. Кузнец посмотрел на него невидящим взглядом, но почти незаметно кивнул, лег на бок, подложив под голову свои огромные ручищи вместо подушки. Глаз он не сомкнул, продолжая смотреть на Нико или, точнее, сквозь него.

Вечер принес небольшое волнение на море и робкую надежду. С палубы доносились встревоженные крики. Боцман пронзительно свистел, барабан бил все быстрее и быстрее, весла сохраняли темп двадцать шесть ударов в минуту, рабы встали на свои скамьи и изо всех сил налегали на весла, увеличивая скорость корабля. Звенели цепи, галера практически летела над водой. Люди в трюме услышали громкий всплеск, потом раздался отдаленный звук выстрела. Пленники как будто вышли из ступора, приподнялись, завертели головой, пытаясь понять, что происходит.

– Хвала Господу, это флот императора! – закричал кто-то.

– Это орден! – добавил кто-то еще.

Нико воспрянул духом. Ну конечно! Так и должно было быть! Галера ордена Святого Иоанна пустилась в погоню, вот ответ на его молитвы! Он сотни раз видел, как их огромные галеры выходят из гавани у подножия крепости. Видел капитанов в яркой рыцарской форме. Они сидели на палубе, словно боги, мужчины из стали и чести, и отдавали тысячам мечей приказ изрубить неверных. С самого раннего детства он слышал об их легендарных подвигах на море, рассказы о великих битвах, выигранных великолепными крестоносцами у этих жалких крыс, о том, как они вырезали безбожные сердца из тел корсаров, не знавших ничего, кроме грабежей и убийств. Да, даже сейчас стоило Нико прикрыть глаза, и он сквозь борта корабля мог видеть, как их корабль приближается, как спешит на выручку, как развеваются на ветру белые стяги с алыми крестами.

Послышалась короткая перестрелка, выстрелы аркебуз заглушали шум в трюме. Все почувствовали, как корабль резко сменил курс, и на секунду показалось, что они столкнутся с невидимым преследователем. Радость Нико тут же сменилась ужасом, когда он представил себе, как нос другого корабль пронзит борт галеры и тогда на дно морское пойдут все: и хозяева, и их пленники. Сотня пар глаз уставилась в отверстие в потолке, как будто так можно было что-то разглядеть или что-то сделать силой надежды и молитвы.

Раздался еще один пушечный выстрел, но Нико показалось, что расстояние увеличилось, к тому же всплеска не последовало. Аркебузы замолчали.

Минут через двадцать боцман перестал бить в барабан с такой убийственной скоростью, но сохранял быстрый ритм еще около часа, заставляя галерных рабов выкладываться по полной. Тщетно Нико пытался снова расслышать звуки выстрелов, но сюда доносились лишь щелканье кнута надсмотрщика, раздиравшего плоть галерных рабов, и редкие приказы реиса. Вскоре корабль снова сбавил ход до обычного, а потом прозвучал свисток, и тогда половина рабов упала без сил, а вторая половина продолжила грести в более спокойном ритме.

С палубы донесся смех. Ни один корабль на свете не был настолько быстрым, чтобы догнать алжирскую галеру на полном ходу. Она была орлом, а остальные – ястребами. Пленникам в трюме оставалось лишь гадать, кого обошла галера, какой шанс на спасение они потеряли навсегда. Вспыхнувшая было в трюме надежда вновь померкла, и пленники погрузились в привычный мрак отчаяния.

Когда вечером принесли воду, кузнец даже не пошевелился и не попытался подойти к ведру. Он продолжал лежать на боку в той же позе, в которой провел весь день. Как обычно, вокруг ведер с водой началась привычная суета, но кузнец лишь приоткрыл глаза и тут же закрыл. Нико был слишком слаб, чтобы даже попытаться подобраться к ведрам. Он лежал рядом с кузнецом, и борьба за воду разворачивалась без их участия.

На четвертый день плена Нико проснулся, заморгал и поморщился от боли. В глаза словно песка насыпали, моргать было больно, будто на нежную поверхность глаза натягивали грубую рогожу. Он понимал, что если в ближайшее время не попьет, то скоро умрет. С трудом он перекатился на другой бок и оказался лицом к лицу с кузнецом. Они долго смотрели друг на друга.

Вскоре началась ставшая уже привычной суета, предшествовавшая появлению в трюме воды: зазвенели ведра, измученные жаждой пленники старались пробраться поближе к люку. Умоляюще посмотрев на кузнеца, Нико прошептал охрипшим голосом:

– Пожалуйста… помогите мне попить…

Ведро с водой спустили в трюм, и оно оказалось за спиной у надсмотрщика, стоявшего на второй ступеньке лестницы, чтобы не вставать в лужи на дне трюма. Ведро стремительно опустело и так же стремительно исчезло. Кузнец не пошевелился.

Спустили второе ведро, вскоре забрали и его. Сосед Нико так и не пошевелился. Мальчик угрюмо подумал, что, может быть, тот вообще не собирается вставать даже для того, чтобы напиться самому, но все-таки попробовал еще раз:

– Пожалуйста!

Он вообще его слышит? Кузнец лежал с открытыми глазами, но взгляд был затуманенный и пустой. Ни один мускул на лице не дернулся.

В жадно тянущиеся руки спустили третье ведро. Часть воды пролилась под разъяренные крики пленников. Потом и это ведро подняли наверх. Собрав остатки сил, Нико перевернулся и встал на четвереньки. Значит, придется попытаться самому.

Кузнец пошевелился. Приподнялся на локте, потом встал на колени. Нико было собрался снова молить о помощи, но мужчина уже сделал свой выбор. Он достал из кармана штанов маленький сверток и, не говоря ни слова, пихнул его в руки Нико. Мальчик развернул тряпицу: там оказалось шесть золотых венецианских дукатов. Нико ахнул от изумления. Никогда в жизни он не держал в руках такого богатства. Он озадаченно посмотрел на соседа, но тот быстро забрал у него монеты, завернул их в тряпицу и засунул Нико в карман. Потом схватил Нико за плечо стальной хваткой и быстро двинулся к лестнице, таща мальчика за собой. Кузнец был самым рослым и сильным из всех пленных; сгрудившиеся вокруг ведра люди расступились перед ним, словно волны перед носом корабля.

Нико и глазом не успел моргнуть, как они оказались впереди, у самой лестницы, и прямо перед ним возникло ведро. Он быстро глотал воду, сначала давился и кашлял, но потом ему удалось сделать несколько нормальных глотков. Вода на вкус была солоноватой, но просто великолепной. Казалось, она так быстро впитывается в его пересохшие губы, что он даже не успевает проглотить. Надсмотрщик стал отталкивать его, но кузнец заслонил собой дорогу и надсмотрщику, и пленникам, боровшимся за свою порцию. Нико продолжал жадно пить. И тут ведро забрали.

Нико с благодарностью посмотрел на своего заступника. «Спасибо», – произнес он, ожидая, что теперь кузнец подойдет к ведру сам, но тот ничего не ответил, пристально глядя на надсмотрщика. С поразительной скоростью кузнец бросился вперед и схватил надсмотрщика за горло, оттолкнув Нико в сторону с такой силой, что тот упал в лужу. Глаза надсмотрщика вспыхнули удивлением и яростью. Он попытался вырваться, но у кузнеца была стальная хватка, выработанная за долгие годы труда в кузнице. Он сохранял ледяное спокойствие и шел к своей цели: пальцы с огромной силой сдавливали гортань надсмотрщика все сильнее и сильнее. Кузнец поднял его в воздух, продолжая держать за горло. Глаза жертвы выкатились, задыхаясь, он судорожно замахал руками, выпустив кнут. В трюме раздался хор непокорных голосов.

В следующую секунду по лестнице спустились стражники с алебардами наперевес; их похожие на топоры лезвия вонзались прямо в обращенные наверх лица, а зазубренные стальные острия вспарывали мягкую плоть. Расчистив себе дорогу, шестеро охранников спрыгнули в образовавшийся хаос. Двое из них набросились на кузнеца, а остальные рубили обезумевших пленников без разбора.

Нико отполз подальше, не сводя глаз с битвы не на жизнь, а на смерть, которая развернулась у подножия лестницы. Лицо надсмотрщика сначала пошло багровыми пятнами, потом посинело, но даже когда он обмяк и перестал сопротивляться, кузнец не ослабил хватку. В тесном трюме охранники не могли пользоваться алебардами. Нико увидел, как блеснуло лезвие ножа, вонзаясь в бок кузнеца, но тот даже не поморщился, скорее наоборот – ранение придало ему сил. Он использовал безжизненное тело надсмотрщика как таран, бросился на нападавшего и сшиб того с ног. На упавшего надсмотрщика тут же накинулись двое рабов, прижали его к днищу и держали там, пока он тонул в луже нечистот. Падая, он выпустил из рук нож, и тот упал прямо под ноги Нико. Мальчик завороженно смотрел на нож, боясь пошевелиться.

Кузнец все еще сражался с алжирцами, используя тело надсмотрщика в качестве щита. Стражники кидались на него с ножами, но попадали в мертвое тело. Какое-то время казалось, что кузнец невероятным образом может одержать над ними верх. Казалось, он не чувствует боли, что этим мелким людишкам его не остановить. Стражники падали один за другим, когда кузнец сбивал их с ног, орудуя телом надсмотрщика. Он действительно был очень силен, однако проигрывал в скорости. Сначала его достал один нож, потом другой, и Нико окатил фонтан крови. В трюм спустились еще стражники. Умело и безжалостно работая ножами, они быстро подавили оставшееся сопротивление. Минуту спустя недолго продолжавшийся мятеж закончился.

На этот раз Нико насчитал двенадцать тел, поднятых наверх на веревке: четверо стражников и восемь рабов, двое из которых были еще живы. Последним подняли тело кузнеца, обвязав щиколотки веревкой. Притихнув, Нико смотрел, как в воздух поднялись ноги мужчины, потом тело, а затем голова. Как и в последний день жизни, открытые глаза смотрели в никуда. Тело исчезло, и вскоре Нико снова услышал уже знакомые всплески.

Он неподвижно замер в оцепенении и не сразу понял, что его трясет. Он хорошо знал, как выглядит смерть, но смерть от болезни или голода. Никогда раньше он не видел, как люди убивают друг друга.

Однако вскоре он не мог думать ни о чем, кроме того, как добраться до воды в следующий раз.

Кое-кто из пленников перешептывался о том, что на их головы обязательно падет возмездие. Однако капитана на мостике утреннее происшествие не особенно встревожило. Он, как всегда, сохранял спокойствие, вверяя себя в руки Аллаха. Его судьба, как и судьба корабля и всех находившихся на борту, была написана задолго до того, как началось это путешествие. Воля Аллаха навлекла на них шторм, по воле Его многие выжили. А теперь, в момент нужды, если Аллах захочет, чтобы они напились, то пошлет им воду. Если же нет – малеш, мактуб. Не важно; так предначертано Аллахом.

Действительно, к вечеру галера вошла в небольшой залив на острове Лампедуза, расположенном в проливе между Сицилией и Северной Африкой. С корабля спустили шлюпку, и вскоре она вернулась с бочками пресной воды, едой и провиантом взамен утраченного во время шторма. Капитан проследил за тем, чтобы всем на борту выдали порцию воды. Затем всем раздали заплесневелые корабельные галеты, черствые, но сытные. Нико жадно съел и выпил все, что ему дали, но, к своему удивлению, обнаружил, что не наелся.

Палубы помыли морской водой, сточные воды из трюма вычерпали ведрами, передавая их одно за другим по цепочке. Запах никуда не делся, но находиться в трюме стало уже не так невыносимо.

На следующий день на рассвете раздался барабанный бой. Новый надсмотрщик шел по проходу между скамьями галерных рабов, усердно трудившихся на длинных деревянных веслах. Галера отправлялась в следующий этап путешествия. Восточный ветер еще не окреп и не наполнял паруса, поэтому продвижение вперед зависело исключительно от человеческой силы, которая вырабатывалась ударами кнута надсмотрщика. Оставалось еще двенадцать дней. Обогнув мыс Кап-Бон, они взяли курс на запад, не теряя из виду побережье Африки. Еще шесть раз за долгий путь галера останавливалась пополнить запасы пресной воды и провианта.

Нико давали воду дважды в день, и драться за нее уже не приходилось, а с наступлением сумерек приносили еду, хотя он все равно оставался голодным. Он до сих пор плохо спал по ночам, грезил о доме и о любимой сестре. Дни превратились в кошмар из вины, гнева и самобичевания. Раз за разом он повторял себе, как ему влетит, когда отец догонит их и спасет его. Ни на секунду Нико не сомневался, что вернется домой. Если за ним никто не придет, он сбежит сам. Нико пощупал лежавший в кармане сверток. Кузнец подарил ему целое состояние. Этого точно хватит, убеждал себя Нико, чтобы купить свободу.

Не понимая, куда его везут и какая судьба ему уготована, Нико жевал черствые галеты и потирал монетку Марии. Внезапно он замер. Посчитав про себя дни, он поразился результату и пересчитал еще раз. Точно дату определить не удавалось, ведь дни сливались воедино. Но то ли сегодня, то ли вчера, то ли позавчера было двадцать четвертое мая.

Ему исполнилось десять лет.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Императора Двух Морей, султана Ахмеда

То было время великих религиозных катаклизмов не только на Мальте, но и по всему миру вокруг Средиземного моря. Мартин Лютер не просто приколотил тезисы к дверям замковой часовни, но вбил гвоздь прямо в сердце самой Церкви, чьи нечистые на руку служители наблюдали за тем, как его ересь распространилась из Германии дальше и угрожала захватить весь мир. Возможно, только разразившийся в Персии конфликт между еретиками-шиитами и ортодоксами-суннитами мог соперничать с войной католиков и протестантов по широте, страсти и огню. Однако между ними было и одно крайне важное различие. В исламе насильственная смена веры была запрещена, а вот в ортодоксальном католическом мире принуждение и страх считались такими же привычными средствами, как и сила убеждения, и они пользовались уникальным инструментом, порожденным христианством, – инквизицией, которой не было равных во всем мире.

Инквизицию создали в XIII веке для борьбы с колдовством и ересью. Отсюда и выросли зверства испанской инквизиции, рассчитанной на то, чтобы помочь монархии истребить иудеев и мусульман, которые притворялись обращенными в христианство и занимали высокое положение в гражданских властях. Под руководством великого инквизитора, монаха-доминиканца Торквемады, чья ненависть к иудеям не знала границ, она стала не только религиозным, но и политическим рычагом, но очень быстро вышла из-под контроля. Даже сам папа, создатель инквизиции, уже не мог держать ее в узде.

Полвека спустя, в 1542 году, отчаянно стремясь обезвредить новую угрозу вере в лице протестантизма, папа Павел III одел волка в овечью шкуру и окрестил свое детище Святая конгрегация римской инквизиции, отдав власть над ее отделениями в руки конгрегации кардиналов. В основе организации оставалось подавление лжеучений, однако крайности, которые позволяла себе испанская инквизиция, не допускались. Обвинительные приговоры нужно было готовить тщательно и внимательно, потому что Церковь уже узнала на своем опыте, что множество людей не способны устоять перед искушением предать ближнего своего по причинам, не имеющим к вере ровным счетом никакого отношения. Предпочтение отныне отдавалось менее радикальным наказаниям, чем раньше, – актам покаяния, штрафам и даже изгнанию.

Однако при необходимости инквизитор мог прибегнуть и к старым инструментам: время от времени в мире все еще пылали костры.

Из тома I. Религиозные конфликты. Инквизиция

Глава 4

Отец Джулио Сальваго прибыл на Мальту в 1546 году в тот самый день, когда его предшественника сожгли на костре.

Сойдя с корабля, Сальваго пошел от пристани вверх по лестнице, которая вела в Биргу, старинный рыбацкий городок, приютившийся на небольшом полуострове за фортом Сант-Анджело, гнездом рыцарей ордена Святого Иоанна. Никто не вышел его встречать, но он понимал, что прибыл в момент эпохального события. На верху лестницы он тут же попал в пеструю толпу, которая понесла его на главную площадь. Лаяли собаки, дети залезали на плечи к отцам, чтобы разглядеть, что происходит. Мужчины плакали и били себя в грудь, женщины рвали на себе волосы и впадали в религиозный экстаз. Монахи шествовали через толпу, громко вознося молитвы Господу. Стоячие места продавались направо и налево теми, кто занял их еще до рассвета, тем, кто хотел ощутить жар святого огня на своем лице. Изо всех окон, со всех крыш на площадь смотрели зеваки. До Сальваго доносились обрывки разговоров и молитв: «Ересь… Лютер… Иезуальд…» Сердце монаха застучало громче.

Он знал, что его предшественника звали Иезуальд.

В центре площади уже сложили костер. У основания лежали вязанки дров и терновника. Под медленный бой барабанов на площадь вывезли человека. Он ехал в повозке, запряженной ослом, который тащил ее по главной улице от тюрьмы под дворцом епископа. На узнике была изорванная рубаха. Сальваго замер как громом пораженный, разглядев, что это вовсе не рубаха, а вывернутая наизнанку казула, на которой красовался крест Святого Андрея – знак вынесенного приговора. Скорее всего, после долгого заключения скрытое под казулой тело было покрыто шрамами и синяками. Так этой свинье и надо. Он не раскаялся…

Перекрестившись, Сальваго стал пробиваться вперед вместе с теми, кто хотел посмотреть на казнь вблизи.

Иезуальд бился в цепях, пытаясь что-то кричать, но кляп надежно затыкал ему рот, не давая извергать богохульства, которые могли заразить кающихся грешников, загипнотизированно наблюдавших за ритмичной процессией смерти. Он бешено вращал глазами, но не от ужаса, а от ярости. Его вытащили из повозки, руки были связаны за спиной, и тут кляп вывалился у него изо рта.

– Только вера спасет всех вас! – закричал он. – Не церковь! Церковь – храм человеческий, а не Божий! Только вера, надежда и любовь… – Закончить он не успел, потому что стражник сбил его с ног и грубо воткнул кляп обратно.

Братья медленно шли через толпу с мерцающими свечами в руках и нараспев повторяли:

– Молитесь за заблудшую душу Иезуальда, ибо сегодня он встретится с Творцом…

Иезуальд попытался встать, но споткнулся и упал. Стражники поймали его под руки и поставили на ноги. В этой части процедуры никто из членов Церкви участия не принимал. Дело Иезуальда слушали в церковном суде, но выносили и приводили приговор в исполнение миряне. Церковь не намеревалась пятнать руки кровью.

– Молитесь за заблудшую душу Иезуальда…

Узника подвели к костру, привязали к столбу толстыми веревками, вымоченными в воде, чтобы замедлить горение. Железного ошейника – гарроты – на столбе не было. Поскольку Иезуальд отказался покаяться и отречься от ереси, ему не была дарована милосердная смерть от удушения перед восхождением на костер, как это бывало чаще всего.

Его должны были сжечь заживо.

Пока затягивали узлы на веревках, Иезуальд снова умудрился выплюнуть кляп.

– Священники должны получить право жениться! – закричал он. – Целибат – завет не идеального Господа, а неидеальных людей! Церковь преследует свои цели…

– Богохульство! – взревел один из монахов и швырнул в Иезуальда камнем, попав ему в висок; его голова дернулась, он заморгал, пытаясь прийти в себя.

Облаченный в фиолетовую рясу епископ Мальты сидел на помосте, залитом полуденным солнцем. Вокруг столпились священники, приоры, архидьякон Мдины и местная аристократия. Епископ пытался не обращать внимания на то, что происходит у костра, и жестом призвал толпу к тишине. Все зашикали друг на друга, капитан делла верга развернул пергаментный свиток и быстро зачитал приговор.

Закончив, капитан сделал шаг назад, поклонился епископу, перекрестился и кивнул палачу. К хворосту у ног Иезуальда поднесли соломенный факел. Завороженно следившая за происходящим толпа затаила дыхание. Огонь вспыхнул, но тут же погас. Раздались крики разочарования. Палач подошел к костру, факел в его руках снова вспыхнул. И снова пламя быстро лизнуло дрова у самых ног осужденного и так же быстро погасло, оставив после себя лишь струйки дыма, поднимавшиеся в небо. По толпе прошел шепоток: неужели это предзнаменование? Люди отчаянно крестились, задние ряды напирали на передние, чтобы разглядеть, что происходит. Палач сделал новый факел, зажег его от старого, опустился на колени и опять принялся за дело. Огонь у ног Иезуальда все никак не разгорался. Дыма было куда больше, чем жара, и прорвавшиеся в первые ряды зеваки начали кашлять.

– Обратите взоры свои на Писание, – глядя в небо, хрипло заговорил Иезуальд, – а не на человеков. Не на епископа или папу, а на Слово Божие!

В него полетел камень, потом еще один, но тут кто-то из крестьян прокричал:

– Я пришел посмотреть, как его сожгут, а не забьют камнями! Пусть говорит!

Толпа его поддержала, и больше ни одного камня в Иезуальда не полетело. Иезуальд охотно подчинился: он продолжил богохульствовать, хотя его голос с каждой минутой слабел и мало кто мог расслышать, что он говорит. Епископ сверлил взглядом палача с таким жаром, будто пытался помочь тому разжечь наконец костер.

Когда стало ясно, что огонь погаснет и на этот раз, поднялся ветер. Он дул с бухты, где находилась пристань Сан-Лоренцо, по воде пошла крупная рябь. Ветер пронесся по улице, круто поднимавшейся вверх и выходившей на площадь, превратился в смерч, разметавший пыль в глаза всем собравшимся, миновал толпу и поцеловал языки пламени, которые только-только начинали разгораться.

Почувствовав порывы ветра, епископ оценил ситуацию, поднялся со своего места и провозгласил:

– Дыхание Господа!

По толпе прокатилась волна благоговейного шепота. Епископ принялся читать Писание, и его звучный голос быстро заглушил слова измученного Иезуальда. Хворост наконец занялся, языки пламени жадно лизали дрова, которые потрескивали и шипели, костер разгорался. Первые ряды ощутили жар и отшатнулись, прикрывая лица руками, но не могли отвести глаз от творившегося в центре площади.

– Господь милостив! Господь справедлив! Помолимся за заблудшую душу Иезуальда, раба Твоего…

К этому времени Сальваго наконец удалось пробраться в середину толпы. Глядя на его одеяние, люди расступались перед ним и пропускали вперед. Через марево костра он видел искаженное агонией лицо Иезуальда. Потрескавшиеся губы шептали последние богохульства, пламя уже добралось до него, одежда загорелась. Он испустил последний гортанный вопль. Толпа умолкла, на площади повисло молчание, нарушавшееся только треском пламени. Сальваго отвернулся от стены огня, его ноздри заполнила вонь горящего жира и плоти, он закрыл глаза, погрузившись в молитву за душу духовного собрата.

На следующее утро, когда одежда еще не успела выветриться от запаха смерти, епископ Кубельес вызвал Сальваго на аудиенцию в свой дворец. У Кубельеса были острые черты лица, аккуратная черная бородка, изогнутые брови и выдающихся размеров нос. Прежде чем перейти к обсуждению церковных дел, он пожелал убедиться в том, что новый священник, в отличие от своего предшественника, не заражен скверной.

– Так, значит, вы служили у епископа Палермо, – завел разговор Кубельес. – Он очень лестно отзывался о вас в письме.

– Его преосвященство преувеличивает, ваше преосвященство, – скромно ответил Сальваго, опускаясь на колени и целуя перстень.

– Мы полагаем, что вы понимаете, что здесь, на Мальте, у нас не в большом почете модные ныне на Сицилии идеи, – продолжил Кубельес. – Опасные настроения витают в воздухе.

– Ничего подобного я с собой не привез, ваше преосвященство, – непринужденно улыбнулся Сальваго.

– Насколько нам известно, у епископа есть содержанка.

– Это правда, ваше преосвященство. На Сицилии это до сих пор не редкость, – подтвердил Сальваго. – Даже в Риме…

– Cujus regio, ejus religio[3], – ледяным тоном перебил его Кубельес. – Епископ – преданный и добрый человек и, без сомнения, любимый своим окружением, но эта епархия не в его ведении, здесь вы подчиняетесь нам. Вы должны целиком посвятить себя служению Господу, который не разрешает нам иметь других возлюбленных, кроме Христа, другой Церкви, кроме истинной Церкви, и другого епископа, кроме стоящего перед вами, – отчеканил Кубельес и пристально посмотрел на Сальваго.

– Разумеется, ваше преосвященство, – незамедлительно отозвался Сальваго. – Я предан таким учениям всей душой и с болью в сердце узнал о том, что мой предшественник отпал от милости Божьей.

– Так, значит, вы не оспариваете наше решение?

– Не оспариваю, ваше преосвященство, – не сводя глаз с епископа, ответил Сальваго. – Ни решение, ни наказание.

– Что ж, тогда мы пришли к взаимопониманию.

– Бесспорно, ваше преосвященство.

Сальваго прошел долгий и непростой путь, прежде чем оказался в новом приходе. Он был средним сыном барона Аматоре Сальваго, уважаемого патриция, владевшего обширными землями на Сицилии. Джулио учился в лучших школах, быстро овладел математикой, его ум оказался склонным к освоению латыни, греческого и наследия великих философов.

Казалось, Джулио ждет великое будущее. Бароном должен был стать его старший брат, а Сальваго ждала блестящая карьера на банковском или торговом поприще.

Однако такими мечтами тешил себя скорее барон-отец, а не Сальваго. В нем была какая-то пылкость, с которой не мог справиться ни отец, ни местные власти. Юноша был худощав, с вытянутым лицом и впалыми щеками, острым носом и горящими глазами. Несмотря на довольно жесткие черты лица, Сальваго был не лишен привлекательности. Женщины не давали ему проходу, и любая красавица была рада его компании. Он водил дружбу с бродягами и художниками, которые с радостью бражничали и кутили с ним на деньги его отца.

Барон надеялся, что с возрастом сын возьмется за ум, но Сальваго уже исполнилось восемнадцать, а буйный нрав никуда не делся. Он тратил все больше и больше денег, влезая в огромные долги из-за попоек и карточных игр. Иногда он просыпался утром рядом с пустой бутылкой и незнакомой дамой, совершенно не помня, что делал накануне. Его мучил стыд, однако муки совести проходили вместе с похмельем. На исповедях он был многословен и неискренен. Помилуй меня, святой отец, ибо согрешил… Потом он выходил из исповедальни, каялся и с чувством выполненного долга снова пускался во все тяжкие.

Одна из оргий в фамильном загородном поместье, во время которой были уничтожены гобелены и мебель, положила конец терпению отца Сальваго.

– Я продолжу содержать тебя, – сообщил он сыну, – но при условии, что ты покинешь Мессину и никогда больше не вернешься сюда!

Сальваго пришел в восторг от такой договоренности. Он посетил Сиракузы, Неаполь и Рим. Следуя своей противоречивой натуре, он умудрялся подниматься до культурных вершин каждого города, а потом погружался в пучины греха. Будучи во Флоренции, он отужинал у Медичи, с которыми вел дела его отец. Они сходили на концерт в садах Боболи, где он напился и на спор обнаженным переплыл Арно от одной городской стены до другой.

Венеция совершенно пленила его. Он целыми днями просиживал в библиотеке дожа, читая труды Плутарха и Ливия. Потом в компании племянницы дожа посетил собор Святого Марка. Более великолепного здания за пределами Константинополя не существовало во всем мире. Сальваго был поражен красотой собора, потрясающими видами на пьяцца, покрывавшими стены мозаиками, изображавшими сцены из Библии; греческой квадригой бронзовых коней, которая когда-то возвышалась над ипподромом в Византии и везла за собой колесницу, изваянную Лисиппом, но в первую очередь Сальваго сразила красота его спутницы. Когда на город опустились сумерки и прихожане покинули собор, он завел ее за Пала д’Оро, золотой алтарь, сиявший бесчисленными сапфирами, рубинами, изумрудами и жемчугами. Там, в нише рядом с гробницей святого Марка, под взглядами ангелов Тинторетто, Сальваго и соблазнил юную красавицу.

Его путь к покаянию начался в Риме. Приехав в Ватикан, он со свойственным ему цинизмом намеревался купить индульгенцию и смыть с себя все грехи разом. Такие сделки раньше были общепринятой практикой в коррумпированной Церкви, но епископ ледяным тоном сообщил ему, что отныне индульгенции запрещены.

Сальваго бродил по Святому Престолу. Он слышал о Сикстинской капелле и хотел посетить ее, но ему сказали, что капелла закрыта для посетителей, чтобы художник Микеланджело успел закончить заказ для папы. Стражник благосклонно принял сребреник вкупе с обещанием хранить молчание, и двери Сикстинской капеллы распахнулись. Сальваго спустился по лестнице и застыл в благоговении, увидев великолепные фрески, не похожие ни на что виденное им раньше. Завороженный зрелищем, он лежал на спине на холодном мраморном полу. Облака расступились, и теперь он смотрел прямо в рай. Он смотрел на Творение, на то, как Бог отделил свет от тьмы, на Иону, и совершенство этих фресок выходило за пределы его понимания.

На протяжении двух дней он иногда встречал Микеланджело и наблюдал за ним. Старик закончил роспись потолка много лет назад, а сейчас работал над монументальной картиной на западной стене над алтарем, на дальнем конце алтарной преграды. Лежа на лесах, в одиночестве он работал при свечах, мазки кисти были такими смелыми и уверенными, будто его рукой водил сам Господь. Мрачная фреска вызывала сильные чувства. Это был Страшный суд – жестокое видение мучений, которые ожидают нераскаявшихся грешников. Сальваго смотрел на нее часами, и в его душе шевельнулось стремление узнать другую жизнь, отличную от той, что он вел до сих пор. В этой картине он увидел самого себя стоящим у врат ада. Опустившись на колени на холодный пол, он начал молиться.

Встал он с ощущением благости, которое, впрочем, долго не продлилось. Выйдя из Ватикана, он вдохнул великолепный воздух Рима, заметил на улице приятеля и быстро вернулся в свое привычное состояние. В ту ночь он пустился во все тяжкие и отправился в бордель. В те затуманенные алкоголем дни он проигрывал все больше и больше денег, делая ставки на петушиных боях и скачках. Однажды он проигрался в пух и прах, но денег больше не осталось. Он пытался выкрутиться, разразился шумный скандал, его жестоко избили и бросили умирать под мостом. Нашли его только через три дня.

Сальваго был на пороге смерти, и в горячечном бреду перед ним проносились образы, увиденные в Сикстинской капелле. Сатана танцевал с Христом под песни Сальваго. Потом Христос, увенчанный терновым венком, молил Сальваго помочь Ему поднять крест. Сальваго потянулся к кресту, но вместо этого у него в руках оказался подол пурпурного одеяния Девы Марии, он попытался поцеловать ее, залезть к ней под платье, попытался раздеть ее. Демоны бились с ангелами, адский огонь пожирал врата рая, а Сальваго застрял между ними. Он видел Бога и Адама, видел, как кончики их пальцев соприкасаются, видел Ноя и тошнотворных горгулий. Видел свое лицо и содранную кожу в руках святого Варфоломея, чей нож обагрился кровью грехов Сальваго; еще там был рогатый Харон, вестник смерти с гротескно выпученными глазами; там был Минос, судья в царстве Аида, и да, именно он, Сальваго, сидел на веслах в лодке прóклятых и плыл по реке Ахерон; адское течение побеждало, затягивая его в огненный водоворот…

Он проснулся от собственного крика:

– Помилуй меня, Отец, ибо я согрешил!

Сальваго звал священника, но теперь в его словах не было корысти, это был крик человека, искренне раскаявшегося в своих грехах. Три недели он восстанавливал силы и молился. После всего, что он пережил, у него вдруг появилась цель в жизни – перед ним простиралась славная дорога к искуплению.

Джулио Сальваго, распутный сын аристократа, принял решение стать священником.

Он поступил в семинарию Святого Марка в предгорье неподалеку от Мессины. Впервые в жизни он по-настоящему посвятил себя делу. Впервые в жизни не лгал и стал так же предан вере, как раньше кутежам. Он отличался невероятным рвением, поражал своих наставников тем, насколько быстро осваивал теологию.

Простая жизнь в семинарии пришлась ему по душе, и Сальваго научился находить в ней удовольствие. В келье не было ничего, кроме кровати, умывальника и распятия на стене. Сальваго стал пасти коз, принадлежавших семинарии. Кроме него, никто на эту работу не вызвался. Он брал с собой молитвенник и флягу с водой, надевал сандалии и шерстяную рясу и целыми днями бродил со стадом по Пелоританским горам, соблюдая пост и размышляя. В пронизывающем ночном холоде и палящем дневном зное он радовался близости к Творцу. Ближе к весне он ночевал на скалах, глядя в бескрайнее ночное небо, а днем созерцал виноградники, спускавшиеся по холмам к морю. Восход сменял закат, а закат – восход. Его козы паслись, а он молился и поражался тому, что в его прошлой жизни напрочь отсутствовала истинная красота мира Божьего.

Рукоположение Сальваго состоялось, когда ему шел двадцать шестой год. Год он провел в Палермо скромным помощником епископа. Это было временное назначение в ожидании первого настоящего задания. Он усердно трудился и отличался послушанием, поэтому все считали его образцовым священником. Вкупе с нужным происхождением и нужными связями, казалось, ему предначертано судьбой добиться высокого положения в Церкви. Сочетание характера, высокой морали и родословной делало его идеальным кандидатом, не раз говорил ему епископ. Втайне Сальваго был с ним совершенно согласен, хотя и понимал, что впадает в грех гордыни. Да, он амбициозен. Да, он жаждет подняться выше в иерархии и занять достойное место. Так, по его мнению, он сможет наилучшим образом служить Господу. Он верил, что Господь неспроста сотворил чудо его обращения именно в Сикстинской капелле, что Господь хочет его возвращения в Ватикан, где Церковь сотрясали великие реформы. Сальваго сам изменился, а теперь измениться предстояло Церкви. И он хотел быть причастным к этому. Епископ обещал замолвить за него словечко во время следующего визита в Рим.

Когда наконец стало известно, куда его назначат, всем мечтам Сальваго пришел конец: назначили его совсем не в Ватикан.

Мальта!

Сам он там никогда не бывал, но об острове был наслышан. Во всех смыслах этого слова Мальта была полной противоположностью Риму. Несмотря на разочарование, он смирился с назначением, веря, что, когда придет время, Господь раскроет его истинное предназначение. Он находил утешение в том, что, по крайней мере, будет рядом с сестрой Анжелой, которая вышла замуж за мальтийского дворянина. Они жили в Мдине, совсем рядом с новым приходом Сальваго.

Готовясь сойти с корабля и ступить на землю Мальты, он узнал, что священник, помощником которого он должен был стать, лишен сана. Подробностей не раскрывалось, но это означало, что Сальваго станет капелланом, главным во всем приходе. Перед ним открывались замечательные перспективы – так быстро получить столь ответственную должность.

Остров показался Сальваго мрачным и серым местом, нищим и бесплодным. Отсюда было рукой подать до Венеции или Флоренции, но Мальта застряла в прошлом веке; по сравнению с шелком Возрождения, она все еще одевалась в мешковину готики. Процветавшие в Риме идеи здесь, в Биргу, засыхали на корню.

Однако он был намерен всецело посвятить себя служению. В его приходе числилось триста душ, и, без сомнения, они нуждались в том, чтобы прийти к Христу. Воистину он сразу понял: эти люди живут в юдоли страданий. Люди, конечно, тут отсталые и неграмотные, больные телом и бедные разумом, верившие в суеверия и магию, но все же всей душой преданные христианству.

Местная церковь обветшала. Водостоки обвалились, стены рассыпались. Алтарь разбит, без убранства. Он написал отцу и попросил у него денег, а также обратился с мольбой к своему зятю, барону Антонио Буке, чтобы тот пожертвовал церкви во спасение своей души. Бука возразил, что церковь Святой Агаты даже не находится в его приходе, да и большим собором не является, но его жена Анжела, сестра Сальваго, изводила мужа до тех пор, пока он, поворчав, не сдался. Вскоре церковь преобразилась: балки заменили, крышу покрыли черепицей, стены заново побелили. Итальянский рыцарь, с которым Сальваго когда-то кутил в Венеции, пожертвовал церкви семейный гобелен, и теперь «Тайная вечеря» закрывала стену над алтарем. Сам алтарь украсила небольшая, но изящная Дева Мария из чудесного белого каррарского мрамора. Сальваго заказал новый колокол у латунщиков в Милане. Повесить колокол было некуда, поэтому его хранили в ризнице. Сальваго не спешил, ожидая, когда накопит достаточно денег на строительство колокольни.

Шли годы. Сальваго усердно трудился, жил скромно и находил такое существование отрадным. Однокомнатный домик приходского священника располагался прямо за церковью. У Сальваго было две сутаны: альба из белого хлопка с поясом и казула, богато расшитая золотыми геральдическими лилиями. Помимо этого, у него имелась одна пара сандалий, четки, бревиарий в кожаном переплете и один предмет роскоши, подаренный ему гордым отцом, когда тот узнал о рукоположении сына: серебряное распятие, украшенное безупречными рубинами. Больше Сальваго ничего и не было нужно. Если у него появлялись лишние деньги, он тут же отдавал их самым нуждающимся семьям прихода или продолжал скромный ремонт церкви.

И хотя Сальваго много времени посвящал самой церкви, он никогда не забывал о своей первостепенной задаче – заботе о нуждах прихожан. Он страдал вместе с ними во время засухи, голода и чумы. Он делил с ними радость на свадьбах и праздниках. Он крестил их младенцев, проводил обряд конфирмации подросшим детям и хоронил покойников.

Бóльшую часть того дня он занимался делами одной из таких семей. Услышав новость о похищении сына Боргов, он сразу же отправился к рыцарям ордена в форт Сант-Анджело. Поскольку Сальваго был аристократического происхождения, он с легкостью вращался в этих кругах, даже став священником. Епископ часто использовал его для взаимодействия с орденом или для восстановления отношений с семьями, составлявшими цвет местного дворянства. Сальваго тут же пропустили к великому магистру, но священнику повезло не больше, чем Марии, которая говорила с одноглазым испанцем накануне. Великий магистр изменился в лице, выслушав мольбу Сальваго о помощи.

– Только не эти глупости! – отмахнулся де Омедес. – У меня нет свободных кораблей! Ни для спасения одного пленника, ни для спасения сотни!

От него Сальваго отправился в Университá. До того как император Карл V подарил Мальтийские острова рыцарям, главным органом управления здесь был Университá. С годами его авторитет оказался окончательно подорван, потому что рыцари полностью взяли на себя защиту островов и узурпировали власть. Здесь Сальваго приняли более благосклонно, однако толку он все равно не добился.

– Я бы очень хотел помочь вам, дон Сальваго, – развел руками чиновник, – но у нас нет галер, чтобы организовать погоню. Вам надо просить орден.

Сальваго пошел на пристань. Там пришвартовался на пополнение запасов греческий капер – одна из множества христианских галер, которые охотились на мусульманские корабли с разрешения Сицилии.

– Думаю, алжирцы, – вежливо, но прямо ответил капитан. – Они часто появляются в этих водах в последние недели. Мне его все равно уже не догнать, а если он направляется в Алжир, то я бы скорее пошел за львом в его берлогу!

Сальваго предложил щедрую плату, впрочем пока не представляя себе, откуда возьмет обещанную сумму, но деньги грека не заинтересовали.

– Не понимаю, почему вас беспокоит естественный ход вещей, святой отец, – сплюнув за борт, пожал капитан плечами. – Это же просто раб.

Сальваго и сам успел задуматься над этим. Конечно, они потеряют христианскую душу, но дело не только в этом, ему нужно было, чтобы его прихожане понимали, что он заботится о них, что они не обречены постоянно становиться жертвами корсаров, что есть луч надежды в этой вселенной тьмы. Бесплодные усилия лучше, чем полное отсутствие усилий, рассуждал он. Несколькими годами раньше на остров налетел нечастый в этих краях ураган. В этот момент Сальваго как раз был в гостях у одной семьи в Биргу. Когда ураган разбушевался не на шутку, он стоял рядом с ними в их хлипком домике, стараясь удержать ставни, двери и стены и не дать им рухнуть под напором стихии. Когда ветер стих, несмотря на их усилия, дом лежал в руинах. Но они все же хотя бы попытались. Почему же не поступить так и сейчас? Разве не стоит хотя бы попытаться?

Снова потерпев неудачу и оказавшись в безвыходной ситуации, Сальваго пошел к дому Боргов, чтобы предложить им утешение Божие. Сгущались сумерки, и только он собирался постучать в дверь, как та распахнулась и из дома вышла Мария Борг, причем настроена она явно была решительно. Оглянувшись, она шагнула за порог и почти наткнулась на Сальваго.

– О! – удивленно воскликнула она. – Дон Сальваго! Я вас не заметила!

– Мария! – поприветствовал девочку Сальваго.

Хотя уже смеркалось, он сразу заметил синяки на ее лице и шее. В уголке рта запеклась кровь.

– Я знаю, что вчера произошло. Тебя сильно избили?

– Это не они, дон…

– Мария! – загремел голос из дома. – Мария? Это ты? Куда это ты собралась?

– На улицу, отец! Мне надо… собрать колючек на растопку!

– И так есть! А ну, марш наверх!

Девочка медлила недолго. Сальваго видел, как она вздернула подбородок и приняла решение.

– Простите меня, святой отец! – прошептала она, беззвучно умоляя не выдавать ее, прошмыгнула мимо него и побежала прочь.

Лука Борг подошел к приоткрытой двери и распахнул ее настежь. Увидев отца Сальваго, он отшатнулся от неожиданности. Высунулся на улицу, высматривая Марию, фигурка которой как раз скрылась за поворотом.

– Я же сказал ей идти в дом! – зло прищурился он, но взял себя в руки в присутствии святого отца.

– Видимо, она не слышала тебя, Лука, – отозвался Сальваго. – Возможно, я отвлек ее.

Лука с сомнением посмотрел на священника, однако понял, что пока ничего сделать не может.

– Мне жаль, что такое случилось с Нико, – начал Сальваго, но Лука лишь молча кивнул. – Я принес хлеба, – добавил он, протягивая хозяину дома свежую буханку хлеба, которую ему дал булочник.

Хлеб был еще теплый, только что из печки. Лука не видел свежего хлеба уже месяц и жадно пожирал буханку глазами.

– Благодарствую, святой отец. Входите, – пригласил его в дом Лука. – Изольда!

– Если сейчас неподходящий момент, я могу зайти попозже.

– Вовсе нет! Изольда! Принеси теплого молока! У нас гость!

Постепенно глаза Сальваго привыкли к полумраку дома. Единственное маленькое окошко выходило на улицу, и обычно его держали закрытым. Окно было затянуто льном, вымоченным для прозрачности в масле. В комнате, служившей кухней, гостиной и столовой, стояла грубо выструганная деревянная скамья, единственный стул и стол. Под столом лежали две овцы. За ними находилась выгребная яма. У дальней стены стояла лестница, уходившая наверх, на деревянный настил под самым потолком, где спали дети.

– Садитесь, святой отец, – показал на стул Лука, и Сальваго присел. – Изольда! – снова закричал Лука. – Сколько тебя можно ждать, женщина!

На одной из стен Лука построил для Изольды небольшой алтарь, где она поставила символы и реликвии своей веры. В центре стены висело распятие, на котором корчился в агонии истекающий кровью Христос в терновом венке. На полке под ним стояли реликвии: свеча из пчелиного воска, собранного в ульях Вифлеема, кусочек дерева от весла, найденный после кораблекрушения апостола Павла, лоскут от одеяния апостола Петра. Все они были куплены за большие деньги у продавцов, которые клялись, что реликвии подлинные. Изольда молилась им всем.

Стена напротив предназначалась для случаев, когда первая стена оставалась глуха к молитвам. Там было множество полок с амулетами, мазями и снадобьями, каждое из которых, как обещали деревенские знахари, обладало магическими или лечебными свойствами. Жестяные банки с корнем горечавки и шандры, аккуратные стопки коры тамаринда. Сенна от кишечных демонов, свиной глаз, завернутый в сухое заячье ухо, от ненавистных газов, сушеная черепашья кровь в оливковых листьях от сглаза. Никто, и в первую очередь сама Изольда, не знал, где заканчиваются молитвы и начинается колдовство. Одной рукой она держалась за Христа, а другой – за колдовские штучки, не зная, чему верить больше. Лука ворчал, но мирился с причудами жены. По его мнению, ни от того, ни от другого особой помощи ждать не приходилось, разве что в опустошении его и без того тощего кошелька. Из-за полога появилась Изольда Борг. Она мела пол, бормотала себе под нос «Отче наш» и «Аве», орудовала метлой и гоняла пыль из одного угла в другой, сбивала ее во все новые кучи, вытаскивала овечьи фекалии из куч мусора и бросала их в выгребную яму. Хлопья пыли летали по воздуху в бледных лучах солнца, проникавших через щели в дверном проеме.

Она глубоко вздыхала, словно смертельно устала. Под глазами темнели круги. Черные волосы были убраны в строгий пучок и спрятаны под платок, она всегда ходила в одном и том же черном платье. Увидев Сальваго, она смутилась и поспешила задернуть занавеску, закрывавшую противоположную алтарю стену.

– Отец Сальваго, – засуетилась она, – вы уж простите, не ожидала, что вы зайдете!

Изольда со злостью посмотрела на Луку: как можно было взять и, не подумав, пригласить священника в дом? Но Лука, кажется, не понял, на что она злится. Сам он ходил в церковь только на отпевания.

Сальваго ужасали эти суеверия, опасно граничившие с колдовством, но сейчас он решил не заводить разговор на эту тему. Изольда Борг была не единственной прихожанкой, которая пыталась подстелить соломки с обеих сторон. К тому же сегодня неподходящий день для таких разговоров. Изольда была одной из самых преданных прихожанок церкви Святой Агаты и своими привычками не отличалась от большинства. Шесть дней в неделю она редко выходила из дому. Редко, потому что на улице сплошная чума, грех и мужчины, которые смотрят на женщин. На рынок и по всем делам она посылала Марию. Каждый вечер перед ужином она открывала окно, выходившее на улицу, и обменивалась последними сплетнями со старой каргой Агнетой, жившей по соседству. Женщины не могли видеть друг друга. Разделенные стеной, они смотрели на узкую улочку, на каменные стены домов напротив, замечая каждую тень, каждый выброшенный мусор, каждую пробегавшую мимо на четырех лапах крысу и каждого проходившего мимо на двух ногах негодяя. Завидев прохожего, женщины тут же закрывали лица платками и прятались в доме. Они обменивались пикантными слухами о скандалах, мелких грешках и неизбежной каре Божьей, которая ждала заблудшие души Биргу.

Из дому Изольда выходила только по воскресеньям на мессу в церкви Святой Агаты, которую не пропустила бы, даже если бы с небес начало извергаться пламя.

– Откушаете с нами лукового супа, дон Сальваго? – спросила она, поворачиваясь к висевшему над очагом котелку и помешивая деревянной ложкой его жидкое содержимое.

– Нет, благодарю вас, – ответил он. – Я пришел выразить соболезнования по поводу вашей утраты.

Изольда принялась мешать суп в два раза быстрее и ничего не ответила. Сальваго знал ее историю, отражавшую жестокую действительность Мальты. Женщина приехала на остров со своим первым мужем в тот же год, когда сюда прибыли рыцари ордена Святого Иоанна. Ее супруг-плотник искал здесь работу, но нашел смерть от лихорадки. На следующий год вдова вышла замуж за мальтийца Луку Борга. Родила ему шестерых детей. Четверо умерли от голода и болезней. Каждая потеря, думал Сальваго, высасывала из нее жизнь и тепло, а теперь пропал и Нико, ее младший сын. Никто бы не удивился, если бы последний удар судьбы сделал Изольду такой же суровой и жестокой, как и сам остров, если бы она окончательно пала духом от тягот жизни и обжигающего сирокко, дувшего из Африки. Сальваго знал, что женщина уже много лет умоляет мужа уехать с острова и вернуться в Италию, в ее родные края, но тщетно. Лука никогда не выезжал с Мальты и ни за что не согласился бы уехать, в каких бы тяжелых условиях ни приходилось жить.

Еще Сальваго знал, что Изольда молилась Богу и просила Его, чтобы тот избавил ее от адских мук земной жизни. Сидя в исповедальне, он узнал ее, когда женский голос вздохнул и горестно произнес: «Когда я умру, счастливее меня будут разве что черви».

Ее супруг, по мнению Сальваго, ничем особым не выделялся среди прочих прихожан: он смертельно устал от тягот жизни. Голод, нищета, потеря детей лишили его желания жить. Лука держался особняком, в церковь ходил редко, работал, когда была работа, и спал, когда работы не было. Одним словом, весь день ждал, пока наступит ночь.

– Просто хотел сказать вам, что я ходил к рыцарям ордена, – начал Сальваго, ловя на себе вопросительный взгляд Изольды, и опустил глаза. – Они… они пообещали сделать все, что смогут.

Сальваго понял, что эти слова, произнесенные вслух, кажутся еще более пустыми, чем когда он сам услышал их. Изольда молча повернулась к котелку с супом.

– Этого бы не случилось, если бы Мария… – зарычал Лука и тут же замолчал, сжимая и разжимая огромные кулаки.

– Я слышал, что вчера она говорила с великим магистром, – возразил Сальваго. – Для такого нужна смелость. Она храбрый ребенок.

– Говорила! Она спорила с ним! Вот что люди говорят! Кинула в него камнем! Нас из-за нее арестуют! Если бы не эти ее глупые мечты о сокровищах, Нико был бы здесь и ей вообще не понадобилось бы ни с кем разговаривать!

Сальваго подумал о синяках на руках и лице девочки. Лука сделал не больше, чем любой другой отец в подобных обстоятельствах. Другой мог бы избить ее до смерти, и никто бы и слова не сказал.

– Я ни в коем случае не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, Лука, но не будьте так строги с Марией. Она просто ребенок, еще не понимающий взрослого мира. Она совершила ошибку, но в случившемся все же виноваты корсары, а не она.

– Она должна была чистить выгребную яму, как я ей и сказал! А там корсаров не водится, дон Сальваго!

– Она и так настрадалась, Лука. Стоит заглянуть ей в глаза, и все понятно.

– Страдает не она, а Нико! – неистово затряс головой Лука. – Не она, а ее мать! Мария навлекла на нас такое несчастье, и все из-за ее непослушания! Пустоголовая мечтательница! У нее сила воли как у быка! Я пытался сломить ее, но не смог. Так пусть это сделает жизнь!

– Мы должны молиться Господу за спасение души Нико, – увещевал его Сальваго. – Господь сохранит его!

– Бог покинул его, – с горечью в голосе отозвался отец.

– Лука! – ужаснулась Изольда, но Сальваго не обратил внимания на слова прихожанина, склонил голову и зашептал слова молитвы.

Глава 5

За холмами над гаванью прогремели пушки, сообщая городу, что в порт входит корабль с богатствами на борту. Хозяева таверн и проститутки готовились принять поток моряков и солдат, а торговцы спешили на пристань, надеясь заработать на трофеях и рабах.

Баркас с лиманом-реисом, начальником порта, на борту отчалил от берега и направился к галиоту реиса Али-аги. Мужчины пили кофе на корме, пока писцы составляли подробную опись сокровищ, чтобы подсчитать налог, причитающийся бею. Галиот причалил к пристани, рабы окунули весла в воду, где их забрала легкая лодка. Весла и паруса снимут с судна до следующего выхода в море, чтобы рабы не попытались захватить его и сбежать.

Сидя в трюме, Нико понял, что суматоха на борту означает, что это не просто очередная остановка. Вскоре к пленникам спустили лестницу и приказали подниматься. И хотя они провели все это время в ужасной обстановке, первым идти не хотел никто. Исход начался только после щелчка кнута надсмотрщика.

Нико поднимался из вонючего темного трюма, как из могилы. Ступив на верхнюю ступеньку, он с наслаждением вдохнул солоноватый аромат морского бриза – первый глоток свежего воздуха за почти три недели. Выбравшись на палубу, он встал на колени, а потом неуверенно поднялся и огляделся. На корабле и у пристани царила суета. С галерных рабов сняли цепи, нагрузили их тюками с грузом и увели в тюрьму, где они содержались между выходами в море. Нико отчаянно заморгал от яркого света, разглядывая бухту и поражавший воображение город за ней.

В отличие от простых каменных домов Биргу, все здания были побелены, стены сияли в полуденном солнце. Над городом и гаванью, на вершине холма возвышалась огромная касба. Нико решил, что этой крепостью наверняка владеет какой-нибудь король или епископ. Мальчик смотрел на минареты и купола, на крепостной вал, поднимавшийся вверх по холму от самой воды, окружавший и защищавший город, с редкими бастионами и тяжелыми воротами. За городской стеной виднелись роскошные сады, зеленые парки и высокие мельницы, крылья которых неспешно вращались на легком ветру.

Массивный волнорез разделял гавань на две части и доходил до небольшого островка с развалинами старинных испанских фортификационных сооружений. На волнорезе трудились рабы, ворочая тяжелые каменные блоки, использовавшиеся для ремонта стены, которую постоянно пожирало голодное море. Заканчивался мол городскими воротами. Еще одни ворота с железным портиком вели к длинной береговой линии, где рядами лежали военные галеры, походившие на серых китов. Здесь борта галер шкурили и промасливали. Небольшая флотилия рыбацких судов огибала волнорез и выходила в открытое море, их паруса трепыхались на ветру. Нико смотрел на все это, потеряв дар речи от восхищения: по сравнению с открывшимся видом порт в родном Биргу казался крошечным и жалким. Он понял, что находится в каком-то важном месте.

– Константинополь? – спросил он у стоявшего рядом матроса.

– Эль-Джазаир, – ответил тот, смеясь над его глупостью.

Нико остолбенел.

Алжир.

На пристанях Мальты он слышал легенды, ходившие об этом городе. В портах Европы его называли сокровищницей греха, театром жестокости. Город поразил Нико, но на самом деле он был просто колонией Константинополя, пустяком на задворках блистательной Османской империи. Город, основанный финикийцами, процветал, пережив разрушение вандалами, захват испанцами, а затем наконец османами под предводительством корсара Хайреддина, которого весь христианский мир знал под именем Барбаросса и которому удалось изгнать отсюда испанцев.

Алжир.

Крупный город в Африке с гремучей смесью берберийской и мавританской крови был смертельно опасен для христиан, дорого обходился торговцам и постоянно раздражал королей и пап. Местные корсары практически безраздельно властвовали над этим морем и безнаказанно грабили многочисленные торговые суда. На улицах города бурлила жизнь, на рынках царило изобилие, в тюрьмах сидели бесчисленные тысячи рабов. Попавшие в плен оставались здесь навсегда, а на свободу вели только два пути: выкуп или смерть.

Теперь самые последние приобретения потекли в город, среди них был и Нико. Инстинктивно он пытался спрятаться за взрослых, выглядывая из-за их спин и рассматривая все новое и непонятное. Их вывели по сходням на причал, потом они прошли через огромные деревянные ворота и попали в город. У ворот Нико решился поднять глаза. Сверху каменные стены были утыканы железными пиками. Почти на всех красовались высохшие на солнце человеческие головы, ошпаренные кипятком, потом высушенные в мешках с солью, а затем выставленные на всеобщее обозрение, чтобы все попадающие в Алжир помнили, какое наказание ожидает проявляющих неповиновение. Нико застыл с открытым ртом, глядя на головы на пиках, и сдвинулся с места, только когда его толкнули в спину.

Они взбирались наверх по лабиринту улиц, в пыльных переулках была тяжело дышать, вокруг царил хаос незнакомых картинок, звуков и запахов. Город напоминал огромный базар. Толпы людей заполняли узкие улочки, под ноги все время попадались козы, овцы и дети. В темных проулках спали калеки, рядом с которыми стояли чашки для милостыни, в толпе орудовали карманники. Разносчики воды с огромными бурдюками из медвежьих шкур продавали прохладительные напитки, наливая их в медные стаканчики. Здесь можно было увидеть красивых коней, гордых и нервных, обезьян на поводках, огромных ящериц, выпотрошенных и вывешенных сушиться. Здесь можно было встретить кочевников из великой пустыни, солдат из Стамбула и купцов из портовых городов Франции и Венецианской республики – настоящая солянка из разных людей в разных одеяниях: фесках и тюрбанах, шелковых кафтанах и шляпах с перьями, бурнусах и широких шароварах. В городе стоял постоянный гвалт, настоящая какофония из мычания верблюдов и блеяния овец, резких звуков рога и флейт, бесконечной болтовни торговцев. Продавцы совали покупателям в руки ткани и дешевые украшения, попивая крепкий кофе и с ленивым интересом наблюдая за вереницей новоприбывших рабов.

Восхищение Нико затмевал только голод. Корабельные галеты не дали ему умереть с голоду, но этого было мало, и желудок все время будто царапали когтями изнутри. Все, что он видел, напоминало ему о еде. Ослы тащили на спине огромные короба со свежими овощами. По улицам бегали пухлые курочки. В тени верблюды лениво жевали траву, которая выглядела такой сочной и свежей, что Нико не сводил с нее глаз. В плетеных клетках сидели фазаны. Пахло специями, жареной бараниной и свежевыпеченным хлебом – все эти запахи просто сводили мальчика с ума. В лавках мясников висели туши, на открытом огне жарились шашлыки. Повсюду роились мухи, но Нико и они казались вполне съедобными.

Над рынками и улицами плыла ошеломляющая смесь ароматов. Ароматический бальзам из сторакса; дурманящая конопля и пряный чабрец; отвратительная вонь гниющих овощей и плоти. Еще один отвратительный запах, вдруг понял Нико, исходил от его тела. Он выбрался из трюма корабля и сошел на сушу, но запах трюма остался с ним. Впервые за все это время Нико заметил, что покрыт слоями грязи, и попытался стереть ее с себя на ходу, но тщетно. Как было бы здорово сейчас искупаться, смыть с себя все это, подумал он, но тут же ему стало ужасно грустно, так как до него сразу дошло, что это невозможно. Обернувшись, он посмотрел на сверкающее на солнце море в поисках галер ордена Святого Иоанна, поскольку у него не было сомнений в том, что рано или поздно они появятся. На горизонте было пусто, до моря отсюда было уже довольно далеко. Нико отвернулся от такого близкого и одновременно недостижимого вида, и ему стало очень жалко себя.

Процессия рабов проходила мимо уличного торговца, державшего в руках поднос с засахаренными фруктами. Не думая, Нико схватил один цукат. Торговец, сам еще мальчик, гневно завопил и стал звать на помощь стражников. Стоило Нико откусить кусочек райского лакомства, как невидимая рука мощным ударом сбила его с ног. Он упал на землю, ударился подбородком и прикусил язык. Кусочки засахаренной сливы, смешанные с кровью, вывалились у него изо рта. Ошеломленный, Нико с трудом встал на четвереньки, собрал выпавшие изо рта кусочки, снова засунул их в рот, но тут его пнули сапогом в бок с такой силой, что он задохнулся, и все лакомые кусочки снова вылетели изо рта на землю. Нико упал в пыль, поморгал и снова потянулся за остатками цуката, потому что не мог думать ни о чем, кроме еды. В следующую секунду он оказался на спине, глядя в бесцветное небо. Он услышал щелчок кнута, живот обожгло страшным огнем. Нико закричал и попытался закрыться руками. Еще дважды его ударили кнутом, потом рывком подняли на ноги и грубо толкнули в вереницу рабов. Спотыкаясь, Нико побрел вперед. Один из пленников схватил его за локоть и прошептал:

– Дурень! Готов рискнуть жизнью за сладкое?

Нико не очень умел постоять за себя, в отличие от своей сестры Марии. Его до сих пор трясло от ужасной катастрофы, которая случилась просто потому, что ему захотелось хотя бы на секундочку ощутить вкус сахара. Ребра нещадно болели, живот жгло, саднило язык. Тем не менее он подумал, что раз его не убили сейчас, то, значит, и не собираются. Обычно у надсмотрщиков разговор был короткий. Во рту все еще оставался вкус засахаренной сливы, смешанный с пылью и кровью. Сладость Нико ощущал еще долго.

А еще он знал, что Мария гордилась бы им.

Пленники провели ночь в просторном дворе дома Али-аги. Те, кому не хватило места в тюрьме для рабов, располагавшейся в сводчатом здании купальни, спали под открытым небом. Одеял у них не было, поэтому они жались друг к другу, чтобы защититься от холода. Провести так ночь после заключения в трюме казалось райским подарком.

Вскоре после рассвета двор наполнился посетителями. Пришли торговцы и менялы, а также много рабов – одни в лохмотьях и кандалах, другие хорошо одетые и без цепей. Рабы искали среди новоприбывших друзей или родственников. Несмотря на мешанину из разных языков, Нико понимал многое из того, о чем они говорили. У него был острый слух, и ему показалось, что они говорят на смеси испанского, итальянского и мавританского, а все эти языки он часто слышал на Мальте. Нико пытался задавать вопросы, но в силу его юного возраста никто не относился к нему серьезно и не давал себе труда ответить. Он бродил среди взрослых, которые не обращали на него внимания, и слушал, о чем они говорят.

Тебя ждут жуткие страдания, если они узнают, что ты из богатой семьи. Тебя будут пытать, чтобы ты сильнее молил родственников выкупить тебя.

Отсюда можно выйти, только если за тебя заплатят выкуп. Другого выхода нет.

Если тебя заберут рабом в бейлик, помолись за спасение своей души и за быструю смерть. Если есть деньги, купи яда.

Если есть деньги, проглоти их, а то отберут.

Если они узнают, что ты проглотил деньги, то вырежут их из твоего живота заживо.

– Меня зовут Бабá, – по-итальянски произнес мальчик, внезапно вынырнувший из толпы.

Его живые карие глаза светились дружелюбием. Парнишка был на несколько лет старше Нико. Выглядел он как беспризорник, бедно одетый и босоногий, но перемещался по территории свободно, с достоинством и даже здоровался со стражниками.

– Ты с Сицилии?

– С Мальты! – с готовностью ответил Нико, обрадовавшись, что ему есть с кем поговорить. – Что теперь со мной будет? Как мне попасть домой?

– Всему свое время, – ответил ему Бабá. – Я могу тебе рассказать все, что хочешь. Я раньше тоже был рабом, как и ты.

– Я не раб! – с жаром перебил его Нико.

– Ха! – Бабá махнул рукой в сторону остальных. – Неподходящая у тебя компания для вольного человека.

– Я не раб! – повторил Нико.

– Ты меня-то не убеждай, – пожал плечами Бабá. – Я просто хочу с тобой дружить. Я и правда когда-то был рабом. Из Бриндизи, из Неаполитанского королевства. Но я свое отработал. Как видишь, я теперь сам по себе.

– Такое возможно? – Лицо Нико озарилось надеждой.

– В Алжире все возможно с помощью Всемилостивого.

– А кто такой Всемилостивый? Он сейчас здесь?

– Аллах, конечно. Он всегда здесь, – осторожно остановил его Бабá. – Ты из благородной семьи?

– Нет.

– Мне кажется, ты очень хитрый. И слишком красивый для простолюдина. Ты сын графа? Императора?

– Мой отец – строитель, – важно сообщил Нико. – В Биргу. Сейчас он строит крепости для рыцарей ордена Святого Иоанна.

– Вот об этом я бы на твоем месте говорить не стал. – Бабá с подозрением посмотрел на Нико. – Похоже, ты водишь меня за нос. Значит, у тебя есть ремесло? Ты умеешь строить? Каменщик? Плотник?

– Пока нет. Папа говорит, я еще маленький. Начнет учить меня в следующем году, и тогда…

– В следующем не начнет, – перебил его Бабá, – разве что…

– Разве что – что?

– Ты ничего не умеешь, значит надо притвориться, что умеешь, – Бабá заговорщически понизил голос, – или подкупить нужного человека, чтобы оказаться там, где хочешь. У тебя есть какой-нибудь бакшиш?

– Какой-нибудь – что?

– Деньги, чтобы дела делать, – потер пальцы Бабá.

– У меня ничего нет, – соврал Нико.

– А вот это жаль. Раз нет, тебя просто продадут на торгах в Бедестене. Там продают весь скот и всех рабов, кроме тех, кому повезло найти подходящего господина заранее. Если тебе никто не поможет, то станешь рабом в бейлике и умрешь в карьерах. Или тебя отправят на галеры, прикуют к скамье, и ты будешь молить о смерти. Если у тебя есть бакшиш, я могу устроить тебя на работу во фруктовые сады или даже в пальмовые. Вот там хорошо живется! Тебя будут кормить, и работа не тяжелая. Финики везут в Венецию в ящиках. Я помогу тебе спрятаться в ящике, а там ты запросто сбежишь.

Венеция! Дукаты жгли карманы Нико. Деньги как будто кричали слово «свобода», но его голова отвечала: «Осторожно!» Нико охватила нерешительность.

– А я-то думал, что ты из благородных, – с жалостью в голосе произнес Бабá и безразлично пожал плечами. – Может, ты и не родился рабом, но тебе явно предначертано судьбой умереть рабом, – бросил он, отвернулся и пошел прочь.

Нико показалось, что вместе с Бабá от него уходит последняя надежда. От его настороженности не осталось и следа. Ведь другого шанса может и не представиться!

– Постой! – крикнул он, пошарил в кармане, вытащил драгоценную монету и осторожно протянул ее новому знакомому так, чтобы никто не заметил. – Этого хватит?

– Вряд ли, – равнодушно хмыкнул Бабá, поглядев на монету. – Другие дадут больше. В пальмовые сады попасть нелегко. Там есть тень и прохладная вода. Фрукты сами падают в руки прямо с деревьев, – мечтательно произнес он, протягивая Нико его монету. – Лучше оставь деньги себе. Купишь себе еды в карьерах.

– Нет! – Нико снова полез в карман. – Вот еще одна! Больше у меня ничего нет, клянусь!

– Мудро с твоей стороны довериться мне. – Деньги исчезли в кармане Бабá. – А теперь мне нужно заняться твоей судьбой.

С гулко бьющимся сердцем Нико смотрел вслед исчезающему в толпе Бабá. Никогда раньше он не заключал сделок и не платил денег, но теперь удача улыбнулась ему и речь идет о его будущем.

Рабов раздели догола, а потом мужчины под предводительством Али-аги рассортировали их на группы. Как они отбирали людей, оставалось загадкой, но одних ждала бесконечная смерть заживо на галерах, а других – медленная, мучительная смерть в карьерах. Одних уводили в цепях, других – без. Кто-то из рабов гневно закричал. Нико встал на цыпочки, чтобы разглядеть, что будет дальше. С ошеломляющей скоростью надсмотрщик выхватил огромный ятаган и снес кричавшему голову с плеч. Обезглавленное тело рухнуло на песок, содрогнулось в последних конвульсиях и затихло. Надсмотрщик тщательно вытер клинок и убрал ятаган в ножны. Али-ага отмахнулся от назойливой мухи и продолжил делать свое дело, словно ничего не произошло. Рабы проходили перед ним по очереди. Нико думал, что же делать с дукатами, которые он вынул из карманов, прежде чем раздеться. Он видел, как остальные тайком глотали монеты. У одного нашли деньги и сразу отобрали, и тогда Нико принял решение. Делая вид, что просто зевает, он прикрыл рукой рот, незаметно положил монету на язык и попытался проглотить, но монета оказалась слишком большой и застряла в горле. Он закашлялся, и монета вылетела у него изо рта. Горло саднило, глаза слезились. Худощавый мужчина в следующей шеренге злобно покосился на него, алчно глядя на монеты.

Нико крепко сжал монеты, полученные от кузнеца, и подарок Марии, и попытался прикрыть наготу кулаками.

Уже почти подошла его очередь, и тут он увидел Бабá. Тот стоял с важного вида торговцем, который разглядывал проходивших мимо рабов и после каждого что-то говорил капитану. Увидев Нико, Бабá тут же подбежал к нему и прошептал:

– Видишь того человека? Он очень могущественный! Торговец-иудей, посредник. Он решает, куда отправить раба – на галеры или в пальмовые сады. Воистину Аллах благосклонен к тебе, друг мой Нико! Иудей согласился помочь тебе, но только если ты заплатишь еще денег!

– Согласился?! Правда?!

– Да заберет меня дьявол, если я лгу! Но поспеши, а то будет слишком поздно!

Нико вложил последние дукаты в руку Бабá и ощутил облегчение, что наконец избавился от них.

– Ты так добр ко мне, Бабá, – прошептал он, благодарно улыбаясь. – Я этого не забуду!

Наконец Нико оказался впереди. Он сгорал от стыда, поскольку впервые в жизни разделся на глазах других людей. Теперь на него смотрела тысяча глаз, и он покраснел как рак.

– Вот о нем я говорил вам, хозяин, – сказал Бабá торговцу. – Он из бедной семьи. Выкупа не будет. Он ничего не умеет, денег у него нет. Он слишком хилый, чтобы стать воином, слишком мал для галер. А вот внешность говорит сама за себя.

– Да, парень довольно хорош собой, – кивнул торговец, схватил его за подбородок и проверил, крепкие ли у него зубы.

Нико ощутил вкус соли и лука. Потом торговец перевернул ладони мальчика, проверяя, нет ли на них мозолей, и увидел монету Марии.

– А это еще что?

– Просто камешек, – прошептал Нико.

Отшвырнув монету в сторону, торговец взял мальчика за гениталии, тот отшатнулся, но торговец сжал пальцы сильнее и остановил его. Нико ахнул и застыл как вкопанный, пока мужчина грубо оценивал его мужское достоинство.

– Мошонка не сморщена. Волос нет. Еще ребенок. – Потом он покрутил лицо Нико туда-сюда, проверил, нет ли вшей, заглянул в уши и удовлетворенно хмыкнул. – Если отмыть мальчишку, то судьба его решена. Из него выйдет отличный гарсон. Частные торги, завтра, – бросил он и пошел дальше.

Нико умоляюще посмотрел на Бабá, который говорил что-то не то, ведь торговец даже не упомянул пальмовые сады, но Бабá не смотрел в его сторону. Понимая, что шанс ускользает, Нико закричал вслед торговцу:

– Господин! Я могу работать в садах! Я умею собирать финики!

– Старый добрый фокус, Бабá! – рассмеялся торговец; Бабá бросил ему монету и ухмыльнулся Нико.

– Бабá! – завопил Нико, только сейчас поняв, что его обманули. – Прошу тебя! Скажи ему!

Но Бабá лишь рассмеялся.

Нико едва успел схватить с земли монету Марии, и его тут же увели.

Утром следующего дня Нико и еще двоих мальчиков отвели в Бедестен, в отдельный угол, отгороженный от остального рынка рабов занавесями из пышных шелков. Трое покупателей возлежали на бархатных подушках под фиолетовым балдахином, вокруг них бегал торговец, подливал кофе и щелкал пальцами, подзывая рабов с серебряными блюдами, уставленными яствами. За спинами покупателей стояли их слуги и челядь, а также прислуга торговца. С одной стороны стоял обнаженный по пояс стражник в белых штанах и с красным поясом на талии, за которым красовался тяжелый ятаган.

И снова троим мальчикам приказали раздеться догола, а потом ходить туда-сюда перед балдахином. Им велели подпрыгнуть повыше, а потом повернуться спиной, наклониться и коснуться пальцев ног. Нико повернулся, сделал, как ему сказали, слушая смех и шутки возлежавших на подушках мужчин. Ему хотелось защищаться, отказываться подчиняться приказам, но тут взгляд остановился на ятагане стражника. У Нико волосы на загривке стали дыбом, и он тут же передумал сопротивляться.

Сначала продали других двух мальчиков. Они по очереди подходили к диванам, а потом начинались оживленные торги. Наконец торговец подозвал Нико и покрутил пальцем, приказывая ему повернуться. Он подчинился, все еще пытаясь прикрыть наготу. Торговец ударил стеком по пальцам, и Нико убрал руки.

Торги за Нико заняли больше времени, и цена взлетела выше. В конце концов работорговцу удалось выручить за него значительную сумму в сто сорок алжирских добла – всего на десять меньше, чем стоил здоровый верблюд.

– Подойди к своему господину! – крикнул торговец. – Его имя – Эль-Хаджи Фарук, король купцов, судостроитель и торговец! Он дважды совершал паломничество в Мекку, а среди его друзей – сам султан, да будет благословенно его имя! Его кораблям нет равных в морях! Он торгует шелками и коврами в портах от Марселя до Стамбула. Служи ему усердно, мальчик, иначе он вернет тебя мне, и тогда я сыграю в шашки твоими яйцами!

Оробев, Нико стоял перед Фаруком, пытаясь исподтишка рассмотреть его. Фарук показался ему старым, сморщенным и немного толстым. Одет он был роскошно: феска из красного бархата, одежды из тончайшего шелка, туфли расшиты драгоценными камнями. Ногти на пальцах были покрыты лаком, от него исходил легкий аромат духов.

Посасывая финик, Фарук пристально разглядывал свое новое приобретение, а потом приказал ему встать на колени. Он взял Нико за подбородок, повертел его голову из стороны в сторону, пытаясь получше рассмотреть мальчика под слоем грязи и синяками. Нико осмелился взглянуть в глаза новому хозяину, надеясь, что в них хотя бы не будет злобы. Но в глазах Фарука Нико не разглядел ничего.

– Как твое имя, дитя? – спросил у него Фарук по-итальянски.

– Николо Борг. Все называют меня Нико.

– Если хочешь сохранить свой язык, Ни-и-ко-о-о, то будешь называть меня «хозяин», – отозвался Фарук, улыбаясь одними уголками рта.

– Да, хозяин.

– Ты образован, дитя?

– Сестра научила меня цифрам, хозяин.

– Сестра?! Девчонка знает цифры! Она здесь?

– Она… она дома, хозяин. На Мальте.

– Жаль. Писать умеешь?

– Нет, хозяин. Зачем мне писать, я и так все сразу запоминаю.

– А что ты можешь запомнить? – заинтересовался Эль-Хаджи Фарук.

– Все, что угодно, хозяин.

– Это правда? Цифры? Имена?

– Да, хозяин.

– Ленивый хвастун может быть очень опасен, – произнес Эль-Хаджи Фарук, но в его глазах мелькнул интерес.

Он повернулся к торговцу и стал оживленно о чем-то с ним шептаться, тот хихикнул, потом обернулся и стал шептать что-то на ухо писцу Фарука, сидевшему позади.

– Скажи мне, Николо Борг, – продолжил Фарук, – ты боишься своего Бога?

– Да, хозяин.

– А меня ты боишься?

Нико сделал глубокий вдох, думая, как лучше ответить, а потом медленно произнес:

– Нет, хозяин.

– Тогда ты, должно быть, не так умен, как мне показалось, – наклонился к нему Фарук. – Что ты умеешь запоминать так хорошо, что не надо записывать? – спросил он снова.

– Все, хозяин, – повторил Нико.

– Ты говоришь на итальянском. А еще?

– Только на мальтийском, хозяин, и еще немного на испанском.

– На арабском?

– Нет, хозяин.

– Тогда тебе лучше слушать очень внимательно, – улыбнулся Фарук и стал вразнобой называть арабские числа. – Ашара, талехта, сифр, хамса, ситтаашар, ишрин, талатин, итнаашар…

Всего он перечислил более двадцати чисел, произнося их четко, но быстро. Писец записал их за Фаруком, и тот пристально посмотрел на Нико:

– Ты хорошо меня слышал?

– Да, хозяин.

– Сможешь повторить их?

– Да, хозяин.

– В том порядке, в каком я называл их?

– Да, хозяин.

Фарук и торговец снова начали шептаться. Послышались сдержанные смешки, и мужчины явно о чем-то договорились. Торговец щелкнул пальцами, подзывая стоявшего за диванами стражника. Тот выхватил из ножен ятаган – лезвие засверкало на солнце – и встал на изготовку.

– А теперь, Нико, – снова заговорил Фарук, – я хочу, чтобы ты повторил эти числа в том же порядке, в котором я их произнес. Но прежде чем ты приступишь, позволь мне усилить твое рвение и рассказать о небольшом пари, которое мы заключили с моим добрым другом, уважаемым вором, который является хозяином этих торгов. Если ты потерпишь неудачу, в чем лично он совершенно уверен, я заплачу за тебя двойную цену. Чтобы возместить мои расходы и вполне понятное разочарование, тебя четвертуют. Голову повесят вот здесь, чтобы вороны выклевали тебе глаза, – провозгласил Фарук и показал на каменную арку над воротами, где, отбрасывая длинную тень на стену, в кладку был вбит острый железный крюк, покрытый ржавчиной, цветом напоминавшей запекшуюся кровь.

Нико посмотрел на крюк, постепенно понимая, что ему сказали, и побледнел. Ему стало тяжело дышать, он с трудом справился с волной головокружения и тошноты. В висках застучало, сердце колотилось как бешеное. Он не мог вспомнить ни единого слова из произнесенного Эль-Хаджи Фаруком. Все слова сливались в неразборчивую мешанину, которая испарялась в обжигающе жаркой пустыне страха.

– Думаю, мы все согласны, что будет жаль, если такой милый мальчик покинет нас, – продолжил Фарук. – Но если тебе удастся сделать то, что я сказал, а мне кажется, что так оно и будет, тебя никто не тронет, а я ничего не заплачу. Хорошее развлечение, как думаешь, Нико? – сверкая глазами, спросил он.

По рынку пошли слухи о заключенном пари, торговцы и менялы оживленно перешептывались. Под ноги Нико кинули тряпку для сбора денег, и на ней быстро выросла куча монет – нашлись и другие желающие сделать ставку. На зрелище собрался поглазеть весь Бедестен. Какой-то старик громко порицал собравшихся за тягу к азартным играм, напоминая им, что Святая книга строго запрещает такие развлечения. Эль-Хаджи Фарук мрачно размышлял над его словами, а остальные ждали вердикта торговца, поскольку он единственный из них совершил паломничество в Мекку. Наконец Фарук предложил, чтобы десятую долю всех ставок отдали в мечеть в качестве закята, духовной десятины, которая очистит души участников пари. Гениальное решение вызвало в толпе довольный шепот, и ставки продолжили расти.

Раздетый догола предмет пари стоял на коленях, объятый ужасом и паникой от собственной хвастливости. Нико попытался успокоиться и стал глубоко дышать, чтобы взять себя в руки. Сердцебиение немного замедлилось, в голове прояснилось.

Эль-Хаджи Фарук восседал на подушках и потягивал свой напиток. Когда последняя ставка была принята, он кивком приказал Нико начинать.

Нико закрыл глаза, сосредоточился и, слегка запинаясь, начал выговаривать незнакомые слова:

– Ашара, талехта, сифр…

Писец быстро записывал, отмечая его ответы. Внезапно Нико замолчал, и на рынке воцарилась мертвая тишина. Торговец довольно улыбнулся, готовясь забрать свою скромную награду. Стражник схватился обеими руками за эфес ятагана в ожидании приказа.

– Талатин, итнаашар хамсин, эль фейн… – Последние слова Нико произнес медленно, словно боялся запнуться. Закончив, он задержал дыхание и открыл глаза.

Фарук обернулся к писцу, у которого лицо вытянулось от удивления. Торговец помрачнел. Фарук просиял. Нико чуть не упал от испытанного облегчения. Из толпы донеслись крики и смех, люди поверить не могли в увиденное чудо. Ставки перешли в руки выигравших, люди пораженно качали головой.

– Скажи-ка, Нико… – насмешливо заговорил с мальчиком Фарук, и толпа тут же притихла.

– Да, хозяин? – посмотрел на него Нико, в ужасе оттого, что его ждет дальше.

– А в обратном порядке сможешь?

Кровь прилила к вискам, Нико растерялся и не знал, что сказать.

– Я жду, – спокойно добавил Фарук.

– Думаю, смогу, хозяин, – помолчав, ответил Нико. – Но я бы не хотел, чтобы вы тратили свои деньги, ставя на меня.

– Хорошо сказано! – расхохотался Фарук. – Ладно, ставок не будет. Но попробуй.

Нико прикрыл глаза, представляя себе незнакомые слова, и стал произносить их в обратном порядке. Два слова он перепутал местами. Некоторые из зрителей начали улюлюкать, когда писец объявил его ошибку, и стали выкрикивать жуткие наказания, которым надо было подвергнуть мальчишку. Но Эль-Хаджи Фарук уже отвел душу, к тому же он был очень доволен новым приобретением. Он передал торговцу кошелек, потому что вне зависимости от выигранного пари Фарук должен был уплатить дань бею, который при желании мог бы перебить любую ставку и забрать мальчишку себе. Такого Фарук допустить не мог.

Довольный сделкой, он собрался уходить. Торговец поцеловал его руку и разразился потоком благословений ему самому и его дому. Фарук снова обратился к Нико:

– Это мой сын Юсуф, – и указал на сурового мужчину с испещренным оспинами лицом.

Нико никогда не видел такого огромного и волосатого человека. На нем была безрукавка, из-под которой торчали клочки темных волос, покрывавших его мощные руки, спину и грудь.

– В мое отсутствие он распоряжается моими верфями и следит за порядком в доме. Слушайся его во всем так, как слушался бы меня. Я уезжаю в Тунис на несколько месяцев. А ты пока учись всему, чему тебя будет учить Юсуф.

– Да, хозяин, – тихо ответил Нико, не зная, надо ли ему поклониться, но Фарук уже отвернулся и тихо заговорил о чем-то с сыном.

Нико чувствовал, что они говорят о нем, и видел, как Юсуф несколько раз кивнул, выслушивая наказ отца. Фарук ушел, и Юсуф грубо приказал Нико одеваться.

Они быстро шли по улицам города. Юсуф шагал уверенно и размашисто, Нико почти бежал, чтобы поспеть за ним. Нико видел, что на других рабов надели цепи, но Эль-Хаджи Фарук явно уготовил ему другую судьбу, а потому чувствовал себя почти свободным и вприпрыжку бежал за человеком, который не обращал на него ровным счетом никакого внимания. У Нико даже мелькнула мысль сбежать, но Юсуфа такая возможность явно не беспокоила, и тут Нико заметил человека – то ли стражника, то ли солдата. Он стоял неподалеку от базара, величественный и гордый, в белом фетровом берете и с длинным мечом на поясе. Стражник взглянул на Нико с таким холодным безразличием, с каким мог бы разглядывать пыль на своих сапогах из красной кожи. Нико подумал о головах, насаженных на пики над городскими воротами, о том, каким чудом ему удалось избежать такой судьбы, и решил, что сбежит потом, когда будет лучше понимать, как здесь все устроено. Сделав выбор, Нико догнал нового хозяина.

– Что я буду делать, господин? – спросил он у Юсуфа.

– Подчиняться, – бросил через плечо Юсуф.

– Да, а что еще? Какие у меня обязанности?

– Отец пожелал, чтобы тебя обучили умению вести домашнее хозяйство и работе на верфях. Если ты окажешься достаточно хорош, то он будет брать тебя с собой в путешествия в качестве гарсона.

– А что такое гарсон?

– Будешь наливать ему кофе и заботиться о нем. Согревать ему постель и не давать остыть его крови. Делай это хорошо, и будешь служить ему много лет. Может быть, он даже освободит тебя. А если не будешь… Достаточно вопросов! Мы на месте. Те, от кого воняет, как от тебя, не смеют переступить порог дома Фарука, – презрительно сказал Юсуф, и они вошли в здание с куполом.

Юсуф отдал нужные распоряжения служителю, который повел Нико по коридору мимо помещений, из которых шел пар. Мальчик слышал плеск воды и звуки голосов. Он понятия не имел, где оказался и что тут делают, но, когда ему велели раздеться и бросили в горячий бассейн, решил, что Юсуф приказал сварить его заживо. Вода обжигала нежное детское тело, да еще и служитель принялся тереть его грубой мочалкой, словно собираясь содрать с него кожу, а потом окатил ледяной водой. Когда все эти процедуры закончились, Нико вздохнул с облегчением. Он много раз слышал, как вредно мыться, поскольку от этого можно заболеть, а уж после такого тщательного мытья и от оспы умереть недолго.

Рядом со своими лохмотьями Нико нашел стопку чистой одежды. Сначала он в панике залез в карман старых штанов и с радостью обнаружил, что монета Марии не потерялась. В следующий раз не забудет спрятать ее во рту, пообещал себе он. Нико натянул мешковатые белые штаны и голубую рубашку без ворота, которые обозначали его статус раба-христианина из хорошего дома. Такой красивой одежды у него не было никогда в жизни. Служитель, поморщившись от отвращения, забрал лохмотья Нико и бросил их в какой-то ящик.

Дом Эль-Хаджи Фарука поражал своим великолепием. Он был куда больше и роскошнее суровых каменных особняков мальтийских аристократов в Мдине, а располагался близко к гавани, на вершине холма – прямо над принадлежавшими Фаруку верфями. Юсуф с Нико прошли через кованые железные ворота, которые охранял высокий мускулистый арап; на его мощных плечах лежал огромный меч.

– Его зовут Аббас, – сообщил Юсуф. – Он немой. Осмелишься ослушаться, и его меч снесет тебе голову с плеч.

Нико заискивающе улыбнулся Аббасу, но лицо арапа осталось холодным, будто высеченным из камня.

Они вошли в первый просторный зал, и Нико с трудом сдержал свое восхищение. На побеленных стенах висели разноцветные турецкие ковры, на полах из холодного мрамора раскиданы пышные подушки. Повсюду стояли небольшие жаровни с углями. В доме был большой внутренний двор, в центре которого журчал фонтан, почти скрытый от посторонних глаз буйной ароматной растительностью. Между высокими пальмами порхали птицы с ярким оперением. Все покои располагались по одну сторону от колоннады, шедшей по периметру двора. В дальней части находилась кухня, по обе стороны от двери висели латунные и медные сосуды, оттуда доносился густой аромат жареной баранины.

Нико едва сдерживал улыбку. Может, Бабá и обманул его, но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Он попал в самое роскошное место, какое себе только можно было представить.

Хозяйство было большое: дюжина слуг сновала туда-сюда, почтительно здороваясь с Юсуфом и поглядывая на Нико с дружелюбным интересом. Из кухни вышел красивый молодой человек лет шестнадцати-семнадцати, на целую голову выше Нико. Стройный, мускулистый, с темной кожей, он лицом скорее напоминал римлянина. Юсуф шепотом стал передавать ему указания хозяина, и юноша помрачнел, поглядывая на Нико с неприкрытой враждебностью.

– Это Мехмед, – обратился к Нико Юсуф. – В этом доме его слово – мое слово. Подчиняйся ему, как мне самому.

За последний час Нико уже во второй раз слышал такие слова. Учитывая, как тут много людей, скоро ему скажут подчиняться собаке повара, подумал он. Нико еще предстояло узнать, что прислуживать собаке повара было бы куда лучше, чем быть в услужении у Мехмеда.

– Пойдем со мной, – холодно произнес Мехмед. – Есть работа.

– А ты тоже раб? – спросил у него Нико.

– Для тебя я – хозяин, – отозвался Мехмед, – а больше тебе знать не положено!

Остаток дня Нико чистил коридоры, опустошал отхожие места и доской выбивал пыль из тяжелых ковров. Мехмед ругал Нико за каждое движение, называя его слишком медлительным, слишком слабым и слишком глупым, чтобы хорошо выполнять свою работу. Уже стемнело, когда Нико закончил выбивать последний ковер. Руки болели, и он едва держался на ногах от голода.

– Пора мыть тарелки после ужина, – заявил Мехмед. – Хозяйка закончила трапезу!

Он повел Нико через двор в хозяйские покои. Из комнаты, вход в которую закрывал персидский ковер, доносились тихие звуки музыки. Мехмед отодвинул ковер в сторону и тихо что-то сказал, чтобы предупредить о своем появлении, а потом вошел внутрь, сделав Нико знак следовать за ним. Они оказались в столовой, освещенной светильниками-плошками с жиром, которые висели на стенах. Пол был застелен толстыми коврами. Пахло миррой – пирамидки благовоний тлели в углах комнаты – и роскошной едой, лежавшей в мисках на подносах.

Амира, первая жена Эль-Хаджи Фарука, восседала на подушках, а служанка услаждала ее слух игрой на лютне. На Амире был расшитый драгоценными камнями платок и белая шелковая чадра, но сейчас чадра лежала на плече, открывая лицо. Три младшие жены Фарука сидели рядом с Амирой по возрасту. Чадры не было ни на одной из них. Они быстро взглянули на Нико, тут же опустили глаза, захихикали и зашептались. Младшей из них было тринадцать.

– Да благословит вас Аллах, моя госпожа! – склонился в поклоне Мехмед.

– А это еще кто с тобой, Мехмед? – спросила Амира, с интересом глядя на Нико.

– Мальтиец, госпожа. Зовут Нико. Хозяин купил его сегодня на рынке.

– А-а-а, мальчишка, который запоминает все! Слух разнесся по всему городу, уже четверо очевидцев сообщили мне о нем. Ох уж эти сплетники, Нико! В начале дня рассказывали, что тебе велели запомнить двадцать чисел. К концу дня ходили слухи, что ты запомнил сто чисел и три суры Корана! Подойди сюда, дитя! – сказала Амира на смешанном языке, который Нико уже слышал раньше и с легкостью понимал.

Он робко подошел к ней, краснея и отчаянно надеясь, что она не станет просить его раздеться, как, видимо, рассудил Нико, принято в Алжире. Она не поднялась с подушек, а просто дотронулась до его штанины и велела преклонить колени, затем принялась рассматривать его лицо и трогать волосы. Он старался не смотреть на нее, но она повернула его голову так, что глаза было не спрятать. Она оказалась не красавицей, но сразу очаровала его. Пухленькая, очень ласковая на вид. Казалось, что по возрасту она годится ему в матери, но смотрела она на него явно не по-матерински. Амира обращалась с Нико ласково, но в ней было что-то еще, чего Нико никак не мог понять. Веки были подведены сурьмой, волосы выкрашены хной и переплетены алыми лентами, в ушах сверкали рубины, а одеяния, как и у ее супруга, были роскошными.

– Какой красавчик! – вздохнула Амира. – Теперь я вижу, что он купил тебя не из-за умения запоминать цифры, а для услады своих чресл. Ах, если бы мой супруг проявлял ко мне хотя бы каплю той страсти, которую проявляет к священным книгам и своим мальчикам! – добродушно пожаловалась она, и остальные жены дружно засмеялись. – Возможно, вскоре ты покажешь нам свои умения, Нико! – улыбнулась она.

– Да, хозяин, – ответил он по-испански, и жены снова захихикали.

– Может, кто-то и считает меня хозяином этого дома, но ты можешь называть меня госпожой.

– Да, госпожа.

Мехмед толкнул Нико в спину, тот встал и начал убирать со стола подносы. На блюдах и тарелках осталось огромное количество еды: кускус и баранина, хлеб, лук и фрукты. У Нико отчаянно урчало в желудке, когда он пожирал глазами остатки пиршества. Пить ему сегодня давали много, даже не только воду, но и какой-то травяной настой, но за весь день он ничего не ел. А о человеческой еде он уже и думать забыл. Он поднял первый поднос, выпрямился, тут же зацепился за ногу Мехмеда и упал, выронив поднос. Нико покраснел от стыда. Он не сомневался, что Мехмед специально сделал ему подножку, но не решился сказать об этом и поспешил быстро убрать все с пола.

– Прошу прощения, госпожа, – поклонился Мехмед. – Он, может, и силен в цифрах, но ужасно неуклюж. Не годится ни на что, кроме как выбивать пыль из ковров. Думаю, дольше пары недель он здесь не пробудет. Я переведу его в конюшни, где ему самое место.

– Ты этого не сделаешь. Завтра пусть мальчик принесет мне лепешки на завтрак. Не сомневаюсь, он справится.

– Конечно, госпожа, – склонился в поклоне Мехмед, но в его глазах сверкнула злоба.

Они отнесли подносы на задний двор, нос Нико был в опасной близости к остаткам еды. Он думал, что они пойдут на кухню, но Мехмед вывел его в переулок за домом и, к ужасу Нико, начал выкидывать еду прямо на дорогу, один поднос за другим. Там уже ждали козы и попрошайки, привычные к ежевечернему ритуалу, и от объедков быстро ничего не осталось.

– Я очень голоден, – сказал Нико, с тоской глядя на исчезающие сокровища. – Могу ли я что-нибудь съесть?

– Ты раб в доме Эль-Хаджи Фарука! – отрезал Мехмет. – Через два года, если не умрешь от какой-нибудь болезни или тебя не казнят, потому что ты не угодишь хозяину, тебя начнут кормить, а пока ты себе на еду еще не заработал. Работы сегодня больше не будет. Можешь пойти в город и поискать себе еды.

– Но как?

– Разберешься. Мальчишка, который так хорошо запоминает числа, придумает, как раздобыть еды. Вот, спать будешь здесь. Будь готов приступить к работе с первыми петухами, – закончил Мехмед и ушел.

Комната разрушила все иллюзии Нико о новом роскошном доме. Жить ему предстояло на заднем дворе в сарае с плоской крышей и таким низким потолком, что он не смог бы даже разогнуться. В Биргу в таком вонючем стойле держали бы разве что осла. Кроме него, на грязной соломе оказалось еще восемь жильцов: семь кур и садовник, которого Нико уже видел сегодня. Он был родом из Судана, но, несмотря на смуглую кожу и идеальные зубы, страшнее человека Нико не видел: одно ухо было совершенно лопоухим, а второе, судя по всему, отрезали тупым ножом несколько лет назад. Взлохмаченные волосы росли клочками, как кусты ежевики. Глаза слишком велики, нос слишком мал.

– Добро пожаловать! – радостно поприветствовал он Нико, касаясь сначала лба, а потом сердца. – Можешь устраиваться на ночлег вон там! Кур выгони, а вот петуха не трогай. Он гоняет крыс. Можешь постелить себе свежей соломы, если хочешь, но для этого надо сходить на рынок Баб-эль-Уэд и купить за свои деньги. У тебя есть деньги?

– Нет.

– Жаль. Солому достать сложно.

– Не так сложно, как еду… Пожалуйста, господин, у вас нет чего-нибудь поесть?

– Зови меня просто Иби, – улыбнулся садовник. – Я тебе не господин. Но тебе повезло. Я господин вечерних трапез! Пойдем на рынок вместе.

– А тебя они тоже не кормят?

– Нет. Они держат меня, потому что, когда я касаюсь земли, там, где прежде росли лишь сорняки, расцветают розы, – сообщил садовник. – Уродство пробуждает красоту. Повезло, что остался в живых.

Нико обнаружил, что Иби просто кладезь полезной информации. У мальчика было множество вопросов, но больше всего его интересовал один:

– А Мехмед всех ненавидит?

– Практически, – отозвался Иби, – но тебе он особенно завидует. Молва о твоих фокусах с цифрами в Бедестене пришла сюда раньше, чем ты. Уже ходят слухи, что ты станешь его заменой.

– Заменой? Как это? Я не желаю ему зла.

– Он боится не твоих желаний, а твоей красоты. Он давно ходит у хозяина в гарсонах. Мехмед уже не мальчик и теряет свое очарование. Да и не умен, как ты. Поэтому с твоим появлением его позиции становятся крайне шаткими. Чего тут непонятного? Тебе надо быть очень осторожным. Надо быть очень умным, и тогда если тебе очень повезет, то станешь гарсоном.

– Я несколько раз слышал это слово, – озадаченно посмотрел на него Нико, – но никак не пойму, что оно значит.

Иби добродушно рассмеялся над его невинностью и постарался понятно и наглядно объяснить мальчику, в чем состоит главная обязанность гарсона.

У Нико расширились глаза, кровь застыла в жилах. Его опыт в подобных делах ограничивался наблюдением за бездомными собаками, когда те долго стояли в сцепке и им явно было неудобно.

– Это больно? – наконец спросил Нико шепотом.

– Если честно, не знаю, – склонив голову набок, печально отозвался Иби. – Мое лицо не услаждает взгляд, от меня отворачиваются и мужчины, и женщины. Но наверняка не больно, ведь так много людей этим занимается.

– Ну, мне не придется, – уверенно сказал Нико. – Не успеет хозяин вернуться, как за мной придут рыцари ордена Святого Иоанна и заберут меня домой! Моя сестра уговорит их!

– Уверен, что так оно и будет, – ласково улыбнулся Иби, – но до тех пор с твоей стороны будет мудро делать все, чтобы угодить хозяину. Это большая удача, что тебя купил такой могущественный человек, и в то же время проклятие, так как тебя купил очень жестокий человек. Если ты угодишь ему в постели, он будет охранять тебя ревностнее, чем своих жен. В праздничные дни будет гулять с тобой по городу, разоденет тебя в одежды, достойные бея, чтобы другие мужчины видели, как ему повезло, и завидовали. А если тебе удастся еще и научиться разбираться в судостроении, ты займешь важное положение в его доме. Будешь путешествовать вместе с ним, есть вместе с ним. Ни один раб не может пожелать себе лучшей жизни. А потом, если твоим рыцарям вдруг не удастся освободить тебя, сможешь сам добраться домой из Марселя или Венеции.

– А если я не справлюсь? – спросил Нико.

– У хозяина бывает разное настроение. Он может приказать содрать кожу с передней части раба, а задней – даровать свободу. Ты красив, поэтому, возможно, закончишь лучше, чем другие. Но конец рано или поздно настанет. Если он разгневается, то может привязать тебя к ослу и протащить по улицам просто ради веселья, и тогда от твоих останков будут воротить нос даже собаки. Он без устали придумывает все новые и новые варианты наказаний. Когда я попал к нему в дом и начал ухаживать за садами, один каменщик-грек строил садовую ограду и имел несчастье навлечь на себя гнев хозяина. Его похоронили заживо лицом вверх, и из-под земли торчал только нос. Так он прожил шесть дней. Хозяин приказал мне посадить в его ноздри оливковое дерево, прежде чем закопать его окончательно, чтобы в один прекрасный день насладиться вкусом греческих олив. Целую неделю он радовался своей изобретательности, а мы смеялись вместе с ним, чтобы и нас не постигла такая участь. Ты должен быть очень осторожен, Нико. Этот дом полон зависти и интриг. Хозяин спит со всем, что движется, – говорят, даже с овцой, – а госпожа наставляет ему рога прямо у него под носом. Она имеет тут куда больше власти, чем пристало женщине. Ходят слухи, что она страстная, как кролик, и хитрая, как кобра. Все боятся ее гнева, потому что она не менее опасна, чем ее супруг. По ее прихоти раба могут продать или предать смерти. Я часто благодарю судьбу за свое чудовищное лицо и дар обращаться с растениями, так как до меня никому нет дела. Я не завидую твоей внешности. Думаю, она станет тебе скорее бременем, чем благословением. Мехмед постарается предать тебя, а хозяйка попробует соблазнить. Если Мехмед добьется своего, ты пропал. Если своего добьется хозяйка и об этом станет известно, то ты лишишься головы.

– Чего добьется? И что такое «соблазнить»? – перебил его Нико, но Иби лишь рассмеялся, качая головой.

– Для ребенка твоего ума, если, конечно, верить слухам, ты невежествен, словно земля, из которой растут мои розы, – ответил он.

На ужин они раздобыли два блюда. Первое им принес исхудалый попрошайка. Он стоял у одного из домов, прислонившись к двери и держа в костлявой руке чашу для подаяний. Глаза были закрыты и воспалены, вокруг них роились мухи.

– Да благословит Аллах, – негромко и протяжно повторял он, – тех, кто помнит о милосердии!

Его чаша была пустой, но кто-то оставил ему половину лепешки. Иби так искусно стащил ее, что нищий даже не заметил. На ходу садовник разломил лепешку пополам и половину протянул Нико.

– Но ведь он нищий, – сказал Нико, неохотно беря свою долю, несмотря на голод. – Да еще и слепой!

– Тем лучше, он не знает, чего лишился, – честно ответил Иби. – К тому же его хлеб на вкус не хуже, чем у богачей.

Это заявление показалось Нико некоторым преувеличением. Даже в сумерках было видно, что хлеб уже заплесневел и кишел личинками. Он выковырял нескольких червячков, но потом оставил эту безнадежную затею и съел все в один присест.

Было темно, но народа на улицах было не меньше, чем днем. Улицы освещали огни жаровен и полная луна, висевшая над городскими стенами, как огромный золотой медальон. Несмотря на бытовавший в исламе строгий запрет на употребление алкоголя, в тавернах не было отбоя от клиентов, как и в расположенных по соседству домах терпимости.

– В Алжире одинаково любят и боль, и удовольствия, – сказал ему Иби. – Ты раб и христианин, но если у тебя будут деньги, то тебя встретят с теми же почестями, как уважаемого и правоверного мусульманина.

Они остановились в переулке неподалеку от одной из таверн. Иби сделал Нико знак спрятаться в дверном проеме и ждать. Мимо, распевая песни и хохоча, прошли солдаты. Туда-сюда сновали рабы, выполняя поручения хозяев. Через некоторое время из таверны вышел старик. Он едва держался на ногах и прислонился к стене, чтобы не упасть, справил нужду прямо на улице и нетвердой походкой пошел прямо на них. Иби выпрыгнул из темноты, сбил его с ног и затащил в темный проулок. Когда неудачливый гуляка оказался на земле, Иби выхватил у него кошелек и пустился бежать по улице. Нико замешкался от внезапности всего произошедшего. Мужчина перевернулся на бок и схватил Нико за штанину, но мальчик вырвался, перепрыгнул через него и бросился за Иби. Старик грозил им вслед кулаком и призывал кару Божию на головы своих обидчиков. Рабы смешались с толпой, завернули за угол и остановились отдышаться. Иби смеялся, но у Нико от стыда заболел живот. С момента похищения он обокрал женщину в трюме, слепого попрошайку, а теперь еще и пьяного старика. Нико вспомнил о виселицах, на которых в Биргу вешали рабов, потом о головах, украшавших пики на городской стене Алжира. Какие преступления совершили эти люди, он даже представить себе не мог. А тут речь шла о бессмертии его души. У него в ушах раздался разгневанный голос отца Сальваго.

– Иби, воровство – это грех! – воскликнул Нико. – И преступление! Вдруг нас кто-нибудь видел?

– А ты что, не заметил желтой повязки у него на рукаве? – фыркнул Иби. – Он обычный иудей, так что это не преступление. Днем он крадет у тебя на рынке. Ночью ты крадешь у него на улице. Эту договоренность соблюдают все, его никто не защитит. К тому же ты не в том положении, чтобы думать о таких вещах. Иногда ужин тебе подарит зажиточный торговец, а иногда – ребенок. Иногда придется лечь спать голодным, а иногда – будешь пировать, как султан. На прошлой неделе я съел целого цыпленка. Украл его у шлюхи, которая украла его у матроса, который украл его на рынке. У тебя есть выбор, мой юный друг: либо быстро повзрослеть и узнать этот мир, либо вообще не успеть повзрослеть!

К этому моменту Нико уже слишком проголодался, чтобы спорить с новым другом, да и уверенность в собственной правоте его покинула. Может быть, Иби прав. Если он не намерен просто сдаться и умереть, то от выученных дома правил придется отказаться – тут они не работают. Его этому научила сначала жизнь на корабле, потом происшествие с Бабá, а теперь и улицы Алжира. У него не было ничего, кроме мозгов. Чтобы выжить, придется научиться ими пользоваться, а с муками ада придется разбираться позже.

В кошельке еврея было всего несколько асперов, но их хватило на два шашлычка из баранины и горсть оливок. Сочное мясо само скользнуло с кедровой палочки Нико прямо в рот, и он чуть не заплакал от удовольствия. Доев мясо, он облизывал палочку, а потом жевал и обсасывал ее, пока она не треснула. Оливки ему хотелось распробовать и растянуть удовольствие, но голод победил, и он проглотил свою долю в один присест.

Той ночью, устроившись на постели из соломы, Нико думал о том, как Иби описал ему, что должен делать гарсон. Засунув руки в штаны, он прикоснулся к себе, но касаться там было особо нечего, так, фасолина. Писать сгодится, но вряд ли на что-то другое. Он никак не мог понять, что же в этом интересного. Потом засунул руку в штаны с другой стороны и потрогал себя там. Даже запихнул палец.

Нико долго не мог уснуть.

Глава 6

Нико проснулся от ударов по пяткам и, вскрикнув от боли, вскочил на ноги. В темноте стоял Мехмед с дубинкой в руках.

– Петухи уже прокукарекали, Аллах уже принял утреннее поклонение, а ты все дрыхнешь как труп! – прикрикнул он. – Иди за лепешками для хозяйки, да поторопись! – приказал Мехмед, всучив Нико несколько монет, кусок ткани, чтобы завернуть в нее лепешки, и объяснил, как пройти к пекарю. – Возвращайся прежде, чем восходящее солнце осветит минарет, а то пожалеешь, что на свет родился! Госпожа не любит холодный хлеб!

Нико в точности выполнил все указания Мехмеда, но пекаря там и в помине не оказалось. Он понял, что Мехмед обманул его, только когда оказался у городской стены рядом с кварталом Баб-эль-Уэд. Нико робко спросил у лавочника, как пройти к пекарю, и тот махнул рукой на узкий переулок. Нико побежал туда, но пекарни не нашел. Тогда он спросил дорогу у разносчика воды, который послал его туда, откуда он пришел. Квартал представлял собой удивительный лабиринт, где все улицы были похожи одна на другую как две капли воды. Нико перестал понимать, где находится. Он увидел, как солнце восходит над зубчатыми стенами касбы, и понял, что оно вот-вот озарит мечеть рядом с домом Фарука своими лучами. Нико растерялся, засмотрелся на вершину холма и случайно врезался в торговца специями, разложившего свои товары аккуратными рядами на одеяле. Торговец вскочил и принялся колотить глупого мальчишку. Нико вырвался и бросился бежать, но тут же чуть не попал под копыта верблюдов, следовавших с поклажей на мясной рынок. В животе все сжалось, на глаза навернулись слезы, и Нико в ярости смахнул их со щек. Я не ребенок! Он спрашивал дорогу у каждого встречного, пока наконец какой-то раб не сказал ему, куда идти.

Нико пришел так поздно, что лепешки уже остыли, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Он бежал наверх по склону холма, но никак не мог отогнать от себя аромат свежевыпеченного хлеба. Развернув салфетку, он перевернул лепешку, надеясь отщипнуть кусочек мякиша из-под корки, но понял, что это надо делать очень аккуратно, а времени у него нет, и побежал дальше. Это было единственное хорошее, что с ним случилось за тот день.

У ворот рядом с Аббасом его ждал Мехмед. Он оттаскал Нико за уши, выговаривая за лень и тупость, потом внимательно осмотрел лепешки и разразился гневной тирадой из-за того, что они успели остыть.

– Госпожа уже спрашивала, куда ты пропал! Пять ударов кнутом за опоздание! – вынес он вердикт, делая знак Аббасу.

Не успел Нико и глазом моргнуть, как с него сорвали рубашку и прижали к стене. Арап сделал все стремительно: удары оказались быстрыми, на спине вздулись кровавые следы. Нико заплакал. Отец бил его ремнем, но так больно не было никогда.

– Это плата Аллаху за нерасторопность, – хмыкнул Мехмед. – И перестань хныкать, а то поплатишься снова. Оденься и отнеси лепешки хозяйке! По дороге захвати на кухне мед и молоко! Живо!

Если Амиру и беспокоило его опоздание, то она не подала виду. Хозяйка еще не выходила из спальни и возлежала на подушках. Улыбнувшись, она сделала ему знак войти. Ощущая некоторую скованность, он подошел к ней и поставил поднос рядом с подушками. Каждое движение причиняло боль – рубашка терлась о спину.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты нездоров?

– Ничего страшного, госпожа, – испуганно заверил ее Нико, – просто ударился спиной.

– Повернись-ка! – приказала Амира, заметив пятна крови на рубашке. – Сними рубашку!

Дрожащими пальцами Нико принялся расстегивать пуговицы. Послышался тихий шелест одежды, и он почувствовал, что она подошла совсем близко. Амира прикоснулась к его спине, и он вздрогнул.

– Мехмед суров с тобой, так?

Нико не знал, что ответить. Ему казалось, что Мехмед может подслушивать под дверью, да и какого-то положения он в этом доме пока не заработал.

– Я сам виноват, госпожа, – с трудом нашелся он. – Он потерял терпение, потому что я глуп, неотесан и медленно учусь местным порядкам.

– Такой ответ лишь доказывает, что ты куда умнее, чем притворяешься, – ответила она. – И все же сегодня Мехмеда можешь не бояться. Я попросила его оставить нас наедине. Возможно, я смогу помочь тебе и научить тебя тому, что любит наш господин. Но сначала надо позаботиться о твоей спине.

Амира окунула платок из тончайшего шелка в таз с водой и промокнула алеющие рубцы. Нико поморщился, но ее прикосновение дарило облегчение.

– Повернись, – закончив, сказала она.

Женщина стояла довольно близко. Нико посмотрел ей в глаза.

– Вижу, ты плакал, – произнесла она, и снова ее заботливый голос напомнил ему мать, снова она обращалась с ним как-то по-особенному. – У тебя глаза трепетной лани, – продолжила она, вытирая следы слез с его лица. – Ресницы длинные, как у девочки, – добавила она и рассмеялась, заметив, как напрягся Нико. – Не обижайся на добрые слова! Эти глаза послужат тебе верой и правдой, если ты научишься ими пользоваться.

Она погладила его по щеке и приподняла подбородок, так что ее губы оказались совсем рядом с его. Он чувствовал ее запах, ее дыхание и гулкое биение собственного сердца. В ее присутствии он ощущал невероятную неловкость. Предупреждение Иби звучало у него в ушах: опасно оставаться наедине с женой Эль-Хаджи Фарука. Но сейчас у него не было другого выбора, кроме как повиноваться ей.

– Я голодна, – сказала Амира, и Нико с облегчением начал подавать ей еду.

По ее просьбе он отрезал толстый кусок лепешки и намазал на него мед с помощью деревянной лопатки. Когда он передавал госпоже лепешку, она испачкала пальцы медом, неторопливо слизала его, а потом взяла его за руку. Окунула его пальцы в мед, а потом, к его удивлению, облизала его пальцы один за другим, медленно и ласково прикасаясь языком к его коже и продолжая смотреть ему в глаза. Нико было щекотно, но что-то подсказывало ему, что смех – не та реакция, которую она пыталась у него вызвать своим странным поведением. Он не очень понимал, что сделать, чтобы угодить ей, но потом взял ее руку и засунул пальцы себе в рот. Похоже, именно этого она и добивалась. Она долго не открывала глаза, и ему показалось, что она застонала.

– Я причинил вам боль, госпожа? – быстро отодвинулся он.

– Разве что боль удовольствия, – поняв, что он испугался, улыбнулась она. – Господину это понравится, – добавила она и отпустила его руку, села на подушки и жестом приказала ему сесть рядом. – Покажи мне свой фокус с запоминанием, – попросила она и начала называть имена своих дядей, теток, кузенов и кузин.

Нико безупречно повторил все сказанное, и она от восторга захлопала в ладоши. Читать Амира не умела, но знала наизусть несколько сур из Корана целиком. Чтобы выучить их, ей потребовалось несколько лет, но когда она процитировала несколько стихов, Нико повторил их слово в слово.

– Если бы ты не был таким невинным мальчиком, а эти слова не были бы священными, я бы сказала, что ты колдун, и приказала бы вырвать тебе язык!

Нико не сразу понял, шутит она или нет, но потом решил, что все же она говорит серьезно.

Около часа они развлекались такими играми, пока она не сказала, что ему пора уходить. Амира заметила, как жадно он смотрит на остатки лепешки, и дала ему большой кусок, окунув его в мед.

Мехмед поджидал Нико за дверью и сразу же выхватил лепешку у него из рук.

– Ты же знаешь, что тебе запрещено есть эту еду!

– Но мне дала госпожа!

– А я забираю! За свое непослушание ты будешь наказан: вечером останешься здесь и не пойдешь добывать еду! Если пожалуешься кому-нибудь, тебя опять высекут!

Однажды утром Юсуф сказал Нико, что, согласно указаниям Эль-Хаджи Фарука, настало время познакомить его с искусством кораблестроения. Верфи Фарука, самые большие на Варварийском берегу, строили галеры для корсаров или торговцев, способных заплатить за них.

– Что я там должен делать, хозяин? – спросил Нико.

– Смотреть в оба, – коротко ответил Юсуф.

Нико сначала даже не поверил, что ему так повезло и сегодня его ждет такая легкая работа. Обрадовавшись возможности провести день вдали от Мехмеда, он собирался узнать все, что можно узнать, а также поискать возможности побега.

Юсуф управлял верфями, сидя под навесом неподалеку от городских ворот, где бóльшую часть времени он занимался бумагами и записями. Настоящим хозяином верфей оказался корабельных дел мастер Леонардус. Юсуф вызвал мастера к себе и объяснил на искаженном мавританском диалекте, что от него требуется.

– Мальчика надо научить строительству галер, – сообщил он. – Он не должен отходить от тебя ни на шаг!

Леонардус оказался коренастым, энергичным мужчиной с густой седой бородой и черными как смоль волосами. Глаза слегка покраснели от алкоголя, но во взгляде была жестокость. Он бодро улыбнулся, слегка поклонился Юсуфу, а потом заговорил с пораженным Нико на мальтийском, чтобы Юсуф его не понял:

– У меня похмелье, и мне срочно нужна шлюха, а ты, жирный червяк, ты, вор, свинья и казнокрад, приводишь мне дурачка, чтобы я научил его строить корабли? Лучше бы привел мне пса, чтобы я научил его ходить под парусом! Думаешь, построить корабль проще, чем оприходовать сзади кого-то из твоих дружков, а? – А потом, сохраняя приветливое и вежливое выражение лица, Леонардус запросто перешел на местное наречие. – Для меня это великая честь и удовольствие, эфенди! – слегка поклонился он.

Юсуф помрачнел, когда Леонардус заговорил на мальтийском. Он явно подозревал, что содержание речи было оскорбительным, но проглотил обиду, презрительно кивнул и взмахом руки отослал их прочь.

– Я не дурачок! – с негодованием произнес Нико по-мальтийски, когда они отошли подальше.

Леонардус посмотрел на него с удивлением.

– Но ты же ребенок, разве нет? – улыбнулся он. – Хоть в чем-то я не ошибся. Святые титьки Пресвятой Девы, ты что, с Мальты?

– Из Биргу, господин.

– О яйца Иисуса, теперь нас тут двое! Остальные свинтусы – испанцы и французы, – махнул он рукой на работников верфи. – Они тупее, чем доски, которые таскают. А этого, – он махнул рукой в сторону навеса, под которым сидел Юсуф, – мать родила не через ту дырку! Однажды я перережу ему горло!

– Прошу прощения, господин, но разве не опасно говорить ему в лицо то, что вы сказали? А вдруг бы он понял?

– Этот рябой ублюдок – настоящий садист, но вот вместо мозгов у него сточные воды! Однажды он причинил мне боль, это правда, но его прóклятый Богом отец больше не позволит ему тронуть и волоска на моей голове. Я им слишком нужен. Они сами не умеют строить корабли так, как я. Моих секретов они не узнали и не узнают, Господом Богом клянусь! – провозгласил Леонардус, вытащил из-за пояса флягу и открыл ее. – В любом случае приятно встретить среди рабов соотечественника с нашего затерянного в море несчастного камешка, хотя у него еще борода и не выросла. – Он сделал большой глоток и передал флягу Нико.

Мальчик застыл в нерешительности, но ему очень хотелось доказать, что он чего-то стоит. Горло обожгло огнем. Он закашлялся и густо покраснел.

– Неплохо, парень! – рассмеялся Леонардус и хлопнул его по плечу. – Со мной не пропадешь! И глазом моргнуть не успеешь, как волосы на яйцах вырастут!

Весь день Нико хвостиком ходил за великаном-корабелом в восторге оттого, что с кем-то может поговорить на родном языке, к тому же Леонардуса не смущали его бесконечные вопросы. Леонардус тоже был рабом. Он служил матросом на мальтийском торговом судне, но, попав в Венецию, устроился там работать к Веттору Фаусто, известному корабельных дел мастеру, и трудился в гильдии плотников, а со временем и сам стал мастером. Казалось, ему обеспечено блестящее будущее. За неделю до свадьбы он вывел в пробное плавание первую галеру, построенную на собственной верфи, но у Сицилии судно захватил корсар Барбаросса.

– Я просчитался, – сказал он, – ошибся в расчетах. Неверно рассчитал ход. Салинги оказались на волосок ближе, чем надо, к бортам, а гнезда уключин – слишком близко к корме. Она не смогла развернуться с такой же скоростью, как этот рыжебородый сукин сын, и он захватил нас без единого выстрела. Урок пошел мне на пользу, я погорел на своей же ошибке. Теперь такого бы не произошло, вот что я тебе скажу. Мои корабли обгоняют всех.

Следующие два года Леонардус провел прикованным к веслу и чуть не сошел с ума. Однажды он попытался покончить с собой во время оживленного морского боя, когда его судно вступило в бой не на жизнь, а на смерть с испанской галерой. Он стоял у весла, какой-то испанец решил пристрелить их капитана из аркебузы, но Леонардус бросился прямо на пулю. Хотел таким образом покончить со своими страданиями. Корабельных дел мастер очень сожалел о том, что случайно спас капитану жизнь, а сам отделался ранением в плечо. В ту зиму, когда он восстанавливал здоровье в Алжире, у него был шанс сбежать с весел, продемонстрировав свои навыки кораблестроения. Османский султан Сулейман провозгласил Барбароссу капудан-и-дерья, то есть адмиралом морей, поскольку был намерен отобрать у христиан контроль над Средиземным морем. Новый адмирал с радостью отдал Леонардуса в услужение Фаруку, у которого и сам покупал корабли.

Вскоре Леонардус понял, что его умения идут ему и на пользу, и во вред. Мастера-корабелы ценились на вес золота, а их дело было столь же таинственным и сокрытым от посторонних, как у колдунов. Его наверняка не лишат жизни, но и не отдадут за выкуп и не отпустят на свободу. Ему было суждено умереть рабом, строя корабли для заклятых врагов братьев во Христе.

– Лучше бы я умер на галерах, – вздохнул Леонардус.

После множества попыток побега на ночь его приковывали цепями в его жилище на верфях. Ему всегда приносили алкоголь, а четыре-пять раз в месяц стражники приводили ему какую-нибудь шлюху из города в знак признания ценности корабельных дел мастера.

– Что ж, – перебил его Нико, – а вот я планирую сбежать! Если хочешь, давай со мной!

– Уж не сомневайтесь, капитан, – рассмеялся Леонардус. – Смотри не подведи меня. Вечером поймешь почему. А пока нас с тобой ждет работа.

Леонардус командовал целой армией рабочих и, несмотря на количество потребляемого алкоголя, очень быстро перемещался из одного конца верфи в другой, пристально контролируя все до малейших подробностей. Верфь была огромная и оживленная, бригады занимались целым рядом разных задач. Сейчас на стропилах стояло пять галер разной степени готовности. Три галеры были совершенно новые: первая пока напоминала скелет огромной, выброшенной на берег рыбы. У второй был уже обшит корпус, вокруг нее суетились рабочие, сооружая судовые надстройки. Плотники забивали бронзовые гвозди и загоняли дюбели, а конопатчики затыкали стыки паклей – чесаной просмоленной пенькой. Другие рабочие покрывали корпус смесью смолы и нагретого воска, которая помогала судну скользить по воде, а также защищала от корабельного червя, который в противном случае мог превратить борта галеры в пчелиные соты.

– Когда под моим началом строились первые два корабля, я проследил, чтобы одно место на корпусе составом не покрыли, – обманул этих тупоголовых, и мы нанесли на доски цветной воск без добавления смолы. Черви сделали свое дело, и галеры пошли ко дну. Но потом Тургут-реис поймал меня на горячем. Только он достаточно умен, чтобы догадаться, что я сделал.

– А что они с тобой сделали? – спросил Нико.

Вместо ответа Леонардус снял ботинок: на ноге было только два пальца – большой и мизинец.

– На другой ноге так же, – сказал мастер. – Юсуф, этот волосатый засранец, который привел тебя ко мне, отрезал их, фаланга за фалангой. Резал тупым ножом, поэтому каждый палец у него занимал около двух дней. Потом сказал мне, что я смогу ходить, только если мои корабли будут плавать. Так что с тех пор я таких фокусов не вытворяю.

На верфи было еще два корабля – большие галеры, захваченные в бою у испанцев. Их не перевооружали и не ремонтировали, а полностью разбирали, а потом из этих же материалов строили новые корабли – меньше, легче и гораздо быстроходнее, как и любили корсары.

– И в этом, да падет кара Божия на их головы, они правы! – воскликнул Леонардус. – Только испанцам приходит в голову делать корабли такими же тяжеловесными, как их женщины. Зад у них широковат, но вот эта просто не сможет порадовать супруга, а другая – приведет к неминуемой гибели.

Все элементы корабля тщательно маркировались и сортировались, а потом доводились до желаемой формы и размера. При должном усердии и наличии дополнительных бревен из двух кораблей можно было сделать три. К Леонардусу то и дело подходили бригадиры, задавали вопросы о веслах, мачтах, корпусе и такелаже. Казалось, корабельных дел мастер знает ответ на любой вопрос. Он обладал непререкаемым авторитетом и острым глазом, был своеволен, легко выходил из себя и ругал подчиненных на четырех языках. Что-то привлекло его внимание в пильной яме, над которой на поперечных балках лежало огромное бревно. На дне ямы человек держал пилу за один конец, а другой наверху – за второй. Они пилили бревно, стараясь не отклоняться от линии, помеченной мелом с обоих концов. Нико распил показался идеальным, острые зубцы тяжелой пилы вгрызались в бревно, в яме стоял сладковатый запах опилок. Но Леонардус каким-то чудом сразу понял, что что-то идет не так, спрыгнул в яму и оттолкнул с дороги пилильщика.

– Hijo de puta![4] – взревел он. – Ты ослеп от оспы или просто тупой? Криво, не видишь, что ли?

При помощи стоявшего наверху пилильщика Леонардус вынул пилу из распила и поправил направление, немного сместив лезвие в сторону. Выбравшись из ямы, он приказал выпороть бригадира, который не заметил, что происходит.

– Но ты же и сам раб! – нахмурился Нико. – Как ты можешь наказывать такого же, как ты?

– Господи, да потому, что они строят мои корабли! Если ты плохо выполнишь свои обязанности, я прикажу и тебе нос отрезать!

– Но это же не твои корабли! Они принадлежат врагу!

– Твоя правда, – согласно кивнул Леонардус, – но я их строю. Тебе пока не понять, парень. В жизни каждого человека наступает момент, когда ему приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, что помогает ему остаться в живых. К сожалению, первое и второе не всегда совпадают. Скажу тебе честно: я трус. С жизнью я готов расстаться в любой момент, но мне не нравится терять маленькие части себя. Поэтому я сделал выбор: строить прекрасные корабли, не терять больше пальцев на ногах и развлекаться со шлюхами, – заключил Леонардус и снова приложился к фляге.

Тем вечером Нико узнал, что имел в виду Леонардус, когда говорил, что ему не удастся сбежать. Всех рабочих заставили собраться в одном конце верфи у самого подножия холма. Леонардус стоял в первом ряду, Нико – рядом с ним. На холме возвышался одинокий кипарис, к которому крест-накрест приколотили две доски. Вскоре появился Юсуф в сопровождении троих стражников. Они вели закованного в цепи пленника. Цепи были такие короткие, что ему приходилось прыгать, чтобы не упасть. Около кипариса пленника заставили встать на колени.

– Что они будут делать? – прошептал Нико.

– Не они, – тихо отозвался Леонардус, – а Юсуф. Он слишком любит свое дело, чтобы позволить кому-нибудь другому сделать то, что собирается.

На верфи воцарилась зловещая тишина, и Юсуф принялся спокойно и методично избивать пленника. Не было слышно ничего, кроме хлестких ударов кожаной плетки о плоть и кости и душераздирающих воплей пленника. Юсуф работал тщательно, точно рассчитывая силу ударов, чтобы не убить пленника раньше времени и не дать ему потерять сознание. Когда он понял, что довел того до предела, стражники потащили пленника к кресту, подняли его за ноги и распяли вверх ногами. Нико смотрел на лицо мужчины, почти потерявшего человеческий облик. Его губы беззвучно шевелились в последней молитве.

– Вчера ночью он попытался сбежать, – объяснил Леонардус. – Но он француз, и, как всем его соотечественникам, Господь дал ему яйца, но забыл дать мозги. Он привязал себя к плоту и попытался выплыть из гавани, вот ведь прелесть какая! Только плот оказался маловат. Его просто носило туда-сюда, и стражники заметили его. Не повезло ему, лучше бы утонул. Они его выловили, и вот теперь он будет висеть здесь в назидание остальным. Если проживет достаточно долго, то действительно сбежит отсюда, когда я спущу на воду следующую галеру. Его привяжут к килю, прямо под бортом, и он будет висеть там, как носовое украшение, пока его кости не упадут в море. Юсуф заставит меня привязать его к носу галеры на глазах у всех остальных, – объяснил Леонардус, глотнул из своей фляги и посмотрел на Нико. – Я делал это уже тридцать один раз за свою бытность здесь. Будь осторожен, парень. Мне бы не хотелось поступить так и с тобой.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Владыки Обители Счастья, султана Ахмеда

Невозможно понять историю Средиземного моря, не понимая религиозных течений, бушевавших в этом море, – течений, которые начались с легкой ряби на берегах Леванта и время от времени превращались в волны, угрожавшие захлестнуть целые цивилизации и заставлявшие людей убивать друг друга во имя Бога.

Так было не всегда. В Дамаске на руинах римского храма построили храм Святого Иоанна Крестителя. В храме находился реликварий с головой Крестителя, которой поклонялись и христиане, и мусульмане. На заре исламского правления христиане молились в этом храме по воскресеньям, а мусульмане – по пятницам. Потомки Авраама доказали, что могут мирно жить бок о бок.

Однако не Дамаск, а Иерусалим указал путь, которым пойдет человечество, – путь, освещенный тьмой. Где еще нити, связывавшие мусульман и евреев, евреев и христиан, переплетались столь же удивительно, как в Иерусалиме, граде Божьем? И где эти нити было так же легко порвать?

Для мусульман Иерусалим был третьим священным местом после Мекки и Медины. Паломничество в Купол Скалы и мечеть Аль-Акса составляет пятый столп ислама, хадж. Для евреев город являлся древней столицей Израиля, в которой был возведен священный храм Соломона. Для христиан город был местом распятия их пророка Иисуса, да будет благословенно Его имя. В последние дни своей жизни Он вошел в город со стороны Елеонской горы, изрек пророчество о падении Иерусалима и провел последнюю ночь своей жизни в молитве в саду, называвшемся Гефсиманским. Рядом с этим местом был построен Купол Скалы, на скале, где стоял храм Соломона, на скале, где Мухаммед, да будет благословенно Его имя, вознесся на небеса, на скале, где Авраам, патриарх иудеев, которому поклонялись и христиане, и мусульмане, и евреи, хотел принести в жертву своего сына Исаака.

Давид, великий царь колен Израилевых, основал в этом святом месте столицу, принеся с собой Ковчег Завета – ларец, в котором хранились скрижали с Божьими заповедями, дарованными Моисею на горе Синай. Именно для этого ковчега сын Давида Соломон и построил свой храм, впоследствии разрушенный вавилонянами, отстроенный заново и снова разрушенный римлянами, оставившими от него всего одну стену. И не просто стену, как утверждают раввины, а священную стену, которую никогда не покидает шехина – Божественное присутствие. Разрушение храма омрачило отношения между евреями и христианами, а священники последних провозгласили, что Иисуса убили не римляне, а это змеиное отродье, евреи, и теперь за это преступление они будут навечно обречены не иметь дома и скитаться по земле.

В 336 году император Константин построил храм Гроба Господня на месте распятия и погребения Иисуса. Три века спустя храм был разрушен персами, но восстановлен во времена мусульманского завоевания Иерусалима в 638 году – редкий случай совершенно бескровного завоевания. Умара, второго халифа ислама, отвели в храм помолиться, но он отказался, боясь таким образом нарушить святость христианского места поклонения. Вместо этого он построил по соседству огромную деревянную мечеть, которую назвали Аль-Акса, на месте, куда Мухаммеда – да пребудет Он в мире и блаженстве! – восседавшего на белом крылатом коне аль-Бураке, для молитвы перенес ангел Гавриил. За его спиной возносили молитвы Авраам, Моисей, Иисус и другие пророки – да пребудут они в мире! – и Мухаммед вознесся на небеса, чтобы услышать слово Аллаха.

Вот какова история горы, стены и храма, которым было суждено расколоть мир.

Во время первой священной войны вооруженные христиане ворвались в Иерусалим, изрубив мечами евреев в их синагогах и мусульман в их мечетях. Десятки тысяч трупов женщин и детей лежали рядом с мужьями и отцами, пав от руки Христова воинства, которое одержало победу, залив город реками крови, а затем провозгласили царство Иерусалимское.

Христианские паломники отправлялись в Землю обетованную под защитой двух рыцарских орденов – христианских монахов, давших обет нестяжательства и целомудрия. Первый орден, орден бедных рыцарей Христа, разместился в Аль-Аксе, в храме Господнем на Храмовой горе, и поэтому монахи стали называть себя храмовниками или тамплиерами. Монахи второго ордена, госпитальеры, рыцари святого Иоанна Иерусалимского, ухаживали за больными в большом госпитале в квартале патриарха, совсем недалеко от храма Гроба Господня.

Позднее Иерусалим был завоеван Саладином, великим курдским султаном, властителем Египта и Сирии. Он взял город без резни и снял золотой крест с Купола Скалы, а на его место водрузил полумесяц – символ ислама. Оба рыцарских ордена покинули город, но Саладин не стал изгонять из города евреев и христиан, желавших жить в мире, в соответствии с принципом, что на всех завоеванных исламом территориях жителям должно быть разрешено сохранять свой религиозный закон и практики. Мусульмане называли евреев и христиан ахль аль-китаб, людьми Писания, которое было записано благодаря Божественным откровениям, а значит, являлось священной книгой. В последние годы султан Сулейман издал указ, по которому евреям официально разрешалось устраивать молитвенные места около священной стены. Говорили, что он сам очистил это место розовой водой и был провозглашен благодетелем Израиля.

Однако евреев, принявших предложение Саладина остаться в Иерусалиме, оказалось немного. Те, кого не изгнали вавилоняне или не убили в священных войнах, спаслись бегством и разбрелись по разным уголкам земли, ища страны, готовые принять их. Многие осели в Испании и оставались там, пока не наступили темные времена правления Фердинанда и Изабеллы, когда их снова вынудили покинуть дом. Одни вернулись в Левант, другие бежали в Голландию, Марокко и даже в Стамбул, где обстановка благоприятствовала торговле. Евреев же, оставшихся на Иберийском полуострове, заставили принять католицизм, а тех, кто отказался, сожгли на кострах или продали в рабство.

В те годы взаимная ненависть евреев и мусульман не могла сравниться с ненавистью христиан и евреев или христиан и мусульман. Но кто знает, как измерить ненависть? Кто знает ее границы?

Из тома I. Религиозные конфликты

Глава 7

Судьба Марии совершила крутой поворот в тот день, когда в Биргу появился сказочник.

Она проснулась перед самым рассветом на соломенной постели, устроенной на крошечном деревянном настиле прямо под потолочными балками. Места было так мало, что во весь рост не встать. В полудреме, то и дело проваливаясь в сон, она сквозь дыру в крыше наблюдала за тем, как ночное небо меняет цвет. Лежа в темноте, она смотрела на семерых сестер Плеяд – свое любимое созвездие, похожее формой на воздушного змея, – и незаметно уснула, и ей приснился сон, что она схватилась за веревочку этого воздушного змея и он унес ее далеко-далеко. Когда она снова открыла глаза, розовое предрассветное небо уже поглотило звезды. По небу плыло облако, отражавшее алые отсветы зари. Как всегда, ее первая мысль была о Нико, и она тут же помолилась за него.

С улицы доносились привычные звуки. Биргу просыпался. Латунный колокол на часовой башне на площади пробил семь. Закукарекали петухи, закричали мулы. Тележка пекаря застучала колесами по брусчатке и повезла свежевыпеченный хлеб на вершину холма в форт Сант-Анджело. Знакомая песня разносчика воды состязалась со звоном горшков и сковородок. Хрюкали и фыркали свиньи, рывшиеся в кучах мусора на улицах. Где-то заплакал ребенок. Мария слышала, как скрипят мельницы где-то на Сенглеа, небольшом мысе по соседству. Раздавались грубые крики Агнеты, препротивной соседки, которая по утрам всегда кричала на мужа или на собаку. В ответ донеслось рычание то ли мужа, то ли собаки.

Мария услышала, как встал отец. Каждое утро, за исключением воскресенья, он производил одни и те же звуки: струя мочи лилась в ночной горшок, кожаные сандалии шаркали по земляному полу, раздавался скрип оконных петель, содержимое горшка выплескивалось на улицу. Потом сухой кашель, плевок, затем грохот и звон инструментов, пока отец складывал их в кожаную заплечную сумку. Стукнули дверцы буфета: отец достал себе на завтрак головку чеснока или луковицу, а на обед прихватил ломоть вчерашнего хлеба. Тяжелая дверь со стуком закрылась, и он ушел на работу.

Мария с неохотой покидала свое уютное убежище. Она села и стряхнула с себя солому, торопясь уйти из дому, пока не проснулась мать. В последнее время Мария всегда старалась улизнуть из дому пораньше, чтобы никто ее не увидел, а вернуться как можно позже. Так жизнь была еще хоть как-то терпимой. Прошло несколько недель после похищения Нико, постепенно отец перестал избивать ее, но смотрел на нее с плохо скрываемой злобой. Глаза матери превратились в темные озера печали. Марию и так мучило чувство вины, но находиться в одном доме с этими жуткими глазами дольше необходимого она не могла, уж лучше выполнять обязанности по хозяйству.

Но на сегодня у Марии были другие планы. Сегодня никаких дел!

Ведь сегодня приедет сказочник!

Она тихо спустилась вниз и направилась к двери, стараясь не наступать на самые скрипучие половицы. Мария была голодна, но прошла мимо кухни, так как побоялась, что наделает слишком много шума, и выскользнула на улицу, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Было еще довольно рано, поэтому какое-то время Мария бесцельно бродила по извилистым улочкам Биргу, где уже кипела оживленная торговля. Некоторые переулки были такими узкими, что ей приходилось прижиматься к стене, чтобы уступить дорогу старикам, ехавшим верхом на ослах, или уличным торговцам, толкавшим нагруженные товарами скрипучие тележки. Мария перепрыгивала через лужи, покрывавшие улицы после опустошения ночных горшков. Женщины в платках несли на голове тяжелый груз: плетеные корзины с тканями, фруктами и хлебом. В тени проулков сидели старики, сплетничали и играли в шашки. Мария побродила по пристани, разглядывая моряков, налаживавших снасти и паруса.

Когда солнце поднялось повыше, Мария пошла на площадь. До прихода сказочника оставалось еще час-два, но ей хотелось занять место получше. Усевшись на мостовую, она заметила, что рядом с ней устроилась какая-то девушка. Такой красавицы Мария никогда раньше не видела. Сияющие глаза смотрели ласково, кожа без малейшего изъяна. Девушка сбросила с плеч шерстяную накидку и встряхнула блестящими каштановыми волосами, заплетенными в толстые косы, достававшие до самой поясницы. Заметив, что Мария разглядывает ее, девушка улыбнулась:

– Привет! Вижу, смотришь на меня. Меня зовут Елена.

– А меня – Мария, – покраснев, ответила она. – Мария Борг. Просто я тебя раньше тут не видела.

– Я редко бываю в Биргу. Чаще хожу в Мдину, но это, – Елена махнула рукой на собиравшуюся на площади толпу, – я бы ни за что не пропустила!

– И я! – обрадовалась Мария. – Жду не дождусь новых сказок!

– А я жду не дождусь сказочника, – с улыбкой отозвалась Елена.

– Что ты имеешь в виду? Он твой друг?

– Можно и так сказать. Мы знакомы. Он, кстати, из Италии. Из Флоренции.

– Из Флоренции! А ты там бывала?

– Нет, но когда-нибудь обязательно поеду туда! Однажды я уеду с Мальты и никогда не вернусь! Думаю, сначала поеду в Италию. А потом куда-нибудь на север – в Англию, в Бранденбург или в Богемию. Там женщина не пропадет, знаешь ли.

Мария изумленно слушала новую знакомую. Такие разговоры на Мальте были строго запрещены, ведь тут еще полным ходом шло Средневековье.

– В Кёльне есть женщины, которые шьют одежду и ткут шелк, – добавила Елена. – А в Мюнхене я могла бы стать хозяйкой пивоварни!

– Хозяйкой чего?

– Пивоварни. Где пиво варят.

– А что такое пиво?

– Такой напиток. Если научиться его делать, то можно здорово разбогатеть! У нас на Мальте такого нет. Впрочем, на Мальте вообще ничего нет. В северных странах пьют много пива. В этих странах вообще возможно все, что угодно. В Голландии даже у бедняков есть еда. Они едят хлеб, масло и сыр на завтрак, а за столом им прислуживает слуга, разодетый в шелка. На ужин – овощи и мясной пирог. Фрукты собирают прямо на улицах, а в фонтанах вместо воды – вино! Едят с серебра, а пьют из хрустальных бокалов.

Елена только что сама сказала, что никогда не бывала за пределами Мальты, но расписывала чудеса жизни во Фландрии, в Страсбурге, Генуе и Тулоне так, будто видела все собственными глазами. Мария жадно слушала. Елена сказала, что ей всего пятнадцать, но такого утонченного человека Мария никогда не встречала.

И хотя Мария ничего не знала об этих экзотических местах, у нее был свой козырь: она поведала Елене, что мечтает поехать во Францию и выйти замуж за короля.

– Прекрасный план! – одобрительно закивала Елена. – Будь добра, не забудь пригласить меня на свадьбу!

Болтая, девочки совсем потеряли счет времени и не заметили, как по толпе вдруг пробежал радостный шепоток, кто-то обернулся к ним и сделал знак говорить потише.

На площадь вышел сказочник.

Конечно, и на Мальте были свои сказочники – обычно старики и старухи. Они повторяли все те же народные сказки, которые сами слышали от взрослых, когда были детьми. Но у них не было ореола тайны, окружавшего этого мужчину, который объехал весь мир, следуя за ветрами и рассказывая истории всем, кто готов был платить, чтобы услышать их. Он редко оставался на одном месте дольше нескольких дней или недели, потом садился на следующий корабль, отправлявшийся в какой-нибудь дружеский порт, а затем возвращался, когда дул попутный ветер. Сказочник сел на скамью в центре площади, рядом с башней с часами. Слушатели собрались вокруг него полукругом, задние ряды напирали на передние, чтобы не пропустить ни слова. Он заворожил их с первой минуты. Он пел песни и сыпал поговорками, жонглировал и показывал фокусы, шутил и загадывал загадки, расхаживая взад-вперед перед слушателями. Поблескивая глазами, он остановился рядом с Еленой, низко поклонился, показал зевакам, что у него в руках ничего нет, а потом под радостные возгласы и гром аплодисментов наклонился к девушке и достал у нее из-за уха цветок.

Сказочник прочитал наизусть длинную поэму. Рассказал истории о конях, скакавших через огонь, и о собаках, спасавших жизнь своим хозяевам. Дети визжали от ужаса и восторга, слушая легенду о драконе Великой гавани. Женщины хихикали над скандальной историей о мужчине, который продал душу мусульманскому дьяволу. Мужчины затаив дыхание внимали легенде о четырех ветрах, волшебнике и волшебной лампе. Мария и Елена сидели вместе и держались за руки, одинаково реагируя на рассказы: хлопали в ладоши, смеялись и шептались друг с другом. Сказочник работал почти два часа. Когда он закончил, Елена наклонилась к Марии и шепнула ей:

– Мне пора. Завтра приду снова, а ты?

– О да! – заверила ее Мария.

Итальянец собрал небольшую кучку монет, которые зрители накидали ему на коврик. Толпа начала расходиться. Елена свернула в переулок и исчезла из виду. Через минуту туда же свернул и сказочник. Мария смотрела, как они удаляются вместе рука об руку. Наверное, теперь он будет рассказывать истории только для Елены. Ах, как жаль, что ее не позвали!

Девочки встретились на следующий день так, будто знали друг друга сто лет, и без умолку болтали до прихода сказочника. На этот раз он сделал кое-что новенькое и крайне необычное. После фокусов он открыл свой саквояж, вытащил оттуда толстую книгу в переплете из кожи цвета охры, положил ее себе на колени и раскрыл. Он обращался с книгой очень бережно, но страницы были потертые, мятые и испачканные от постоянного использования. На площади воцарилась тишина. Спокойным, низким голосом сказочник начал читать легенду о рыцаре, потом стихи, а затем сказки страны под названием Аравия. Не все собравшиеся понимали, потому что книга была на итальянском, но не ушел ни один человек. Вся площадь слушала сказочника затаив дыхание. Впервые Мария видела, как кто-то читает книгу, если не считать дона Сальваго в церкви, который читал на незнакомом ей языке, и Мария не понимала ни слова. Зато сейчас она понимала все эти чудесные слова.

Сказочник прочитал восемь историй, некоторые по просьбе зрителей.

– Найди там историю про змеев! – крикнул кто-то из крестьян.

Сказочник немного подумал, полистал книгу, нашел нужную страницу, и из книги прямо в толпу поползли змеи.

– Расскажи нам историю про любовь! – крикнула Елена.

Сказочник посмотрел на нее странным и непонятным Марии взглядом, а затем открыл книгу на другой странице, и вскоре на площади появилась прекрасная юная принцесса, и они увидели, как она отвергает одного знатного жениха за другим, пока однажды не влюбилась в простого крестьянина и не сбежала с ним, не побоявшись навлечь на себя ужасный гнев своего отца-короля. История была щекотливая и шокирующая, в ней все было так, как в мечтах самой Марии. Потом они услышали и другие сказки о дальних странах, волшебных странах, странах, где текут холодные реки, а по жилам – горячая кровь; сказки прятались одна в другой, словно волшебные шкатулки. Девочки слушали затаив дыхание. А когда итальянец сделал небольшой перерыв, они стали возбужденно обсуждать услышанное. Сказки и истории распалили их воображение, и было уже сложно понять, где заканчиваются мечты и начинаются сказки.

Как и накануне, Елена шепотом попрощалась с новой подругой и ускользнула с площади под самый конец выступления сказочника. Впрочем, у Марии появился план, и после окончания представления она храбро подошла к сказочнику. Он даже не взглянул на нее, потому что смотрел на Елену, которая снова ожидала его чуть поодаль от толпы зевак.

– А в этой книге есть еще истории? – спросила Мария.

– Конечно! – рассмеялся он над ее невежеством. – Сотни! Тысячи! Даже я не могу запомнить их все.

Он открыл книгу и повернул ее так, чтобы Мария могла посмотреть. Даже разрешил ей потрогать страницу. Она прикоснулась к пергаменту с тем же почтением, с каким ее мать обращалась с реликвиями. Пергамент был такой необычный на ощупь, и Мария не выдержала:

– Я хочу научиться делать то, что ты делаешь!

– Что именно? – снисходительно посмотрел на нее сказочник. – Жонглировать или рассказывать истории?

– Читать!

Стоило Марии произнести это вслух, как она сама поняла, что говорит несуразицу.

– Читать! – фыркнул сказочник и со смехом захлопнул книгу.

– Да! Я бы смогла! – покраснела Мария.

– Я слышал, что как-то свинью читать научили, – не переставая смеяться, бросил ей он, – но вот таких, как ты, – никогда! Обязательно сочиню об этом историю, – добавил он, убирая книгу в саквояж, – обещаю тебе!

Собирая вещи, он продолжал качать головой от удивления. Несмотря на его реакцию, Мария чувствовала, как сердце гулко бьется в груди от предвкушения и ощущения чуда. Ей хотелось поговорить с Еленой, но ее новая подруга уже исчезла, а сказочник быстро последовал за ней.

В ту ночь Марии снились истории одна за другой, она слышала интонации голоса сказочника, видела персонажей сказок. Какие же еще сказки могут скрываться в той книге? Какие секреты, какие тайны этого мира содержатся на ее страницах? Мария знала, что все это глупости и дерзость, но ей было все равно. К утру у нее исчезли последние сомнения.

На следующий день они с Еленой встретились не перед последним представлением, а после его окончания. Сказочник быстро распрощался со слушателями и поспешил на испанский корабль, направлявшийся на Сицилию. Девочки сидели на набережной и смотрели, как корабль выходит из гавани.

Не успели паруса скрыться из виду, как Мария посвятила Елену в свой великий план.

Сначала Елена решила, что подруга шутит, но вскоре поняла, что та говорит серьезно.

– Читать?! А почему?

– Потому что… ну… потому что! Потому что тогда я смогла бы в любой момент открыть книгу и истории унесли бы меня в другой мир! Потому что я этого хочу! А ты не хочешь узнать, как это делается?

– Конечно не хочу! Что за бред! Не глупи! Ты же обычная девочка. Есть и другие способы провести время, не трать его на пустые мечты.

– Вроде твоих? Завести свою пивоварню?

– Но я-то и правда собираюсь это сделать!

– Вот и я собираюсь!

– Ладно, – улыбнулась Елена. – Я тебе верю. Приедешь в гости в мою пивоварню и почитаешь мне. А сейчас мне пора домой.

Мария вдруг поняла, что рассказала Елене о себе абсолютно все, а вот про Елену не узнала почти ничего, и спросила:

– А где ты живешь?

– На юго-востоке отсюда.

– В Зейтуне? – уточнила Мария, назвав ближайшую деревню в той стороне.

– Нет, дальше.

– Но дальше нет ничего, кроме моря, – нахмурилась Мария.

– Еще увидимся! – пообещала ей Елена и помахала на прощание.

Целую неделю Елены было не видно. Мария сходила в Мдину поискать ее, вспомнив, как Елена говорила, что бывает там чаще, чем в Биргу, но быстро поняла, что это бесполезно: улицы древнего города за стеной кишели людьми, у большинства женщин лица были закрыты. Как-то утром, когда ее отправили собирать хворост для очага, Мария сходила в Зейтун и поспрашивала местных о Елене, но все было без толку – о ее подруге никто и слыхом не слыхивал. Мария вышла из деревни и пошла на восток, по дороге подбирая сухие ветки. Такое задание она обычно выполняла каждый день, иногда и дважды в день. Часто ей приходилось проходить несколько миль, чтобы набрать достаточно хвороста для разведения огня. В изобилии на Мальте росла разве что ежевика, хотя бывали засушливые годы, когда не росла даже ежевика. Тогда Борги вынуждены были платить за использование общинных печей, а если денег не было, то еда подавалась холодной.

Ветви с некоторых кустов Мария срезала ножом, другие ломались сами, и ветер носил их по земле, и Марии приходилось бегать за ними, однако справиться с ними было нелегко. Чтобы не оцарапаться об острые шипы, она брала плоские куски известняка, которого на острове было в избытке, била ими по веткам, чтобы отломать шипы, потом складывала ветки в вязанку, перехватывала веревкой и закидывала на спину. Вязанка парила над девочкой, как огромное шипастое облако, подпрыгивая и покачиваясь в такт ее шагам.

Мария уже почти дошла до побережья, куда раньше никогда не забредала. Помня о страшных корсарах, она старалась ходить только по открытым местам, чтобы ее нельзя было застать врасплох. В воздухе пахло дождем, над морем сгущались огромные серые и черные тучи. В начале лета такие грозы могли быть очень сильными, но обычно быстро заканчивались, поэтому Мария продолжила собирать хворост.

Гроза оказалась сильнее, чем думала Мария. Ветер усилился, она шла, склонившись пониже к земле и стараясь не уронить вязанку. В глаза летела пыль, ветер нещадно хлестал ее и пытался сбить с ног. Последний узел на вязанке она затянула недостаточно сильно, и та развалилась. Очередной порыв ветра разметал вязанку во все стороны. Мария вскрикнула: часы работы – коту под хвост, ветки разлетались, и она не успевала собирать их. Поймала одну, потом другую, засунула их под камень рядом с рожковым деревом. Несколько веток понесло к краю скалы и сдуло в море. Она побежала за ними, споткнулась и вскрикнула от боли, разбив колено о камень. Крупные капли дождя забарабанили по земле, обжигая кожу и смешиваясь с кровью. Красные струйки потекли по ноге. Ливень усиливался вместе с порывами ветра, внезапно ставшего ледяным и пронизывающим.

С трудом Мария спустилась по крутому склону, надеясь спрятаться среди гряды крупных камней. Там она увидела вход в пещеру, которых в скалах у побережья было довольно много. Мария забежала внутрь и, дрожа от холода, стала вытирать лицо рукавом, тряся головой, чтобы высушить волосы. Она наклонилась посмотреть, что там с коленом, но услышала какой-то шум и замерла. Мария понимала, что это не корсары, поскольку внимательно следила за горизонтом и не видела ни одного корабля. Склонив голову, она прислушалась. Сначала из-за грозы голоса показались ей неразборчивыми, но вскоре она поняла, что говорили на мальтийском, а не на арабском, да и голоса были детские. Она поползла по узкому тоннелю и заглянула вглубь пещеры.

Пещера была огромная. В центре, футах в тридцати под ней, рядом с большим подсвечником собрались люди. Склонив голову, они пели в унисон, словно молились. Но слова службы были ей незнакомы. Отец Сальваго в церкви Святой Агаты такого не говорил. Слова были другие, незнакомые: Барух ата Адонай, Элохим и другие, непонятные ей. За собравшимися она разглядела висевшее на стене какое-то изображение.

Мать рассказывала Марии о поклоняющихся дьяволу, которые обычно собирались в местах вроде этого. Странный шепот заставлял ее нервничать, а когда люди начали петь, она почувствовала, что не хочет больше слышать их тайных слов и злых песен. Едва дыша, она попятилась назад, к выходу из пещеры, где до сих пор бушевал ливень.

И тут из-за темного угла появилась сильная рука и остановила ее. Путь ей преградил рослый мужчина, Мария потянулась за ножом, но противник заметил ее движение и оказался быстрее. Нож со звоном упал на камни. Мужчина поймал Марию за джеркин[5] и одной рукой легко поднял в воздух. Она яростно брыкалась, но он даже не заметил этого, быстро затащил ее внутрь и спустился по крутому склону. Как только они дошли до более просторного места, он поставил ее на землю и подтолкнул вперед.

Песнопения резко прекратились. Люди в тревоге обернулись к ней. Мужчины, женщины и даже дети смотрели на нее с удивлением, страхом и подозрением.

– Глядите, кого я нашел, – сказал взявший Марию в плен, – мокрый щенок, шпионила!

– Как она сюда пробралась? – спросил один из мужчин, выйдя вперед, и злобно посмотрел не на Марию, а на того, кто держал ее, и по тону его голоса и манере говорить Мария сразу поняла, кто здесь главный. – Почему ты не остановил ее снаружи? Заснул, Виллано?

– Какая разница! Я же поймал ее!

– Слишком поздно, судя по всему!

– Я не шпионила! – перебила его Мария, внутри которой гнев боролся со страхом. – Я просто хотела спрятаться от грозы! Отпустите меня, я не сделала ничего плохого! – заявила она и хотела было направиться к выходу, но Виллано положил свою ручищу ей на плечо.

– Ты христианка? – спросил главный.

– Ну конечно, – нетерпеливо ответила она. – Все, у кого есть душа, христиане! – крикнула Мария и попыталась вывернуться, однако Виллано крепко держал ее.

– Я убью ее, – произнес Виллано таким тоном, каким отвечают на вопрос, который сейчас час. – Сброшу со скалы, ее выловят из моря со сломанной шеей. Если ее вообще найдут, то решат, что упала.

– Зачем вам так поступать со мной?! – возмутилась Мария. – Я не сделала вам ничего плохого! Оставьте меня в покое!

– Ты видела нас. Этого достаточно.

– Я не знаю, что вы тут делали, и не знаю, кто вы такие! Да и какое мне до вас дело! Отпустите меня, и я никогда сюда больше не приду!

Главный задумчиво посмотрел на Марию. Рядом с ним стояла крупная женщина. Она тоже пристально разглядывала девочку, а потом тихо сказала:

– Не спеши, Фенсу.

– Элли, а как бы ты поступила на моем месте? – спросил он.

– Не знаю, – пожала она плечами.

– У нас нет выбора, – вмешался Виллано. – Придется убить ее, иначе мы все пропадем!

– Стойте! Я знаю ее! – раздался чей-то голос, на свет вышла девушка, и Мария с удивлением узнала в ней Елену.

– Елена!

– Ее зовут Мария Борг, – сказала Елена Фенсу. – Она дочь каменщика.

– Для тебя, может, и так, – перебил ее Виллано, – а для нас она – смерть! Дайте мне убить ее! – Он повысил голос, и на его лице заплясали тени от свечей.

– Убить ее?! Потому что ты заснул на дежурстве?! – вспылила Елена. – Если бы ты остался там, где должен, и сделал бы свою работу, то смог бы прогнать ее или предупредить нас! А если бы на ее месте оказались жандармы? Нас всех бы уже схватили и бросили в темницу! И все из-за того, что кто-то заснул!

– Пошел дождь, – нахмурился Виллано, – и… да не важно! Она видела нас! Она должна умереть!

Мария внимательно наблюдала за Фенсу. По его лицу было ясно, что и он думает, стоит ли принять такое решение.

– Должна? – спросила Элли. – Она просто ребенок! И что, мы теперь станем убийцами?

– Это будет не убийство, Элли, а самозащита, – возразил ей Фенсу так спокойно, что у Марии застыла в жилах кровь.

– Можем заковать ее в цепи и оставить здесь. Нам не помешает рабыня, – заговорил еще один.

– Она сбежит, – отмахнулся Виллано. – Нам нельзя так рисковать.

– Все это совершенно лишнее, – сказала Елена. – Я поручусь за нее! Она никому о нас не расскажет!

– Откуда тебе знать? – презрительно фыркнул Виллано.

– Потому что она не такая, как все. И Элли права. Мы не можем причинить ей вред. Мы не убийцы.

Фенсу принялся расхаживать по пещере взад-вперед. Наконец он остановился, вытащил из-за пояса нож и подошел к Марии. Он был худощавым – кожа, жилы и мышцы, – но в нем ощущалась скрытая сила. Видно было, что он свое дело знает и выпотрошит ее так быстро, что она даже почувствовать ничего не успеет.

– Мне не нравится ни один из вариантов, – сказал он. – Но убивать тебя мне хочется меньше всего.

– Нож в твоих руках, – произнесла Мария с храбростью, которой, впрочем, совсем не ощущала.

– Да, но от тебя зависит, что этот нож сделает, – ответил главный, судя по всему приняв решение. – Если я оставлю тебя в живых, даешь ли ты мне слово, что не расскажешь о том, что видела здесь сегодня, ни одной живой душе?

– Идиот! – прошипел Виллано. – Поверишь слову христианки?! – крикнул он, вынул свой нож и сделал шаг вперед.

– Если хочешь пустить в ход нож, то сначала тебе придется иметь дело со мной! – Фенсу повернулся к нему и раскрыл руки, как будто готовился принять удар.

Виллано был намного крупнее его, но все же остановился, не решившись пойти против главного.

– Меня тронуло не столько обещание христианки, – сказал ему Фенсу, – сколько слова Елены, у которой больше мозгов, чем у тебя когда-нибудь будет! Теперь ты обладаешь властью над нами, Мария Борг, – продолжил он, повернувшись к Марии. – Если ты скажешь хотя бы слово жандармам, капеллану или еще кому-нибудь, они действительно схватят нас. Посадят в тюрьму, а потом возведут на костер и будут греться от нашей горящей в огне плоти. Но всех нас им не поймать. У нас есть укрытия, которых им никогда не найти, и как минимум один из нас выживет. Готов побиться об заклад, что это буду или я, или Виллано. Даю тебе слово, – наклонился к Марии Фенсу, – что тот из нас, кто останется в живых, отыщет тебя и перережет горло тебе, твоим отцу, матери и всем твоим сестрам и братьям! – твердо сказал он и заметил, что у Марии в глазах блестят слезы, а на губе выступила капелька крови. – Ты мне веришь? – спросил он, и Мария кивнула. – Ты должна поклясться, что никому и никогда о нас не расскажешь.

Она попыталась заговорить, но голос подвел ее, и она пискнула что-то неразборчивое.

– Идиот! – зашипел на Фенсу Виллано.

– Поклянись! – повторил Фенсу, не обращая на него внимания.

Мария заметила, как на нее смотрит Елена. В ее взгляде читалось: говори, или умрешь!

– Кля… клянусь! – заикаясь, произнесла она. – Я никому не расскажу про вас и про это место.

Фенсу долго смотрел ей в глаза, потом медленно выпрямился и сделал глубокий вдох. В нем что-то неуловимо поменялось.

– Тогда решено, – кивнул он и взглянул на Виллано. – Решено, я сказал. Слышал меня?

– Если ты ошибся, наши жизни будут на твоей совести! – мрачно посмотрел на него Виллано.

– Они и так всегда на моей совести, – отозвался Фенсу, убрал нож, а потом обратился к остальным: – Повторяю еще раз: решено. – Он повернулся к Элли. – Я голоден, жена. Где лехем мишне?[6]

Она поспешно достала из простой каменной печи горячий хлеб. Фенсу склонил голову, быстро прошептал слова молитвы, остальные повторили за ним. После этого напряжение, витавшее в воздухе, испарилось так же быстро, как и горячий хлеб, который передавали по кругу из рук в руки. Фенсу отломил кусок и протянул Марии. Та удивленно помотала головой.

– Я понимаю, что больше всего тебе хочется уйти отсюда, – сказал Фенсу, – но раз ты подруга Елены, мы будем рады, если ты останешься и разделишь с нами трапезу и танец.

Мария снова помотала головой, ей и правда хотелось поскорее уйти.

– Как пожелаешь, – пожал плечами Фенсу. – Музыка! – хлопнув в ладоши, приказал он.

Один из мужчин достал скрипку, Фенсу с Элли начали танцевать, и вскоре к ним присоединились все остальные. Элли была жизнерадостной женщиной, примерно в два раза шире своего мужа и почти вдвое выше. Они весело танцевали, поддразнивая друг друга и смеясь.

Мария наблюдала за ними с ощущением полной нереальности происходящего. Она не могла поверить, что совсем недавно к ее горлу был приставлен нож. Казалось, только Виллано все еще недоволен исходом дела. Мрачно посмотрев на Марию, он взял ломоть хлеба и пошел обратно на свой пост.

– Заснешь еще раз – и я тебе штанины вместе сошью! – крикнул ему вслед Фенсу. – А потом украду твои ботинки!

Виллано сделал неприличный жест и что-то пробурчал себе под нос. Все присутствовавшие рассмеялись, Фенсу закружил жену в танце. Элли двигалась на удивление грациозно для женщины такой комплекции.

– Ты вся дрожишь. – Елена обняла Марию за плечи. – Прости за все это…

– Это ты меня прости… Я обязана тебе жизнью!

– Пойдем, я провожу тебя домой, – сказала Елена и вскрикнула, заметив разбитую коленку. – Ой, у тебя кровь идет! – Она оторвала часть своего пояса и перевязала рану. – Так что же ты тут делала?

– Собирала хворост. Никогда раньше не заходила так далеко.

– Я знаю, где найти гуано, – сообщила Елена. – Оно горит лучше, и носить его легче.

– Гуано? – переспросила Мария. – Я не хочу, чтобы меня высекли. Все это кому-нибудь принадлежит.

– Не все. Надо просто знать, где искать. Знатным не все принадлежит, а птицы не всем рассказывают, где собираются обронить то, что нам нужно. Приходи сюда завтра, я тебе покажу!

– Я не хочу… не хочу больше приходить сюда.

– Да ты о них не беспокойся! – кивнула Елена в сторону остальных. – Фенсу принял решение. Они послушают его, здесь так принято. Они свое слово держат. Если ты сдержишь свое, тебе ничего не грозит, жизнью клянусь! – заверила Елена, но по ее глазам Мария поняла, что подруга еще сомневается. – Эта пещера называется Мекор-Хаким, что означает «источник жизни». Это лучшее место на острове. Завтра или через неделю, если ты вернешься и позволишь, живущие здесь люди сделают так, что тебе будет казаться, будто ты в этой пещере родилась, ну или, по крайней мере, тебе этого будет хотеться.

– Я видела, как он на меня смотрел, – покачала головой Мария. – В смысле, Виллано. Он был готов убить меня!

– Да, Виллано – горячая голова. Фенсу тоже убил бы тебя, если бы и правда не было другого выхода. Признаюсь, я волновалась за тебя. Могло пойти по-всякому. Но полагаю, ты понимаешь… если нашу тайну раскроют, то всех нас ждет или тюрьма, или смерть.

– Никогда бы не подумала… – собравшись с духом, заговорила Мария, – никогда бы не подумала, что ты… что ты поклоняешься дьяволу.

– Дьяволу? – рассмеялась Елена. – Так вот за кого ты нас принимаешь?

– А разве это не так?

– Нет. Мы евреи.

Мария потеряла дар речи от изумления. Она даже не понимала, лучше ли это, чем поклоняться дьяволу.

– Мама говорит, что быть евреем грешно, – наконец сказала она. – Евреи убили Иисуса.

– Мне об этом ничего не известно, – ответила Елена. – Я знаю, что родилась еврейкой и что мне приходится скрывать это.

– Мне говорили, что большинство евреев давным-давно покинули Мальту. Слышала, что им пришлось бежать и они бросили здесь свое золото и серебро. Мы с моим братом Нико искали эти сокровища, – поделилась она своим секретом. – Много кто ищет их.

– Ах, все эти истории о сокровищах! Если бы они были правдой!

– А ты поищи! Может, тут спрятано целое состояние, в этой самой пещере! Ну в любом случае я думала, что оставшимся тут евреям пришлось стать христианами.

– Некоторые так и сделали, а некоторые просто притворяются. Они называют нас маранами. Это значит «свиньи». Фенсу родился рабом, потому что его родители отказались перейти в христианство. Настоящее имя Фенсу – Нафтухим, но его хозяин не мог выговорить и прозвал его Фенсу, что означает «кролик». Фенсу нравится это имя, потому что для евреев кролики тоже не годятся в еду – некошерные, – как и свиньи. Когда он вырос, то принял христианство, и по закону ему дали вольную. Фенсу говорит, что с этого момента он был хорошим некошерным христианином. Он знает некоторые молитвы и хранит все христианские реликвии. Видишь, даже шивити меняют!

Елена показала на мальчика, который снял то, что висело на стене, и теперь вешал на его место до блеска отполированное распятие. Если бы кто-нибудь зашел в пещеру, когда в ней не совершалась молитва, то подумал бы, что здесь собираются истинные христиане.

– А ты? – спросила Мария. – Это твои родственники?

– Да, но не по крови. Моя настоящая семья жила на Гоцо. Когда мне было десять, в нашу деревню пришла чума. Умерли все, кроме меня. Я даже не заболела. Там никого не осталось, и никто не спешил прийти на помощь. Я знала про Фенсу, потому что до того, как он перешел в христианство, он дружил с моим отцом, у них был один хозяин. Я знала, что он живет на Мальте, но прошел целый год, прежде чем мне удалось его найти. Потом я стала жить у него и тогда-то и узнала, что он маран. У нас нет ни раввина, ни Торы, но он старается соблюдать все традиции. Чтобы защитить нас, он учит нас стихам из Нового Завета.

– Отец Сальваго говорит, что отрекаться от своей религии – грех.

– Он бы не сказал такого про евреев, – пожала плечами Елена. – Мы об этом особо не задумываемся. У Фенсу очень практичный склад ума. Он говорит, что ему нравится быть евреем, но не настолько, чтобы умереть из-за этого или провести всю жизнь в рабстве, как мой отец. Он гордился тем, что отказался перейти в другую веру, но Фенсу как-то спросил меня, видела ли я, чтобы он, закованный в кандалы, хоть раз зажег менору. Я сказала, что не видела. «А я зажигаю менору раз в неделю», – ответил Фенсу. И это правда. Первое, что он сказал, когда я пришла сюда жить, что раз я не похожа на еврейку внешне, то лучше мне об этом молчать. Хотя мог бы и не говорить, я сама это поняла давным-давно. Потому что на Мальте со свиньями обращаются лучше, чем с евреями. Я беспокоилась, что поступаю неправильно, но Фенсу говорит, что Бог все понимает. Говорит, что Богу нравятся изворотливые евреи.

Следующую ночь Мария провела без сна, нервы все еще были на пределе после столкновения со смертью, к тому же ее мучила совесть.

Они – евреи!

Мария не была религиозной по своей природе. Она ходила в церковь Святой Агаты, потому что ее заставляла мать. Бóльшую часть времени она не понимала, о чем там говорят, а меньшую – просто не слушала. Но она знала достаточно, чтобы понимать, что ее душа под угрозой, как бы она ни поступила. Нарушить данную Фенсу клятву, конечно, грех, но и не нарушить, не рассказать отцу Сальваго о запретных ритуалах, которые проводятся практически в двух шагах от церкви Святой Агаты, – тоже грех.

Дилемма осложнялась тем, что она думала о Елене, совсем не похожей на грешницу или пропащую душу. Она не была бесчувственной или туповатой, как большинство знакомых Марии девочек. Она мечтала так же, как мечтала сама Мария.

Добрая, умная и веселая, к тому же первый человек, который отнесся к Марии как к другу. А сегодня Елена вообще спасла ей жизнь! Про других обитателей пещеры Мария ничего не знала, но как можно донести на такую, как Елена?

Но ведь они – евреи!

Как она могла забыть все истории, которые слышала с рождения? Мало того что евреи убили Иисуса, рассказывала ей мать, иногда они заживо варили христианских детей или расчленяли мелких животных и съедали их, пока те еще дергались. Изольда говорила, что обо всем этом написано где-то в Новом Завете. Мария вспомнила все темные закоулки пещеры, где вполне могло бы происходить нечто подобное.

Она не раз слышала жуткие истории о том, что будет с поклоняющимися дьяволу, с протестантами и евреями, а в детстве видела такое и сама. Она помнила огромный костер на площади, где сожгли их приходского священника отца Иезуальда. Она не могла даже помыслить о том, чтобы подвергнуть такому риску других людей, и все же понимала, что Бог не придумал бы подобного наказания, если бы не было людей, которые его заслуживают. И раз она знает о грехе, но молчит, не ждет ли ее такое же наказание, как и самих грешников? А вдруг инквизиторы в черных сутанах, вершившие правосудие в темницах под дворцом епископа, сожгут и ее вместе со всеми остальными? Но откуда они узнают? Ведь все были уверены, что настоящих евреев на Мальте нет уже шестьдесят лет, остались одни рабы. Никто из знакомых Марии людей никогда даже не говорил о маранах. Так что, похоже, их тайна надежно охраняется.

Если она, конечно, никому не расскажет. А если расскажет, то Фенсу наверняка сдержит свое слово. Ее мать и отец погибнут, потому что она решила рассказать секрет, о котором и знать-то не хотела.

Мария принялась молиться Богу и спрашивать у Него совета. Шли часы, близился рассвет, а Бог так и не заговорил с ней, не послал ей знак. Мария была девочкой практичного склада и решила, что это и есть ответ. Раз Он молчит, значит пока не нужно принимать решение. Она может снова увидеться с Еленой и остальными обитателями пещеры. Подожду неделю или месяц, а потом, если они и правда окажутся такими злыми, буду действовать, решила Мария.

Довольная найденным решением, она провела утро с Еленой, лазая по прибрежным пещерам в поисках гуано летучих мышей. Иногда им приходилось проползать по узким проходам, но зато там находились целые кучи гуано, затвердевшего и почерневшего по прошествии многих веков. Елена прихватила железную лопатку, и им удалось накопать приличное количество. Когда дело было сделано, Елена пригласила ее в гости в Мекор-Хаким. Мария было отказалось, но Елена взяла ее за руку:

– Волноваться не о чем! Виллано работает разносчиком воды в Мдине. Его сегодня не будет весь день. И других мужчин тоже. Остались только женщины и дети. Если боишься идти домой одна, я тебя потом провожу, – настаивала она, и Мария поддалась на уговоры подруги.

Они вернулись к одинокому рожковому дереву, росшему у входа в пещеру и каким-то образом пережившему и засуху, и человека. Эта пещера ничем не отличалась от сотен ей подобных, прятавшихся в известняковых горах Мальты. В одни можно было попасть только с моря, в другие – если залезть на скалы. Девочки спустились по крутому склону, оказались у входа примерно в двадцати футах над водой, и Мария поняла, насколько хорошо пещера спрятана от посторонних глаз.

Мекор-Хаким формировалась на протяжении многих тысячелетий, ее украшали люди, обитавшие в пещере бесчисленные поколения. Общая кухня занимала центр основной пещеры – большого зала, который Елена называла бальным. Здесь был высокий сводчатый потолок, уходивший во тьму, отчего создавалось ощущение, что находишься в огромном соборе. Сталактиты и гроздья летучих мышей заменяли люстры. Закопченные кострами и очагами известняковые стены были покрыты буквами и знаками, чье значение уже давно было забыто. Выходившая на море стена зияла естественными и рукотворными отверстиями. Через них поступал свежий воздух, а утром пещеру рассекали потоки солнечного света, освещавшие стены и пол. Ночью в нишах плясали отсветы факелов, поэтому в большом зале никогда не бывало совсем темно. Здесь круглый год бил источник пресной воды, образуя маленькое озерцо.

По периметру главного зала располагались небольшие лестницы, по которым можно было забраться в альковы и укромные уголки, служившие спальнями. Были там и крохотные ниши, в которых помещалась только одна соломенная подстилка, а были и более просторные, в которых жили целые семьи. Свою нишу Елена украсила самодельными свечами, наполнявшими пространство теплом и светом.

Всего в пещере обитало около двадцати человек, рассказала ей Елена. Кроме Фенсу и Виллано, здесь жил ювелир, кузнец, сапожник, а также множество женщин и маленьких детей, чьи радостные крики эхом отражались от стен, когда они играли в прятки в бесконечном лабиринте верхних проходов пещеры. Питались они в основном орехами, выращивали скромные грядки с овощами и охотились на мелкую дичь, а зерно покупали в складчину.

Как и говорила Елена, все мужчины ушли на работу в Мдину или Биргу. Женщины хлопотали по хозяйству, благо дел у них было предостаточно, и тепло поприветствовали Марию. Элли ворочала угли в каменной печи, а Леонора, жена кузнеца, посадила Елену с Марией резать угрей на рагу. Потом Виоланте, жена сапожника, попросила Марию помочь ей варить мыло, а Империа бездельничала, болтала, сплетничала и задавала вопросы о том, как Марии живется в Биргу.

Марию больше всего поразило, что в этих женщинах не было ни капли стеснения. Они говорили открыто и искренне, много смеялись. Элли постоянно шутила: шутила по поводу того, какие звуки ее муж издает во сне, шутила о седом волоске, выросшем в носу у Империа, шутила даже по поводу собственной внушительной комплекции. Мария знала, что ее мать осудила бы такое поведение, сочла бы его дерзким и скверным. Однако Елена оказалась права, и это совершенно сбивало Марию с толку. Здесь она чувствовала себя как дома. Она даже сама попробовала пошутить по поводу неаппетитного содержимого котла с едой, и, когда остальные рассмеялись, внутри у нее разлилось приятное и непривычное тепло.

Они разделили трапезу. На обед все ели вкуснейшее овощное рагу, макая в него огромные ломти горячего хлеба. После обеда все уселись вокруг очага отдохнуть, и Елена принесла цимбалы, удивительно красивый инструмент из темно-вишневого дерева, раньше принадлежавший хозяину ее отца на Гоцо. Играла она просто замечательно, и обтянутые войлоком молоточки нежно касались струн, создавая чудесную лиричную мелодию – по словам Елены, персидскую. Даже малыши перестали бегать и играть, присев рядом послушать музыку.

Ближе к вечеру Елена проводила Марию в Биргу. По дороге они задержались на холмах, возвышавшихся рядом с деревней, около монастыря Святой Маргариты. На холме росло несколько деревьев, и девочки присели отдохнуть в тени и подкрепиться сыром и водой из источника. Отсюда открывался потрясающий вид на бухту – на полуострова Биргу и Сенглеа и на гору Шиберрас на дальнем конце полуострова.

– Сегодня красиво, – сказала Мария, глядя на величественную крепость Сант-Анджело, почти законченные форты Сант-Эльмо и Сант-Мишель и строящиеся вокруг них хибарки.

– Не так красиво, как в Барселоне или Марселе.

– Ты уже говорила об этом. Откуда ты только знаешь такие места?

– Мне рассказывают.

– Кто рассказывает? Мне вот такого никто не рассказывает. Большинство людей, которых я знаю, вообще никогда не были за пределами Биргу.

– Мужчины. Моряки.

– Отец избил бы меня, если бы увидел, что я говорю с моряком…

– Значит, надо сделать так, чтобы не увидел.

– Да уж, – хихикнула Мария от такой крамольной мысли и с уважением посмотрела на Елену. – Ты говоришь вещи, о которых я часто думаю. Мне это нравится.

– Ну, ты первый человек после Фенсу, который не смеется надо мной, когда я говорю, что поеду на север, где люди могут жить так, как хотят, – отозвалась Елена, глядя на выходившую из гавани галеру. – Смотрю на этот корабль и не могу не думать, куда же он направляется. Я могла бы сойти на берег на второй – нет, на третьей! – остановке и посмотреть, как там. Однажды я обязательно узнаю!

– Я бы тоже так хотела, – задумчиво произнесла Мария. – Я бы могла поискать Нико. Он где-то там…

– Где-то там целый мир… Может быть, мы когда-нибудь придумаем, как отправиться туда вместе.

Девочки подняли за это тост, выпив ключевой воды.

Марии не хотелось расставаться с Еленой. Казалось, это был лучший день в ее жизни.

Домой она вернулась с тяжелой корзиной гуано. Елена оказалась права: от него было больше тепла, да и горело оно дольше, чем ветки ежевики. Отец устало посмотрел на ее добычу, но не стал спрашивать, где она все это достала.

– Смотри не попадись на глаза жандармам, – сказал Лука, склонившись над огнем, распространявшим по дому приятное тепло.

Добывать гуано оказалось проще и быстрее, чем собирать хворост, и теперь Мария могла проводить все свободное время с Еленой. Она оставалась у нее всего на несколько часов, чтобы избежать лишних вопросов дома. С каждым днем ей становилось все приятнее приходить в пещеру, хотя она до сих пор побаивалась встретить Виллано. На дороге они вряд ли бы столкнулись, потому что Мдина находилась к западу от пещеры, а Мария жила на севере, но она все равно старалась уйти задолго до его возвращения. Остальные как будто бы вообще забыли о происшествии, из-за которого она узнала о существовании Мекор-Хаким. Словно все это ей просто приснилось.

У Элли и Фенсу детей не было, и они приняли ее как родную. Фенсу даже сделал ей подарок – кожаные ножны для ножа, который Мария носила за поясом. Умение работать с кожей было лишь одним из его многочисленных талантов. Вообще-то, он был плотником, но казалось, руками может сотворить что угодно. Он умел работать с железом и мог подковать лошадь, поставить капкан на куницу, починить свою одежду или сделать детям деревянный волчок. Иногда он работал на ремонте галер у рыцарей или промышлял мелкими работами у знати в Мдине. Тогда ему приходилось надевать на голову желтую повязку, которая показывала, что он еврей по рождению. Бóльшую часть времени работы не было вообще, а если и была, то не для евреев, пусть даже и принявших христианство.

Фенсу сооружал ловушки для крабов и развешивал их на веревках прямо на скалах у пещеры. Дважды в неделю он доставал их из воды, и в сетях мелькали красные клешни. Фенсу отвозил крабов в Биргу и менял на сардины и треску. Когда Мария спросила его, почему он меняет такую изысканную еду на обычную рыбу, он объяснил ей, что бóльшая часть его улова – крабы, ежи и кролики – относилась к существам, которых в Библии есть запрещено. Однако Фенсу довольно практично относился не только к религии, но и к еде. При угрозе голодной смерти, сказал он, библейскими ограничениями можно было бы и пренебречь, например, если бы у них на хвосте были жандармы. «Я бы скормил своей семье целую свинью, от пятачка до хвоста, но не дал бы им умереть с голоду, и Бог бы меня не осудил. Он любит, чтобы евреи оставались в живых». Образ мышления Фенсу казался Марии удивительно практичным, хотя и богохульным.

Пещера идеально подходила для защиты от корсаров, к тому же Фенсу много всего делал для того, чтобы еще лучше спрятать их от посторонних глаз. Со стороны холма вход прикрывал крутой склон, а со стороны моря – скалы необычной формы, которые Мария видела, когда пришла сюда в первый раз. Вход в пещеру был довольно маленький – туда едва мог протиснуться взрослый человек. Два выхода, выдолбленные в скале и находившиеся в задней части пещеры, обеспечивали хорошо скрытые пути отступления, которые вели в ущелье. Примерно раз в месяц Фенсу проводил в пещере учебную тревогу, и тогда все обитатели пещеры тренировались заряжать и стрелять из старинных пистолей и арбалетов, имевшихся в их арсенале. С пистолями тренировались понарошку, чтобы не тратить зря драгоценный порох. Женщин и детей учили метать камни и ножи, в караул по очереди ходили все. Пушек и рыцарей у жителей Мекор-Хаким не было, но чувствовали они себя в безопасности. «Биргу защищает лишь хлипкая крепостная стена, – хвастался Фенсу, – а мы под охраной самого острова и его скал!»

Однажды Мария попала на один из таких учебных дней, и Фенсу обрадовался, увидев ее.

– Отлично! Детям как раз надо поупражняться, и им нужна мишень! – заявил он, вручая ей деревянный меч. – Захвати этот остров, будь добра, – спокойно попросил он.

Мария двинулась в сторону пещеры от линии прибоя и вышла на берег, храбро размахивая мечом. Тридцать восемь раз дети подстрелили ее из разнообразнейшего воображаемого оружия, но она не сдавалась. Фенсу и Элли захлопали в ладоши, увидев ее несгибаемость и храбрость. Мария сдалась, только когда Елена с детьми схватили ее и бросили обратно в море, а потом вытащили. Остаток дня провели на каменистом берегу и ели только что пойманную и запеченную на углях рыбу. После обеда снова была практика с оружием, а потом принесли скрипку и цимбалы, что означало танцы до наступления ночи.

Елена сказала Марии, что название пещеры Мекор-Хаким означает «источник жизни», но Мария про себя решила, что на самом деле это означает «источник бесконечных тайн». Как только ей открывалась одна, за ней тут же следовала другая. Как-то раз Мария играла с детьми в прятки и в одном из верхних коридоров за кучей камней нашла какой-то мешок из рогожи и заглянула в него.

– Это шофар, – объяснила ей Елена. – Фенсу сделал его из бараньего рога. Он играет на нем на Рош ха-Шана и Йом-Кипур.

Елена попробовала поиграть на нем, но ей удалось произвести лишь слабый писк. У Марии получилось чуть лучше – похоже на блеянье голодной овцы, и девочки расхохотались.

Однажды они долго шли по одному из верхних коридоров, а потом Елена остановилась, запустила руку в узкую расщелину и осторожно вытащила оттуда какой-то сверток. Она бережно развернула его, и Мария ахнула от восхищения. Голуби порхали над галерами, все двигались в какую-то далекую страну с ласковыми зелеными холмами и широкой рекой.

– Это называется мизрах, – сказала Елена. – Элли нарисовала. Мы вешаем ее на стене, указывающей в сторону Иерусалима, чтобы знать, в каком направлении молиться.

Самой ценной реликвией была «Мегилла» – свиток, который передавался из поколения в поколение в семье Элли. Он был покрыт письменами на иврите. Никто из обитателей пещеры не умел читать на этом языке, но мать Элли однажды рассказала ей отрывок из Книги Руфь. Потом у них дома случился пожар, в котором свиток выжил, а вот родители Элли – нет. Теперь свиток бережно хранился завернутым в пропитанную маслом ткань в нише над менорой.

В другом мешке был изысканный серебряный ларец, украшенный филигранно исполненными ветками мирта и ивы.

– А это – этрог… – начала Елена, и тут у них за спиной появился Фенсу!

– Раньше это был уродливый подсвечник, принадлежавший Ингуанесам.

Эта фамилия была знакома Марии – знатная семья из Мдины, одна из самых влиятельных на острове.

– Они тебе его подарили? – спросила она.

– Да они даже не знали, что он у них есть, – рассмеялся Фенсу. – Пылился где-то в сарае за конюшней вместе с сотней подобных вещиц. Я вынес его из тьмы и превратил в то, что помогает славить Господа.

Наконец до Марии дошло, что имелось в виду, и Фенсу ухмыльнулся, заметив выражение ее лица. У знати в Мдине было и так слишком много богатств, поэтому Фенсу время от времени, работая в их роскошных домах, не отказывал себе в удовольствии позаимствовать хрусталь, серебро, медь или латунь. А потом при помощи ювелира Коула Фенсу переплавлял металл в более практичные и менее узнаваемые формы. Этрог оказался лишь одним примером. Из набора латунных блюдец Фенсу смог сделать потрясающую менору, а хрусталь перепродавали или пользовались им сами.

– Мы единственные на всем острове, у кого есть хрустальная ночная ваза, – хвастался Фенсу.

На заработанные деньги он покупал все самое необходимое, но всегда что-то отдавал нуждающимся семьям. «Даже настоящим язычникам», – сказал ей он.

Снова Мария всю ночь пролежала без сна, беспокойно ворочаясь.

Они – евреи и воры.

Ее трясло от страха. А вдруг адский огонь в два раза горячее, если ты согрешил дважды?

Несмотря на все ее молитвы, Бог хранил молчание и не спешил высказывать свою волю по данному делу. К утру Марии после долгих размышлений удалось самостоятельно уменьшить тяжесть совершенных евреями преступлений до мелких и незначительных. Она, конечно, испытывала благоговение перед знатью Мдины, но особого дела до них ей не было. Каменщика, который работал вместе с отцом, переехал на экипаже один из сыновей Ингуанесов, и несчастного разорвало пополам в буквальном смысле этого слова. Отец сказал, что жертве выплатили сумму достаточную, чтобы прокормить крысу. И как после подобного поступка осуждать Фенсу? Во всем этом даже была какая-то своеобразная справедливость, которая нравилось Марии. Как будто Фенсу просто немного перераспределил богатства, почему-то скопившиеся в руках лишь одной семьи на всем острове.

Мария не была ни глупой, ни совсем уж наивной и понимала, что просто ищет оправдания. Да, она готова делать это, говорила она себе, но сама никогда не станет совершать ничего действительно плохого. Поэтому в тот день, когда она вернулась в Мекор-Хаким, и на следующий день, и на следующий она всегда следила за всем, что могло бы указывать на Люцифера. Каждый день Елена, Фенсу и все остальные поражали ее своей обыкновенностью. Ей нравилось их приподнятое настроение и горячий хлеб, игры и смех. Иногда у нее возникало смутное ощущение, что все словно перевернуто с ног на голову, что во тьме на самом деле живут жители солнечного Биргу, а обитатели пещеры Мекор-Хаким купаются в свете. И прежде всего Елена.

Однажды вечером Лука заметил кожаные ножны, которые Фенсу подарил Марии:

– А это у тебя откуда?

– Выменяла на гуано, – не моргнув глазом соврала она.

– Гуано тебе не принадлежит! С сегодняшнего дня все неси домой! – грубо отрезал он, забрал у нее ножны и оставил себе.

Елена была права, подумала Мария. Он ничего не должен знать.

Мария надеялась, что ей и дальше будет удаваться избегать встреч с Виллано, но долго так продолжаться, конечно, не могло. Однажды, выходя из пещеры, она столкнулась с ним на том самом месте, где когда-то он застал ее врасплох. Заметив приближение огромной фигуры, она отпрыгнула в сторону, но Виллано усмехнулся, показав полный рот темных зубов. Мария поняла, что бежать ей некуда, разве что прыгать в море. Она схватила камень, готовясь защищаться. Виллано посмотрел на нее долгим взглядом, а потом улыбнулся и расхохотался.

– Вот ведь хитрый хорек! – покачал он головой, залез в карман, что-то достал оттуда и бросил ей.

Марии пришлось выпустить из руки камень, чтобы поймать. Когда она поняла, что оказалось у нее в руках, ее глаза округлились от восторга.

– Апи! – прошептала она.

– А что, паписты не едят апи? Только евреи и дьяволисты?

Мария проглотила драгоценную медовую сладость в один присест. Виллано снова рассмеялся, прошел мимо нее и исчез в пещере.

Несколько недель спустя у Марии выдалась ужасная ночь – она решила, что умирает.

Последние пару дней она как-то странно себя чувствовала, и тут ночью у нее заболел живот, внутри все крутило, от боли она едва могла дышать. До груди, которая, впрочем, еще не успела особенно вырасти, было не дотронуться. Она ощупала грудь и подмышки в полной уверенности, что найдет там страшный бубон, означавший, что за ней пришла чума.

Когда приходила чума, все знали, что это кара Божия за грехи человеческие. Мария стала припоминать все свои недавние прегрешения. Только за прошлую неделю она успела возжелать шелковый платок, соврать отцу и взять кусок хлеба с подноса у рынка. Все дети брали там хлеб, и продавец не возражал, но все-таки она за него не заплатила. Ну и конечно, у нее был грех пострашнее прочих: она укрывала евреев и воров из пещеры Мекор-Хаким.

Смертные грехи, простительные грехи – все это могло стать причиной обрушившейся на нее кары.

Мария беспокойно ворочалась. Она свернулась в клубочек, пытаясь бороться с невидимой рукой, которая так больно сжимала ее внутренности. Ближе к рассвету она ощутила, что между ног мокро. Вскоре стало достаточно светло, и она с ужасом увидела, что истекает кровью. Даже солома под ней стала темно-красного цвета в том месте, где кровь протекла сквозь штаны. Теперь Марию окончательно охватил ужас. Отцу и матери рассказывать нельзя, но не лежать же тут и не ждать, пока она истечет кровью до смерти. Елена ей поможет. Она говорила, что знает лекаря в Мдине. Мария подтерлась соломой, застегнула штаны и бегом бросилась прочь из дому.

По дороге она столкнулась с мясником, выходившим из лавки. В одной руке он держал топор, а в другой – овечью голову. Передник весь был залит кровью. Взяв себя в руки, Мария заметила, что он смотрит на нее, на штаны. Она поняла, что он заметил пятна, и сначала на его лице появился гнев, быстро сменившийся отвращением. Ей было неприятно, что он как будто бы понимал, что с ней происходит, а она сама – нет.

Никогда еще путь до пещеры не казался ей таким долгим. Задыхаясь и размазывая по лицу слезы, она бросилась к Елене, но та, к ее удивлению, ни чуточки не испугалась.

– Ты не умираешь! – Она засмеялась и обняла Марию. – Ты стала женщиной!

Елена рассказала ей все, что знала о женских кровотечениях, дала Марии несколько чистых тряпочек, показала, как ими пользоваться, и напоила специальным чаем, чтобы облегчить спазмы. Марии это все не понравилось. С одной стороны, она вроде как гордилась, что стала женщиной, но спазмы и кровь раз в месяц казались больше похожими на наказание, чем на благословение. Ей было сложно поверить в то, что так происходит у всех женщин. Ни одна из женщин, которых Мария знала, ни словом не обмолвилась ни о чем подобном. И тут у нее появилась новая причина для тревоги.

– Я не готова иметь ребенка, – испуганно сказала она.

– Тебе не о чем беспокоиться, такое может случиться, только если ты была с мужчиной, а потом кровь не пришла, – объяснила ей Елена. – Но нельзя спать с мужчиной во время кровотечений, а то ребенок родится прокаженным, а мужчина отупеет!

– Спать с мужчиной? – с непониманием посмотрела на нее Мария.

Она завороженно слушала, как Елена описывает сами действия и что они каким-то образом приводят к зачатию.

Марии было очень сложно поверить, что ее саму могли зачать таким образом. Ни разу она не видела, чтобы отец с матерью целовались или хотя бы просто проявляли друг к другу какое-то подобие нежности. Она не могла даже представить Луку Борга без штанов, или Изольду с задранными юбками, или как они обнимаются со страстью, достаточной для производства потомства.

– Любовь и scopare никак не связаны между собой, – объяснила ей Елена.

Она называла это scopare, то есть соитие. Слово было приятным. Мария все повторяла и повторяла его вслух, а потом они обе начали хихикать так, что чуть с ног не попадали, а Мария чуть не описалась.

– Но откуда ты все это знаешь? – спросила Мария.

– Потому что я куртизанка.

– Кто-кто?

– Ну, это вроде как сказочник. Мужчины платят мне за удовольствие, за то, что я помогаю им попасть туда, куда они хотят попасть. Они начинают верить в то, во что им хочется верить, вот и все. – Елена улыбнулась, увидев озадаченное лицо Марии. – Я блудница, Мария, – добавила она.

Это слово Мария слышала в церкви. Когда она спросила у матери, что оно значит, Изольда ударила ее по уху палкой и приказала молиться о прощении.

– Но тебя же могут арестовать! – заволновалась она. – Блуд запрещен законом!

– Голодная смерть должна быть запрещена законом, – отозвалась Елена.

Покинув Гоцо после смерти родителей, Елена отправилась на Мальту, поведала она подруге, и не сразу нашла Фенсу. У нее не было еды и денег. Для сиротского приюта в Рабате она была уже слишком большой. Работы было мало, да и то только для мужчин. Она пошла в Мдину, город за крепостными стенами в центре острова, где в своих роскошных домах жила мальтийская знать, отгородившись от всех: и от рыцарей, и от простолюдинов, и от корсаров. Девочка украла буханку хлеба, и ее поймали. Торговец уже тащил Елену в суд, чтобы ее высекли и заключили в колодки. Их заметил какой-то дворянин и вмешался. Он заплатил торговцу за хлеб и пригласил Елену сесть в его экипаж. Выслушав ее историю, он тут же предложил ей работать у него судомойкой. В ту же ночь он затащил ее в кладовую и показал, чего хотел на самом деле. Елена ненавидела, когда он трогал ее, но ей очень хотелось есть, и она боялась отказать ему. Господин хорошо с ней обращался, дарил украшения и давал деньги. Впервые в жизни у нее всегда была еда. Но однажды его жена застукала их в кладовой и вонзила нож в задницу мужу, а Елену выкинула на улицу.

Вскоре Елена нашла себе другого покровителя, судью из Университá, из того самого суда, который судил женщин за блуд. Как-то раз в порыве страсти он ударил Елену, и оказалось, что это приносит ему доселе неведанные высоты наслаждения. Он ударил ее снова, на сей раз сильнее. Елена сбежала из его дома и больше туда не вернулась. Следующим был рыцарь ордена Святого Иоанна, молодой красавец из Арагона, у которого она ходила в любовницах, пока великий магистр не приказал всем рыцарям принести обет целомудрия. Следующим был священник.

– Никто не сравнится в лицемерии с рыцарями, кроме священников, – сказала Елена. – По ночам он делил со мной постель, а днем все повторял мне, что я шлюха и буду гореть в аду! Все, что мне задолжал, он оставил себе и сказал, что отдаст деньги служению Христу от имени моей заблудшей души!

С тех пор Елена решила, что лучше заниматься этим с разными мужчинами за определенную плату, причем деньги брать вперед: никаких сложностей, никаких проповедей, никаких разъяренных жен. Она спала с образованными людьми, которые повидали мир, и в ее голове зародились мечты о том, что где-то ее ждет жизнь получше, чем на Мальте. Она продолжила свое занятие даже после того, как нашла Фенсу. Никто в Мекор-Хаким не знал, чем она зарабатывает на жизнь, но никто и не спрашивал. В Мекор-Хаким было не принято слишком сильно лезть в дела других людей.

Домой Мария плыла на мягком приятном облаке знания: она избежала чумы, стала женщиной и узнала тайны мужчин и женщин – и все это в один день.

Тем не менее ту ночь она тоже провела без сна.

Теперь она хранила три умопомрачительные тайны, приятные и развратные одновременно.

Евреи, воры, а теперь еще и блудница.

Три греха, а значит, в три раза более жаркое адское пламя.

Она не молилась и не просила у Бога наставить ее на путь истинный. Это было уже не важно. Все это было не важно.

Что касается евреев, главное – не присоединяться к их субботней трапезе или другим службам. Надо просто всегда уходить до того, как это все начинается, чтобы сохранить свою бессмертную душу. Ну так, на всякий случай.

Воровство ее вообще не смущало.

Что же до блудницы, то они связаны навеки. Елена была идеалом. Мария понимала, что если бы была мужчиной, то влюбилась бы в нее.

Мария и Елена не сходились в своих взглядах на мир лишь в одном – в новообретенной мечте Марии научиться читать.

– Да ты скорее полетишь на луну на соколе, чем научишься читать, – говорила Елена. – Ну кто станет тебя учить? В школы берут только дворянских сыновей, а ты девчонка, к тому же из бедных. И даже если кто-то и научит тебя читать, что ты будешь читать? Украдешь книгу?

– Куплю.

– На что?

– Я могу стать блудницей, как ты!

– Ты слишком юна, – иронично взглянула на Марию подруга.

– Мне уже тринадцать! А тебе самой всего пятнадцать!

– Дело не в том, сколько тебе лет, а какая у тебя грудь! Пусть сначала вырастет, а то ты пока как доска. Еще год-другой подожди.

– Ну тогда я могла бы научиться читать вашу «Мегиллу»!

– Глупенькая! – рассмеялась Елена. – Она же на иврите! Тебя сожгут на костре за одну мысль об этом!

Мария покраснела от стыда за собственное невежество. Она даже не могла отличить иврит от итальянского. Идея была совершенно безумная. Ни у кого из ее знакомых не было ни одной книги. Никто из ее знакомых не умел читать, кроме некоторых строительных дел мастеров, ну и, конечно, отца Сальваго, к тому же она не знала, умеет ли он читать на настоящих языках – на языках, на которых люди говорят по-настоящему. Он читал только великую Библию, а Мария знала, что там все написано на латыни, но латынь никто не знает, даже ее мать, которая могла повторять наизусть целые пассажи, понимала из них всего три-четыре слова, а остальное ей казалось сущей бессмыслицей. У рыцарей, конечно, были книги, но они держали их для себя и с простолюдинами дел не имели. Некоторые мальтийские дворяне умели читать, даже женщины, но они были такими же высокомерными, как и рыцари, и никогда бы не снизошли до такой простушки, как Мария. А у знавших ее людей книги встречались еще реже, чем деньги.

Мария была просто одержима этой идеей, но не могла объяснить, почему для нее это так важно. Даже мужчина, умеющий читать, мало где мог применить свои умения, хотя ее отец, вдруг поняла она, мог бы стать исключением, если бы захотел. У него был талант к работе с камнем, но ему не суждено было стать кем-то поважнее обычного каменщика, потому что он не умел читать план. Он был не глуп, просто не хотел пытаться. Когда Лука смотрел на листы, которые исписывали инженеры, его глаза округлялись от страха, как будто в словах содержалась какая-то жуткая тайна. Поэтому выходцы с Родоса и греки, умевшие читать, всегда руководили строительными работами, а такие, как Лука Борг, были у них в услужении или выполняли простую работу, например возводили обычные стены, для которых план был не нужен.

Однако если мужчине чтение могло в чем-то помочь, то женщине – нет, по крайней мере не на острове Мальта. И все равно Мария не могла оставить эту идею. Закрыв глаза, она тут же видела таинственные письмена в итальянской книге. Раз она научилась считать до ста – а она и правда научилась! – то почему бы ей и не научиться читать?

Наконец она решила спросить у отца Сальваго. Мария догнала его после службы, когда он уже направлялся в свой домик за церковью, и пошла рядом. Они обменялись любезностями, и наконец святой отец понял, что она чего-то от него хочет.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь, Мария? С твоими родителями все в порядке?

– Я… да, благодарю, дон Сальваго, у них все хорошо… Мне нужна ваша помощь, вот! – выпалила она. – Научите меня читать!

– Читать?! – изумленно переспросил священник, поначалу решив, что ослышался.

– Да, читать! – храбро улыбнулась она и кивнула.

Сальваго молчал, ожидая, что Мария скажет, что это все шутка. Но она смотрела на него с искренней надеждой.

– Ты серьезно?

– Да, святой отец! Пожалуйста, научите меня!

– Ты глупа и дерзка! – презрительно произнес священник и зашагал дальше. – Я не учитель, Мария, а священник. Ступай домой! – бросил он через плечо.

По дороге из церкви Святой Агаты Мария проходила мимо обержа Франции, общежития, где жили многие франкоязычные рыцари. Она заглянула в окно и увидела длинные полки, на которых стояли ряды томов в кожаных переплетах. Раньше она не обращала на них внимания, но сейчас они вдруг показались ей кораблями, покидающими Великую гавань и уносящими ее неведомо куда, в те страны, где девочкам не запрещено мечтать.

Наверное, именно поэтому она и хотела научиться читать – потому что ей это было запрещено. Она и сама толком не понимала, почему это так важно, – просто знала, что это так.

Глава 8

Каждое утро Нико вставал до зари и ложился спать в ночи. Он уже привык проводить бóльшую часть времени на верфях с Леонардусом. Каждое утро он проводил час-другой с Амирой, которая учила его искусству ведения хозяйства и обычаям этого дома. Самой большой пыткой для него оказалось то, что раз в две недели ему нужно было мыться. Он пытался протестовать, но тщетно. Раз в две недели купание для прислуги было обязательным.

Нико научился менять постельное белье и стирать одежду.

– Разве женщины не лучше подходят для такой работы, госпожа? – спросил он у Амиры, пока тер щеткой халат.

– Хозяин никогда не путешествует в компании женщин, – ответила она. – Ты должен научиться удовлетворять все его потребности.

Его научили выбирать специи на рынке, оценивать жирность и свежесть цыплят, а также качество сторакса, используемого для приготовления духов, которые Фарук дарил своим женам. Нико научился солить рыбу и считать деньги. Амира отправляла его к сказочнику на базар, а потом он пересказывал ей услышанные там сказки. Она жадно слушала его и уверяла, что хозяину очень нравятся такие развлечения и он будет доволен. Нико подавал ей закуски и прохладительные напитки и старался не показывать виду, что его очень беспокоит растущий интерес госпожи к его скромной персоне. Она научила Нико кормить ее пальцами, сказав, что то же самое ему предстоит делать для хозяина. Он расчесывал ей волосы венецианской щеткой, украшенной драгоценными камнями. Иногда она переодевалась прямо при нем, не заботясь о том, чтобы полностью скрыться за ширмой из персидского шелка. Он видел ее обнаженную спину, когда она снимала халат и надевала платье для молитв. Амира будто бы не замечала его присутствия, но он отворачивался, чтобы не смущать ее. Других жен он видел только за ужином. Однажды он вдруг понял, что, пока находится в покоях Амиры, другим вход туда воспрещен, потому что в дверях стоит грозный Аббас. Уходя, Нико всегда замечал, что где-то неподалеку с мрачным выражением лица крутится Мехмед.

По вечерам Нико и Иби уходили в город на поиски пропитания, и мальчик продолжал учиться у садовника искусству воровства и мошенничества. Они проникали в лавки, а однажды даже залезли на склад, где нашли столько фруктов, что объелись и потом два дня мучились животом. Нико забирался по решеткам на террасы на крышах домов, где многие ужинали в летний зной. Как-то раз ему удалось украсть целый ужин, прямо в горшках. Опаснее всего было проникать в частные дома, поскольку они в основном принадлежали арабам и туркам, а некоторые даже янычарам, элитной гвардии самого султана. Им почти всегда удавалось раздобыть какое-то пропитание, но наесться досыта удавалось редко. Чем сильнее был их голод, тем более дерзко и отчаянно они себя вели. Нико уже и без Иби прекрасно понимал, что с ними будет, если их поймают.

Однажды вечером на рынке Нико остановился посмотреть выступление фокусника. Он показывал удивительные трюки с огнем, со змеей и веревкой. Некоторые бросали фокуснику под ноги монеты. Рядом другой мужчина играл с прохожими в игру, пряча камешек под ракушки и предлагая угадать, где тот сейчас находится. Никто не угадывал, и все ставки доставались мошеннику. И тут Нико в голову пришла замечательная идея.

На следующий день вечером Иби ходил по людной площади и принимал ставки, что мальчик в ярко-красном тюрбане, тот самый мальчик, который выступал перед светлыми очами бейлербея в Каире и самим султаном – да будет благословенно имя его! – в Константинополе, сможет запомнить любой стих, или сложную последовательность имен либо чисел, или что угодно на выбор любого из сомневающихся в его искусстве.

Вскоре вокруг них собралась толпа скептически настроенных зевак, и один из них поставил двести мараведи на то, что Нико не сможет повторить имена его двадцати семи дядей и их отцов. Ставка была принята. Мужчина принялся перечислять бесконечные имена, и с каждым следующим именем толпа все более уверялась в том, что у Нико ничего не получится. Ни одному смертному не под силу запомнить такую литанию. Нико прошептал что-то Иби на ухо, и тот во всеуслышание заявил, что список недостаточно сложный. Нико примет предложение, только если этот человек добавит в список имена своих братьев, кузенов и племянников, а также клички лошадей, если таковые у него имеются. Ставки взлетели до четырехсот мараведи, а потом и до шестисот. На эти деньги Нико и Иби могли бы целый месяц питаться по-королевски. Когда Нико под ноги бросили последнюю монету, он без запинки повторил все имена. Пораженная толпа зааплодировала, Нико скромно улыбнулся, предвкушая победу. Однако он забыл одну важную мелочь: имена никто не записал. Иби уже потянулся к монетам, но сделавший ставку наступил ему на руку кожаной сандалией.

– Он ошибся! – прорычал проигравший.

– Я никогда не ошибаюсь! – воскликнул Нико. – Если хотите, могу повторить еще раз, если надо – в обратном порядке!

– Поздно! Это моя семья, и ты ошибся, говорю тебе! Деньги остаются у меня, а с тебя еще двести!

– А мне – пятьдесят! – крикнул другой и выхватил из-за пояса меч.

Засверкали ножи, толпа почуяла кровь. Нико и Иби с трудом удалось сбежать и спастись.

– Думаю, о колдовстве нам лучше забыть, – сказал мальчику Иби. – Воровать проще…

Прибытие нового корабля в гавань всегда встречали выстрелом из пушки – количество залпов зависело от типа корабля, – и тогда Нико со всех ног бежал на пристань, чтобы посмотреть на новых рабов. Он расспрашивал всех, кто был готов разговаривать с ним, сам без промедления отвечал на их вопросы, но никого с Мальты не привозили. Нико не падал духом. Это просто вопрос времени, думал он, не оставляя мыслей о побеге и не отрекаясь от веры в солдат Божьих на земле.

Нико все чаще думал о рыцарях, проводил в размышлениях о них все больше и больше времени. Их доспехи сияли, как благодать Господа, а с мечей капала кровь неверных. Нико дал себе слово, что однажды присоединится к ним и клинком изгонит корсаров из их логова в Северной Африке. С глубокого детства он мечтал вступить в орден, но отец всегда говорил ему оставить эти глупые мечты. Он был мальтийцем, к тому же простолюдином, и рыцари никогда не запятнают честь ордена, к которому в основном принадлежали европейцы благородного происхождения. Нико поклялся самому себе, что все-таки найдет способ. Однажды он бродил по Бедестену, предаваясь своим дерзким мечтам, и вдруг увидел Бабá – того самого мальчика, который украл у него деньги в первый день в Алжире. Нико смело зашагал к нему, Бабá обернулся и заметил старого знакомого. Сжав кулаки, Нико бросился на обидчика. Они упали на землю и долго катались в пыли. Нико пришел в такую ярость, что набросился на старшего по возрасту Бабá с неожиданной силой. Бабá удалось разбить Нико нос и скулу, но потом он быстро вскочил на ноги и убежал. С поля боя Нико ушел весь в крови, но с ощущением победы.

Каждую ночь перед сном он крутил в руках подаренную Марией монету, словно четки, и молился вслух. Он просил Господа вспомнить о его спасении и направить его руку против врагов: мучителя Мехмеда, палача Юсуфа и капитана галеры Али-аги, продавшего его в безбожный ад Алжира. Когда Нико закончил молиться, из темноты раздался голос Иби:

– Если станешь мстить за все причиненные тебе несправедливости, всю жизнь проведешь в погоне за местью.

– Да, – задумчиво ответил Нико и добавил без тени сожаления: – Думаю, так оно и будет.

– Тогда тебе лучше обращаться к другому Богу, – посоветовал Иби. – Если перейдешь в ислам, то уже никогда не станешь рабом на галерах или в карьерах. Надень тюрбан, и тогда тебя могут даже освободить.

– Моя душа будет гореть в аду! – возмутился Нико. – И если ты так думаешь, то почему не перейдешь в ислам сам?

– Бог давно забыл меня, а я забыл Его. В детстве я как-то молился Ему целый месяц. Потом месяц не молился. И никакой разницы не заметил.

– Твоя вера слаба!

– Не слаба, мой юный друг. Ее просто нет. И если твоя цель – возмездие, то тебе не стоит понапрасну волноваться, кому ты служишь. Я попал в рабство в детстве, сначала жил на Сицилии, потом меня увезли в Алжир. Христианская страна, потом – мусульманская. Я видел, что берберийский Аллах любит мстить, как и Бог твоих отцов. Но в этих краях Аллах окажется тебе куда полезнее. Мехмед тоже отступник. Он перешел в ислам, а теперь посмотри, какой властью он обладает!

– Мехмед вообще ни во что не верит! Он не следует зову муэдзина! Я видел, как он пьет вино!

– Все правоверные, пока стоят в мечети, – рассмеялся Иби. – А стоит им выйти оттуда, как они забывают о вере. В доме Фарука истинно верующий только Юсуф. Хозяин сам пьет много вина, ну разве что не в священный месяц Рамадан, тогда он пьет в два раза больше. И все же он совершил паломничество в Мекку. Так делают все мужчины на пути в райские кущи: одной ногой стоят в пороке, а второй – в добродетели. Тебе нужно выбрать путь, который даст тебе больше шансов выбраться из той жизни, которая тебя ждет. Перейди в другую веру, мой юный друг.

– Никогда! – горячо воскликнул Нико, повернулся к богохульнику спиной и попытался уснуть.

Позже он поговорил об этом с Леонардусом. Корабельных дел мастер сказал, что и сам бы сделал именно так, но его талант слишком высоко ценится в этих краях.

– Лучше перейди в ислам, пока еще мало знаешь, да и то если тебе позволят, – сказал мастер. – Почти все корсары – отступники, которых когда-то похитили у родителей и обратили в ислам или воспитали мусульманами с детства. Даже Тургут, лучший среди всех.

– Но я хочу быть рыцарем! – возразил Нико.

– А кто такие рыцари? – сплюнул на пол Леонардус. – Те же корсары, только с крестами! Какая разница, во имя кого грабить и убивать?

– Богу есть разница! – выпалил Нико. – Это всем известно!

Леонардус мрачно рассмеялся и сделал глоток из фляги.

Как бы ни старался Нико, что бы он ни делал, у него никак не получалось угодить Мехмеду. Старший раб продолжал искать способы заманить его в ловушку и никогда не упускал возможности выставить его в дурном свете перед Юсуфом, регулярно получавшим отчеты о его бесполезности. Нико обвиняли в том, что разбилась посуда, из кладовой пропал сахар, зерно отсырело после грозы. Повар научил Нико готовить маколик – особо любимый хозяином деликатес. Нико с гордостью подал свое творение женщинам, но те плевались от горечи. Мехмед испортил блюдо, подсыпав туда квасцов, но в дураках остался Нико. Каждый день случалось что-то новенькое, какой-нибудь небольшой скандал, и Мехмед всегда обставлял все так, будто виноват в произошедшем Нико, и никто другой. Такая несправедливость мучила мальчика, но протестовать не имело смысла. Его слово против слова Мехмеда не значило ровным счетом ничего.

Разумеется, Нико куда больше нравилось свободное существование на верфях, чем бесконечные интриги в доме. В гавани ему никогда не приходилось заниматься работой, а вот посмотреть всегда было на что. Со стоявшего у горна кузнеца сходило семь потов, пока он делал гвозди и скобы или точил и чинил инструмент. Неподалеку сшивали латинские паруса, а рядом закручивали конопляные волокна сначала в одну сторону, превращая их в пряжу, потом в противоположном направлении в более толстые пучки, а затем сплетали канаты. В другом месте длинными скобелями стругали мачты из увесистых деревянных брусьев, а плотники и столяры изготавливали шпангоуты и обшивку корпуса, а затем скрепляли доски деревянными нагелями. Такелажники готовили сети для абордажного боя и защиты команды корабля в бою, на случай если упадет мачта. Нико бывал повсюду, залезал на катушки канатов, сидел на крышах бараков, наблюдал за полетом чаек в ярко-голубом небе, слушал мерный шум прибоя и ощущал, как морской бриз ерошит ему волосы.

Больше всего ему нравилось быть рядом с Леонардусом. С ним он чувствовал себя как дома, потому что они говорили на одном языке и потеряли одну родину. Леонардус был остер на язык, но иногда хвалил Нико, когда тот хорошо выполнял какое-нибудь поручение, а порой даже улыбался ему. Такой привилегии мало кто удостаивался.

Леонардус мог рассказать обо всем на свете, дополняя свои рассказы воспоминаниями о проведенном в море времени и сказками о корсарах, бороздивших его просторы. Он знал все на свете о течениях и ветрах, странах и портах, казалось, у него есть история на любой случай. Нико не всегда понимал, где заканчиваются факты и начинается вымысел, но это было и не важно, ведь ему было очень интересно и то и другое. Он узнал о племени, использовавшем какое-то таинственное растение, вызывавшее грезы, чтобы совратить спутников Одиссея.

– Их звали лотофагами, – рассказывал Леонардус. – Жили они на Джербе. Теперь этот остров принадлежит Тургуту. Умная он сволочь, этот Тургут! Его называют Мечом Ислама. Однажды флот генуэзского адмирала Андреа Дориа, который превосходил противника по количеству и вооружению, столкнулся с малочисленной эскадрой Тургута и запер их в бухте на Джербе. Любой смертный смирился бы с поражением, но только не Тургут! Он приказал построить дорогу через остров и погрузить галеры на колесную тягу. Островитяне работали на него в поте лица и перетащили корабли на противоположный берег. Тургут ушел от врагов, целый и невредимый, как сиськи монахини! Великий Дориа только через два дня понял, что осаждает пустую гавань! Над ним смеялся весь свет, от Геркулесовых столпов до Золотого Рога. Готов побиться об заклад, после этого он и сам сожрал лотос!

Леонардус болтал без умолку, перемежал рассказы о том, какой должна быть хорошая мачта, легендами о сиренах, указывал на неаккуратные швы на латинских парусах и тут же предавался воспоминаниям о венецианских гильдиях. Он учил Нико завязывать узлы, считать до ста по-турецки, определять по цвету воды в заливе, что происходит с течениями. Нико понимал, что природа наделила его умом, но перед Леонардусом мальчик просто преклонялся, поскольку, казалось, мастер знает все на свете. Как зачарованный, Нико ловил каждое его слово.

Замечательнее всего было то, что, находясь вдалеке от Мехмеда, Нико мог поесть. Работников верфей кормили лучше, чем всех остальных рабов Алжира, а Леонардуса еще лучше, чем кого бы то ни было. В полдень работники усаживались в тени и ели лепешки, а один из рабов подавал Леонардусу и его новому помощнику Нико жареных цыплят, варенные в шафране яйца и нектарины. Леонардус делал вид, что не замечает, как Нико заворачивал фрукт или кусок цыпленка в тряпицу и засовывал за пазуху, чтобы потом отнести Иби.

Как-то раз Леонардус начал строить киль нового корабля. Это, объяснил он Нико, самая сложная часть строительства корабля, именно по ней можно отличить корабельных дел мастера от любителя. Киль определяет размеры и пропорции корабля, закладывает структуру корпуса.

– Все зависит от этого шага, – сказал он. – Ошибись – и лучшая из галер станет лишь второсортной посудиной, если вообще поплывет. Сделай все верно – и она заскользит по волнам, как молодой член в старой шлюхе!

С лесного двора мастер отбирал длинные кедровые доски и выкладывал их на стапель. Им предстояло стать фальшкилем, который можно будет заменить, когда он износится от многочисленных швартовок. Поверх кедровых Леонардус выкладывал еловые доски, а потом соединял их. Это все было довольно просто, а вот дальше он начал делать нечто удивительное, на что Нико смотрел во все глаза, хотя и ничего не понимая.

Работа у Леонардуса спорилась. Нико старался не отставать, подносил мастеру штыри, веревки, бумаги и резцы. Леонардус носился туда-сюда, выкладывал доски, проводил мелом линии, направлял линии распила. Работники натягивали веревки и передвигали их под его руководством.

– Вот, это наша точка отсчета, – сказал мастер Нико. – Эй, ты! Держи вот так! – крикнул он, перелез через веревки и пометил нужную точку, вбив туда гвоздь. – Вот продольный изгиб! – воскликнул он, чертя рукой линии, видные ему одному. – Веревки на деревянных планках помогут разместить несущие элементы корпуса… нужно поделить эту длину на три абсолютно равные части и исходя из этого сделать новую отметку…

Нико ошеломленно кивнул, глядя, как веревки и доски взмыли в воздух над килем, отмечая места, где необходимо разместить постоянные элементы. Трое плотников помогли отмерить точки отсчета на киле. Двое работали на шпангоутах, а третий выкрикивал результаты Леонардусу, который записывал получившиеся цифры на бумагу.

Леонардус почесал затылок и, поморщившись, сказал:

– Вот это самое сложное. Доски корпуса должны сужаться от носа к корме – вот так, понимаешь? Если сужение слишком резкое, галера будет вихлять, как пьянчужка, выходящий из таверны! Если сужение слишком плавное, она будет барахтаться в море, как свинья в луже. А вот теперь пойдем-ка поколдуем!

Развернувшись, он зашагал к плазу, где надо было разложить, распилить и соединить изогнутые футоксы – нижние шпангоуты корпуса. Туда Леонардус не пустил никого, кроме своего нового помощника Нико.

– Это я всегда делаю только сам, – объяснил ему Леонардус. – Никто никогда не видел, как я это делаю, и – Христом клянусь! – не увидит. Ты здесь только по настоянию Юсуфа, но это не важно. Тебе надо сто раз увидеть, как я это делаю, прежде чем ты поймешь, что происходит, но я все равно сдохну раньше, чем сделаю это еще сто раз!

Нико заглянул Леонардусу через плечо: тот нарисовал на бумаге полумесяц.

– За радиус берем то, насколько кормовой шпангоут уже в основании, чем мидель-шпангоут, – бормотал он, привычными движениями перемещая компас по бумаге. – Потом рисуем восемь параллельных линий внутри, вот так… Каждая линия – это каждый пятый шпангоут, и под конец я смогу рассчитать размеры каждого шпангоута. – Через несколько минут он с довольным видом разогнулся и посмотрел на свое детище. – Боже, только глянь на эту линию! Это же изгиб женского бедра изнутри, там, где соединяется… – Покосившись на Нико, мастер улыбнулся. – Ну, ты про это пока еще ничего не знаешь, да, парень? Вот так все выглядит правильно, а больше тебе пока знать и не надо. У меня стояк от одного вида! Сегодня вечером позову шлюху, клянусь отсутствующими причиндалами Иисуса!

Он начал переносить на чертеж мерки, которые записал со слов плотников, читал вслух и переписывал:

– Пятнадцать, четырнадцать и три, тринадцать и восемь, тринадцать и два…

– Прошу прощения, – вдруг перебил его Нико. – Вы сказали «тринадцать и восемь»?

– Да, а что?

– Тринадцать и шесть. Я слышал, что крикнул вам плотник.

– Что за чушь, парень?! Я же записал, вот смотри! – нахмурился Леонардус и показал бумагу Нико, но тот даже не понял, куда смотреть. – Да чего я тебе показываю-то?! Ты же даже читать не умеешь!

– Не умею, господин, – ответил Нико. – Но это не важно. Он сказал «тринадцать и шесть». Вы просто неверно записали, вот и все.

– Кровь Христова, парень… – Леонардус собрался было вернуться к работе, но все-таки отвлекся. – Что ж, хорошо, проверим!

Они вышли на улицу, и Леонардус собственноручно переснял мерки.

– Тринадцать и шесть, и правда, – покачал он головой.

Зайдя внутрь, Леонардус снова склонился над чертежом и внес нужные поправки. На лице появилось любопытство, и мальтиец медленно выпрямился.

– Как ты это сделал? – спросил он.

– Что?

– Запомнил одно число из сотни и понял, что я ошибся. Как ты это сделал?

– Точно не знаю. Просто я это умею, – пожал плечами Нико.

Некоторое время Леонардус молча смотрел на мальчика. От его взгляда Нико стало не по себе, потому что в глазах мастера внезапно промелькнул холод.

– Что я сказал по поводу второго шпангоута? – тихо спросил мастер. – Ты запомнил?

– Да, господин. Его размер определяется двумя наименьшими мерками от средней нижней точки до второй отметки, – произнес Нико, не имея ни малейшего представления, что все это значит.

Леонардус уставился на него, постепенно начиная понимать, что происходит.

– Эль-Хаджи Фарук знает, что ты это умеешь? – спросил он с неожиданной злостью в голосе, и Нико заметил, что все его тело напряглось.

– Да, господин, – сжавшись, ответил Нико. – А что такого? Он сказал, что это хороший фокус для рынка, вот и все. Что когда-нибудь я буду выступать в цирке с мартышками.

Леонардус бросился на Нико, словно тигр, схватил его за плечо и ударил о стену. Задыхаясь, Нико болтался в его руках, совершенно ничего не понимая. Побагровев от гнева, Леонардус орал:

– Ах ты, грязный сын шлюхи! Вонючий подлец! Во имя крови Христа, ты за мной шпионил!

– Нет! – зарыдал Нико. – Никогда! Я не понимаю, о чем вы! Я не шпионил! Я же просто смотрю!

– Да он готов убить за мои секреты! – схватив Нико за запястья, закричал Леонардус. – Ему не удавалось выведать их у меня другим способом, а теперь он получит их от тебя! Что ты ему рассказал??? – рявкнул он, бешено вращая покрасневшими глазами. – Что ты ему рассказал??? – повторил он вопрос, встряхнув Нико, и швырнул его на пол.

– Ничего! – задыхаясь, крикнул Нико. – Его даже нет дома! Никто меня ни о чем не просил!

– И не попросит! – Леонардус схватил со стола острый дексель и шагнул к Нико. – Потому что мертвые не говорят!

Нико закрылся рукой, чтобы защититься от удара острого как бритва инструмента, которым мастер мог бы отсечь ему голову одним махом.

– Умоляю, Леонардус, поверьте мне! Я ненавижу их! Я никогда им ничего не скажу!

Мастер уже приставил лезвие, по шее Нико потекла струйка крови.

– Они тебя заставят! Отрежут тебе пальцы на ногах, как мне! Вывернут тебя кишками наружу и бросят их собакам, а ты будешь смотреть! Сколько ты сможешь хранить тайну, если тебя начнут поджаривать на медленном огне? Ты сам будешь умолять их выслушать тебя, чтобы они оставили тебя в живых!

– Я им навру! Я стану рыцарем! Я никогда не стану помогать им, и пусть отрежут мне пальцы! Я не такой трус, как вы!

Леонардус дернулся, словно его ударили. Тяжело дыша, он опустился на пол. Лезвие дрожало у него в руке. Хитрый засранец Фарук! Алжирские галерные мастера владели искусством кораблестроения, а Леонардус познал кораблестроение как науку. Алжирцы неплохо справлялись со своим делом, но они прекрасно знали, что его корабли превосходят их по максимальной скорости, пусть всего на минуту, но иногда именно эта минута и решала, вернется галера домой с богатой добычей или с пустыми руками, а может, и не вернется вовсе.

Корсары требовали его галер. Фарук мог бы продавать в пять раз больше, если бы Леонардус мог строить больше. Конечно, возможно, это был просто вопрос времени и рано или поздно Фарук все равно бы разузнал его секреты – за ними охотились все верфи, такие секреты были у всех мастеров, и каждый мастер хранил их в тайне, – но Леонардус не собирался облегчать ему задачу. Тайные знания позволяли ему сохранить голову на плечах. Он знал, что должен убить Нико, убить прямо сейчас и разобраться с угрозой раз и навсегда. Но за проведенное вместе время он успел полюбить Нико, к тому же тот еще не видел всего процесса, а от обрывочных знаний Фаруку было мало толку. А ложные сведения, вдруг понял Леонардус, могли еще и навредить ему.

– Что ж, хорошо, парень, – кивнул он. – Поговорим как мужчина с мужчиной. Я верю слову соотечественника. Когда они наконец начнут расспрашивать тебя, скажешь им, что ничего не знаешь. Если выдашь им все слишком легко, они поймут, что здесь что-то не так, и тебя высекут. Так что поводишь их за нос, а потом расскажешь им вот что!

Остаток дня Леонардус рассказывал Нико тайные математические формулы построения корабля, который пойдет на дно, как только выйдет в море.

Первая жена Эль-Хаджи Фарука оказалась бесплодной. Многие мужчины в такой ситуации развелись бы, но Фарук этого не сделал. Сына Юсуфа ему родила вторая жена. Она умерла при родах, и Амира осталась главной женой хозяина.

Она изо всех сил старалась доставить ему удовольствие в постели. Какое-то время он пылал к ней страстью, но с тех пор много воды утекло, и уже много лет он не навещал ее покои. Если господин желал женщину, то приходил к одной из младших жен или к наложницам, имевшимся у него в каждом городе, где пролегал его путь. Но чаще всего Эль-Хаджи Фарук предпочитал мальчиков. Амира спокойно делила мужа с другими, особенно когда поняла, что не сможет родить ему наследников, но, когда он перестал желать ее вообще, не выдержала и стала заводить любовников – десятками, свободных и рабов, мавров и берберов, иногда даже Аббаса, огромного чернокожего, пока ее муж в пьяном беспамятстве спал под крышей того же дома. Опасность возбуждала ее так же сильно, как его – мальчики.

Когда звезда Мехмеда стала меркнуть, в постель Амиры попал и он. Он запрыгнул к госпоже без тени сомнений и начал льстиво угождать и удовлетворять все ее прихоти. Между ласками Мехмед рассказывал ей все, что знал о хозяине и об остальных обитателях дома. Амира презирала его. Однако он был умелым любовником, притворялся, что наслаждается проведенными вместе вечерами, и ревностно хранил тайны хозяйки. Она спала с ним, поскольку он знал все ее секреты, но выдать их теперь мог лишь ценой собственной жизни.

Она видела, как Мехмед постоянно пытается навредить Нико. Ложь и манипуляции Мехмеда были шиты белыми нитками – он пытался сохранить свое положение в доме. Квасцы в маколик – типичный грубый ход в его духе; Мехмед, как всегда, перестарался.

Вне зависимости от того, насколько хорошо ему удавалось скрывать свое отчаяние, Мехмед становился опасным. Амира подумывала приказать Аббасу задушить его шелковым шнуром, но боялась разгневать мужа, который все еще был неравнодушен к умениям Мехмеда, но уже не так, как раньше. Госпожа полагала, что не за горами тот день, когда Эль-Хаджи Фарук задушит Мехмеда в приступе ярости или продаст его бею, вкус которого не столь изыскан. А уж она по юноше плакать точно не собиралась.

Неудивительно, что Мехмед постоянно строил козни против Нико. Мальчик обладал незаурядной внешностью, чистой и нежной кожей, чувственно изогнутыми длинными ресницами, за которыми скрывался еще невинный взгляд. Ему было совершенно несвойственно коварство, к тому же природа наделила его блестящим умом. Пересказывая услышанные на базаре истории, он запоминал все до малейших подробностей, до тончайших интонаций, которые использовали опытные сказочники, поэтому, даже когда он не понимал смысла того, что говорил, казалось, что эту историю придумал он сам. Амира радовалась, глядя, как растет Нико. Этот ребенок уже скоро превратится в прекрасного юношу.

Госпожа редко интересовалась рабами – не более, чем бегавшими в переулках петухами, – и обычно не разделяла увлечения мужа мальчиками. Однако Нико был настолько привлекателен, что она начала лучше понимать супруга. Ей хотелось заботиться о нем, защищать и воспитывать. После происшествия с подсыпанными в еду квасцами Амира сказала Нико, что он не должен позволять так с собой обращаться.

– Ты умнее всех, кого я знаю, но Мехмед всегда перехитрит тебя. Ты должен найти способ оказываться умнее таких мужчин, как он, или они всегда будут превосходить тебя.

Но помимо того, что Амире хотелось защитить Нико, с самого первого момента знакомства с ним у нее появилась и другая идея, настолько же мучительно-сладкая, насколько и опасная. Она хотела заполучить Нико раньше, чем это сделает ее супруг. Она бесконечно дразнила его и испытывала все большее возбуждение каждый раз, когда он краснел или смущенно отворачивался. У нее никогда не было любовников моложе пятнадцати-шестнадцати лет, и она задумалась, можно ли научить Нико владеть телом так же виртуозно, как он владел своим умом. Амира решила выяснить это любой ценой.

Как-то раз, когда все жены отправились в мечеть совершать еженедельный джума-намаз, Амира сказалась больной и осталась дома. Мехмеду она приказала следить, чтобы после завтрака ее никто не беспокоил.

Госпожа была в своей личной ванной комнате и вытиралась пушистым полотенцем, когда послышалось тихое шуршание ковров, а потом до нее донесся аромат свежих лепешек и меда – это означало, что в спальню вошел Нико. Наверняка сидит под дверью и терпеливо ждет госпожу. Амира нанесла пудру и духи, надела прозрачную сорочку, а поверх нее шелковый халат чуть поплотнее, вплела в волосы ленты, отодвинула висевший в дверном проеме занавес и вошла в спальню.

Нико тут же вскочил на ноги и улыбнулся, почтительно приветствуя хозяйку. Халат был слегка распахнут спереди. Амира прекрасно понимала, что сквозь прозрачный материал проступают плавные очертания ее груди, и даже не думала прикрываться. Нико смущенно отвел взгляд, переминаясь с ноги на ногу.

– Я голодна, Нико, – сказала она, опускаясь на подушки и опираясь на локоть, и Нико скромно подошел к ней с подносом в руках в напряжении оттого, что здесь явно что-то не так. – Присядь, – произнесла госпожа, показывая на подушку рядом с собой.

По уже заведенному у них обычаю Нико разрезал лепешку и аккуратно намазал ее медом, налил в чашку подогретое козье молоко и обеими руками протянул ей. Амира взяла чашку и поставила ее рядом с собой, даже не притронувшись. Медленно, не сводя с него глаз, она взяла руку Нико и поднесла к щеке. Он напрягся и перестал дышать. Она улыбнулась, замечая его неопытность. Нико держал руку совершенно неподвижно, чтобы не оскорбить хозяйку неловким движением. Пальцы были еще теплыми от молока, и их прикосновение показалось ей очень приятным. Прикрыв глаза, она медленно, чувственно поцеловала его пальцы один за другим.

Приоткрыв глаза, Амира заметила, что глаза Нико открыты и он смотрит не на нее, а в потолок, пребывая в глубокой задумчивости.

– О чем ты думаешь, Нико? – ласково спросила она.

– О модели корабля, госпожа! – тут же ответил он. – Мастер Леонардус рассказал мне, что в Венеции сначала делают модель корабля, а потом уже строят сам корабль. А еще я думал, что ваша лепешка остывает. Хотите кусочек?

Он выпалил все это настолько по-детски, что очарование момента тут же пропало и глаза женщины вдруг наполнились слезами. Она выпустила его руку и вытерла глаза. Он же просто раб. Почему он так на меня влияет?

– Я разозлил вас, госпожа? Простите меня, я не хотел! Что мне сделать?

– Оставь меня одну, – прошептала она, плотнее запахивая халат.

В ту ночь Нико лежал без сна, тревожась о том, что его подвергли проверке, а он провалил ее еще до того, как все началось. Он понимал, что все это как-то связано с сексом. Хотел разбудить Иби, рассказать ему, что произошло, и спросить совета, но ему стало стыдно собственной глупости. Больше всего его беспокоило, что такое невежество в этих вопросах помешает ему хорошо служить хозяину, с которым, как прекрасно понимал Нико, ему предстоит подобная встреча. И тогда, думал он, хозяин будет недоволен мной, а если Эль-Хаджи Фарук кем-то недоволен, то тут до смерти рукой подать.

Когда хозяин подвергнет его такой проверке, было совершенно неизвестно. Поговаривали, что Эль-Хаджи Фарук неожиданно покинул Тунис и уехал в Венецию. Такие внезапные изменения планов случались нередко, и в данном случае это означало, что у Нико в запасе еще несколько месяцев.

А вдруг удастся сбежать до его возвращения? Леонардус наверняка захочет попытать счастья еще раз. На следующий день, как только Нико остался с мастером наедине, он тут же заговорил с ним об этом:

– Как вы думаете, мастер, не стоит ли нам начать планировать побег?

– Мм… возможно, что и так, – ответил он.

Нико уже достаточно хорошо узнал Леонардуса, чтобы у него зародились подозрения. Он заговаривал с Леонардусом о побеге уже в четвертый или пятый раз, и тот всегда замолкал и делал вид, что ему все равно, хотя, вообще-то, Леонардус был не из тихих и молчаливых. Это окончательно убедило Нико в том, что корабельных дел мастер что-то замышляет. Нико продолжал крутиться на верфях, смотреть в оба глаза и слушать в оба уха, но не замечал ни малейшего признака того, что у Леонардуса есть намерение сбежать и не провести остаток своих дней в плену у алжирцев.

Глава 9

Мальчик в одиночку лазил по скалам Гоцо, свисая на веревке примерно в двухстах футах над линией прибоя, пенившегося на острых скалах далеко внизу. Сверху веревка была привязана к дереву, а на другом конце сделана скользящая петля, благодаря чему мальчик поднимался и спускался, ловко завязывая целые серии сложных узлов.

Ему были известные все секреты известняковых скал. Днем он искал хорошо спрятанные от хищных птиц голубиные гнезда. Он ждал, пока взрослые особи начнут летать туда-сюда, и замечал месторасположение гнезд. Когда птицы улетали, он натягивал свернутую сеть над углублением, где находилось гнездо, находил себе удобное место для ночлега неподалеку и привязывал себя веревкой. После наступления темноты, когда птицы залетали внутрь, он разворачивал сеть, а на следующее утро поднимал сеть с добычей: яйцами и мясом. Это было опасное занятие, и многие смельчаки погибали, лазая по скалам таким образом, но мальчик жил на скалах с шести лет и пользовался веревкой ловко и бесстрашно.

Было время, когда ему удавалось кормиться на скалах и даже продавать перья, но птицы слишком долго терпели присутствие чужака, и теперь их становилось все меньше и меньше. Он знал и другие скалы для охоты в Мджарр-иш-Шини и Та-Сенк, но боялся ходить туда, чтобы не столкнуться с кем-нибудь. Парнишка уже давно жил один, и чем дольше он не видел других людей, тем больше боялся встречи с ними. Он знал, что однажды придет время, когда голод победит страх и заставит его пойти на такой риск.

За последние недели он больше времени потратил на поиски ягод, но из-за долгой засухи на кустах почти ничего не было, и мальчик ходил с пустым желудком. Рыбалка тоже не задалась – он потерял свой последний крючок, пытаясь подсечь большого морского окуня, а замены не было. Даже нож, драгоценный тяжелый охотничий нож из дамасской стали, когда-то принадлежавший его отцу, сломался в то утро, когда он уронил его, болтаясь на веревках. Ему удалось достать его, но бóльшая часть клинка ушла на дно, остался лишь небольшой обломок. Конечно, его можно было заточить, но все равно это уже мало напоминало нож.

Жизнь становилась тяжелее. Скоро ему придется что-то делать, что-то новое. Пока непонятно, что именно, а потому он просто пытался не обращать внимания на голод и играл в свою любимую игру. Мальчик обожал ощущение невесомости высоко над скалами, любил отталкиваться от скал и парить над водой, словно птица, пока веревка не возвращалась обратно, и тогда он отталкивался снова. Он мог заниматься этим часами, раскачиваясь в петле, как на качелях. Он отталкивался от скалы босыми ногами, даже не глядя, что делает, просто зная, что скала там, долго и лениво скользил по воздуху и снова касался ногами камня. Мальчик смотрел на небо, на облака, на солнце, оно кружилось и сияло из-за скалы…

И тут мальчик резко остановился.

На верху скалы стоял человек и смотрел вниз, прямо на него. В эту часть Гоцо, острова к северу от Мальты, обычно никто не забредал. Здесь не было ни души уже почти год. Мальчик видел людей лишь издалека.

Он попался, спрятаться уже не получится. Солнце стояло ровно за головой мужчины, поэтому мальчик не видел его лица. Он не мог понять, вооружен ли незнакомец.

– Уходи! – крикнул он, но мужчина не тронулся с места.

Мальчик выхватил то, что осталось от ножа, пытаясь скрыть тот факт, что лезвия толком нет.

– Убью! – крикнул он.

– Думаю, ты смог бы, если бы ударил меня по затылку, – отозвался незнакомец, разглядывая сломанный нож. – Ты убиваешь всех, кто приходит сюда ловить рыбу?

– Уходи! Это мои скалы!

– Тысяча извинений, ваша светлость! – вежливо поклонился мужчина. – Не знал.

Он неторопливо пошел вдоль скал, беззаботно насвистывая себе под нос. Перестав слышать свист, мальчик быстро поднялся по веревке. Мужчина исчез из виду и снова появился чуть позже, у подножия скал рядом с водой. Ловко прыгая с камня на камень, он добрался до галечной косы и, не оборачиваясь, уселся рыбачить.

Фенсу наживил сыр на крючок и забросил веревку в воду. Он спиной чувствовал, что мальчик следит за ним, но не оборачивался. Через час достал лепешку и мешочек с орехами из плетеной корзинки и как ни в чем не бывало принялся за еду. Вскоре он ощутил, что мальчик подобрался поближе, а потом заметил тень, упавшую ему через плечо на скалы и воду. Он обернулся и увидел мальчика совсем близко: осунувшееся чумазое лицо, впалые щеки, одежда изодрана в лохмотья. Мальчик смотрел не на него, он не мог отвести глаз от хлеба. Фенсу отломил кусок лепешки и протянул ему. Мальчик схватил угощение и проглотил его в один присест.

– Меня зовут Фенсу, – произнес мужчина, протягивая мальчику горсть орехов.

– Меня – Якобус, – с набитым ртом произнес мальчик. – Я не заметил вашей лодки.

– Я спрятал ее в бухте Шленди.

– Вы знаете Гоцо?

– Когда-то я жил здесь. Но уже давно не приезжал. Думал посмотреть, как тут с рыбалкой.

– У вас не очень-то получается, – сказал мальчик, глядя на веревку с крючком. – Так точно ничего не поймаете.

– Обычно как-то справляюсь, – улыбнулся Фенсу. – По крайней мере, я не так голоден, как ты.

– Я не ходил бы голодным, если бы у меня были крючки.

– Вот, – порылся в корзинке Фенсу, – держи. Смотри не потеряй. Покажи мне, как надо.

Якобус покрутил в руках крючок. Острие блеснуло на солнце.

– Заточен на славу, – одобрительно кивнул он и быстро прицепил крючок к веревке.

Фенсу протянул ему кусочек плесневелого сыра в качестве наживки, но Якобус тут же проглотил его, и мужчина поморщился. Мальчик встал на четвереньки и принялся переворачивать камни, пока наконец не нашел то, что искал, – блестящего черного жука. Насаживая его на крючок, Якобус смотрел, как жук отчаянно дергает лапками. Он пошел по косе в сторону берега и забросил крючок там, где Фенсу решил, что место слишком мелкое и ловить нечего. Через пять минут Якобус вытащил рыбину и бросил ее, трепыхающуюся, на гальку, а потом добил камнем. Быстро орудуя обломком ножа, он счистил чешую и отрубил хвост, а потом съел ее сырой вместе со всеми внутренностями, жадно обгрызая мясо с костей.

– Рыбачить, как я погляжу, ты и вправду мастак, – сказал Фенсу, поглядывая на мальчика с легким отвращением, – а вот готовить тебе еще надо научиться.

– Меня отец научил рыбу ловить, – облизывая губы и пальцы, сообщил Якобус. – И по скалам лазить тоже.

– Он ловец птиц?

– Он был лучшим, если не считать меня, конечно. Потом упал, и ему ногу отрезали. Тогда стал пасти овец.

– Где он?

– Умер.

– А мать? У тебя есть семья?

– Их забрали корсары. Всех забрали.

Эту историю Фенсу знал не понаслышке. Два года назад рыцари ордена Святого Иоанна решили напасть на корсара Тургута в Тунисе. Атака провалилась. Турки отправили флот под командованием адмирала Синан-паши, в сопровождении Тургута и его галер, в рейд на Мальту и Триполи. Флот достиг своей цели прошлым летом. Рыцари ордена Святого Иоанна удержали оборону основного острова, и тогда Синан и Тургут повернули на Гоцо. Тургуту нужно было отомстить. Несколько лет назад здесь погиб его брат, тело сжег губернатор острова, тоже рыцарь ордена. Завидев приближение флота, жители Гоцо покинули свои дома и укрылись за стенами цитадели. Фортификационные сооружения были слабо укреплены, и сопротивление быстро сломали. Турки забрали в рабство всех. Пять тысяч душ – почти всех мужчин, женщин и детей. Оставили только двенадцать стариков, чтобы они рассказали всем жителям Мальты, что случается с теми, кто противится туркам.

Двенадцать стариков, подумал Фенсу, и одного мальчика.

– А тебя почему не забрали?

– Я работал на скалах. Никогда не приходил домой, пока все корзинки не наполню. Иногда не бывал дома по три-четыре дня. Наверное, они палили из пушек, но море шумит громче, и я ничего не услышал. Я как раз возвращался с корзинами и увидел, что случилось. Но они все уже были на кораблях. А остров горел… – Якобус запнулся и нервно сглотнул. – Я спрятался, – продолжил он, смущенно вытирая предательские слезы. – Подобрался поближе, пытался найти своих, но потом пришлось бежать. Турки разослали по острову патрульные отряды, чтобы те отравили воду в колодцах и все сожгли. Они гнались за мной. Я вернулся на скалы, три дня прятался в пещере, а потом не выдержал. Дождался темноты и вернулся в деревню. Там не было никого, даже собак. Наша хижина была рядом с замком. Они сожгли все дотла. Забрал с пепелища все, что нашел, – сети, крючки и этот нож. Остальное забрали турки.

– То есть все это время ты жил один?

– А больше никого не осталось. На Гоцо с добрыми намерениями никто не приезжает. Если я вижу кого-нибудь, то сразу прячусь. Точнее, прятался. – Он посмотрел на Фенсу. – Жил себе как жил, но в последнее время ягод стало совсем мало, да и охота идет так себе. Мне нужны крючки и новый нож. Веревки были хорошие, но и они изнашиваются. Со мной все будет в порядке. Просто надо понять, откуда это все взять.

У Фенсу было три разных ножа. Он вытащил самый маленький и протянул мальчику:

– Вот, возьми. Мне он не нужен.

– Мне нечем вам заплатить, – сказал Якобус, глядя на сокровище, но не беря его в руки.

– Поймай мне еще рыбы. Я сюда за этим пришел.

Якобус ухмыльнулся и уже через минуту опустил в воду три тонкие веревки. Занимаясь рыбалкой, он незаметно доел орехи и хлеб Фенсу, но все равно выглядел голодным. Время от времени он проверял свои снасти, вытаскивал рыб и поглядывал на птиц. Он знал их всех: дроздов и голубей, славок и черноголовок, золотых иволг и козодоев, перепелок и бекасов. Одних он умел ловить, за другими только наблюдал.

– Как-то раз я поймал на скалах сокола, – похвастался он. – Отец продал его одному из сокольничих, а тот – рыцарям ордена Святого Иоанна. Слышал, они заплатили его в дань императору за острова, – гордо добавил он. – На одном том соколе, которого поймал я, отец заработал больше, чем за целый сезон работы пастухом. Он говорил, что у нас самые знаменитые соколы во всем мире. Их даже короли хотят заполучить, вы знали об этом? Они используют их для охоты, – без умолку болтал Якобус, продолжая доставать из воды одну рыбу за другой.

Поздно вечером Фенсу встал и поднял тяжелую корзину с рыбой.

– Мне пора. Лодка у меня маленькая, хочу успеть переплыть пролив до темноты.

– Вы могли бы заночевать здесь, – неожиданно тоненьким голосом произнес Якобус. – У меня есть место. Костер разведем.

– Меня жена ждет.

– А-а-а, – протянул Якобус, бросая в воду камень.

– Пойдем со мной, – предложил ему Фенсу, закидывая корзину на плечо.

– Зачем?

– Можешь жить с нами. Мы тоже живем в пещере.

– Мне уже одиннадцать, – фыркнул Якобус. – А может, и все двенадцать. Я сам могу о себе позаботиться.

– Не сомневаюсь, что можешь. Но мне не помешала бы помощь с рыбалкой. И мне кажется, что тебе тут бывает одиноко.

– Мне нравится жить одному, – замотал головой Якобус.

– Ну как скажешь, – пожал плечами Фенсу. – Может быть, еще увидимся. Удачной рыбалки, Якобус. И остерегайся корсаров.

Развернувшись, он пошел по косе к берегу, потом остановился, нарвал травы, окунул в воду и положил сверху на улов, чтобы рыба сохранила свежесть, потом обернулся и помахал мальчику рукой. Тот помахал в ответ.

Когда Фенсу почти дошел до своей лодчонки в Шленди, мальчик догнал его и взял за руку. Они сели в лодку и отчалили от берега вместе.

Якобус поселился в нише на верхних уровнях пещеры и устроил себе удобную лежанку из соломы. Фенсу был рад, что у них появился еще один добытчик пищи. Теперь он мог чаще работать плотником. Эта работа, как и воровство, приносила ему неплохие деньги. В первые несколько дней они рыбачили и охотились на мелкую дичь вместе.

– Остерегайся местных рыбаков, – предупредил его Фенсу. – Они выдадут тебя ордену за самовольную охоту!

По эдикту великого магистра наказанием за самовольную охоту было три удара плетью и год в кандалах на галерах. Если нарушение совершалось повторно, то незадачливого охотника ожидали пожизненные работы на галерах.

– Не боюсь я ваших рыцарей! – отозвался Якобус. – Да и не поймают они меня ни за что.

Даже Фенсу не умел охотиться так же ловко, как этот мальчишка. Вскоре в котле булькали настоящие деликатесы. Якобус приносил в пещеру пойманных в источниках у Мдины угрей и черепах из залива Святого Павла. Все это было как нельзя кстати, потому что ел Якобус за троих.

К известию о том, что Фенсу – еврей, Якобус отнесся с полным безразличием. Сам он не исповедовал никакую религию и хотел только ходить сытым, а еще убить людей, которые забрали его семью.

Если рядом был кто-то, кроме Фенсу, Якобус очень смущался и все еще побаивался других людей. Он спускался со своего насеста в пещере только для того, чтобы добыть еды. Он никогда не ел с остальными, хватал миску и ложку и забирался обратно в свое гнездо. Оттуда он наблюдал за странными религиозными церемониями: танцами и играми. Его звали присоединиться, но он не приходил.

В конце концов, всего через две недели после начала его жизни в пещере, его заставила спуститься вниз особая веселая еврейская церемония, а также присутствие девочки из Биргу по имени Мария Борг.

Остававшиеся у Марии сомнения по поводу еврейских ритуалов в Мекор-Хаким окончательно развеялись на Пурим, праздник, посвященный победе добра над злом. Это была история о том, как евреи жили среди неевреев. Фенсу провел весь день в приготовлениях. Время было уже позднее. Мария со всеми попрощалась, потому что все равно старалась не присутствовать на религиозных церемониях. Она видела, что дневная гроза еще не закончилась, но тучи на небе, кажется, уже рассеивались. Марии не хотелось бежать домой под дождем, поэтому она решила подождать, пока гроза не пройдет. Она сидела у входа и наблюдала за происходящим. Фенсу стоял у источника, а вокруг него собрались слушатели и расселись на полу у костра. Он только закончил показывать удивительные фокусы, заставляя комочки глины исчезать за ушами у детей, доставая яйца из самых неожиданных мест, а одно вообще разбил прямо над головой ювелира Коула.

Когда слушатели достаточно развеселились, он начал рассказывать историю Пурима.

– Будь благословен, о Элохим, источник всего сущего, благословивший наши жизни Твоими законами, – читал он по памяти, – и приказавший нам читать Книгу Есфирь… – он посмотрел на слушателей и пожал плечами, – но у меня нет Книги Есфирь, да если бы и была, я бы не смог прочитать ее, поэтому придется вам поверить мне на слово!

Дети восторженно визжали и хлопали в ладоши, предвкушая, что будет дальше.

Мария, глядевшая во все глаза на Фенсу, заметила, что и Якобус наблюдает за собравшимися со своего насеста, высоко на противоположной стене. Она уже видела мальчика там раньше, заметила, что он за ней наблюдает, и помахала ему рукой. Мария не разглядела, махнул ли он ей в ответ: ей было видно только макушку головы да белки глаз, мальчик смотрел вниз на залитую светом огня пещеру.

Фенсу начал рассказывать историю из Ветхого Завета – историю про Есфирь, скромную еврейскую девушку, персидского царя по имени Артаксеркс и злого великого визиря Амана, который хотел истребить всех евреев в царстве, поскольку считал их опасными мятежниками.

Фенсу не просто пересказывал историю. Он разыгрывал ее по ролям, меняя голос, наряды и позы, изображая разных героев. Когда он превратился в Есфирь, голос стал выше на целую октаву, ресницы затрепетали и он упал без чувств. Дети от души хохотали. Мария, все еще дрожавшая после ливня, подсела поближе к огню рядом с Еленой. Фенсу тем временем превратился в царя Артаксеркса, нацепил корону со страусиными перьями и начал важно расхаживать по пещере, говоря низким голосом. Потом он стал женой царя Астинь, заговорил фальцетом и заверещал, когда царь прогнал ее за предательство. Мария внезапно почувствовала, что кто-то сел рядом с ней. Якобус. Он не обращал ровным счетом никакого внимания на Фенсу и смотрел только на Марию. Девочка улыбнулась. Он неуклюже прикоснулся к ее волосам, так и не сводя с нее глаз.

Фенсу уже стал героем – дядей Есфири Мардохеем. Он спрятался за каменную колонну, а потом выскочил оттуда в длинном плаще и со строгим выражением лица и произнес пламенную речь, предупреждая царя о том, что в царстве Артаксеркса поселилось зло.

– Ты похожа на мою сестру Роману, – прошептал Якобус.

– А ты немножко похож на моего брата Нико. – Мария взяла его за руку.

Мальчик улыбнулся ей в ответ, и Мария снова вернулась к спектаклю, постоянно ощущая на себе его взгляд. Пока шел спектакль, Якобус все больше расслаблялся и наконец тоже начал смотреть представление.

Всякий раз, когда Фенсу становился негодяем великим визирем Аманом или хотя бы произносил его имя, дети гремели трещотками, которые для них сделал Фенсу, и пытались перекричать злодея, потому что Аман собирался убить всех евреев в царстве. Когда это произошло в первый раз, Мария просто наблюдала за тем, как это делают другие, хихикая над странным зрелищем. Во второй раз она тоже схватила трещотку и стала крутить ею, крича вместе с остальными.

Храбрая Есфирь, рискуя собственной жизнью, рассказала царю, что она еврейка, и обвинила великого визиря в злокозненном замысле, и царь приказал казнить его. Когда Фенсу, а точнее, Амана уже повесили, он вытаращил глаза, надул щеки и стал извиваться, даже Якобус радостно закричал и затопал ногами, но руки Марии не выпустил. Потом накрыли стол со скромным угощением, и Мария осталась еще подольше. Элли протянула ей чашку теплого козьего молока с медом. Мария отказалась, решив, что это имеет какое-то религиозное значение. Фенсу усмехнулся над ее осторожностью.

– Не волнуйся, – будто прочитав ее мысли, сказал он. – Даже если выпьешь молока на Пурим, еврейкой от этого не станешь.

Вечер выдался просто чудесный, в конце которого евреи Есфирь спаслись, а Мария раз и навсегда решила, что евреи из Мекор-Хаким не могли быть теми же самыми евреями, о которых в деревне рассказывали страшные истории, ну а Якобус решил, что, когда вырастет, обязательно женится на Марии Борг.

После этого Мария старалась не пропускать ни одного праздника. Ей все еще было неловко участвовать в них вместе со всеми, чтобы случайно не совершить греха; от отца она свои походы тщательно скрывала. Если бы тот узнал, что она якшается с евреями, то избил бы ее так, что она не смогла бы сидеть очень долго, а о том, что бы с ней сделал дон Сальваго, не хотелось даже и думать. Мария рассудила, что просто смотреть и слушать, а иногда трогать и пробовать – не грех, главное, держать данное самой себе слово, что при первом же признаке появления дьявола она сбежит оттуда со всех ног и уже никогда больше не вернется.

На Хануку она увидела, как празднуется чудо с маслом и каждую ночь на протяжении восьми дней зажигают по одной свече в меноре. На Суккот, праздник урожая, они вместе строили сукку с видом на море – хижину из камней, хвороста и палок, украшенную сушеными водорослями и свечами. Урожая в тот год не было, но Фенсу не упускал ни одной возможности устроить праздник или поблагодарить Бога.

– Сегодня мы живем в роскошном доме, – произнес он, показывая на пещеру, – но, возможно, когда-нибудь будем жить в хижине, – показал он на сукку, – и мы должны радоваться любому дому, которым одаряет нас Элохим.

И они радовались, и ели луковый суп, и пили горячую воду с медом. Они развели костер и танцевали под звездами под музыку цимбал Елены. В каждый свой приход Мария приносила Якобусу сладости. Он увивался за Марией, пока Елена не прогоняла его за назойливость.

Елене в пещере жилось хорошо, но она не переставала мечтать о том, чтобы уехать с Мальты, где у нее не было другого будущего, кроме как остаться шлюхой, будь то еврейской или нет. Девушке хотелось большего. Она спала с мужчинами, рассказы которых будили в ней мечты о богатстве, счастье и любви – и все это ждало ее где-то там. Они с Марией раз за разом пересказывали друг дружке истории итальянского сказочника, в основном романтические истории о любви. Они нравились Марии больше всего, хотя влюбленные без памяти герои и героини этих историй были очень далеки от реальности. Мария никогда в жизни не видела таких пар. Разве что Фенсу и Элли. Они, по крайней мере, казались добрыми друзьями и часто смеялись вместе. Но любви романтической, о которой так мечтали девочки, в их мире будто бы вообще не существовало.

– Потому что на Мальте такой любви не бывает, – объяснила ей Елена, – только соитие. Если мы хотим любви, надо ехать во Францию. А там – как знать, может, ты даже найдешь того, кто научит тебя читать!

Франция. Снова эта Франция, о которой так мечтала Мария. Франция с эфемерными полями люпинов, серебряными ложечками и великолепными замками, любовью и книгами, которые можно читать девочкам. Казалось, что все важное и красивое в этом мире существует только во Франции, а все серое, унылое и ужасное – только на Мальте. Сначала они просто лениво беседовали о побеге в тот мир. С тем же успехом они могли обсуждать желание уплыть куда-нибудь на облаке. Но постепенно в девочках росла решимость. Постепенно идея отъезда захватила их настолько, что они всерьез начали откладывать деньги на путешествие.

Сначала Мария продавала гуано и собирала валежник, а потом продавала его на факелы или на покрытие для крыш хижин в Биргу. Девушка трудилась изо всех сил, но зарабатывала очень мало, и это обескураживало ее. Нужно собрать гору гуано высотой с Шиберрас, чтобы оплатить проезд на корабле.

Она принималась за любую работу, но ей приходилось действовать очень осторожно. Если бы Лука узнал об этом, то избил бы ее до полусмерти, поскольку решил бы, что она делает это, потому что он сам не в состоянии обеспечить семью, хотя, признаться, частенько дело обстояло именно так. Мария была уверена, что сможет скрыть это от него. Отец работал от рассвета до заката и поэтому ни о чем не подозревал. К тому же, если Мария исправно выполняла свои обязанности по хозяйству, он ее вообще не замечал. С матерью Мария давно научилась обращаться так, как ей было нужно. Та была сплетницей, острой на язык, но на самом деле довольно скромной, плаксивой и слабой.

Работу было найти нелегко. Чаще всего девочку прогоняли с порога, неодобрительно морщась от ее наглости, но не всегда. Ткач нанял ее прясти пряжу, и она работала у него по нескольку часов в день. Прошли недели, он кормил ее обещаниями, но денег не платил. Она попыталась заговорить с ним об оплате, сначала вежливо, потом, когда оплаты не было уже два месяца, на повышенных тонах.

– Я знаю твоего отца! – прикрикнул на нее ткач, когда Мария пригрозила уйти. – Выметайся! Увижу тебя тут еще раз – и все ему расскажу!

Деньги она потеряла, но была полна решимости наказать его. У жены ткача был лоток на рынке, где она продавала его пряжу. Фенсу дал Марии немного смолы, которую он прихватил на пристани, где иногда подрабатывал, и, пока Елена отвлекла жену ткача, Мария измазала смолой три прялки с пряжей.

Потом ее взяли потрошить рыбу. Работа была тяжелая, рыба ужасно воняла, спина болела. В первый вечер она работала до темноты, пока руки, покрытые серебристой чешуей, не начали коченеть от холода. Незаметно сзади к ней подошел рыбак и положил руки ей на плечи, а потом начал лапать ее. Она набросилась на него с кулаками и никогда больше туда не возвращалась.

Елена продолжала работать по вечерам, а днем они с Марией начали делать свечи. Елена мастерски владела этим искусством. Они с Марией обливались потом над огромным железным котлом, поддерживали огонь, мешали булькающий животный жир, а потом снимали густую белую пенку с поверхности. Собирали обрывки веревок на побережье, расплетали их и делали из просмоленных ниток фитили. Потом Елена брала длинный узкий нож, который специально для нее сделал Фенсу, и вырезала из воска изысканные формы. Иногда добавляла краску и тогда продавала свечи дворянам Мдины по более высокой цене. У Марии появилась идея сделать свечу в виде церкви Святой Агаты, ее приходской церкви. Фитиль было поставить некуда, и тогда Елена приделала к церкви звонницу и воткнула фитиль туда. Отец Сальваго пришел в восторг, когда Мария принесла ему их творение:

– Шедевр! Именно такой когда-нибудь и будет наша звонница!

Священник купил свечу и поставил на алтарь, но заплатить смог лишь несколько жалких мараведи.

Из жира качеством похуже девушки делали мыло. Свечи были замечательные, мыло – пенистое, но много заработать им не удавалось ни на том, ни на другом.

Как-то ночью вместо денег Елена после долгой возни на сеновале получила от клиента козу. У козы были огромные уши и большие сияющие глаза, но животное оказалось тощим и больным. В пещеру им пришлось нести ее на себе. Фенсу взглянул на изможденное животное и покачал головой, сетуя на доверчивость девушек:

– Ну хоть жаркое будет на вечер…

Но девушки не поверили ему. Обмакнув тряпку в подслащенную медом воду, они поднесли ее козе, та жадно высосала ее, и дальше они по очереди выхаживали козу несколько дней. Каждый день они собирали нежные молодые ростки песколюбки, росшей на побережье, и коза сметала все в один присест. Елена наловчилась красть цветы из садов богатых домов в Мдине, чтобы их питомица восстановилась, жуя примулы и фиалки. Назвали быстро набравшую вес питомицу Есфирь – в честь еврейской девушки из истории, которую Фенсу рассказывал на Пурим.

Как-то раз Якобус привел в пещеру еще одно животное – козла, которого он нашел, добывая еду.

– Это тебе, – гордо сказал он Марии.

Козлик был исхудавший, рожки тонкие, но в каком-то смысле вел себя так же аристократично, как и Есфирь. Шерсть была короткая и рыжая, а бородка – длинная и белая – придавала ему крайне глубокомысленный вид. Его назвали Царем, в честь Артаксеркса.

Отец Марии, как и большинство его соседей, держал в доме овец и всегда пренебрежительно отзывался о козах и их хозяевах. Поэтому свою находку Мария добавила в длинный список того, что оказалось неправдой. Девушка обнаружила, что, вообще-то, козы нравятся ей больше, чем овцы. Они были скромными и смышлеными, можно даже сказать – хитрыми. Им все было интересно, они были ужасно независимыми и неутомимыми, чем походили на свою хозяйку. Царь оказался очень нервным и привередливым, а Есфирь – преданной и чувствительной, и вскоре Елена заметила, как Царь пристраивается к Есфири сзади, совершая быстрые движения.

– Погляди-ка! – крикнула она Марии. – Они трахаются! У нас тут скоро целое стадо будет!

Пять месяцев спустя Есфирь родила троих здоровых козлят: двух девочек и мальчика. Когда у Есфири отошло молозиво, она осчастливила Марию и Елену огромным количеством молока. Его было столько, что они доили Есфирь три раза в день. Двоих козлят, мальчика и девочку, они обменяли на взрослую молочную козу, и теперь у них стало два источника драгоценного напитка. Потом девушки приручили еще одну дикую козу и уже вскоре пасли свое скромное стадо на каменистых полях, а Якобус обычно всегда крутился где-то рядом.

Они стали экспериментировать с производством сыра. Первые несколько партий получились совершенно несъедобными, но дальше дело пошло на лад. Фенсу смастерил пресс для сыра и показал им, как делать твердый сыр, выжимая из него лишнюю влагу. Климат в пещере идеально подходил для хранения, и сыр созревал медленно, как ему и положено. Какую-то часть Елена оставляла для жителей пещеры, а Мария пыталась продать остальное в Биргу. Это оказалось непростой задачей, потому что большинство жителей либо делали сыр сами, либо не могли позволить себе купить его. Чаще всего ее прогоняли, но девушка не сдавалась.

Как-то утром Мария заметила на ведущей в гавань улице неподалеку от замка рыцаря де ла Валетта. Его выбрали командиром эскадры, и он стал одним из самых влиятельных рыцарей на острове. Мария ненавидела его и весь орден Святого Иоанна за то, что они не отправились в погоню за похитителями Нико, но от денег рыцаря она бы не отказалась. Его, как всегда, окружала дюжина пажей и оруженосцев, высокомерная свита, которая расчищала дорогу для могущественного господина. Она встала у них на дороге и изложила свою просьбу.

– Она неделями осаждает нашего интенданта, – сказал де ла Валетту один из братьев. – Тот говорит, что нам не нужны ее товары.

Де ла Валетт остановился и пристально посмотрел на девочку. Он показался ей похожим на королей, изображенных на монетах, которые она видела на рынке: седые волосы, гладкое лицо, гордая осанка. Прошло меньше года с их последней встречи, и Мария подумала, что он наверняка не узнает ее, но ошиблась.

– Как я погляжу, ты не растеряла свою смелость, Мария Борг, – сказал он. – Твои манеры оставляют желать лучшего, и ты забываешь свое место.

Она поразилась, услышав в его упреке скорее достоинство, чем издевку, но виду не подала и быстро ответила:

– Я просто хочу продать сыр, ваше превосходительство. Не думала, что для этого нужно знать свое место.

Паж поднял было руку, чтобы ударить непокорную девчонку, но де ла Валетт остановил его и смерил Марию холодным, но одобрительным взглядом.

– Я возьму все, что у тебя есть, – помолчав, сказал он. – Половину заверни в ткань и отнеси в мой оберж. Остальное – в подвалы, моим галерным рабам. И смотри, чтобы цена была справедливой!

Рыцарь едва заметно кивнул Марии и пошел дальше. Она лучезарно улыбнулась незадачливому пажу. На следующее утро она принесла половину тяжелого груза в оберж, где во время пребывания на Мальте жили рыцари из Прованса и Оверни. Управляющий с кислым видом открыл ей дверь. Мария заметила изысканную резьбу по дереву и гобелены на стенах, но ее внимание сразу же приковали ряды книг. Она предложила отнести сыр на кухню, надеясь разглядеть книги получше, но управляющий тут же забрал у нее сыр, приговаривая, что она испачкает полы.

Мария прошла через весь Биргу на другой конец полуострова, где над гаванью возвышался форт Сант-Анджело, перешла деревянный подъемный мост и у ворот представилась. Паж впустил ее в форт. Мария никогда раньше не бывала здесь и смотрела на все круглыми от изумления глазами. Благородные рыцари ходили по толстым стенам замка, и казалось, что цитадель способна выстоять даже под адским огнем пушек самого Люцифера. Она забралась наверх, следуя за пажом, вышла на площадку, откуда открывался вид на весь Биргу, потом они миновали множество лестниц и ворот и очутились перед дворцом, возвышавшимся над мысом. Там жил сам великий магистр. Двор перед казармами кишел рыцарями и их оруженосцами, торговцами с тележками и ремесленниками, строившими фортификационные сооружения.

Затем паж повел ее вниз по лестницам, высеченным в скале, которая выходила к заливу Калкара-Крик. Они остановились в широком каменном проеме перед тяжелой дверью с металлическими решетками. За этой дверью находились пещеры, которыми были изъедены скалы под фортом Сант-Анджело и в которых между плаваниями содержались галерные рабы ордена. Мария увидела их изможденные лица и темные глаза, и по ее спине пробежал холодок.

– Отбросы для свиней Мухаммеда! – крикнул паж по-арабски, и через решетку тут же просунулось множество худых, но мускулистых рук, отталкивавших друг друга и сплетавшихся, словно коричневые змеи.

Согнувшись под тяжестью ноши и сильно нервничая, Мария подтащила корзину к двери. Корзину тут же вырвали у нее из рук и дернули к решетке. Рабы ринулись в драку за сыр, разразившись воем и рыком, будто голодные псы. Мария в страхе отшатнулась, и паж ухмыльнулся при виде ее испуга. Корзина упала на землю, и Мария подхватила ее, взяла себя в руки и справилась с желанием убежать наверх – такого удовольствия она пажу не доставит ни за что.

Де ла Валетт держал свое слово и покупал все, что производили Мария и Елена, и девушки думали, что теперь-то уж точно заработают целое состояние. Каждую пятницу они пересчитывали деньги. Сбережения все время росли, но ужасно медленно. Потом пять новых коз, из которых три были молочные, подхватили лихорадку. Спотыкаясь, они бродили туда-сюда и бегали кругами два дня, не останавливаясь, даже чтобы поспать. Фенсу насильно вливал в них лекарство и пускал им кровь, но они все равно подохли.

Мария, занимавшаяся деньгами, произвела подсчеты:

– Если мы купим новых коз, то накопим на то, чтобы уехать отсюда, через три года. Если новых покупать не станем, то через пять. – Она обескураженно посмотрела на Елену. – Мне уже исполнится восемнадцать, – в отчаянии добавила она. – Я буду старухой!

Не в силах больше ждать, девушки пошли в порт неподалеку от Биргу, где стояли торговые суда, перевозившие зерно и древесину из северных портов. Там они познакомились со старым мореходом, который водил на Сардинию большую галеру, и попросились на борт, сказав, что отработают, но тот лишь рассмеялся:

– От вас обеих на корабле никакого толку, разве что юбки задирать, а такого хватает в любом порту. Женщина на борту – плохой знак! Я не стану дразнить Посейдона и испытывать судьбу!

Все капитаны, с которыми они говорили, отвечали им примерно то же самое, но девочки сдались, только когда начальник гавани прогнал их с берега.

Получив от ворот поворот, они уселись на пирсе, болтая ногами над морем. Рыболовецкие суда теснились в заливе, ожидая своей очереди выйти в море. Дайсы перевозили людей и животных через бухту, лодочники стояли у края, ловко орудуя длинными веслами и маневрируя. Корабли загружали и разгружали: одни на пристани, другие – у маяков. На противоположном берегу узкого залива, на Сенглеа, крестьянин толкал тележку, нагруженную зерном, пытаясь добраться до мельницы на вершине холма Молино. Ему помогала жена, но даже вдвоем они с трудом поднимались вверх. Казалось, проходят поколения, но эта сцена остается неизменной, разве что на верху холма появился форт Сант-Мишель.

– Нам никогда отсюда не выбраться. Есть только один выход – спрятаться на корабле, – как ни в чем не бывало сообщила Елена, и девушки посмотрели друг на друга; их сердца забились от такой возмутительной идеи.

– Мы можем найти корабль до Сицилии, – сказала Мария, – тогда переход не будет долгим. Но как нам туда пробраться?

– Я знаю как, – тут же подхватила Елена и поведала Марии свой план.

– Но как мы его усыпим?

– Я знаю одну колдунью, – успокоила ее подруга. – Она как-то помогла мне, когда я была беременна.

– Ты была беременна? – Мария внимательно посмотрела на подругу, но та сделала вид, что не слышит вопроса.

– Она может сделать все, что угодно, своими кореньями и заклинаниями. Она может просто потереть бьющееся сердце кролика о гуано, и с неба упадет птица!

– А зачем делать так, чтобы птица падала с неба? – с сомнением спросила Мария, не разделявшая непоколебимой веры Елены в подобные вещи.

– Потому что она такое умеет! И она поможет нам пробраться на корабль!

Лукреция оказалась дряхлой старухой, ее кожа походила на пожелтевший пергамент, лицо было изрезано глубокими морщинами и напоминало каменистый остров. Под потолком хижины висели связки крыльев летучих мышей, черепа животных и другие предметы, которыми она торговала. Здесь пахло мускусом, запекшейся кровью и давними мечтами, насекомыми и шкурами животных, бесконечными проклятиями и целебными снадобьями. Сварив им зелье, старуха провозгласила:

– Нектар самого дьявола! Всего одна капля – и даже самый крепкий моряк проспит неделю!

Они нашли подходящий корабль – большую трехмачтовую галеру из Барселоны. Три трюма, пушки на двух палубах, множество мест, где можно спрятаться. Корабль выходил в Палермо через два дня. На радостях девушки обнялись и заплясали. Легкий морской бриз никогда еще не казался им таким свежим, таким приятным, настолько полным надежды.

План придумала Елена, а Мария отвечала за поддержание боевого духа. Готовясь к отъезду, Елена вдруг потеряла былую дерзость. Легко сказать – трудно сделать.

– Как думаешь, что они сделают с теми, кто тайком пробрался на корабль? – спросила она у Марии. – В смысле, с женщинами, если поймают?

– Не волнуйся! Нас просто высадят в ближайшем порту, а нам-то как раз туда и надо! А что еще им остается?

Елена с Марией рассказали о своих планах Фенсу. Тот согласился ухаживать за их козами, продать их по выгодной цене, а когда они дадут ему знать, где очутились, он найдет способ передать им деньги.

– Идиотки! – произнес он, но дал им три золотых флорина в дорогу. – Даже дурам надо что-то есть, – добавил он.

Услышав новости, Якобус разрыдался. Он забрался в свое гнездо, спрятался и отказывался спускаться. Мария залезла к нему и уселась рядом. Он обнял ее и уткнулся головой ей в плечо.

– Ты можешь помогать Фенсу ухаживать за козами. – Она погладила его по голове. – А потом возьмешь себе часть выручки, когда он их продаст!

– Не нужны мне деньги! – замотал он головой, глядя на Марию покрасневшими глазами. – Не нужны мне козы! Мне нужна ты! Не уезжай, Мария! – всхлипнул он и от стыда закрыл лицо руками.

– Все будет хорошо! – взяв себя в руки, сказала Мария. – Я вернусь!

Она и сама не знала, говорит ли правду. Якобусу это было не важно. Ей пришлось оторвать его пальцы от своего джеркина, с трудом сдерживаясь, чтобы не разреветься самой. Попрощавшись с Элли, Империа и со всеми остальными, она и сама расплакалась.

Из дома Мария ушла, даже не попрощавшись с родителями. В горле стоял ком, но слова не приходили, а рассказать им о своих планах она не могла. Она не стала ничего с собой брать – только одежду, что была на ней, одеяло и все деньги, которые они заработали с Еленой. Мария тихо притворила за собой дверь и ушла не оглядываясь.

В начале двенадцатого девушки спрятались за каменной стеной монастыря кармелиток, стоявшего на берегу залива. Они взяли с собой хлеба и сыра, но поесть от волнения не смогли. Отплытие галеона было назначено сразу после рассвета. К полуночи на корабле все стихло. В темноте они различали смутные очертания фигуры вахтенного. Он курил трубку на квартердеке и писал за борт. Они ждали.

В три часа ночи вахтенный уселся верхом на фальшборт, прислонившись спиной к фалу, натянул шапку на глаза и свесил голову на грудь.

Елена сделала глубокий вдох и смело пошла по пирсу. В свете масляных фонарей ее тень зловеще плясала на корпусе корабля. Девушка бросила камешек, он ударился о борт и с плеском упал в воду. Вахтенный тут же встрепенулся. Спросонья он осмотрелся по сторонам и почти сразу заметил ее. Она достала из сумки бутылку и сделала непристойный жест.

Не успела наблюдавшая за ними из своего укрытия Мария и глазом моргнуть, как Елена уже очутилась на корабле. Матрос тут же прижал Елену к борту и попытался поцеловать, но та увернулась и едва слышно рассмеялась. Он потянулся за бутылкой, отхлебнул вина, щедро сдобренного зельем Лукреции, схватил Елену за талию и привлек к себе. На этот раз ему достался поцелуй, но вскоре Елена отстранилась и предложила выпить еще. Парень ничего против не имел и надолго присосался к бутылке, а потом вытер подбородок рукавом, что-то сказал ей, засмеялся и увел ее в темноту.

Едва парочка успела удалиться, как Мария по сходням, которые просели и заскрипели под ее весом, поднялась на борт, перебежала на другую сторону палубы и спряталась между штурвалом и нактоузом.

Море в бухте было спокойное. Корабль едва заметно покачивался на воде, но Мария чувствовала движение моря под килем. Она слышала скрип канатов и досок палубы, шелест ночного бриза в такелаже.

Кроме этих звуков, Мария слышала и другие, довольно близко: громкие страстные вздохи. Елена изо всех сил не давала вахтенному скучать. Мария догадалась, что они залезли в шлюпку, крепившуюся к правому борту.

На цыпочках она прокралась по палубе и поднялась по трапу на верхнюю палубу. Там она ударилась головой о латунный фонарь, висевший на кардане, потом споткнулась обо что-то, упала на свернутый канат и сильно ушибла висок, но издала лишь тихий писк. Придя в себе после падения, Мария подняла плетеную решетку, закрывавшую вход в кормовой трюм, и укрылась там.

В трюме стояла кромешная тьма, стены оказались липкими на ощупь. Здесь пахло затхлостью, гнилым деревом, солью и мочой. Мария нашла узкую жердочку и уселась ждать. Движения корабля в этом тесном пространстве как будто бы усиливались. Сдерживая рвотные позывы, Мария думала, какие странные и злые существа поджидают в темноте, но все равно улыбалась во весь рот, – казалось, ее улыбка вот-вот озарит трюм ярким светом.

Мы плывем на Сицилию! Во Францию!

Она принялась считать медленные покачивания корабля, досчитала до ста, потом начала заново, потом еще раз. Время растянулось до предела. Через решетку Мария разглядела первые лучи рассветного солнца. Еще раз до ста и еще.

Мария чувствовала, что что-то пошло не так. Уже совсем скоро станет светло, а от Елены ни слуху ни духу.

Елена рассчитывала, что матрос вырубится, она оставит его в шлюпке, проскользнет в трюм и спрячется там вместе с Марией до отплытия корабля. Но зелье не сработало. Матрос быстро выпил полбутылки. Этого должно было оказаться достаточно, чтобы свалить с ног всю команду корабля. Единственный эффект, который она заметила, – обвисший член. Где-то час спустя он прикончил пойло и спустил штаны. Елена искусно играла с ним, пытаясь возбудить, но увеличивалось только недовольство клиента.

Наклонившись, она взяла его в рот и перепробовала все, что умела. Матрос откинулся, держа ее за затылок и направляя движения в нужном ритме. Прошло пять минут, десять… Когда мужчина терпит неудачу такого рода, кажется, будто время останавливается. Они оба хорошо понимали, что происходит, и старались изо всех сил, но тщетно. Стало ясно, что скорее наступит утро, чем у них что-нибудь получится.

Елена проклинала старуху и ее зелье. Матрос должен давно валяться без чувств, даже если бы это было просто вино. Видимо, зелье не давало ему уснуть. Может быть, дать ему по голове бутылкой? – подумала она, но побоялась.

На востоке занималась заря, члены команды начали выходить из трюма, но палуба пока была в тени. У них еще было время спрятаться, но только если действовать быстро.

– Я пойду, – шепнула она.

– Убирайся, – пробормотал матрос, с трудом держа глаза открытыми, – ни разу у меня не было бабы, на которую не встает!

Елена тихо вылезла из шлюпки и бесшумно спрыгнула на палубу. Девушка уже пошла к кормовому трюму, но столкнулась с членом команды. Она пискнула от ужаса, а он удивленно охнул.

Корабль быстро пришел в движение, вокруг Елены столпились моряки. Караульный выбрался из шлюпки, спотыкаясь и сквернословя. С трудом держась на ногах, он застегнул штаны, и мужчины расхохотались. Один держал Елену, второй сорвал с нее одежду, третий схватил ее за волосы, собираясь поцеловать. Девушка пыталась сопротивляться, но силы были не равны.

Из темноты выскочила Мария и бросилась в гущу людей, пинаясь, кусаясь и размахивая руками. Ей повезло попасть пальцем прямо в глаз одному из моряков, и тот так завопил, что остальные на секунду застыли в нерешительности. На крики прибежал первый помощник, за ним капитан, который тут же принялся орать, пытаясь навести порядок. Двух нарушительниц спокойствия он запер в своей каюте, а потом послал одного из матросов за начальником порта.

Оказавшись в каюте, Елена горько разрыдалась. На щеке расплылся синяк, платье было порвано в клочья, но плакала она не поэтому.

– Почему ты не осталась в укрытии? – стонала она.

– Я бы не уехала без тебя!

– Со мной все было бы в порядке! Ты должна была уплыть! Значит, все это было зря! Теперь мы обе останемся тут навсегда!

Днем Марию отвели к отцу, пришедшему в бешенство оттого, что он услышал.

– Значит, хочешь уехать с Мальты, – с издевкой сказал он. – Думаешь, ты слишком хороша для своей семьи! А сама путаешься… путаешься со шлюхой!

– Не называй ее так, отец! Она моя подруга!

– Подруга! Выбрала в подруги такую дрянь! – орал отец, вытряхивая на стол содержимое сумки Марии.

Она прикусила губу. В сумке были их общие с Еленой деньги. Лука долго смотрел на монеты, а потом перевел потемневший от гнева взгляд на дочь:

– Или ты теперь тоже шлюхой заделалась? – (От бессильной ярости на глазах Марии выступили слезы, но она стойко молчала.) – Да что с тобой не так? С чего ты вдруг захотела уехать от семьи, из родного дома?

Мария долго пыталась скрыть отчаяние, но ей это не удалось, и, расплакавшись, она тихо ответила:

– Потому что здесь ничего нет.

Лука Борг отходил ее палкой, забрал все деньги и запретил выходить из дому, бросив под конец:

– Нигде ничего нет.

Глава 10

Раз в четыре месяца Леонардус в сопровождении рабов ездил в небольшой порт в Шершеле. Путешествие на запад Алжира занимало четыре дня на телеге, запряженной быками. Мужчин сопровождал эскорт янычар, которые следили, чтобы рабы не сбежали, и защищали их в пути от нападения берберских племен, живших в горах и при любой возможности пытавшихся выкрасть рабов. Рабы предназначались для работы в гористых лесах у порта – они маркировали, рубили и пилили деревья.

Леонардус инспектировал деревья, отбирая сосны для килей, а для других частей корпуса – кипарис или кедр. Перед тем как срубить дерево, он представлял себе то, во что оно превратится. Формы танцевали у него в голове, а потом проступали из дерева. Так скульптор смотрит на глыбу мрамора, пока не увидит в ней очертания будущей скульптуры.

– Что ты видишь в этом кедре? – спросил он у Нико, показывая на кривое старое дерево.

– Древесину. Кору. Просто дерево, – ответил Нико.

– Просто дерево! Яйца Божьи, мальчик! Это же как женщина в юбках! Нужно представить себе, что находится под ними! Вот, видишь, там, где ветви отделяются от ствола, – это как женщина раздвигает ноги и ждет, что ты войдешь в нее! Если это не кормило военного корабля, которое только и ждет, чтобы его освободили из тюрьмы, можешь считать меня сыном шлюхи! Не видишь, а, парень? – рассмеялся он, глядя на Нико. – Ты еще даже сам с собой не умеешь играть, не то что о бабах думать. Устрою тебе встречу с одной из моих девок. Она поднимет твое кормило, и глазом моргнуть не успеешь!

Нико покраснел от беззлобного поддразнивания старшего товарища. Щурясь, он смотрел на дерево и пытался разглядеть то, что видел в нем Леонардус, но только когда дерево свалили, сняли с него кору и срезали лишние ветки, Нико увидел кормило, которое Леонардус заметил с первого взгляда. Да и то никаких намеков на женские формы он все равно не увидел. Видимо, для этого, подумал Нико, требуется пара глотков вина.

Во время вырубки Леонардус умудрялся быть одновременно везде: раздавал указания лесорубам, валившим деревья, распильщикам, обрезавшим ветви, и рабочим, грузившим нужные части на повозки, которые увезут древесину из гор в порт; там ее погрузят на галеры и отправят на верфь. Леонардус маркировал каждый ствол, делая отметки: этот смягчить в томильном колодце, другой – просушить, и все подробно записывал.

Лагерь они разбили в оливковой роще у воды. Шершель когда-то был важным римским портом и носил название Кесария. Здесь было множество руин: стены старого стадиона, колонны, бани и мраморные статуи лежали на земле между оливами. Лица статуй были отсечены арабами, считавшими объемные изображения попыткой соперничать с самим Аллахом.

Нико голышом искупался в теплых водах залива и теперь бродил по скалам на побережье. Леонардус научил его искать в литоралях мидии. В тот вечер они сварили их в котелке на лагерном костре, сбрызнули лимонным соком и с наслаждением съели. Леонардус уговаривал Нико выпить с ним вина, но Нико уже успел обнаружить, что алкоголь не только кружит ему голову, но и крутит живот, поэтому просто притворялся, что пьет. Леонардус быстро напился вусмерть. Он пел так громко, что хоть святых выноси, танцевал в море на мелководье и под конец упал ничком, лицом в воду. Янычары вытащили его на берег и унесли в оливковую рощу, где рабов приковывали на ночь. Надев на мастера кандалы, они бросили его между Нико и останками мраморной Афродиты. Около часа Леонардус провел в забытьи, но потом проснулся и начал буянить, навалился на Нико, тот оттолкнул его, но мастер продолжал что-то бормотать, мычать и смеяться, смешивая испанские, итальянские и берберийские слова. Нико закрыл уши руками, пытаясь заснуть, и ему это уже почти удалось, но тут он расслышал обрывки мальтийских слов: «Melita, Melita… dghajsa… Melita… bicca…» Были и другие слова, обрывочные и неясные, но кое-что Нико все же удалось разобрать:

Мальта. Корабль. Части.

Сон тут же как рукой сняло. Нико схватил Леонардуса за плечо и потряс, надеясь, что тот скажет что-нибудь еще, находясь в полузабытьи.

– Что это? Что это значит? – зашептал он, но Леонардус, пуская слюни, перевернулся на другой бок.

В ту ночь Нико уже не смог уснуть, раз за разом прокручивая в голове услышанное. Очевидно, что Леонардус что-то замышляет, но это он и так давно понял. Но что? Какие части? Части чего? На верфи повсюду были части чего-то. Уверенность тут же покинула Нико. Да ничего это все не значит – так, пьяные бредни. Или все-таки значит? Нико заснул, повторяя про себя: «Dghajsa. Melita».

Они вернулись в Алжир, и, пока Леонардус занимался делами на складе, Нико удалось проникнуть в плаз – единственное место, куда строго воспрещалось заходить кому-либо, кроме Леонардуса, старших плотников и Нико. Мастерская представляла собой отдельное огромное помещение, наполненное сладковатым ароматом свежеспиленного дерева. Пол выстилал мягкий ковер из стружек и древесной пыли. На крюках, вбитых в деревянные столбы, были аккуратно развешены инструменты. У Леонардуса повсюду царил идеальный порядок. Вдоль стен ровными рядами стояли созревшие бревна, а на полках лежали доски, уже размеченные для распила и соединения. Некоторые доски стояли у стен или лежали на козлах для пилки. Потом все части раскладывали на полу, где они принимали нужную форму в соответствии с чертежами и расчетами корабельных дел мастера.

Нико искал повсюду: отодвигал доски от дальней стены, рассчитывая найти там вход в потайную комнату, топал по полу за штабелями досок, надеясь, что в полу под слоем стружки обнаружится люк. Где-то здесь должно скрываться место, достаточное, чтобы спрятать небольшую лодку. Мальчик залез на бревна и заглянул на потолочные балки.

Ничего.

Обескураженный, он присел отдохнуть. Может, Леонардус прячет ее у себя? Нет, его жилище слишком мало. Может, в весельной или в…

Нико уперся локтями в коленки, закрыл глаза и задумался. Части.

Открыв глаза, он снова посмотрел на части, на полуобработанные деревяшки, отброшенные в стороны, как будто бы отбракованные. Одни из них действительно были испорчены, а вот другие… Нико быстро пробежался по ним взглядом. Да! Вот она!

Левый борт кормовой секции небольшого судна. Сам по себе он, конечно, ничего не значил, но тут Нико увидел правый борт, прислоненный к другой стене, за штабелем кедровых бревен. Стоило ему сложить два и два, как он тут же разглядел и остальные секции – пока только ребра корпуса, но идеально подогнанные по размеру. Остальное Нико не нашел, но не сомневался, что оно тут – на виду у всех и при этом ни для кого не заметное. Деревяшки среди деревяшек. Он вытащил две детали в центр помещения и положил их рядом – идеальное совпадение, остается только обшить досками, скрепить штырями да законопатить стыки. По бокам киля уже даже были пробиты полукруглые отверстия для крепежа основания под небольшую мачту для паруса. Знающим свое дело плотникам не составило бы труда подготовить суденышко к отплытию за час!

Нико едва сдержался, чтобы не ахнуть в голос. Леонардусу удалось построить миниатюрную плоскодонку прямо под носом у державших его в плену хозяев! Лодка была небольшая, человека на четыре. Перекрестившись, Нико прошептал:

– Пожалуйста, Господи, пусть в нее поместится четыре человека и мальчик! – а потом аккуратно расставил части лодки по местам и ушел из мастерской.

На следующий день за обедом Нико не выдержал:

– Возьмите меня с собой!

– Я никуда не собираюсь.

– Когда решитесь на побег. Я хочу уйти с вами.

– Хватит нести бред!

– Я нашел лодку.

– Какой смышленый парнишка! Нашел лодку там, где строят лодки!

– Я не дурак, Леонардус. Вы строите плоскодонку. Я нашел ее части.

Сначала Леонардус не ответил, продолжая посасывать дольку апельсина и наблюдать за рабочими, которые с трудом толкали телегу, с верхом нагруженную парусиной. Заметив, что телега вот-вот перевернется, Леонардус заорал на надсмотрщика:

– Эй, ты! Смотри, что они творят! Уроните ткань в грязь – я тебе яйца отрежу и буду использовать вместо балласта, а из крайней плоти сошью парус! – Не сводя глаз с телеги и суетившихся вокруг нее рабов, Леонардус тихо сказал Нико: – Смотрю, от тебя ничего не утаишь, мальчик. Уже второй раз чутье мне подсказывает, что тебя надо убить. А чутье не врет, – добавил он, доедая апельсин, вытер сок с бороды и громко рыгнул.

– Я умею хранить тайны. Возьмите меня с собой.

Леонардус задумался. Он и еще три плотника трудились над лодкой уже несколько месяцев – то над одной частью, то над другой. Если остальные поймут, что Нико раскрыл их замысел, то перережут мальчику глотку, что бы ни говорил им Леонардус. Они все понимали, чем рискуют и что их ждет в случае неудачи. Лодка могла выдержать четверых мужчин, а также необходимое количество пресной воды и провианта, чтобы отправиться на север и добраться до Балеарских островов. Пятому человеку там не поместиться, даже такому маленькому, как Нико, – лишний груз подвергнет опасности их всех.

Леонардус успел полюбить Нико, но на такой риск пойти не мог. Другого шанса у него уже не будет. Он принял решение: либо добраться до Балеарских островов живым, либо умереть. Мастер подумал было сказать Нико правду, ведь тот был юн, сообразителен и у него еще будут шансы спланировать побег самому. Однако отвергнутый Нико мог оказаться более опасен, чем Нико, полный надежд и уверенный, что его собственная шкура зависит от того, сможет ли он сохранить план побега в тайне. Леонардус не хотел заставлять его молчать силой, поэтому выбора у него, собственно, не было.

– Черт с тобой! – вздохнул он и кивнул. – Поплывешь с нами. Но работа еще не закончена, и дело это опасное. Ждать еще несколько недель, а то и месяцев.

Лицо Нико озарилось улыбкой. Он бросился к мастеру и обнял его:

– Вы не пожалеете! Я сделаю все на свете ради этого! Вы будете довольны мной, вот увидите!

– Возьми себя в руки, парень, – сурово оттолкнул его Леонардус. – Обойдемся без сцен. Если ты хотя бы подмигнешь мне в неподходящий момент, то я отдам тебя на килевание! А то и сам тебе горло перережу, – добавил он, осушил флягу до дна, развернулся и ушел.

Следующие несколько недель Нико просто летал на крыльях обретенной надежды, однако был очень осторожен, чтобы никто ничего не заподозрил. Мимо мастерской он всегда проходил как ни в чем не бывало, подавляя желание заглянуть туда и посмотреть, как продвигается работа над плоскодонкой, – боялся, что кто-нибудь заметит его и заподозрит неладное. Глядя на море и чувствуя свежий бриз, он едва сдерживался, чтобы не закричать. Это был ветер свободы!

Нико спокойно исполнял все свои обязанности по хозяйству. И хотя это не доставляло ему радости, старался поменьше общаться с Иби, чтобы ненароком не проговориться. Нико продолжал приносить другу еду, но старался проводить в сарае как можно меньше времени. Как-то ночью Нико пришел и обнаружил, что Иби еще не спит и дожидается его, чтобы сообщить ему новость.

– Вчера вечером я был на базаре, – начал он, потому что Нико с ним не ходил, – и видел там Мехмеда.

– Надо же! Не знал, что он туда ходит.

– И я не знал. Зрелище было крайне любопытное. Я наблюдал за ним издалека. Он был у писца. Я видел, как Мехмед заплатил писцу, а тот дал ему письмо.

– Зачем он туда ходил? – зевнул Нико. – В доме есть писец.

На самом деле у Эль-Хаджи Фарука было даже три писца, которые занимались его многочисленными делами и работали в небольшой комнатке у ворот.

– И я задал себе тот же вопрос. Ответ на него может быть лишь один: он что-то скрывает!

– Может, он пишет письма дьяволу и не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Мне-то какое дело? – пожал плечами Нико.

– Может, и какое! Мехмед ничего не делает без какой-то неблаговидной причины. Боюсь, его намерения нечисты относительно тебя, мой юный друг. Его ненависть к тебе не знает границ.

– Да, но разве какое-то письмо может причинить мне вред?

– Откуда простому садовнику знать ответ на такой вопрос? Я просто хотел предупредить тебя, чтобы ты был начеку. Семена разрушения легче всего посеять, когда человек пребывает во сне.

– И что же мне делать?

– Бояться.

Как будто бы совершенно не намереваясь бежать, Леонардус лихорадочно работал над новой галерой. Все основные работы – постройка киля и корпуса – уже были завершены. Нико стоял на носу почти законченного корабля, когда его спускали на воду со сходней, где должны были проходить работы по оснащению корабля скамейками, каютами и перегородками в трюмах.

– Это любой осел сделает, – хмыкнул Леонардус, – к счастью, у меня в распоряжении есть достаточно тупых испанцев! – Сначала надо было поправить легкий крен по правому борту, и Леонардус громко провозгласил: – Поправить стапель, два градуса направо! Клянусь волосами святых, венецианцы лучше не сделают!

Налив чашу вина, он поставил ее на палубу и использовал в качестве уровня, быстро отдавая приказы работникам, которые трудились под днищем и перемещали балласт между передвижными досками. Проревев очередное указание, он осушал чашу, затем снова наполнял ее, чтобы проверить, получен ли желаемый результат. Отчаянно стремясь к совершенству, мастер осушил таким образом пять чаш вина и в результате сам стал давать легкий крен, в отличие от корабля.

После этого поставили мачту, и матросы закрепили такелаж, контролирующий количество парусов, которые будут ловить ветер. Положили доски для центрального прохода, затем для бокового, а также скамьи для стояния и сидения гребцов в зависимости от скорости. В носовой части под полупалубой установили боевую бронзовую полупушку, а на ганвейле закрепили две турецкие мортирки для ведения обстрела на вертлюгах. Под пристальным надзором вооруженных стражников рабы отладили новенькие весла, закрепив на них свинцовые грузики, – и весла взметнулись вверх, словно птицы. Как было принято в Алжире, после проверки весла унесли и заперли на замок, чтобы у рабов не было к ним доступа.

Постепенно из пустого корпуса корабль превратился в мечту любого корсара – элегантного и эффективного убийцу, и Нико стал понимать, почему Леонардус гордится своими творениями. В первый день их знакомства мальчик отказался спуститься в трюм новой галеры и даже с трудом мог заставить себя смотреть, как там ведутся работы. Из этих трюмов еще не воняло, но воспоминания о времени, проведенном в трюме, тогда были еще слишком свежи, а вот теперь его отношение изменилось. Я больше не ребенок! Я сбегу отсюда и однажды сам стану капитаном такого корабля! Наконец спустившись в трюм, он вдохнул запах свежего кедра и не увидел там призраков. Шагая по палубе судна, он одновременно ненавидел Леонардуса и восхищался им, использовавшим свой талант для построения смертоносного оружия, а еще мечтал стать капитаном такого корабля, повелителем матросов и рыцарей, готовым ринуться в бой. Размечтавшись, он стал думать о том, что снова увидит Марию, вернется в Биргу, вернется домой. Нико радовала даже мысль о том, что отец наверняка его выпорет. У его нетерпения появилась и другая причина: со дня на день ожидалось возвращение Эль-Хаджи Фарука. Если они с Леонардусом скоро отплывут, то, возможно, день встречи с Фаруком, которого так боялся Нико, просто не настанет. Он постоянно ждал от Леонардуса какого-то тайного знака, какого-то сигнала, что все готово, но мастер и виду не подавал, что помнит об их разговоре. Оставаясь с ним наедине, Нико никогда не поднимал эту тему, чтобы доказать Леонардусу свою надежность и умение молчать.

Теперь же его охватил страх. Он подумал о рассказе Иби, видевшего Мехмеда у писца. Если Иби прав и Мехмед хочет навредить ему, то его козни могут положить конец всем планам на побег. Эти мысли не давали Нико покоя. Выглядит ли Мехмед последнее время более зловеще, чем обычно, или менее? Стали ли его интриги более тонкими? Больше всего Нико волновало то, что с ним уже целую неделю не случалось ничего плохого. Мехмед наверняка замышляет что-то особенное.

Нико должен раздобыть это письмо! Что бы в нем ни было написано, находится оно либо у Мехмеда, либо его вообще не найти. Мехмед жил в комнатушке недалеко от входа, за пределами внутреннего двора. Как и прочие комнаты, ее было видно почти со всех точек двора. Дверью в комнату служила занавеска. Нико наблюдал за тем, как приходила и уходила челядь. Обычно во дворе все время кто-нибудь был, да и передвижения Мехмеда были непредсказуемы. В любой момент он мог возникнуть из ниоткуда. Уходил из дому только утром по средам, два раза в месяц, когда отправлялся в бани.

Конечно. Другого шанса не будет.

Вечером вторника Нико рассказал Иби о своем плане.

– Будь осторожен! – предостерег его садовник. – Если тебя кто-нибудь увидит, всю следующую неделю буду сажать в саду части твоего тела…

Наутро, вернувшись из пекарни, Нико увидел, что Мехмед ушел с отрезом чистой ткани под мышкой, и, как только железные ворота захлопнулись за ним, кинулся на кухню. Повар дал ему теплое молоко, Нико поставил молоко и лепешки на поднос, предназначавшийся Амире. Она была все так же добра к нему, но их утренний ритуал изменился. Она больше не просила кормить ее и давала ему скорее практические указания, чем чувственные.

В то утро она пожелала, чтобы Нико переставил мебель в ее покоях. Беззвучно застонав, он постарался сделать все поскорее, переставил все табуреты и подушки и переложил коврики, куда пожелала хозяйка, нетерпеливо двигая их то туда, то сюда.

– Ты чем-то обеспокоен, Нико, – сказала она.

– Прошу прощения, госпожа. Просто много дел навалилось, – тут же отозвался он.

Закончив перестановку, Нико постоял немного во дворе, стараясь отвести от себя подозрения.

Один из слуг подметал мраморные полы. Повар, как назло, решил отдохнуть и уселся курить трубку неподалеку от кухни. Наконец Нико показалось, что все чисто, и он прокрался в комнату Мехмеда. Ладони сильно вспотели, во рту пересохло. Комната было очень простая, довольно темная из-за отсутствия окон. Из мебели здесь был низкий столик, деревянный сундук, циновка и легкое шерстяное одеяло. Нико пошарил рукой под циновкой, пытаясь успокоиться – его сердце бешено колотилось при малейшем шорохе снаружи, – потом открыл сундук, в котором оказались аккуратно сложенные стопки одежды. Порывшись, он ничего не нашел, вынул всю одежду, прощупал стенки сундука в поиске тайника – пусто.

Больше в комнате не было ровным счетом ничего, только в небольшой нише в стене стояла масляная лампа. Приподняв лампу, Нико обнаружил, что она стоит на оловянной подставке, а под ней оказалось то, что он искал: лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. Засунув его за пазуху, Нико поставил лампу на место.

На цыпочках он подкрался к двери, остановился у занавески и выглянул, чтобы проверить, свободен ли путь. Повар ушел в кухню. Мимо пробежал слуга с ночной вазой в руках. В дальнем углу сада рядом с фонтаном Иби вскапывал землю. Только Нико собрался выскочить во двор, как всего в паре шагов от него прошел Мехмед.

Спрятаться было негде. Нико понял, что сейчас его поймают, и вжался в стену. Класть письмо на место было уже поздно. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза, как будто пытаясь спрятаться и скрыть преступление.

Со двора донесся громкий шум. Мехмед заорал:

– Ах ты, неуклюжий придурок! Ты за это поплатишься!

Выглянув из-за занавески, Нико увидел, что Мехмед идет к Иби. На мраморном полу рассыпалась земля, цветы и осколки декоративной садовой вазы.

– Тысяча извинений, хозяин! – бормотал Иби, пытаясь защититься от разъяренного Мехмеда, но тот ударил его в висок, а потом наградил еще серией оплеух. Из кухни на шум выскочил повар, но он стоял к Нико спиной, и мальчик быстро выскользнул из комнаты, прополз по галерее и спрятался за колоннаду во дворе, а потом помчался помогать Иби прибираться.

– Так и знал, что ты где-то тут крутишься! Ты за это тоже ответишь! – злобно посмотрел на него Мехмед и ушел к себе.

Нико опустился на колени рядом с Иби и принялся собирать осколки вазы. По щеке Иби текла кровь.

– Спасибо тебе! – прошептал он.

– Нашел?

– Да! Вечером пойду к писцу!

Весь день письмо жгло Нико кожу. Он не сомневался, что Мехмет заметит пропажу прежде, чем Нико вернет письмо на место, и догадается, что Иби поднял неразбериху во дворе, чтобы прикрыть друга. День тянулся невыносимо долго. Обжигающий сирокко дул из бескрайней пустыни за горами, принося с собой пыль и делая солнце кроваво-красным. Близился закат, пора было выходить из дому, но сначала Нико зашел к Леонардусу, чтобы пожелать ему спокойной ночи, пока того не приковали на ночь.

Мастер сидел в кресле, наблюдая за потрясающим закатом на море. Отхлебнув вина из фляжки, он посмотрел на Нико и сказал:

– Уходим в пятницу ночью, парень. Наступает джума, пятничная молитва в мечети. Верфь будет закрыта. Когда они хватятся нас, мы будем уже далеко. С милостью святых и попутным ветром через неделю будем на Майорке.

Писцы работали в небольших отсеках в крытой части рынка. Сидя на скрипучих стульях и склонившись над хлипкими деревянными столиками, они быстро царапали перьями по плотному пергаменту. За несколько асперов они писали письма, готовили бумаги для договоров и закладных. Если клиент знал, что хочет сказать, писцы писали под диктовку, в противном случае сами придумывали нечто сообразное обстоятельствам. Одни славились цветистым слогом, другие – изысканным почерком. Иби сказал Нико, у какого писца он видел Мехмеда, поэтому Нико пошел к другому, сидевшему подальше.

– Прочитай мне это, – попросил Нико.

Писец нахмурился и склонился над пергаментом.

– Это письмо от твоей любимой, – с улыбкой взглянул он на мальчика. – Или от твоего отца?

– Моего брата.

– Ему несказанно повезло!

– Просто скажи, о чем там говорится!

Письмо было адресовано некоему торговцу в Тунисе: «Мне так не хватает тебя, считаю дни до нашей следующей встречи. О любимый, поспеши же, ибо в твое отсутствие время тянется невыносимо долго». Далее шли цветистые заверения в любви и страсти, а затем игривый фрагмент, заставивший Нико покраснеть: «Иначе мне придется искать услады в объятиях раба-мальчишки, о памяти которого писала тебе, ведь скоро его мужественность расцветет. Мальчишка и сейчас доставляет мне великое удовольствие, но мне нужен не он, а ты. А.».

Дрожащими руками Нико забрал письмо у писца и вручил ему монету. Теперь он понял, почему госпожа не разрешала Мехмеду пользоваться услугами домашнего писца. Иби рассказывал Нико о ее любовных похождениях, и если такое письмо найдут, то ее запихнут в мешок и выкинут в море. Не стоило вообще трогать это письмо, эти дела его совершенно не касались, зря Иби вообще рассказал ему о нем. Вернуть его на место теперь будет дьявольски сложно.

Уже почти дойдя до дому, Нико вдруг замер, осознав, что все может быть совсем не так, как ему сначала показалось. С чего бы вдруг Амира доверила Мехмеду такое письмо? Дело было крайне опасное, почему она не послала к писцу кого-нибудь из своих служанок? Нико понял, что не очень много знает о ее любовниках, но симпатии к Мехмеду она точно не питала. И тут до мальчика дошло: она не писала этого письма! Это все придумал Мехмед или писец по его просьбе. Он завидует тебе, сказал ему Иби. Его красота начинает увядать, и уже ходят разговоры, что ты займешь его место. Да и сама Амира предупреждала Нико, что нужно быть осторожным.

Да, Мехмед собирался использовать это письмо против Нико, чтобы настроить хозяина против него.

Сначала Нико хотел просто уничтожить письмо, ведь совсем скоро они с Леонардусом окажутся очень далеко отсюда. Но дело было не только в нем. Если он прав в своих подозрениях, Мехмед решил навредить не только ему, но и Амире. Госпожа была добра к Нико. Дать возможность Мехмеду и дальше строить против нее козни, бросить ее на произвол судьбы было бы непростительным поступком.

Но вдруг его догадки неверны? Вдруг письмо действительно написала госпожа? Иби предупреждал его, что Амира тоже может быть жестокой и мстительной. Если Нико ошибается, то поставит на кон свою жизнь. Амира говорила ему, что он должен проявлять хитрость, но она была несвойственна Нико от природы.

Как бы то ни было, он решил рискнуть и поговорить с госпожой. Амира мрачно улыбнулась, когда Нико пересказал ей содержание письма, и произнесла:

– Ты правильно поступил, Нико.

Чувствуя, что его власти скоро придет конец, Мехмед собирался вручить письмо Фаруку, заявить, что госпожа изменяет ему, и таким образом избавиться разом и от Амиры, и от Нико. Его дни в спальне Фарука в любом случае были сочтены, но хозяин щедро вознаградил бы его за такую информацию.

– Что же нам делать, госпожа? – спросил Нико. – А вы можете приказать Аббасу… – начал он, но тут же осекся, придя в ужас от собственных мыслей.

– Шелковый шнурок пришелся бы как нельзя кстати, – кивнула Амира. – Но куда приятнее будет обернуть оружие Мехмеда против него самого, а потом мой супруг сам решит, как закончит дни этот аспид. Муж подходит к таким делам исключительно серьезно. Вот что мы сделаем, – после недолгого размышления сказала она, – ты пойдешь к писцу и попросишь его написать другое письмо.

Немного подумав, Амира надиктовала Нико письмо, из которого следовало, что Мехмед собирался обокрасть хозяина. Они вместе посчитали количество слов в первом письме и сделали так, чтобы оно совпадало со вторым.

– Скажи писцу, что письма должны выглядеть совершенно одинаково!

– Неужели Мехмед не заметит подмены?

– Он глупец и невежда, читать он не умеет. К тому же он не станет рассматривать письмо, прежде чем вручить моему мужу. Хотела бы я увидеть выражение его лица, когда он поймет, что собственноручно вручил моему супругу свой смертный приговор. А теперь поспеши! Сообщи, когда вернешься, я отвлеку Мехмеда, и ты спокойно пройдешь в его комнату и вернешь письмо на место.

Новое письмо действительно с виду было неотличимо от старого, даже красивая вязь в конце выглядела точно так же. Нико вышел из комнаты Мехмеда, крайне довольный своей хитростью, спокойный за судьбу госпожи, и тут три пушечных залпа нарушили вечернюю тишину и радость Нико. Тройной залп означал, что в гавань вошло какое-то важное судно. Мальчика охватил ужас, ноги подкосились от страха. Почему-то он думал, что такой залп прозвучит лишь после того, как он сбежит отсюда.

Молясь про себя, чтобы это оказались корсары, Нико залез по лестнице на черепичную крышу и выбрался на террасу, откуда открывался вид на гавань. Да, вот она. Огромная торговая галера с каждым взмахом весел неумолимо приближалась к берегу. Нико не мог разглядеть название судна, но это было и не нужно.

Тройной залп. Хозяин вернулся.

Фарук направится домой не сразу, сначала ему нужно было нанести обязательный визит вежливости бею и вручить тому щедрые дары из удачного путешествия, поэтому у слуг было несколько часов на подготовку. В доме забурлила жизнь: тут же забили барана и развели огонь в печи, повсюду расставили свежие цветы и благовония в серебряных подставках. Сменили постельное белье, трижды выбили пыль из всех ковров. Иби занялся садом, повар – котлами с кушаньями, Мехмед – Нико, а Юсуф – всеми приготовлениями.

Зная предпочтения своего отца, Юсуф отправил Нико в бани, где его пропарили, промассировали, вытерли и одели в чистую одежду. Мехмед дал ему духи, но Нико отнесся к подарку с подозрением. Последнее время он стал замечать, что Мехмед был противоестественно расположен к нему, практически благоволил. Нико решил, что это естественное сочувствие пастуха, ведущего ягненка на заклание, потому что Мехмед рассчитывал, что письмо сделает все за него.

Наконец наступил вечер, и Эль-Хаджи Фарук прибыл домой. Сначала он встретился наедине с Юсуфом, и они отужинали вдвоем. Весь дом слышал гневные крики хозяина. Видимо, в путешествии не все прошло гладко, и Фарук пребывал в мрачном настроении. Нико понимал, что это плохой знак, и разволновался еще больше. Они с Мехмедом вместе прислуживали господам за ужином. Фарук не обращал на них внимания, читал нотации Юсуфу и много пил из серебряного графина с вином. Когда рабы унесли со стола посуду, Фарук взглянул на Нико и сказал:

– Придешь, когда я закончу с Юсуфом.

– Да, господин, – ответил Нико, понимая, что Мехмед слышит их разговор.

Нико и Мехмед унесли блюда с остатками еды из комнаты. Нико уже достаточно хорошо выучил арабский, чтобы понимать даже быструю речь, и спросил у Мехмеда:

– Господин уезжает завтра утром?

– Да, – задумчиво кивнул Мехмед. – Юсуф навлек на себя гнев хозяина, пустив на самотек важное дело, и теперь хозяину придется ехать в Бон. Похоже, у тебя будет всего одна ночь, чтобы произвести на него благоприятное впечатление, и тогда он наверняка возьмет тебя с собой.

Эта новость потрясла Нико, потому что он оказался в совершенно безвыходном положении. Если господину все понравится, то он заберет его с собой в Бон и Леонардус уплывет без него. Если же не понравится, у Иби появится новый компост для удобрения сада.

Мехмед осмотрел Нико со всех сторон, готовя его к дебюту.

– У господина очень переменчивые вкусы, как и настроение. Делай, что он скажет. Угадывай его желания. Следи, чтобы ему не хотелось отдохнуть, – инструктировал его Мехмед, заходя ему за спину, поправляя воротник и приглаживая волосы. – Повернись ко мне и подними руки: тебе надо поправить рубашку.

Нико не заподозрил неладного и сделал, как ему приказали. Он послушно повернулся и поднял руки, и тут Мехмет размахнулся и со всей силы ударил Нико дубинкой ровно между ног. Мальчик застонал и упал на пол, держась руками за пах.

– Думаешь, ты умнее меня? – прошипел, наклонившись к нему, Мехмед, и через пелену слез и боли Нико увидел у него в руках письмо. – Думаешь, у меня нет друзей-писцов? Ты пропал, дурень! – Мехмед схватил Нико за воротник и привлек к себе. – Ты уже заставляешь хозяина ждать. Где твое чувство долга? Ты разочаровываешь его в первую же ночь! Аллах мне свидетель, ты жалкое существо! – процедил он, спрятал дубинку под одеждой и вышел из комнаты.

Нико с трудом справлялся с волнами тошноты. Он встал на четвереньки, его несколько раз вырвало, и каждый спазм выворачивал его наизнанку. Вытерев рот рукавом рубашки, он заметил пятна крови и понял, что прикусил язык.

Нико осторожно залез рукой в штаны, пытаясь понять, что произошло, но даже от самого легкого прикосновения там все горело огнем. Мальчик застонал, со лба градом лил пот. Он с трудом сел и стащил штаны. Одно яичко распухло и стало размером со сливу. Кожа на крайней плоти натянулась и блестела, переливаясь синевато-красным. Зрелище было жуткое, удар пришелся и по мошонке, и по пенису, все опухло, казалось, что вены вот-вот лопнут. Нико заскулил, мечтая умереть на месте.

– Нико! – раздался голос Эль-Хаджи Фарука.

Мальчик медленно поднялся на ноги – каждое движение причиняло нестерпимую боль. Задыхаясь, он оперся рукой о стену.

– Нико!

У Нико дрожали руки, в ушах звенело от боли, но он вытер слезы и, превозмогая себя, отодвинул ковер, закрывавший вход в покои хозяина.

– Где ты был? – рявкнул тот из угла столовой. – Я уже давно зову тебя!

Нико понял, что господин изрядно пьян. Возможно, в этом ключ к его спасению.

– Прошу прощения, господин.

– Налей мне! – протянул ему бокал Фарук.

На дрожащих ногах Нико подошел к графину. Желудок сводило, кожу покрывал липкий пот. Мальчик налил вино, пытаясь не застонать, и заставил себя улыбнуться.

– От тебя несет рвотой! – с отвращением поморщился Фарук.

– Произошел… несчастный случай, хозяин. Я не успел переодеться. Если пожелаете, я сделаю это прямо сейчас!

– Юсуф говорит, что у тебя сплошные несчастные случаи – и сплошные оправдания!

– Я исправлюсь, господин! Мое единственное желание – доставить вам удовольствие!

– У тебя будет шанс попробовать, когда расскажешь, что видел на верфях. Завтра поедешь туда со мной и моим писцом, и тот все запишет.

– Запишет, господин? А что бы вы хотели записать?

– Подробное описание построения корпуса корабля! Как этот чертов мастер делает корпуса!

Нико вспомнил слова Леонардуса: «Когда они наконец спросят тебя, скажи, что ничего не знаешь, а если выдашь им информацию слишком быстро, они сразу заподозрят неладное». Нико напряженно думал. Именно сегодня ему очень не хотелось навлечь на себя гнев Фарука и попасть под розги. Или как раз сегодня?

– Я жду, мальчишка!

– Я ничего не знаю о таких вещах, господин, но я научился работать рубанком и стругом! Я могу сделать…

– Держишь меня за идиота?! Тебе сказали наблюдать за всем! Юсуф говорит, что ты был в мастерской, когда мальтийский дьявол строил корпус! Держал линейку и записывал числа вместе с мастером! Ты же мальчик, который ничего не забывает!

– Да… да, я помогал ему, это так, господин, но я не обращал внимания на числа… Я не знал, что это важно. Я ведь не учился в школе и не могу…

– Довольно! – побагровев от ярости, прорычал Фарук. – Завтра увидим, что ты помнишь, а что – нет. Рубанок, говоришь? Прекрасно, посмотрим, как рубанок сделает тебя более разговорчивым.

К облегчению Нико, господин сменил тему, но дальше все стало еще хуже.

Мехмед всегда выставлял Нико как неловкого и неуклюжего, но сейчас Нико было так больно, к тому же он так волновался, что действительно вел себя ужасно. Все валилось у него из рук. Сначала он пролил вино, потом поспешил вытереть пятно, но случайно уронил свечку, которая подпалила подушку, и та чуть не загорелась. Уронил абрикос в меду на пол. Каждое поручение господина давалось ему с невыносимым трудом, а каждая очередная ошибка приводила Фарука во все более дурное расположение духа.

Эль-Хаджи постоянно прикладывался к бокалу. Нико подливал ему вина, надеясь, что господин напьется и уснет, но Фарук умел пить не хуже Леонардуса. Он был то добр, то груб, бесконечно рассказывал о султане и Блистательной Порте, о торговле и коврах, о торговце-пройдохе из Орана. Смеялся над шутками, которые даже не мог толком вспомнить, чтобы пересказать. В основном говорил сам с собой, а иногда задавал Нико вопросы, на которые тот ну никак не мог ответить. Нико попробовал рассказать ему историю, но Фарук только замахал на него руками, давая понять, что истории ему неинтересны. Дважды Нико просил позволения уйти, и дважды Фарук ему отказывал.

Свечи уже догорали, когда настроение Фарука резко переменилось, и он смерил Нико долгим пристальным взглядом.

– Ты, может, и ловок, как калека, – пробормотал Фарук, – но, пророк мне свидетель, твое лицо прекрасно! – Он схватил Нико и притянул его к себе, мальчик застонал от боли, но Фарук даже не заметил. – Раздень-ка меня!

Фарук будто оцепенел. Задыхаясь, Нико с трудом раздел его, и тот застонал. Перевернувшись на живот, он приказал Нико потереть ему спину. Нико послушно принялся растирать спину господина, надеясь, что Фарук расслабится и уснет, но тот вдруг перевернулся, схватил Нико за плечи, стащил с него рубашку и принялся гладить Нико по спине. Если бы не побои Мехмеда, Нико было бы просто щекотно, но сейчас любое прикосновение вызывало боль. Прикусив губу, Нико принялся молиться про себя.

Фарук схватил Нико за бедра, потом за ягодицы. Его прикосновение было совсем не ласковым. Сжав зубы, Нико пытался придумать, что сказать, что сделать, как сбежать, но рука Фарука уже добралась до его промежности и нащупала набухший под тканью член. Приняв это за знак возбуждения, Фарук застонал от удовольствия и сжал его.

Нико не смог вынести этого и закричал. Он откатился от хозяина, стеная от боли и отчаяния. Фарук посмотрел на него сначала с удивлением, потом со злостью:

– Что?! – Сев на подушках, он ударил Нико по спине, содрал с него одежду и снова привлек к себе.

Каждое прикосновение причиняло Нико невыносимую боль, но его протесты только злили Фарука еще больше, приводя его в ярость. С трудом он встал на колени, намереваясь взять непослушного мальчишку силой. Но что-то во взгляде Нико, в тоне его криков мешало ему. С каждой новой попыткой Нико лишь еще сильнее скулил и пытался отползти, с ужасом глядя на хозяина.

– Ублюдок! – выругался Фарук. – Мальтийская свинья!

– Прошу вас, – прошептал Нико, прикрываясь от ударов. – Вы не понимаете, я болен!

Но тут на него обрушился град ударов по голове и плечам.

– Юсуф! – взревел Фарук. – Юсуф! Мехмед! Кто-нибудь!

– Отец? – спросонок моргая, тут же ворвался в комнату Юсуф.

– Что за дьявол вселился в этого мальчишку! От него никакого толку! Пусть ему всыплют как следует! – Покачиваясь, Фарук поднялся на ноги, схватился за стену и плюнул на корчившегося на полу Нико. – Не просто всыплют! Палками по пяткам! Да! Двести ударов, слышишь меня?

– Конечно, отец… двести ударов? Это убьет его… Как минимум он уже не будет ходить…

– Делай, как я говорю! Двести ударов в течение двух дней! Медленно, растягивая удовольствие! Я хочу знать все его тайны. Потом продай его. Хоть задаром отдай, если придется, мне плевать! Отправь его в карьеры! Или на галеры! Просто избавься от него, слышишь меня? Избавься от него! – крикнул Фарук, попытался пнуть Нико ногой, но споткнулся и упал на подушки. – И пришли мне Мехмеда! Мне нужно… Мехмед, Мехмед! – простонал он, закрыв глаза и откинувшись на подушки.

– Сию секунду, отец! – поклонился Юсуф, схватил Нико и вытащил его из комнаты.

Во дворе Юсуф крикнул Аббаса, который появился из темноты и увел Нико за собой по коридору. В темноте Нико смутно различил Мехмеда и взглянул на него. Мехмед усмехнулся и ушел в покои Фарука.

Аббас отвел Нико в одну из бань в дальнем конце двора – заброшенную купальню. Мавр запер дверь на ржавый засов и ушел.

Нико скорчился на кафельном полу. Через некоторое время он пошевелился, пытаясь найти более удобное положение. Он заполз в угол, перевернулся на спину, поднял ноги, уперся ими в стены и ощутил облегчение, когда кровь наконец отхлынула от промежности. В тишине послышалось шуршание крыс. В ужасе Нико повернулся на звук, но крысы уже скрылись во мраке. Они наверняка чуют страх и беспомощность, подумал Нико. Он знал, что крысы инстинктивно чувствуют слабость, и боялся, что они сгрызут его яички, привлеченные запахом крови. Однажды Нико видел, что они сделали с козленком, который попал в капкан и истекал кровью. Крысы пришли ночью, и он все еще помнил окровавленные останки, которые обнаружил наутро. Прикрыв руками промежность, Нико начал молиться, добавив к длинному списку врагов, которых он просил покарать, еще и крыс. О том, что ждет его утром, Нико пытался не думать. Ему было хорошо известно, что такое палочные удары. Но сильнее, чем боль и страх, его мучила мысль о том, что Леонардус уплывет через два дня, а Нико останется здесь. Он знал, что не сможет прожить всю жизнь рабом, сражаясь с Мехмедом и крысами. Если сбежать не получается, лучше умереть.

Посреди ночи он проснулся от шума и замахал руками от ужаса, боясь, что это крысы.

– Нико! – донесся шепот. – Нико! Ты жив?

– Иби! – с облегчением воскликнул Нико. – Да, жив.

Он опустил занемевшие ноги на пол, перевернулся и встал на колени, пытаясь подняться. Между ног все еще пульсировала боль, но уже стало полегче, и теперь он мог двигаться. С трудом поднявшись на ноги, он подошел к окну. Нико едва доставал до низа окна, поэтому встал на цыпочки и увидел шевелюру Иби в лунном свете. Иби подошел ближе и взял Нико за руку:

– Ты в порядке?

– Кажется, да. Они… Мехмед… побил меня. – Он быстро объяснил другу, что с ним сделал Мехмед.

– Ох, как жаль, дружок! – присвистнул Иби. – Это я во всем виноват, дал ему перехитрить себя. Да будь я проклят… Кстати, я тебе кое-что принес, – добавил он, протягивая в окно сверток. – Это от повара, говорит, что тебе понравится больше, чем сладости.

– Еда? Я не могу есть, у меня живот…

– Это лекарство называется опиум. Съешь то, что я тебе дал, утром, на рассвете, до того, как за тобой придут. Съесть надо целиком. И тогда будешь витать в облаках… пока тебя не заберут.

На самом деле повар сказал, чтобы Нико ел по кусочку в течение десяти дней – принятая за один раз, такая доза убила бы его. Но Иби своими глазами видел, что делается со взрослым мужчиной после двухсот ударов по пяткам, поэтому решил, что опиум – куда более гуманный способ, которым его юный друг сможет уйти из жизни.

– Понял меня? Доверься мне. Съешь все до конца.

– Хорошо, – положив пакет на пол, пообещал Нико. – Иби?

– Да.

– Как ты думаешь, рыцари когда-нибудь освободят меня?

– Обязательно!

– Вот и я так думаю. А Леонардус говорит, что не будет этого никогда.

– Мастеру Леонардусу очень не повезло в жизни. Не слушай его.

– Надеюсь, они придут за мной сегодня.

– Если бы я был верующим, то возносил бы молитвы, чтобы так оно и было!

– Я боюсь того, что будет завтра, – сжал его руку Нико.

– Все не так плохо, как рассказывают, – соврал Иби, пожимая мальчику руку в ответ. – Главное, съешь все до конца, слышишь меня? Так тебе будет легче. Ты ничего не почувствуешь. А теперь мне пора идти. До встречи, друг мой, да пребудет с тобой твой Бог в этот день! – с жаром сказал он и ушел.

Нико провел долгую ночь в наполненной кошмарными видениями горячке. Ему повсюду мерещились злые глаза дьявола: корсары на скалах, блеск их глаз в катакомбах, когда они схватили его, глаза ведьмы в трюме галеры, которая навела на него порчу. Невидящие глаза черепов на пиках на городских стенах. Глаза Фарука – жуткие янтарные глаза, блестящие от алкоголя и ярости. А еще, намного ближе, красные глаза крыс, терпеливо ожидающих, когда он заснет. Он метался, стонал и мучился вопросом, в какой именно момент Господь Бог забрал его из мира живых и оставил в мире мертвых.

Глава 11

Ля Иляха илля Ллах! Нет Бога, кроме Аллаха!

В темноте раздался мелодичный голос муэдзина, призывавший верующих к молитве. Нико потерялся в его ласковом ритме, постепенно просыпаясь, но, как только открыл глаза, понял, что это за слова, и, ощутив чувство вины, занялся собственным утренним ритуалом.

Святая Мария, Матерь Божия… Стоило ему пошевелиться, как между ног ужасно заболело, и привычные слова молитвы тут же затихли в его голове.

Сейчас ему не хотелось молиться, ему надо было пописать.

Медленно встав, он облегчился. Внутри пениса появилось какое-то уплотнение, как будто туда засунули абрикосовую косточку, и ему долго не удавалось пописать. Как он ни тужился, ничего не получалось, а когда наконец удалось, он ощутил адское жжение и вскрикнул от боли, глядя на тоненькую струйку мочи, смешанной с кровью. Нико застонал. Неужели его страданиям не будет конца? И тут он вспомнил, что ему предстоит сегодня утром. Потом вспомнил о гостинце, который передал ему от повара Иби. Пришло время съесть лекарство. Он вернулся в угол, где пролежал всю ночь, и стал искать сверток.

Сверток пропал!

Сбитый с толку, Нико ощупал свои карманы. В них не было ничего, кроме подаренной Марией монетки. Купальня была небольшая, и он обшарил ее всю, но ничего не нашел. Сомнений не было. Гостинец пропал. Или ему просто приснилось, что к нему приходил Иби?

И тут Нико вспомнил о крысах. Ну конечно! Наверное, они утащили его лекарство! В ужасе от этой мысли Нико потрогал себя, чтобы проверить, не покусали ли они его, но все раны были нанесены людьми. Он снова лег, прислушиваясь к приглушенным звукам просыпающегося дома. Каждый раз, когда раздавались шаги, он думал, что это идут за ним. Однако прошел час, еще один, но никто не приходил. Отсрочка не приносила ему ни радости, ни облегчения. Ожидание лишь погружало его все глубже в пучины ужаса. С закрытыми глазами Нико представлял себе доску, на которой его подвесят вниз головой, так что шея и плечи окажутся на земле. Видел дубинки, которыми они станут избивать его, и слышал хруст ломающихся костей.

Ему хотелось, чтобы они пришли. Чтобы все поскорее закончилось. Хотелось умереть.

Снова раздались шаги. Нико сел. Засов двери с щелчком откинулся в сторону, сердце Нико дико билось, и он с трудом поднялся. Старые петли двери заскрипели, и в купальню с дубинкой в руках вошел Аббас, но не направился к Нико, а просто встал в сторонке. К изумлению Нико, в купальню вошла Амира. Он чувствовал аромат ее духов, ее тепло наполняло собой мрачное помещение. Мальчику захотелось подбежать к ней и спрятаться в ее объятиях, но тут он вдруг понял, что приход Амиры может означать лишь одно: наказывать его будет сама госпожа.

– Он приказал вам сделать это? – спросил Нико.

– Нет, – покачала головой Амира. – Мой супруг отбыл по делам рано утром. Если бы он узнал, что я была здесь, то убил бы меня. Возможно, он не помнит того, что случилось вчера вечером, но полагаться на это нельзя. Я не могу допустить, чтобы тебя подвергли столь ужасному наказанию. Юсуф сопровождает господина только часть пути и вернется сегодня вечером. Он приказал Аббасу выдать тебе утром сорок ударов, чтобы ты развязал язык. Сегодня вечером Юсуф собирается допросить тебя о чем-то связанном с кораблестроением, а потом сам завершит твое наказание. Аббас подчиняется Юсуфу, как и все, живущие в этом доме, но он… он передо мной в долгу. Он сделает так, как я скажу. Он будет бить вот это. – Амира показала Нико подушку. – Ты должен кричать так громко, словно в тебя вселился демон Иблис, иначе наш обман раскроют. Вечером я попытаюсь найти способ подлить Юсуфу в вино снотворного, чтобы он не успел причинить тебе вред.

– А как же Мехмед? Он наверняка все расскажет!

– Вчера ко мне приходил Иби. Он рассказал, что с тобой сделал Мехмед, – сверкнув глазами, произнесла Амира. – И во имя Аллаха, Аббас нашел Мехмеда сегодня утром на улице около дома, я даже не успела наказать его. Боюсь, за него уже принялись уличные псы. Такое впечатление, что кто-то перерезал ему горло…

– Перерезал, госпожа? – задохнулся Нико.

– О, это большая трагедия для всех нас. Мы все давно знали его и уважали. Наверное, упал на свой нож. Но в любом случае его скоро ждет Страшный суд.

Орать со всей мочи было несложно. Аббас от души махал дубинкой, хотя удары приходились не по голым ногам, а по подушке. Нико кричал из таких глубин себя, о существовании которых даже не подозревал. Когда все закончилось, Аббас обернул ноги Нико повязками, пропитанными кровью ягненка, и оставил его в свободной комнате рядом с кухней, даже не приковав. Подвергшимся таким пыткам кандалы были ни к чему.

Вскоре Амира принесла ему бульон.

– Пахнет порохом, – поморщился Нико.

– Это селитра и сера, – объяснила ему Амира. – Наш повар умеет готовить такую смесь, от которой ты будешь потеть так, будто у тебя смертельная лихорадка. Если у тебя не будет лихорадки, Юсуф заподозрит неладное.

Нико выпил все до дна. Почти сразу же у него скрутило живот. Через полчаса его начало рвать, а кожа приобрела сероватый оттенок, словно на него легла тень смерти. На лбу крупными каплями блестел пот. Ему даже не нужно было притворяться, потому что из-за всего приключившегося с ним за последние сутки Нико действительно казалось, что он стоит у врат ада. На закате он почувствовал приближение Юсуфа, который пнул его сапогом. Нико застонал, Юсуф что-то пробормотал и вышел из комнаты, решив вернуться после вечерней молитвы.

Наступила темнота, на небо вышла полная луна. Нико проснулся от глубокого сна и почувствовал себя намного лучше. Желудок пришел в норму, он снова мог ходить. А главное – он ощутил прилив смелости. В течение этого дня он осознал очень важную вещь. Я не должен ждать, пока со мной что-нибудь произойдет. Я могу сделать так, чтобы это произошло. Если он просто станет дожидаться возвращения Юсуфа, то окажется у него в руках, а тот – Нико в этом ни секунды не сомневался – найдет множество способов усилить его страдания. Кроме того, у Нико снова появилась надежда. Сегодня только четверг, и он все еще жив! Леонардус планировал сбежать завтра ночью, а в пятницу верфь весь день будет закрыта из-за празднеств. Нико решил где-то спрятаться и переждать.

Он отправляется домой, решено.

Ему удалось прокрасться мимо кухни, и повар не заметил его. Нико двигался осторожно и бесшумно через тенистый сад, пробираясь к дальней стене. Между ног все еще саднило, но опухоль спала, а возбуждение от грядущего побега было куда сильнее боли. Забравшись на стену по лестнице, он перемахнул через нее и приземлился прямо на шелудивого пса, бродившего по помойкам в поисках объедков. Оба взвизгнули от ужаса.

Убравшись подальше от дома, Нико снял тяжелые повязки, которыми Аббас обернул его ноги. Чтобы попасть на верфь, надо было перелезть еще через одну стену. Нико прошел вдоль стены, ища способ забраться наверх. За воротами на корточках у костра сидели двое ночных стражников. У самой воды Нико нашел брошенную у стены сломанную телегу, залез на нее, очень быстро оказался внутри и спрятался за полусгнившей лодкой. Какое-то время он сидел тихо и прислушивался, но стражники ничего не заметили. На верфи все было тихо.

Юсуф совершил омовение, преклонил колени на шелковом коврике и произнес молитву. Повар принес ему легкую закуску из кускуса и фруктов, но Юсуф даже не притронулся к блюду, потому что не был голоден. Положив в карман испанские клещи и нож, он пошел допрашивать Нико, ни капли не сомневаясь, что разговорить того не составит труда. Юсуф предпочел бы подвергнуть пыткам не его, а самого корабельных дел мастера, но отец всегда запрещал ему делать это, поскольку был уверен, что ничего не выйдет, – главное, чтобы Леонардус продолжал строить ему корабли. Мальчишка стал для них редкой возможностью, но Юсуф хорошо понимал, что крутой нрав отца может уничтожить эту возможность, а вместе с ней и самого мальчишку. Но что бы там ни думал Юсуф, он никогда бы не осмелился ослушаться отца.

Войдя в соседнюю с кухней комнату, Юсуф зажег лампу. Соломенный тюфяк оказался пустым. Рассердившись, что Нико переместили, не поставив его в известность, Юсуф позвал повара, но тот ничего не видел. Тут появился Аббас, как всегда с пустым взглядом и ничего не говорящим выражением лица. Юсуф допросил немого великана. Да, кивнул Аббас, он весь вечер был на своем посту у ворот. Нет, покачал головой он, мальчика не видел.

Разбудили всех жен и слуг, перевернули вверх дном все комнаты. Нико нигде не было. Юсуф вышел из ворот, обошел дом по проулку с той стороны, где обычно ночевал Нико. Иби еще спал – один, если не считать кур, а когда его разбудили, поклялся, что мальчика не видел. Юсуф знал, что кто-то из них лжет. После палочных ударов Нико не смог бы без помощи перелезть через стену, а ворота надежно охранялись – ну разве что мальчишка отрастил крылья и научился летать. Быстрая жестокая порка садовника результатов не дала.

Поиски продолжились на близлежащих улицах. Мальчишка не мог уйти далеко. Юсуф с Аббасом обыскивали все подворотни и проулки подряд, а Юсуф все спрашивал себя: куда мог отправиться Нико? Может быть, у него появились какие-то знакомые в городе, которые были готовы спрятать его у себя? Возможно, но маловероятно. Или он отправился к каким-то знакомым за городскими воротами? Но они запирались на ночь и надежно охранялись. Оставалась только верфь. Там было множество мест, где Нико мог спрятаться. Да, решил для себя Юсуф. Раненое животное обычно прячется в хорошо знакомых местах. Приказав Аббасу завершить поиски в близлежащих районах и еще раз прочесать весь дом, Юсуф поспешил по темной улице в сторону гавани. У ворот он увидел стражников, которые спали у тлеющих углей костра, плотно завернувшись в бурнусы, чтобы отогнать ночную прохладу. Он заорал так громко, что они тут же вскочили и распахнули ворота перед хозяином.

– Где мальчишка? – прорычал Юсуф. – Где Нико? Видели его?

– Конечно же нет, господин! – в ужасе ответил один из стражников. – Вряд ли он пришел бы в наши сны.

– С тобой разберемся завтра! – оттолкнул его с дороги Юсуф.

Юсуф был зол, но понимал, что торопиться ему некуда. Сбежать Нико все равно не удастся – не может же мальчишка угнать галеру. Его волновало только то, что побег Нико выставит его в дурном свете перед отцом. Разослав стражников обыскивать верфь, Юсуф приказал им:

– Внимательно смотрите под ноги! Скорее всего, мальчишка передвигается ползком.

Нико залез в плаз, зажег масляную лампу, так чтобы огонь едва теплился. Он боялся, что стражники заметят свет, но выбора у него не было. Ему нужен был свет, а окон здесь было недостаточно, чтобы работать при свете луны. Нико хотел увидеть Леонардуса, которого на ночь запирали в хижине, но сначала ему нужно было приготовить себе надежное убежище, ведь в любую минуту его могут хватиться и начать искать.

Он подошел к дальней стене, где стояла высокая койка из ели. Нико собирался убрать несколько длинных досок сверху, заменить пять или шесть рядов очень короткими досками, которые он воткнет с обеих сторон. Тогда внутри образуется пространство, где он сможет спрятаться, если ляжет на спину, а со стороны ничего не будет заметно. Маловероятно, что кто-нибудь решит залезть и заглянуть на койку сверху, но Нико решил подстраховаться и прикрыться другими досками. Он знал, что план не особо выдающийся, но других идей у него не было. Если лежать тихо, то можно выиграть хотя бы один день.

Нико вытащил длинную еловую доску и прислонил ее к стене, потом еще одну, а потом понял, что надо передвинуть кое-что из частей плоскодонки, которые помешали бы ему сдвинуть доски так, как нужно. Нико бросился искать части лодки, но их там не было. Схватив лампу, он обыскал всю мастерскую – ничего! Наверное, Леонардус куда-то переставил их или уже собрал лодку, подумал мальчик и продолжил поиски.

Но тщетно. Части лодки пропали.

Нико вернулся к работе над строительством укрытия, но нервы сдавали. Где же лодка? Погасив лампу, Нико открыл дверь и прислушался. Тишина. Он быстро оглядел открытое пространство между хижинами, чувствуя себя обнаженным и незащищенным в ярком свете луны. Добираясь до очередной телеги, платформы или хижины, он на какое-то время прятался, приглядывался, прислушивался. И тут где-то вдалеке он услышал голоса, но решил, что это разговаривают за пределами верфи. Здесь же все было абсолютно тихо, если не считать шума волн.

Он добрался до обиталища Леонардуса. Хижина была деревянная, помещались в ней только циновка и стол, за которым мастер иногда работал над чертежами. Стражники разрешали Леонардусу иметь лампы, но света внутри не было.

– Леонардус! – громко прошептал он, тихонько стуча в дверь. – Леонардус, ты не спишь?

Тишина. Должно быть, Леонардус уже мертвецки пьян.

Нико обошел хижину с другой стороны, где было окно. Правда, располагалось оно слишком высоко, заглянуть туда не получалось, а забраться было не на что. Вернувшись к двери, он взялся за ручку и тихонько потянул. К его удивлению, дверь открылась. Замок оказался сломан.

– Леонардус?

Мальчик заглянул внутрь, но там никого не было. Кандалы Леонардуса лежали на циновке. Нико молча застыл, оглядывая верфь и пытаясь понять, что происходит. Вдруг он заметил какое-то движение рядом с водой. Даже в серебристом лунном свете было сложно разглядеть, что там происходит. Ему показалось, что там то ли трое, то ли четверо мужчин, но отсюда видны были лишь нечеткие силуэты. Казалось, они что-то тащат к воде по пологому склону между стапелями, на которых стояли галеры. Присев на корточки, Нико наблюдал за происходящим и не верил собственным глазам. Внезапно он понял: его предали!

Вы солгали мне! Вы отплываете сегодня!

В ярости Нико вскочил на ноги, собираясь бежать к берегу, но тут чья-то сильная рука схватила его за плечо и резко повернула к себе. Холодным злобным взглядом на него смотрел Юсуф. Мужчин на берегу Юсуф пока не заметил, потому что смотрел на ноги Нико, постепенно осознавая, что тот может ходить.

– Именем Аллаха…

Нико попытался вырваться, но Юсуф держал его крепко.

– Леонардус! На помощь! – закричал Нико.

Юсуф пораженно обернулся, увидел мужчин у воды и принялся громко звать стражников.

Леонардус и его спутники услышали крики Нико. Мастер разглядел две фигуры, боровшиеся у входа в его хижину.

– Адское пламя, – пробормотал он.

На секунду у него даже мелькнула мысль броситься к мальчику на выручку, но это было бы просто самоубийство. Он и трое его спутников удвоили усилия и потащили лодку к воде еще быстрее.

Нико пригнулся, вывернулся из лап Юсуфа и бросился по склону к воде. Он не мог бежать очень быстро из-за боли, но все равно оторвался от Юсуфа, который был огромных размеров и в плачевной форме. Тяжело дыша, Юсуф топал по песку, но безнадежно отставал. Нико пробежал мимо отмочного чана, пробрался сквозь целый лес бочек, между складами. Ему показалось, что запахло дымом, но он не сбавил ходу и бежал без оглядки, понимая, что Юсуф так легко не сдастся.

Нико увидел кучу дубовых обрезков разной длины, оставшихся от выпиливания галерных весел. Слегка притормозив, он схватил одну доску и бросился бежать дальше. Обогнув цех, Нико резко остановился и поднял доску. Он так запыхался, что даже не успел испугаться, и когда через секунду из-за угла показался Юсуф, Нико со всей мочи размахнулся и ударил его. Мальчик целился в лицо, но доска оказалась слишком тяжелой, и удар пришелся прямо в грудь. Взвыв, Юсуф упал на колени, схватился за грудь и закашлялся. Пораженный собственной жестокостью, Нико попятился назад и на секунду остолбенел. Юсуф злобно посмотрел на него, тяжело дыша, и стал подниматься. Нико пришел в себя. Изо всех сил размахнувшись доской, он снова ударил огромного мужчину в висок. Раздался хруст, и Нико понял, что это трещит не дерево. Юсуф повалился на землю. Нико уже хотел бросить доску и бежать, но остановился. Он видел мои ноги! Если он выживет, то Аббас и Амира поплатятся жизнью за помощь в побеге. Сделав глубокий вдох, он поднял доску и еще раз обрушил ее на голову Юсуфа. На этот раз сомнений в результате не было. Нико выронил доску и бросился бежать.

Леонардус и сотоварищи уже дотащили лодку до воды. Мастер и еще один из его спутников запрыгнули в лодку, а остальные толкали ее на глубину.

– Леонардус! – заорал Нико. – Подожди! Подожди меня!

Он видел, что Леонардус посмотрел в его сторону, но ответа не последовало. Мужчины толкали лодку, пока не оказались в воде по пояс, потом их затащили на борт. Тут же в воздух взмыли четыре весла, и мужчины стали грести. Плоскодонка взяла курс на выход из бухты. Нико бросился в воду и побежал по мелководью, всего в нескольких метрах от них. Он падал и вставал, отплевывался от воды и снова бросался вперед с криками:

– Ты же обещал взять меня с собой! Подождите меня! Леонардус!

Весла мелькали в воздухе, лодка набирала скорость. Беглецы не сбавляли хода и не оборачивались. Они пересекали бухту в сторону мола – узкого волнореза, отделявшего гавань от открытого моря. Там они вытащат лодку на мол, спустят по другую сторону, и их уже будет не догнать. Нико бежал, задыхаясь, пока вода не дошла ему до пояса, а потом поплыл.

Стражники склонились над телом Юсуфа. У одного из них был при себе только меч, а вот у другого – испанский мушкет. Они услышали крики Нико и увидели, как он плывет за лодкой. Стражник вскинул мушкет, прицелился и выстрелил. Пуля попала в одного из плотников, и тот повалился навзничь в лодку. Остальные перестали грести и сбросили его за борт, отчего лодка сильно закачалась. Небольшой задержки Нико было более чем достаточно. Оттолкнув от себя мертвое тело, он вцепился в борт. Леонардус сидел на весле у противоположного борта, а Нико оказался рядом с плотником-генуэзцем, которого мальчик видел на верфи.

– Vada via![7] – крикнул он и ударил Нико веслом по пальцам.

Со стоном Нико отпустил борт, и лодка снова начала удаляться.

– Леонардус! Леонардус! Ты лживый сукин сын! Ты же обещал!

И тут мастер наконец обернулся. Он посмотрел на берег, зная, что у стражников только один мушкет, а потом на барахтавшегося в воде Нико.

– Божьи яйца, парень! – вздохнул он. – Неужели я обречен слушать твои стоны до конца жизни? Сушите весла! – скомандовал он. – Поднимите парня на борт!

– Ты что, сошел с ума? – заорал другой, парусный мастер из Барселоны. – Брось его, говорю тебе! Меньше веса! Больше питьевой воды!

– Делай, как тебе говорят! – рявкнул Леонардус, и лодчонка закачалась.

Сильные руки подхватили Нико под мышки и грубо втащили в лодку, так что он проехался промежностью по борту, упал на дно и снова скорчился от боли. Однако ярость придала ему сил, он поднялся и набросился на Леонардуса:

– Ублюдок! Ты собирался бежать без меня…

И тут с верфи послышался громкий набат, означавший, что начался пожар. А значит, все люди с береговой линии со всех ног бросятся к верфи Фарука.

– Заткнись и греби! – приказал Леонардус, пихая Нико на скамью у весла.

Онемев от ужаса, Нико взял весло и погрузил его в воду. Все четверо гребли изо всех сил, как будто за ними гнался сам дьявол. Раздался еще один выстрел, но пуля прошла на приличном расстоянии от лодки. Они добрались до мола. Тащить лодку по острым камням они не осмелились, поэтому быстро разгрузили провизию, воду, мачту, парус и перенесли все на другую сторону мола. Потом вернулись за лодкой, которая без припасов была довольно легкой. Гораздо легче, чем думал Нико, и тогда он внезапно понял, что корпус лодки сделан из просмоленной парусины, натянутой на деревянный каркас. Нико пытался помочь, но бóльшую часть работы трое мужчин сделали сами. Они спустили лодку на воду, снова загрузили ее, запрыгнули на борт и сели на весла.

– Во имя Христа, – выдохнул Леонардус, когда лодка наконец резво заскользила по воде, – если и правда Средиземноморье раздвигает перед нами свои бедра, то через две недели мы будем дома.

– За нами не пошлют галеры? – задыхаясь от тяжести весла, спросил Нико.

– Не сразу, – отозвался Леонардус. – Мы продырявили корпуса нескольких галер перед побегом, но если Иблис будет сегодня на нашей стороне, то это далеко не самая большая их проблема. Смотри-ка!

Холмы Алжира были прекрасны. Купола и побеленные дома купались в ласковом лунном свете. Город мерцал огнями жаровен и фонарей. А над этим великолепием возвышалась касба, чья башня с моря напоминала маяк. Казалось, что это сказочное место просто дышит покоем и умиротворением. А вот на верфях, у воды, пылал яркий огонь. Языки пламени уже добрались до стен. Нико вспомнил запах дыма и по расположению огня догадался, что произошло.

– Ты запалил весельный склад!

– Твоя правда, парень! – усмехнулся Леонардус. – Без весел от их галер столько же проку, сколько от шлюхи без дырки! Им потребуется минимум день, чтобы снарядить корабль в погоню. Этим нехристям нипочем нас не найти!

– А вот меня они бы нашли! – сердито отозвался Нико. – Ты собирался бросить меня там! Ты соврал мне, что побег назначен на пятницу! Ты вообще не собирался брать меня с собой!

– Это правда, – с довольным видом признался Леонардус. – И все же ты здесь, а? От тебя избавиться так же тяжело, как от французской заразы! Ты спас себя сам. Позаботился о себе и узнал на своей шкуре, что доверять можно только одному человеку – себе. Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за этот урок.

Они перестали грести и подняли мачту, вставив ее в идеально подогнанное по размеру отверстие в передней скамье, а затем – в крепление на киле. Леонардус поставил парус. Тот захлопал, а потом поймал сильный южный ветер. В лунном свете сирокко можно было увидеть своими глазами: миллиарды пылинок неслись по небу, щупальца сворачивались и распускались, зловеще танцуя на ветру и облизывая небеса. Время от времени ярко сияли звезды. Они взяли курс на Полярную звезду, и благодаря парусу и веслам лодка практически полетела по воде.

Время шло, наступил рассвет, а они все гребли, ни на минуту не останавливаясь. В тревоге они время от времени оборачивались и вглядывались в горизонт, но других парусов не было видно. Ветер не утихал и весь следующий день, поэтому они уверенно шли намеченным курсом. Провизия у них имелась, в основном финики, питье тоже – большой бурдюк вина для Леонардуса и бурдюк воды для всех остальных. К вечеру они стали грести посменно. У Нико ужасно болели плечи, а ладони превратились в одну сплошную мозоль. Плотнику-генуэзцу пришлось грести помедленнее, иначе бы лодка крутилась на месте. Леонардус следил за курсом с помощью самодельного компаса, который он смастерил из железной иглы, намагниченной магнитным железняком. Мастер вставил иголку в тростник и положил в чашу с морской водой. То и дело он давал знак скорректировать курс. Опьяненный свободой, он пел, рассказывал байки, пил вино и греб без устали. Говорил, что попробует найти корабль, направляющийся с Майорки на Мальту.

– Дождусь трехмачтовую галеру с четырьмя палубами, сотней пушек и командой в тысячу человек! Не буду рисковать снова попасться к ним в лапы на море!

С каждым часом их боевой дух крепчал, но на утро третьего дня, сразу после рассвета, Нико заметил капельки воды, которые начали появляться под его скамьей, прямо на просмоленной парусине, и позвал Леонардуса посмотреть.

– Чертов Христос! – выругался мастер. – Вот не надо было брать французский материал!

Ткань не выдерживала натяжения. Все и без Леонардуса прекрасно понимали, что это означает.

До земли им добираться еще два полных дня, а их лодка начинает трещать по швам.

Беглецы пытались заделать течи, но у них не было ни инструмента, ни смолы. Они продолжали грести без остановки еще с большей силой. К концу дня капли стали появляться между ребрами корпуса и начали увеличиваться в размере. Течь становилась сильнее. Как только ткань порвется, лодка тут же пойдет ко дну.

– Лодка перегружена! – выпалил генуэзец. – Пора уже избавиться от мальчишки!

– Ни от кого мы избавляться не будем! – перебил его Леонардус, но плотник дал ему хорошую идею. – Вылезайте из лодки, вы оба! – скомандовал он своим спутникам.

– Черта с два! – заявил плотник, угрожающе поднимая весло.

– Если не вылезете, мы все погибнем, – спокойно ответил Леонардус. – Будете держаться за борта. С меньшим весом она удержится на плаву.

– Пусть мальчишка прыгает в воду, отправь его!

– Я бы отправил, но он весит гораздо меньше, чем вы, поэтому от него мало толку. Мы с ним будем грести и везти вас за собой.

– Два дня?!

– Сто дней, если потребуется! Вылезайте, пока она еще держится!

Ворча, мужчины прыгнули в воду. Долгие несколько часов они болтались в воде, а Леонардус и Нико гребли изо всех сил. Парус пришлось приспустить, потому что Леонардус считал, что хотя ветер и увеличивает скорость лодки, но дает слишком большую нагрузку на корпус. К тому же им приходилось тащить за собой двоих. Мастер и мальчик гребли всю ночь, толком не понимая, сколько им удалось пройти – одну лигу или двадцать.

Катастрофа случилась на рассвете.

Поднялся ветер, и море принялось швырять лодку вверх-вниз. Капли внутри корпуса росли на глазах у Нико. Совершенно неожиданно ткань не выдержала и лопнула посередине, обнажив корму. Времени паниковать не было. Лодка затонула за несколько секунд. Ни генуэзец, ни испанец плавать не умели. Они барахтались в воде, захлебывались и почти сразу пошли на дно. Леонардус умел плавать, но, когда лодка стала тонуть, мачтой его ударило по голове. Оглушенный, но все еще в сознании, он бил руками и ногами по воде, чтобы удержаться на поверхности. Нико был опытным пловцом, а потому сразу схватился за бурдюк с вином и, усиленно работая ногами, вытащил пробку, выжал остатки вина, от которого теперь было мало толку, смог надуть бурдюк, снова заткнуть его пробкой и подплыл к Леонардусу. И тот схватился за бурдюк.

Нико поплавал туда-сюда в поисках второго бурдюка, но так и не нашел его. Силы были на исходе, ведь он греб столько дней подряд. Он ухватился за остатки корпуса лодки, едва торчавшие из воды. Так можно было хотя бы немного передохнуть, но, если он пытался лечь на него полностью, лодка тут же уходила на глубину. Поэтому Нико делал два-три движения ногами, потом несколько секунд отдыхал, держась за корпус, а затем снова отпускал и плыл. Это давало некоторое облегчение, и, пока на море было спокойно, Нико мог так продержаться довольно долго, он это хорошо понимал.

Так они плыли весь день, всю ночь и часть следующего дня. Ночью Нико не спал, а вот Леонардус в какой-то момент вырубился, наглотался воды и вынырнул, плюясь и отчаянно ругаясь. Они почти не разговаривали друг с другом. Взошедшее солнце нещадно палило им голову, их мучила жажда. Нико не сводил глаз с горизонта, свято веря, что вот-вот увидит либо сушу, либо корабль. Он никогда не терял надежды, тем более что вместе с Леонардусом ему было не так страшно.

Силы покидали мастера. Он нашел сундук из-под провианта и впихнул в него бурдюк – так держаться было легче, но все равно Леонардус то и дело соскальзывал в воду, но снова подтягивался, хотя руки дрожали от напряжения.

– Ты в порядке? – спросил его Нико.

– Был бы в порядке, если бы ты не вылил мое вино, ты, безмозглый мальтийский кусок дерьма! – выругался Леонардус.

Его трясло, голова почти не соображала, он что-то бормотал о колдунье Цирцее, дочери Гелиоса и океаниды по имени Персеида, об узлах и парусах и о том, что бы он сделал с Персеидой, да, в общем-то, и с Цирцеей. Нико боялся, что Леонардус окончательно помешается.

Ближе к вечеру Нико заметил точку на горизонте. Сначала это было крошечное серое пятно на фоне голубого неба, но он пришел в полный восторг и закричал:

– Леонардус! Парус!

Через полчаса он разглядел и остальные корабли. Они приближались не с юга, откуда можно было ждать преследователей, а с северо-запада.

– Их там не один! – воскликнул Нико и описал Леонардусу, что видит.

– Во имя святой дырки Пресвятой Девы! – воскликнул Леонардус. – Пусть это будет флот императора!

Они замерли в ожидании. Точки становились все больше и больше, и в какой-то момент Нико разглядел паруса.

– Латинские! – сообщил он. – Галеры! Может быть, это рыцари ордена Святого Иоанна!

– Да пошел ты со своими рыцарями! Если это и правда они, клянусь: я заткну свой член и больше никогда не притронусь к вину!

Флагманское судно быстро шло на веслах в их сторону, у носа пенились волны. Наконец Нико разглядел флаг на мачте. Он молился, чтобы увидеть белый крест на красном полотнище, но его сердце упало.

– Флаг красный с зеленым, – дрогнувшим голосом сообщил он. – На борту люди в тюрбанах.

– Красный с зеленым? Уверен?

– Да.

– Тогда лучше пойти на корм акулам. Наверняка это дьявольское отродье Тургут!

Услышав это имя, Нико почти перестал двигать ногами и чуть не пошел ко дну. Все Средиземноморье дрожало от одного имени этого человека, земля полнилась историями о легендарном корсаре Тургут-реисе.

– Если бы Бог создал место под адом, – говаривал Леонардус, – то владыкой этого царства стал бы Тургут, и сам дьявол трепетал бы перед ним.

Леонардус прищурился и всмотрелся в приближавшиеся корабли. Видел он не очень хорошо, но в конце концов смог разглядеть шедшую первой галеру и окинул ее взглядом от носа до латунного обода на корме.

– Яйца Божьи! – простонал он. – Да он еще и явился за мной на моем же корабле!

Он знал, что Тургут вернет его Эль-Хаджи Фаруку, чей гнев после смерти сына не будет знать границ. Хуже этого было только остаться галерным рабом у самого Тургута или оказаться в темнице на его острове Джерба, неподалеку от Туниса. Ни вина, ни шлюх. Старый лис был так же целомудрен, как и жесток.

Леонардус уже много лет провел в рабстве и не хотел себе такого будущего. Он подождал, не пройдет ли флотилия мимо, не заметив их, потому что в таком случае, как бы ни были малы их шансы на успех, они могли бы продолжить дрейфовать на север и каким-то чудом оказаться на Майорке. Но с каждым взмахом весел становилось все яснее, что удача отвернулась от них в тот день. С палубы уже доносились крики на арабском – дозорные явно что-то заметили.

Леонардус принял решение, жалея лишь о том, что не может напоследок выпить вина. Нико повернулся к нему спиной, завороженно глядя, как неумолимо к ним приближается дьявол.

– Если ты хочешь выжить после встречи с ним, то тебе надо быть сильным, Нико! Бесстрашным! Не мальчиком, но мужем! Скажи ему, что ты венецианец, сын корабельных дел мастера.

– Зачем?

– Никто не строит корабли лучше венецианцев. Ты станешь для него ценностью, и это пойдет тебе во благо.

– Понимаю, – кивнул Нико не оборачиваясь. – Но что он сделает с тобой? Ведь он знает, кто ты!

Ответа на этот вопрос не последовало.

Леонардус отпустил бурдюк и отправился на свидание с Персеидой.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Покровителя Всех Народов, султана Ахмеда

Три гиганта возвышались над человечеством в богатые на события годы, предшествовавшие великой битве за Мальту. Одним из них был повелитель османов султан Сулейман. Вторым – повелитель рыцарей ордена Святого Иоанна Иерусалимского Жан Паризо де ла Валетт, а третьим – повелитель Средиземного моря, Тургут-реис. Не в моей власти поведать вам о третьем повелителе лучше, чем процитировать письмо, написанное вторым повелителем:

«Дьявол выпустил в море свою лису, коварную, хитроумную и дьявольски изобретательную, и имя ей Тургут-реис. Только псы Господни смогут уничтожить это исчадие ада или же сами погибнут в битве.

Я встречался с ним дважды. В первый раз в цепях был он, а во второй – я. Он производил впечатление человека доброго, даже добродушного, однако на море и в битве ни одно деяние он не считал презренным, а грабежи и налеты – низостью.

Он человек, сотканный из противоречий. Живет очень скромно, прост в своей вере. И все же он жаждущий крови убийца, злой гений, выступающий на стороне неверных. Он непревзойденный тактик морских сражений, но и никто не превзошел его в алчности.

Жаль, что Тургут потратил свою жизнь на защиту неверных! О, как хотел бы я сам иметь рядом такого человека!»

Из писем де ла Валетта, захваченных в битве через четырнадцать лет после его гибели на фрегате «Сан-Джованни»

Известный как Меч Ислама, Тургут был величайшим среди корсаров, а возможно, как утверждает этот историк, даже более великим, чем его наставник Хайреддин, известный в землях франков под именем Барбаросса, или Красная Борода. Хайреддину не хватало истинного таланта полководца, который обнаружился у его ученика. Ни один мореход на земле не мог сравниться с ним, разве что рыцарь Матюрен Ромегас. Поскольку этим великим людям не суждено было сойтись в битве на море, точно сказать, кто из них оказался бы сильнее, невозможно.

Талантливый военачальник, Тургут был безжалостен и удачлив в бою. Он знал мели и течения Средиземного моря как свои пять пальцев. Знал его бризы и настроения, знал каждую бухту и пролив, знал, когда ринуться в атаку и где спрятаться. Ни один человек, кроме него, не осмеливался ослушаться приказов Блистательной Порты, поступавших из Стамбула, но Тургут был столь же упрямым, сколь и храбрым. «Море большое, а султан далеко», – частенько говаривал он. Пока его успехи были многочисленны и велики, даже султан Сулейман – да славится его имя во все времена! – закрывал глаза на вольности Тургута.

Тургут родился в семье анатолийского крестьянина и гречанки-христианки. В возрасте восьми лет он был спасен от тягот крестьянской жизни турецким губернатором, проезжавшим через их деревню. Чиновник разглядел в мальчике особые способности, забрал его с собой в Египет и дал ему образование. Такое случалось нередко. Именно так и строилась вся Османская империя. За исключением самого султана, все наместники и военачальники выбирались и продвигались по службе исключительно благодаря своим способностям, а не по праву рождения, что было в большей степени принято в Европе. Почти все высокопоставленные лица Османской империи, находившиеся на самой верхушке общества, в детстве были забраны из христианских семей и воспитаны в мусульманской вере. Благодаря этому османским султанам удавалось умело избегать формирования турецкой аристократии, которая могла бы подорвать их авторитет и начать претендовать на власть. Более того, таким образом султаны создавали себе талантливых слуг, верных лишь им одним. Это была гениальнейшая система, хотя в последние годы мы наблюдаем, как она медленно разрушается под воздействием завистливых влиятельных турецких семей, которые пытаются продвинуть по службе своих сыновей.

Юный Тургут блестяще учился. Сначала он стал канониром на мавританском галеоне, затем приобрел собственную бригантину и вскоре попал к Барбароссе. Тургут быстро стал командиром нескольких собственных галер, которые задействовал в дерзких набегах на христианские корабли и порты. Он попал в плен и какое-то время был галерным рабом, но затем Барбаросса выкупил его за три тысячи золотых, и не прогадал, заплатив столь высокую цену. В последующие годы военным успехам Тургута не было числа. Он взял в плен семь тысяч жителей Бастии на Корсике и пять тысяч – на мальтийском острове Гоцо, а также поработил целиком город Реджо. Он отвоевал Триполи у рыцарей ордена Святого Иоанна, впоследствии став его губернатором, и дерзко сбежал из-под носа у Андреа Дориа. Барбаросса мучил императора Священной Римской империи Карла V, Тургут же стал напастью для сына императора, испанского короля Филиппа, захватив в плен при Джербе весь христианский флот. Именно так создавалась легенда. Тургут любил унижать недругов и проявлять доброту к друзьям.

После смерти Барбароссы Тургут стал предводителем всех берберийских корсаров, временных союзников султана, которые имели полную свободу действий у побережья Северной Африки. Корсары платили дань султану или беям, правившим его землями. Их корабли часто присоединялись к османскому флоту в сражениях с общим христианским врагом. В расцвете лет Тургут был назначен султаном Сулейманом командиром флота и совершал регулярные путешествия в Стамбул, где платил дань лично султану. Во время одного из таких плаваний он и спас тонувшего посреди моря мальчика по имени Николо Борг.

Из всех удивительных поворотов судьбы, коих было множество в славные годы перед битвой за Мальту, не было более удивительного, чем предчувствие Тургутом собственной смерти. Во время набега на мальтийский остров Гоцо в бою погиб брат Тургута. Губернатор острова сжег тело убитого, таким образом лишив его возможности попасть в рай. Тургут поклялся отомстить за брата, но сказал своим военачальникам: «На этом острове я ощутил тень крыла смерти. И мне предначертано умереть на земле рыцарей». Такие провидческие прозрения часто случались с ним не только на Мальтийских островах, но и во всех уголках христианских владений на Средиземном море, где, несомненно, этому предсказанию очень скоро было суждено сбыться.

Из тома III. Корсары и беи Берберии. Тургут-реис

Глава 12

Тургут-реис на удивление больше напомнил Нико его родного дедушку, чем приспешника Сатаны. Стройному, с обветренным лицом мужчине было уже за шестьдесят, но возраст выдавала лишь абсолютно белая борода. Адмирал был в превосходной форме. Тело украшало множество шрамов, но следов слабости духа или плоти и в помине не было. В глазах светился ум, во взгляде читалась доброта и даже некоторое озорство. На фоне роскошно разодетых янычар Тургут выделялся простым белым одеянием и темно-коричневым тюрбаном. Он сидел на циновке под кожаным навесом над кормой и читал Коран. Оторвавшись от чтения, он посмотрел на мокрого и дрожавшего от холода Нико, которого один из матросов привел к нему на допрос.

– И кто же это плавает посреди моря? – спросил он по-арабски.

– Меня зовут Николо Борг, – ответил Нико по-итальянски, задыхаясь от волнения и заставляя себя думать не о смерти Леонардуса, а о его последнем напутствии и о том, что жизнь самого Нико зависит от того, насколько хитро он себя поведет. – Я корабельных дел мастер. Из Венеции.

– Корабельных дел мастер! Да такой юный! – рассмеялся Тургут и перешел на итальянский. – Не очень-то ты хорош в своем деле, если избираешь такой способ путешествовать!

– Наш галеон затонул два дня назад, попав в бурю. Мой отец утонул.

– Жаль. Значит, выкупа не будет. Но мне может пригодиться подмастерье, даже такой тощий и сморщенный. Посадите его в кандалы в трюме! – махнул он одному из матросов и вернулся к чтению.

Если жизнь чему и научила Нико в последнее время, так это тому, что нельзя оставаться безучастным к собственной судьбе. Он бросился на державшего его матроса, не сводя глаз с вонючей черной дыры, зиявшей под палубой, и закричал:

– Я сын корабельных дел мастера! Меня не посадит на цепь в эту яму сын анатолийского крестьянина! Лучше умереть!

Вырвавшись из рук матроса, он отбежал в сторону, перемахнул за борт и поплыл. Солдаты на палубе расхохотались, а несколько галерных рабов-христиан радостными криками приветствовали выходку Нико.

Восемь других галеонов из флота Тургута шли клином за флагманским кораблем. Лучники на боевых судах вскинули луки. Все они были прекрасными стрелками, и уж точно никто из них не промахнулся бы с такого расстояния, поэтому сразу же стали делать ставки, в какой сустав или конечность плывущего мальчика попадут их стрелы.

Но ко всеобщей досаде, Тургут быстро положил конец веселью и приказал:

– Поднять его на борт!

Раздался резкий свист. Все весла взмыли вверх, лучники опустили луки, на воду спустили шлюпку, в нее прыгнули трое матросов и быстро выловили Нико. Далее последовала громкая суматоха и крики, поскольку добыча яростно отбивалась, но вскоре Нико уже снова стоял на палубе, кашляя и сплевывая воду. Тургут подал знак, и эскадра возобновила путь на восток.

– Сражаешься ты неплохо, – отметил адмирал. – Скорее как щенок морского чудовища, чем как сын корабельных дел мастера. Я все еще могу исполнить твое желание и дать тебе утопиться, что наверняка было бы проще… но сначала я должен удовлетворить свое любопытство. Расскажи-ка мне, откуда столь могучий левиафан, поднявшийся из пучины морской, знает обо мне, сыне простого анатолийского крестьянина?

Даже и без басен Леонардуса Нико много слышал о Тургуте, одном из самых знаменитых людей в мире, внушавшем страх каждому. Он совершал набеги на Мальту не менее пяти раз, и во время последнего забрал в рабство всех жителей острова Гоцо. В другой день Нико бы дрожал в присутствии такого человека как осиновый лист, но мальчик хорошо запомнил последние слова Леонардуса. Если ты хочешь выжить после встречи с ним, то тебе надо быть сильным, Нико! Бесстрашным! Не мальчиком, но мужем!

– Оттуда же, откуда заяц знает ястреба! – громко ответил Нико. – Кто же не знает корсара, который обдурил Дориа в лагуне Джербы, но сам попал в плен и был прикован к веслу племянником Дориа на Сардинии? Кто же не знает вора, который крадет женщин и детей из их домов? Кто не знает сына Сатаны, который убивает всех христиан без разбора? Я знаю, что вашего брата убили на Мальте, и знаю о вашем предсказании своей смерти. Однажды вы встретитесь в бою с кораблем ордена Святого Иоанна, и я буду стоять на его палубе. Я с радостью исполню предсказание и насажу вашу голову на таран!

Матросы слушали дерзкие слова Нико с разной степенью недоверия и внимательно наблюдали за реакцией Тургута. Если бы Нико стоял перед любым другим корсаром, то тотчас расстался бы с жизнью. Но его горячность лишь раздразнила любопытство Тургута. Возможно, мальчик напомнил ему себя самого в детстве, когда турецкий наместник увез его прямо с поля. Тургут лучше, чем кто бы то ни было, знал, что пути Аллаха неисповедимы. Благородные черты лица Нико и его неординарный характер заинтриговали адмирала. Несмотря на долгое пребывание в открытом море, мальчишка не размяк. Возможно, он был просто дерзким ребенком, кому на роду было предначертано выжить в море, а потом провести остаток дней в цепях. А возможно, в его книге жизни было написано и нечто большее. Как бы то ни было, Тургут решил узнать о нем все, что сможет, во время долгого пути до Константинополя.

– Такое страстное сердце у такого маленького парнишки! Я убиваю только тех христиан, которых нужно убить, а остальных оставляю в живых, чтобы сделать своими рабами, – ответил он. – И в этом смысле превосхожу солдат Христа, которые безжалостно убивают всех женщин и детей ислама! Ты хвастаешься, что будешь командовать их галерой. Вряд ли сыну корабельных дел мастера будут рады в ордене, или в твоих жилах бурлит благородная кровь?

– Достаточно хорошая кровь!

– Но недостаточно хорошая для ордена, друг мой. В любом случае маловероятно, что ты в ближайшее время насадишь мою голову на что бы то ни было, но я буду с нетерпением ждать того дня, когда ты попробуешь это сделать. А пока тебе надо немного остыть и успокоить свою горячую кровь в трюме моей галеры. Больше тебя деть некуда. Будешь себя хорошо вести, разрешу иногда сидеть со мной на палубе. Не будешь – скормлю тебя крабам. Решать тебе.

– Согласен, – подумав, мрачно ответил Нико. – Но никаких цепей.

– Заяц ставит условия ястребу! – усмехнулся Тургут. – Даешь ли ты слово, что не поднимешь руку ни на одного из членов моей команды и не будешь мешать их действиям?

Нико посмотрел на выстроившихся на палубе янычар, свирепых и до зубов вооруженных воинов, сражавшихся за свою долю в добыче, а теперь с интересом и легким презрением наблюдавших за ним.

– Даю!

– Замечательно, – ласково отозвался Тургут. – Никаких цепей.

Довольный и, сказать по правде, удивленный своим успехом, Нико послушно пошел в трюм. Других пленников там не оказалось, но вонь была ужасная, однако он приспособился стоять на одном из рундуков так, чтобы его голова была как раз над палубой, – не свободный, но и не закованный в цепи. Он разглядывал галерных рабов-христиан, надсмотрщиков и янычар. По сравнению с командой корабля Али-аги они казались дисциплинированными, терпеливыми и куда более опасными. Несмотря на крайнюю степень усталости, первую ночь в трюме Нико провел без сна. Он оплакивал Леонардуса, но даже ночью было так жарко, что слезы моментально испарялись.

– Зачем ты так поступил, сукин ты… – шептал Нико, но умолкал, потому что о мертвых плохо не говорят, хотя Леонардус бы не стал так миндальничать. – На кого ты покинул меня? Почему ты сдался?

Он долго говорил с корабельных дел мастером, словно тот стоял перед ним во плоти. Нико вдруг понял, что будет скучать по нему куда сильнее, чем по родному отцу. Он так мечтал, что они с Леонардусом возвратятся домой с победой. Представлял, как снова будет вместе с Марией. Но никогда не думал о том, что снова увидит Луку. На его месте мальчику всегда представлялся Леонардус. За проведенные в Алжире месяцы он и сам стал воспринимать себя иначе. «Скажи им, что ты сын корабельных дел мастера», – посоветовал Леонардус.

Так он и сказал, и это была правда. В душе Нико действительно стал его сыном.

Я сын Луки и сын Леонардуса.

Нико давно перестал задаваться вопросом, почему судьба обошлась с ним так несправедливо, но потеря Леонардуса вернула эти мысли. Он был так близко к дому, к свободе! Он ощутил ее вкус в морском ветре и его прикосновении к лицу. А теперь у него забрали не только свободу, но и Леонардуса, у него украли целый мир, и мрак ночи действительно казался ему кромешным.

В следующие дни они держали курс на восток, сделав одну остановку на острове в стороне от Сардинии под названием Сан-Пьетро. Пришвартовались после наступления темноты и отплыли до рассвета. Потом был большой переход по открытому морю до Мареттимо, островка у западного побережья Сицилии. Затем они обогнули сицилийское побережье, каждую ночь останавливаясь в бухтах, которые были видны только с моря.

Верный своему слову, Тургут приглашал Нико посидеть рядом с ним во время еды. Корсар всегда ел только после того, как поест вся команда, и питался так же скромно, как они. При любой возможности он расспрашивал Нико обо всем на свете. Нико поразил его великолепными знаниями о кораблях и море, потому что слово в слово запомнил все, что рассказывал ему Леонардус. Он отвечал на вопросы о Венеции и ее верфях, гильдиях и революционных методах кораблестроения Веттора Фаусто. Нико сказал, что его отец был подмастерьем у великого Фаусто. Если Нико не знал ответа, то что-нибудь выдумывал, а когда знал – приукрашивал его, используя все, чему научился у алжирских сказочников. Он никогда не мог сказать, что думает Тургут о его рассказах и знает ли он сам ответы на вопросы, которые задавал, но нередко случалось, что корсар довольно прищуривался, услышав ту или иную подробность.

Мили незаметно проносились мимо. Нико тщетно вглядывался в горизонт, надеясь увидеть корабли императора Карла, но вся Священная Римская империя как будто напрочь забыла о том, что Тургут регулярно ходит этим маршрутом, и Тургут действовал так, будто побережье принадлежит ему. В один из дней Нико вдруг понял, что находится мучительно близко от дома. Поразмыслив о том, как поднять эту тему в разговоре с Тургутом, он наконец спросил:

– И вы вот так спокойно пройдете мимо Мальты? Я думал, что вы не можете отказать себе в том, чтобы не забрать оттуда хоть что-то.

– Проверю свое предчувствие в другой раз, – улыбнулся Тургут. – Пока Аллах ведет меня в другое место.

– На Джербу?

– В Стамбул.

Ответ корсара пронзил Нико кинжалом отчаяния. Не было на целом свете места, которое находилось бы дальше от его дома. Облокотившись на борт, Нико потирал монетку Марии и молился. Если бы он увидел землю хотя бы на горизонте, заметил хотя бы парус, то тут же прыгнул бы за борт – а может, ему просто нравилось так думать, – но вокруг было только бескрайнее море. С каждым взмахом весел шансов становилось все меньше и меньше, а потом Нико понял, что уже поздно, по крайней мере не в этот раз. Дни ускользали один за другим, а вместе с ними – морские мили. Корабли шли на северо-восток, вдоль подошвы итальянского сапога, пересекли залив Таранто, добравшись до каблука, и проследовали по проливу Отранто в Адриатику, направляясь к Пелопоннесскому полуострову, который, как и бóльшая часть мира, принадлежал Османской империи.

Пожилой мужчина и мальчик продолжали беседовать за едой каждый день. Нико понимал, что Тургут его оценивает, но не знал зачем. Он обнаружил, что адмирал, несмотря на свою репутацию, ему нравится. Этот набожный дедушка, мирно сидящий на палубе, не пьющий ничего, кроме воды, и умеющий вести задушевные беседы, казался совсем не похожим на легендарного кровожадного корсара.

Однако однажды, когда они миновали Корфу, Нико представился шанс увидеть корсара в деле. Ночью они встали на якорь в одной из множества бухточек, объединенных проливом, выходившим в открытое море. Возможно, Тургут что-то увидел, услышал или учуял, а может быть, просто почувствовал, но внезапно он отдал приказ готовиться к бою. Все стихло, гребцы убрали ноги с цепей, чтобы избежать малейшего шума, повара на камбузе погасили жаровни. Около полуночи Тургут и два его капитана вместе с агой, начальником янычар, спустили на воду шлюпку. Через час Нико снова услышал тихий плеск весел – они вернулись. С корабля на корабль беззвучно передавали приказы.

На самом рассвете Тургут вывел эскадру, корабли обошли лесистую отмель и застали врасплох три далматинские военные галеры, защищавшие торговый корабль, нагруженный сокровищами из Ватикана. Они тоже искали укромную стоянку на ночь, но их корабли расположились неудачно и оказались не готовы. Тургут смог подкрасться, когда все спали. Далматинцы были вооруженными до зубов наемниками, но их командир поставил корабли на якорь в месте хотя и хорошо скрытом от посторонних глаз, но не позволяющем заметить приближающуюся угрозу вовремя, поэтому их полупушки и носовые орудия оказались практически бесполезными.

Тургут напал быстро и бесшумно. О его приближении можно было узнать только по звону цепей и скрипу весел в уключинах. К тому же он воспользовался дополнительным преимуществом: солнце всходило точно у него за спиной, ослепляя противника. Из трюма Нико, словно завороженный, наблюдал за тем, как галеры мчались вперед, набирая ход, пока не вышли на таран. Весла погружались в воду, брызги сверкали на солнце, создавая радуги на низких бортах далматинских галер, чья команда спала и не подозревала, что вот-вот умрет.

Когда тишина перестала быть необходимой, Тургут выкрикивал команды боцману, тот свистком передавал приказы надсмотрщикам, а их кнуты передавали приказы загорелым и окровавленным спинам гребцов. Нико пока не понимал тактики Тургута, но даже ему было ясно, что этот человек – мастер своего дела. Его гребцы действовали как единый организм, весла взмывали вверх одновременно, галеры неслись во весь опор, одна скамья отдыхала, пока другая гребла, а потом они резко сменили курс, пока один борт греб назад, а другой – сушил весла. Перед рабами с обеих сторон – христианскими рабами на мусульманских кораблях и мусульманскими рабами на христианских кораблях – встал страшный выбор. Подчинение и умелые действия могли нанести урон флоту противника, но ведь они сами молились о его победе, хотя и могли погибнуть в цепях и пойти ко дну вместе с кораблями. Однако, если бы они перестали выполнять приказы, если бы не трудились до изнеможения, надсмотрщик махнул бы не кнутом, а мечом, лишив ослушников головы, а обезглавленные тела сбросил бы в море.

Далматинцы опомнились слишком поздно. Затрубили фанфары, засверкали алебарды. Стрелки вскинули аркебузы, и с полусонных кораблей началась спорадическая стрельба. Тургут спокойно наблюдал за происходящим. С кормы раздался залп кулеврины, заряженной двумя железными ядрами, соединенными цепью. Рухнула мачта и убила рабов, которым не повезло сидеть прямо под ней, изрядно повредив корабль. Затем с кораблей Тургута последовали новые залпы, один за другим, осыпая тяжеловооруженные военные галеры перекрестным огнем смертоносной картечи. В распоряжении Тургута был огромный и разнообразный арсенал, состоявший из нового и старого оружия, и он задействовал в битве все, что имелось, причем задействовал терпеливо, сдержанно и очень умело. Стрелы волна за волной проносились по воздуху, нанося огромный ущерб противникам без шлемов. Арбалеты стреляли стальными болтами, пробивавшими и дерево, и доспехи, а из аркебуз, со свистом рассекая воздух, градом летели пули.

Одна из далматинских галер тронулась было с места, но слишком медленно. Абордажные крюки Тургута уже впились в ее борта, и он, в кожаном джеркине и без доспехов, повел своих людей в бой, вскоре закипевший на вражеской палубе. Кричали люди, трещали весла, звенела сталь. Ветра не было, и над местом сражения, подобно туману над болотами, висело облако дыма. Соленый воздух пропитался запахом крови и пороха.

Нико заметил лучшее на свете зрелище: алую тунику рыцаря ордена Святого Иоанна, который появился из каюты, пытаясь надеть кирасу, чтобы защитить грудь и спину. В другой ситуации его взяли бы в плен, а потом запросили бы за него выкуп, но рыцарь был не намерен сдаваться и дрался как одержимый. Взмахами двуручного меча он зарубил с полдюжины нападавших, но потом пал от удара боевым топором. Вместе с его телом упало и сердце Нико. Неужели его герои, рыцари, тоже смертны?

Через десять минут бой завершился, дело было сделано. Мусульманских галерных рабов всех далматинских кораблей быстро освободили от цепей. Из сотен ртов раздались крики хвалы в честь спасителя Тургута, который приказал разоружить выживших солдат и приковать к скамьям гребцов. Таков был вечный ритуал на море – звон цепей был сигналом того, что порядок сменился: свободные стали рабами, а вчерашние рабы обрели свободу.

Бывшие рабы указали на нескольких вероотступников – мусульман, которые предали свою веру и перешли в христианство. Тургут отдал приказ мечникам, и те, ловко орудуя ятаганами, перерезали им горло с той же легкостью, с какой серп срезает колосья пшеницы. Нико сжался в комочек в трюме от страха, что жажда крови доберется и до его шеи. Но никакой жажды крови не было. Просто так делались дела в этих морях: быстро, по-деловому и, насколько возможно, аккуратно.

Тургут отправил свой отряд наводить порядок на остальных судах. На две обезоруженные галеры перекинули канаты, и местные матросы сами закрепили их. С далматинских галер на корабли Тургута перетащили оружие, порох и провиант, а также три сундука серебряных слитков, которые нашлись на торговом корабле. Тургут приказал отнести все это в трюм, где сидел Нико.

– Десятина Аллаху от папы римского! – радостно крикнул Тургут, и с этого момента Нико стоял в трюме на сундуке с целым состоянием.

Тургут вернулся на корабль в приподнятом настроении. Он был доволен собой. Уже в четвертый раз он заставал врасплох вражеские корабли именно в этой бухте.

– Проще простого! Как поймать золотую рыбку в фонтанах моего дворца на Джербе, – рассмеялся он, – но золотые рыбки хотя бы умеют прятаться!

Ему не терпелось продолжить путешествие, но сначала он снял пропахшую кровью и порохом одежду, переоделся в чистое и провел со всеми верующими утреннюю молитву, после чего его эскадра, состоявшая теперь из тринадцати кораблей, продолжила путь на юг вдоль пелопоннесского побережья.

Нико еще долго не мог успокоиться и в тот день даже не вышел из трюма. Сердце бешено колотилось, он не мог осознать, как такое количество смертей могло произойти так быстро. С тех пор как Нико уехал с Мальты, он узнал, как легко убить человека и как мало стоит человеческая жизнь. Невозможно было даже представить себе силу, способную оказать Тургуту сопротивление в то утро. После молитвы корсар сразу же вернулся к чтению. Он был абсолютно спокоен, словно столкновения с врагом и не бывало. Нико смотрел на него со страхом и уважением, которого раньше не чувствовал.

«Ты будешь повержен, сын Сатаны! – поклялся он. – Победа останется за мной. Не сегодня, но однажды это произойдет».

Больше всего Нико беспокоило то, что, несмотря на все случившееся, Тургут все равно ему нравился, и мальчик с удовольствием проводил с ним время. Тургут не был очень образован, но проявлял живой интерес к окружавшему его миру. Корсара завораживала история, особенно сказания и легенды о великих полководцах и завоевателях былых времен. Он носил с собой две книги, завернутые в пропитанную маслом ткань. Одной из них был Коран, второй – написанная на греческом «История» Геродота. Тургут часто заглядывал в обе. Адмирал разбирался в мифологии, космологии и навигации, знал политику, принятую при дворах европейских монархов, подробности жизни флорентийца да Винчи и названия всех птиц и рыб на свете. Особенно его интересовали труды Коперника, о странной теории которого, заключавшейся в том, что Земля вращается вокруг Солнца, Тургуту рассказал какой-то священник. Адмирал был разочарован, когда Нико сказал, что никогда о таком человеке не слышал.

– Как жаль! – произнес он с неподдельной грустью в голосе. – Священник лишился головы, прежде чем я успел узнать у него подробности!

Они миновали скалистые заливы и лесистые полуострова, и о каждом из них Тургут мог рассказать какую-нибудь историю. Он говорил о былых временах, о битвах и царях: об Александре Великом, о персидском царе Дарии, об Агамемноне и Чингисхане – все они ступали на эти земли и бороздили воды этих морей.

Как-то раз Тургут упомянул место, об истории которого Нико кое-что знал, разумеется не все, но того, что он слышал от Леонардуса, оказалось достаточно, чтобы знания мальчика произвели большое впечатление на Тургута.

– Вот там, за горизонтом, находится Бодрум, – сказал Тургут, указывая куда-то вдаль. – Это был греческий город-государство, где родился Геродот. А еще там находился Галикарнасский мавзолей – одно из чудес Древнего мира.

– Я знаю Бодрум! – гордо заявил Нико. – Рыцари ордена Святого Иоанна построили там замок и назвали его в честь апостола Петра.

– Это правда, – кивнул Тургут. – А потом Сулейман изгнал их из этого замка, смыв их с берегов Анатолии, как море смывает песок с берега.

– Ему просто повезло, – огрызнулся Нико.

– Твоя правда, – рассмеялся Тургут. – Ему вообще часто улыбается удача. Если не ошибаюсь, точно так же ему повезло вон там, – указал он на юго-восток, быстро сориентировавшись по положению солнца. – На Родосе, – добавил он, взглянул на Нико и по печальному лицу мальчика понял, что тот хорошо знаком и с этой историей. – Чудесный остров! Один из моих самых любимых в мире. Знаешь, там так много бабочек, что иногда они покрывают собой всю долину. А еще там был Колосс – статуя бога солнца Гелиоса, – возвышавшийся над заливом Мандракий. Статую изваял из бронзы скульптор по имени Харес. Он создал ее в честь снятия долгой осады. Двести лет здесь жили твои любимые рыцари, пока остров снова не взяли в осаду, но на этот раз не такую долгую, и тогда Сулейман прогнал их оттуда. Это было тридцать лет назад. Десять лет они скитались по земле. Никто не хотел давать пристанище храбрым рыцарям Христа, потому что все христианские короли сами боятся их.

– Не все, – возразил Нико, – император Карл дал им новый дом!

– Он дал им голый камень, – хохотнул Тургут. – Вынужденный подарок, который он вручил им только потому, что они согласились охранять его. Но это не важно, ведь не за горами тот день, когда Сулейман снова изгонит их оттуда, даже с этой бесплодной земли!

– Не изгонит! – с горячностью возразил Нико.

– Изгонит. Они мешают ему вести дела на море и возмущают спокойствие.

– А вы мешаете им!

– Но я и не давал слова этого не делать. На Родосе Сулейман пощадил рыцарей и сохранил им жизнь в обмен на обещание, что они оставят его в покое. Они променяли свою честь на жизнь и дали обещание, которое потом не сдержали. У таких людей нет будущего в мире Сулеймана.

– Мир не принадлежит Сулейману! Меня утомил этот урок истории, – огрызнулся Нико, встал и ушел на корму.

Тургут улыбнулся и открыл Коран.

Корабли шли на северо-восток, через Эгейское море, которое Тургут называл заливом Султана. С левого борта у них остался Пелопоннес, а с правого – Малая Азия. Все эти земли, за исключением нескольких генуэзских островов, принадлежали османам. Они шли мимо таинственных островов, мимо Андроса, Хиоса и Лесбоса, мимо места, где располагалось другое чудо Древнего мира – храм Артемиды Эфесской, построенный Херсифроном и разрушенный готами.

Они провели ночь на входе в узкий пролив Дарданеллы, неподалеку от развалин Трои. Тургут показал на море и холмистую землю за ним:

– Геллеспонт. Отсюда персидский царь Ксеркс начинал захват Греции. Он построил два плавучих моста через пролив, его армии прошли по ним до самых Фермопил. Но шторм потопил его корабли, и Ксеркс в наказание приказал высечь море плетьми. – Заложив руки за спину, Тургут задумчиво посмотрел на пролив и добавил: – Только представь себе! О, если бы я обладал такой властью! Высечь море плетьми!

Тургут был имамом на своем корабле. Пять раз в день он вел молитву для всей команды. Зрелище было впечатляющее. Все весла в один миг замирали, суета и шум затихали, и над всеми кораблями воцарялся глубокий покой. Капитаны и их команды простирались везде, где могли найти место, и слова их молитвы плыли над морем прямо в Мекку.

Тургут никого не пытался обратить в свою веру. Он рассказывал Нико простыми, но искренними словами о рае, который ждет истинно верующих после смерти.

– Многие имена из Корана тебе знакомы, – говорил он Нико. – Ной и Авраам, Адам и Моисей. Даже Иисуса в Книге считают святым человеком и пророком, – добавил он, держа Коран обеими руками. – Каждое слово этой Книги – слово Божие, переданное Мухаммеду ангелом Джабраилом.

– Все, что там написано, – ересь. Так говорил отец Сальваго.

– Все, что там написано, – благодать, – терпеливо ответил Тургут. – Благодать и бесконечная красота Господа, который учит нас, что все люди равны перед Ним. С этих страниц Его голос говорит с нами прекрасной поэзией, этот голос провозглашает нам законы вселенной таким языком, что понятен даже простому бедуину.

– Все равны перед Ним? – фыркнул Нико. – И даже рабы, которые прикованы к веслам вашего корабля?

– Человек может прожить жизнь раба или господина в зависимости от того, что предначертано ему Аллахом в книге его жизни. Но не цепи или их отсутствие возвышает человека над другими, а сила и чистота его веры. Последователи учения Мухаммеда равны между собой. Даже сам султан склоняется перед Господом.

– Как и император Карл перед Христом.

– Да, но Карл правит миром, где удел человека определяет его происхождение, а не вера. За столом Аллаха есть лишь один пир, и он в равной мере доступен для всех, кто верует.

Такие разговоры они время от времени вели на протяжении всего путешествия. Нико слушал Тургута, иногда отвечая словами, услышанными от отца Сальваго, иногда – молчанием. К дискуссии, в которой у него не было своего понимания, он относился не вежливо, а скорее отстраненно. Эти рассуждения просто-напросто мало его интересовали, и он уставал от бесконечных словесных фокусов Тургута.

Как-то вечером, на входе в Мраморное море, когда они уже приближались к Константинополю, Тургут рассказал Нико о своих намерениях. Они уже поели – ужин был простой, но очень вкусный: хлеб и жареный цыпленок. На десерт Тургут нарезал яблоко и протянул один ломтик Нико. Он часто вел себя подобным образом, никогда не становясь рабом условностей.

– Я много думал о твоей судьбе, Нико Борг, и долго молился об этом. Не случайно ты оказался один посреди открытого моря, где я, волей Аллаха, нашел тебя. Полагаю, что по воле Аллаха тебе следует дать шанс увидеть свет единственной истинной веры. Когда мы прибудем в Стамбул, я собираюсь представить тебя на службу султану, который может принять тебя в дар, а может отказаться. Сначала тебя оценят его френологи, хотя я не сомневаюсь, что они скажут. Однако для этого ты должен надеть тюрбан и произнести слова: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его». Ты должен сказать эти слова по собственной воле и без принуждения. Никого нельзя силой заставить встать на путь истинной веры. Свет этого пути должен воссиять в твоем сердце, искренне и честно.

– На службу к султану? Что вы хотите этим сказать?

Тургут объяснил Нико, что такое девширме, или дань, выплачиваемая султану раз в несколько лет христианскими мальчиками, которых посланники султана доставляли ему со всех уголков его огромной империи. От сорока семей выбирался один мальчик, самый крепкий и умный, а также добровольно принявший ислам. Большинство становилось янычарами, элитными войсками султана, и лишь немногие, самые одаренные, – дворцовыми пажами. Они обучались в дворцовых школах, где узнавали все, что нужно для того, чтобы управлять империей от имени султана.

– Но таких детей находят не только с помощью девширме. Иногда их находят в чистом поле или, – улыбнулся он, – в открытом море. Как бы то ни было, для султана такой ребенок куда важнее, чем целый трюм, набитый слитками серебра!

Нико нервно сглотнул, пытаясь понять, что все это значит.

– Надеть тюрбан и повторить… эти слова. И тогда я стану мусульманином? – спросил он.

– Да. Я знаю, тебя это очень беспокоит. Но все же доверься старому опытному человеку. Когда ты перейдешь на службу к Аллаху, то примешь ислам сердцем и душой. Ты слишком умен, чтобы не сделать этого.

– Что со мной будет, если я откажусь? – с дрожью в голосе поинтересовался Нико, глядя на море.

– Мне не нужен христианский раб, даже такой умный, как ты. А если бы и был нужен, то грешно тратить твои таланты на ведение моего хозяйства с его скромными нуждами. Ты сын корабельных дел мастера, и я не сомневаюсь, что однажды ты и сам станешь талантливым мастером. Солдатам Аллаха на земле нужны корабли, но у меня, к несчастью, нет своей верфи, куда я мог бы тебя нанять. Я покупаю свои галеры или отбираю их у неверных на море, посему ты останешься со мной до моего возвращения на Варварийский берег. В Алжире есть верфь, где я покупаю свои лучшие галеры. Я продам тебя ее хозяину Фаруку. Станешь служить ему верой и правдой, и он будет хорошо с тобой обращаться. Он не лучший из мусульман, но строит прекрасные корабли и даст тебе будущее во многом куда лучшее, чем того заслуживает неверный.

Нико постарался ничем не выдать своего шока и с напускной бравадой сказал:

– Лучше я умру, чем стану рабом.

– Благородное решение, но твоя жизнь и твоя смерть в руках Аллаха, – уважительно кивнул Тургут. – Лишь истинная вера в Него сможет по-настоящему освободить тебя. Что же до рабства, ты скоро узнаешь, что все люди в этом мире рабы – рабы своего происхождения, своей любви к богатству или власти. Вопрос только в том, рабом чего станешь ты. Раб в услужении у султана, раб, который учился в дворцовой школе, может стать всем на этой земле, кроме разве что султана: генералом, адмиралом или судьей. Губернатором провинции или даже великим визирем. Таков просвещенный путь, Нико. Таков путь османов.

– Я видел, что сделали с рабами с далматинских кораблей, которые предали свою веру, – возразил Нико.

– Они предали не ту веру.

У Нико голова раскалывалась – настолько болезненно давался ему этот выбор.

Предать Господа!

Действительно, сейчас мальчику казалось, что Бог ужасно далеко. Очень долго Нико думал, что Он глух к его бесконечным молитвам.

Совершивших смертный грех ожидает пламя ада, говорил отец Сальваго. Даже Нико знал, что самый тяжкий грех – отвернуться от Господа, истинного и единого.

Гнев Божий и правда ужасен, каждую неделю объяснял прихожанам Сальваго на простом и понятном им языке. Наверное, и целой вечности не хватит, чтобы подвергнуть меня всем пыткам, мучениям и проклятиям, если я поступлю так, как предлагает Тургут, подумал Нико.

Он не мог представить себя мусульманином. Единственными мусульманами на Мальте были рабы ордена. До встречи с Тургутом Нико видел ислам только в Алжире, и тот показался ему миром нетерпимости и жестокости. Мусульмане казались ему грубыми, хотя Нико не понимал, связано это с религией или с национальностью арабов. К тому же ислам казался ему непростым: молитвы пять раз в день, пост на протяжении целого месяца Рамадана. Нико не раз постился во время голода, и это его не особенно пугало.

Нет. Несмотря на покой, который он ощущал рядом с Тургутом и его простой верой, Нико был христианином. Он мало что знал о религии, но его Бог был его Богом, даже если иногда казалось, что Он забыл свое дитя.

Потом Нико стал думать о том, что беспокоило его еще больше. Он очень хотел служить Господу, но как это сделать, если умрешь? Нико, конечно, очень боялся Господа в следующей жизни, но Эль-Хаджи Фарука в этой жизни он боялся еще больше. Единственным важным вопросом было, как сбежать. Из Алжира и от дьявола Фарука сбежать не удастся, а вот из Константинополя и от дьявола-султана – возможно.

Единственный шанс на будущее – принять предложение Тургута.

Он думал над тем, что сказал Леонардус. В жизни человека наступает время, когда ему приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, благодаря чему можно остаться в живых. Не такой уж и плохой выбор, подумал Нико, может быть, оттуда и правда удастся сбежать.

Именно в Алжире он впервые понял, что умнее многих других людей, даже взрослых. Он не понимал, как так вышло, но точно знал, что это так.

Значит, он притворится.

Он заключит тайный пакт с Богом. Сделает то, что необходимо, чтобы спасти свою шкуру. Наденет мусульманский тюрбан и произнесет нужные слова, но не всерьез. Днем будет кланяться Аллаху на коврике и шевелить губами, вознося Ему хвалу. Ночью, в постели, станет молиться Богу. Настоящему Богу, а не этому самозванцу.

Одурачить придется других людей. Они же с Богом будут знать, как обстоят дела на самом деле.

А потом настанет день, когда он сбежит. Он вернется на Мальту и присоединится к ордену в его крестовом походе против этих нечестивцев.

Да, план хороший. Все должно получиться.

Тургут внимательно наблюдал за Нико. Он ничего не знал про историю с Эль-Хаджи Фаруком, но при этом не был настолько глуп, чтобы полагать, что у мальчика действительно есть выбор. Когда душа столь юна, рассуждал он про себя, это не важно. Нико много чего знает, это правда, но ему неизвестна истинная мудрость. Так попугай может повторять ругательства, но при этом не ругаться. Их священники внушили мальчику ложные слова, но он их пока не понимал. Для него это были просто слова, которые не успели затуманить его ум. Его душа все еще восприимчива и подвижна.

Нико придет к свету Аллаха. Тургут в этом ни секунды не сомневался. Сначала мальчик просто притворится. В этом корсар тоже не сомневался, но ему и этого было вполне достаточно.

– Я жду ответа! – сказал он с притворным нетерпением.

Нико посмотрел в теплые, ласковые глаза наемного убийцы Аллаха – в глаза, которые так внимательно оценивали его. Нико выдержал его взгляд не дрогнув. Тебе кажется, что время на твоей стороне, что в итоге все будет так, как этого хочешь ты. Ошибаешься, отродье Сатаны. Я одурачу тебя. Одурачу всех вас и буду делать это до самой твоей смерти, пока ты не падешь от моей руки!

– Мне больно признавать это, но я понимаю, что мой Бог оставил меня. Не могу отрицать того, что сам Аллах привел вас мне во спасение. Я с радостью приму Аллаха в свою жизнь, потому что Он не забыл обо мне. Я перейду в вашу веру и сделаю это добровольно.

Старик и мальчик, оба довольные тем, что обман удался, выпили по чашечке крепкого сладкого кофе.

На следующее утро, перед рассветом, Тургут послал одного из членов команды на мачту, чтобы тот выступил муэдзином. Матрос повернулся лицом на восток, потом на запад, север и юг, и из его уст полилась поэзия ислама, разносясь далеко над морем: «Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его! Молитесь! Молитесь, и будете спасены! Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха!»

Тургут намотал на голову Нико тюрбан, окропил его руки, ноги и лицо морской водой из ведра, а потом сказал:

– Это утренняя молитва, салят аль-фаджр. Во время каждой из пяти ежедневных молитв ты должен отдавать свою душу Аллаху, а все остальное – султану, Его наместнику на земле. Забудь свое прошлое, ибо его больше нет. Будь преданным слугой своим новым хозяевам, и наградой тебе станет рай. Но если предашь их, даже смерть не избавит тебя от вечных мучений!

Тургут опустился на колени на молитвенный коврик. Нико с бешено колотящимся сердцем последовал его примеру. Тургут взял в руки саиф, небольшой ятаган с ручкой из серебра и латуни, инкрустированной черепаховыми пластинами и кораллами. На лезвии были выгравированы стихи из Корана. Острие этого лезвия принесло смерть бесчисленным врагам Аллаха, а теперь указывало в сторону Мекки.

– Бисмилляяхир-Рахмаанир-Рахиим, – произнес корсар низким и благозвучным голосом. – Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, – повторил он и кивнул Нико, что теперь пришла его очередь.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его, – произнес Нико.

Тургут взялся левой рукой за правое запястье, коснулся лбом коврика и начал читать Аль-Фатиху, первую, открывающую суру Корана:

– Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому и милосердному. Владыке Дня воздаяния!

Нико коснулся лбом коврика и повторил все слова. В кулаке он сжимал монетку Марии, а про себя добавлял слова своей молитвы:

Отец наш, сущий на небесах!

– Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи.

Прости меня, Отец наш, я вынужден сделать это!

– Веди нас прямым путем, путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших.

Они могут заставить меня склониться, о Господи, но они не смогут заставить меня верить!

Я не стану поклоняться другому Господу, кроме Тебя. Эта монетка всегда со мной, и также Ты всегда в моем сердце! Прошу Тебя, дай мне сил и сохрани меня. Аминь!

Нико коснулся лбом палубы еще раз и встал. Тургут ласково посмотрел на него:

– Ты поступил мудро. Ты готов идти по пути, уготованному тебе Аллахом. Отныне нарекаю тебя… – Тургут ненадолго задумался. – Нарекаю тебя Ашой, Защитником Огня!

– Огня?

– Огонь – это Сулейман. Твой султан – человек, который зажжет в твоем сердце свет Господа.

– Я теперь мусульманин? – спросил Нико, не веря ни единому слову из услышанного и думая о том, как же все просто, этого совершенно недостаточно, чтобы считаться грехом.

– Не совсем. Сначала тебе надо научиться читать Коран, а еще пройти обрезание. Но все это случится, когда на то будет воля Аллаха.

– Обрезание? – недоуменно посмотрел на него Нико.

Тургут объяснил ему, что это такое, и Нико тут же начал думать, что перейти в другую веру не так просто, как ему показалось поначалу.

Константинополь.

Стамбул.

Сулейман.

Эти слова постоянно звучали в голове Нико с тех пор, как корабли стали приближаться к концу путешествия и показались первые признаки османов на обоих берегах. Каждый взмах весел делал его судьбу все более неизбежной. Нико стоял на палубе рядом с Тургутом, который сменил простую одежду моряка на высокий светло-фиолетовый тюрбан с кроваво-красным рубином, сиявшим в лучах утреннего солнца, и церемониальные шелковые одежды, расшитые золотыми и серебряными нитями. На поясе красовался великолепный, украшенный драгоценными камнями меч. Тургут, гордый повелитель моря, наслаждался пьянящими видами империи.

Константинополь. Восточный Рим, где сошлись воды Мраморного моря, пролива Босфор и залива Золотой Рог, как и сам Рим, тоже располагался на семи холмах. Впервые Нико увидел его на рассвете. Солнце вставало с правой стороны от него в Азии и освещало Европу слева от него, зажигая на куполах мечетей золотистые огни. Минареты пронзали небо, словно белые копья, среди стройных кипарисов и раскидистых ив. Это был необыкновенно красивый город шелка и атласа, беседок и павильонов, садов и изящества. Воистину это, должно быть, центр вселенной, думал Нико, это самый великолепный город на свете. Пораженный его великолепием, он чуть не рассмеялся вслух и теперь даже представить не мог, что когда-то принял песчаную безделушку Алжир за эту жемчужину Господа.

Константинополь. Согласно легенде, греческий воин и охотник по имени Визант основал город на месте рыбачьей деревушки и назвал его Византией. Император Константин сделал город столицей, переименовав в Новый Рим, но вскоре стал известен как Константинополь, столица всей Евразии на протяжении тысячи лет. Ее гавани наводнили торговцы, направлявшиеся из Египта в Черное море, из Марселя в Бейрут. Трюмы их судов, искусно украшенных резьбой на корме, были наполнены икрой и древесиной, бочками оливкового масла и рулонами дорогих тканей. В кварталах Пера и Галата по ту сторону Золотого Рога улицы кишели франками и флорентийцами, голубоглазыми черкесами и суровыми татарами, евреями, христианами и мусульманами со всех уголков мира. Стены города пережили землетрясения и набег гуннов под предводительством Аттилы, но пали под натиском Мехмеда II, османского султана, который сто лет назад завоевал город, ныне известный туркам и мусульманам как Стамбул, или Дер-Саадет, Обитель Счастья.

Стамбул. Отсюда управляется самая большая империя на земле, в состав которой входила половина цивилизованного мира на трех континентах. Остальные земли продолжали жить в Средневековье, а османская культура расцветала, как Эдемский сад. Ни одна цивилизация со времен Рима не обладала таким влиянием на человечество. Все решения принимались в Топкапы, серале, где расхаживали павлины, за стенами с башнями газели лакомились тюльпанами, а в сверкающих фонтанах вили гнезда экзотические птицы. Топкапы был центром политики, управления и науки, здесь же находился и гарем султана.

Султан Сулейман. Властитель шей человеческих, Тень Бога на земле, Владыка владык этого мира, Царь царей, Король правоверных и неверных, Император Востока и Запада, Падишах Средиземного моря, Черного моря, Румелии, Анатолии, Карамана, Зулкадара, Азербайджана, Ирана, Сирии, Египта, Мекки, Мдины и всех арабских земель.

Султан Сулейман. Европейцы называли его Великолепным и восхищались им, а его собственный народ называл его Кануни, или Законодатель, ибо именно он прописал все законы Корана и Османской империи, по которым следовало жить просвещенным людям. Он покровительствовал искусствам и наукам. Его армии текли по земле, словно полноводные реки.

Сулейман. Он внушал восхищение и страх. Писал стихи и безжалостно убивал врагов. И хотя он был первейшим из сынов ислама, ни христиане, ни евреи, проживавшие в Стамбуле, не боялись его. По милости султана они могли свободно служить своим богам в мечетях, церквях и синагогах. Сулейман. Он молился во время битвы при Мохаче, а рядом с его шатром янычары возводили пирамиды из голов десяти тысяч вражеских рыцарей в тени двух тысяч голов, надетых на кол. После молитвы он закончил адресованное матери письмо, в котором сообщал важные новости дня, словами «шел дождь».

Все это Тургут рассказал Нико во время плавания. Он показал ему величественный собор Айя-София, построенный императором Юстинианом. Его золотой купол был настолько велик, что многие до сих пор боялись заходить внутрь, опасаясь, что он обязательно рухнет. Под этим куполом зашло солнце одной империи, когда османы стояли у ворот города, а жители Константинополя собрались там, чтобы примириться с Богом. А на следующий день под этим куполом взошло солнце новой империи, когда султан провозгласил собор мечетью, а его последователи собрались там, чтобы вознести молитву Аллаху. Теперь Айя-Софию окружают четыре минарета, подобные золотым колосьям, покачивавшимся на ветру небес.

А вот там, сказал Тургут, находится недостроенная мечеть Сулеймание, лучшее творение Синана, архитектора султана, который до неузнаваемости изменил облик города. Над каждым куполом и минаретом сиял золоченый полумесяц.

– Полумесяц похож на луну в первой четверти, – объяснил Тургут, – но на самом деле это два когтя Османов, соединенные вместе.

Они обошли мыс Сарайбурну. Тургут приказал дать приветственный залп из всех орудий, когда они миновали простую гробницу из серого гранита, в которой был похоронен Хайреддин, корсар, взявший в плен Леонардуса и передавший эстафету Тургуту. Все военные суда, выходившие из Стамбула по приказу султана, обязательно останавливались у гробницы на молитву. Миновав мраморную набережную султана, они вошли в Золотой Рог, широкий и глубокий пролив, служивший естественной гаванью для флота султана. Здесь располагались верфи, соперничавшие с великим венецианским арсеналом. Из расположенного чуть выше города раздался залп орудий и фанфары, приветствовавшие возвращение Меча Ислама. Оглушительные звуки напоминали раскаты грома, как будто сами небеса радовались возвращению корсара. Ликующие люди стояли на верху зубчатых стен и размахивали знаменами.

– Тут всех гостей так встречают? – удивился Нико.

– Меня – никогда, а вот командующего флотом самого султана – всегда.

– А он тоже нас встречает?

– Три месяца назад султан назначил командующим флотом меня, – рассмеялся Тургут. – Я узнал об этом всего за неделю до того, как нашел тебя в море, и сразу же изменил курс, чтобы зайти в Стамбул. Если бы не это, я бы вообще не нашел тебя. Здесь явно видна воля Аллаха. Смотри, – показал он на стены, – сейчас они выпустят голубей. Это великая честь!

Из дворца в воздух белоснежным облаком взмыла тысяча голубей. Их тени мелькали над галерой, заслоняя собой солнце. Птицы порхали и кружились на ветру, а потом все как одна взмыли вверх – так султан сообщал Аллаху о прибытии командующего.

Корабль Тургута подошел к берегу у железных морских ворот Топкапы, где его уже встречала целая делегация: камергер и главный привратник, за ними стоял ага янычар во главе почетного караула из сорока великолепных воинов, застывших как статуи в синей форме и белых беретах с перьями, на ковре, усыпанном жемчугом.

Весла подняли, и галера вошла в гавань.

На двадцать второй день месяца зуль-хиджа в 959 году от хиджры пророка Николо Борг, когда-то бывший сыном строителя из городка Биргу на острове Мальта, а ныне получивший имя Аша, Защитник Огня, вместе с корсаром Тургут-реисом, только что назначенным адмиралом флота султана, прибыл на берега Стамбула.

Книга вторая. Кристиан

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Князя Аллаха, султана Ахмеда

Изгнанные из Иерусалима Саладином, католические монашеские ордены – госпитальеры, или рыцари ордена Святого Иоанна, и их соперники-тамплиеры, или рыцари Храма, – перебрались в Акко, последний оплот христианских воинов в Святой земле. В 1291 году Акко пал под натиском мусульман, и оба ордена были изгнаны из Леванта в море и обрели временное пристанище на Кипре. Там тамплиеры подверглись преследованиям папы Климента и короля Франции Филиппа IV, поскольку их подозревали в ереси и аморальности, а орден Святого Иоанна, напротив, в ближайшие двадцать лет становился все более влиятельным и многочисленным. Вскоре после того, как великого магистра тамплиеров сожгли на костре, остатки его ордена и богатств были переданы госпитальерам, которые к тому времени уже захватили Родос, чудесный, красивейший остров в архипелаге Додеканес, и основали там новый монастырь.

Получив постоянный дом на острове, рыцари ордена Святого Иоанна стали морским орденом корсаров на службе у Христа и защитниками христианских торговых кораблей на море. Они кормились захватом мусульманских кораблей, нападая на них из хорошо защищенных бухт Родоса. Братьев в ордене было не так и много, но все они были закаленные в боях, легендарные воины, для которых грабеж был столь же обязательным занятием, как и молитвы. Традиции ордена были непоколебимы, ряды принявших постриг монахов пополняли дворяне из знатнейших домов Европы, и люди эти служили великому магистру, давая обеты бедности, целомудрия и послушания.

Османская империя вступала в период расцвета. Остров Родос лежал на торговых путях империи, и воинственные рыцари постоянно нарушали торговлю между Стамбулом, Левантом и Египтом. Мусульман, отправившихся в паломничество в Мекку, брали в плен и делали рабами. Много лет рыцари не давали покоя султану. Они не были достаточно сильны, чтобы представлять серьезную военную угрозу империи, но хлопот от них было предостаточно. Первым принял решение изгнать неверных с острова Мехмед, султан, покоривший Константинополь, а теперь взявший в осаду и Родос. Остров было хорошо укреплен, и Мехмед потерпел неудачу.

Куда больше повезло сыну Мехмеда Сулейману. Первый же военный поход под его командованием закончился взятием Белграда – ворот в Центральную Европу. На следующий год, всего на третий год правления, Сулейман обратил внимание на Родос. Рыцари храбро сражались, но у них не было шанса выстоять под натиском четырехсот кораблей и пяти армейских корпусов Сулеймана. Выйдя из боя победителем, султан проявил великодушие и уважение к своим врагам. Он позволил рыцарям уйти с Родоса под своими знаменами, не утратив чести и достоинства, забрать оружие и святыни, последователей и даже скот в обмен на клятву, что они оставят в покое его подданных.

Однако своей клятвы рыцари не сдержали. Семь лет у ордена не было дома, и рыцари скитались по Сицилии и Италии. Наконец, в обмен на ежегодную плату в размере одного сокола, Карл V Габсбург, император Священной Римской империи и король Испании, даровал им острова Мальтийского архипелага, поскольку решил, что будет мудро иметь такую военную силу на защите южных земель от Сулеймана и его союзников, корсаров Варварийского берега.

После изгнания рыцарей с Родоса османы стали основной силой в восточной части Средиземноморья. Армии Сулеймана и его артиллерии завидовал весь мир, его флот становился все больше, наращивая мощь. Христианские королевства Европы грызлись друг с другом и никак не могли объединиться против общего врага.

В тот же год, когда Карл даровал ордену Мальту, в одной из аристократических семей Парижа родился будущий рыцарь, которому было суждено продолжить традицию, хранимую его предками на протяжении многих поколений.

Из тома V. Орден Святого Иоанна Иерусалимского

Глава 13

Париж. 1530 год

В колыбельке, завернутый в одеяльце, лежал младенец. Он пытался разглядеть свою крошечную ручку, на пальчиках играли разноцветные пятна света, струившегося через огромный витраж над алтарем. На витраже был изображен Иоанн в момент крещения Иисуса, с простертой к Нему рукой. За стенами капеллы выл суровый осенний ветер, срывая медные листья с величественных старых буков, обрамлявших аллею, ведущую к приорату. Заросшая изумрудным плющом капелла мало изменилась со Средних веков. Монахи-бенедиктинцы из местного аббатства в серых рясах пели традиционный распев, в нишах в каменных стенах мерцали свечи.

Рядом с колыбелькой, преклонив колени, стоял Арно, восемнадцатый граф де Врис, рослый, славившийся крутым нравом воин, чье лицо было испещрено шрамами, полученными в бесчисленных битвах. Дубовые скамьи за его спиной были заполнены теми, кто приехал в приорат, чтобы присутствовать на торжественном ритуале. Сразу за спиной Арно сидел его первенец Ив, которому исполнилось шесть. Наследник титула и состояния де Вриса родился с деформированным позвоночником. Бледный, болезненного вида мальчик едва не умер в младенчестве. Рядом с ним сидела его мать, графиня Симона, прованская красавица с льняными волосами. Ее стройность и красота были особенно заметны рядом с огромным, изуродованным шрамами супругом. Скромная шаль прикрывала золотистые волосы Симоны. Через проход от них сидел ее отец, герцог Тулонский, с уже побелевшими волосами. Глаза старика, затуманенные катарактой, блестели от слез гордости, когда он смотрел на своего внука, которому выпала честь прославить его род. За старым герцогом сидели дворяне попроще и почетные гости.

Перед алтарем в бархатном кресле с высокой спинкой восседал приор французского ланга ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Он был одет в простое черное облачение госпитальеров, олицетворяющее шкуру верблюда, которую носил Иоанн Креститель, святой покровитель ордена. Приор сидел за массивным дубовым столом, на котором были разложены церемониальные доспехи: серебряная нагрудная пластина, шлем с пером, отполированные до блеска перчатки и тяжелый обоюдоострый меч в богато украшенных ножнах. Еще на столе лежали свитки пергамента, стопки бумаг и тяжелые амбарные книги. По обе руки от приора сидели два рыцаря Большого Креста, которые должны были официально засвидетельствовать церемонию. На них тоже были черные одеяния с простыми белыми крестами на груди.

В капелле раздался колокольный звон, и хор монахов умолк. По знаку приора Арно де Врис взял новорожденного сына на руки и гордо протянул его рыцарям. Ребенок громко закричал – это был хороший знак. Мальчик родился сильный и крепкий. Ему суждено стать адмиралом галер, а быть может, и великим магистром ордена. Трое докторов засвидетельствовали, что ребенок совершенно здоров, крепок и подходит для службы в ордене, а теперь и сам мальчик подтверждал их мнение громким криком: он достоин, он станет доблестно сражаться с врагами христианства и, если Господу будет угодно, умрет во славу Его.

– Господа, – начал Арно, – представляю вам моего сына Кристиана Люка де Вриса. Я вручаю его Господу и отдаю его жизнь во славу Его и ордена Святого Иоанна. Клянусь в его верности, пусть он служит вам верой и правдой, благородно и преданно!

Рыцари были госпитальерами, но все знали, что истинная слава рыцарей связана с их храбростью, стойкостью и свирепостью в битве. Галеры ордена бороздили Средиземноморье с почти магической доблестью, ведя священную битву Креста с Полумесяцем.

– Я клянусь его сердцем и душой, что он сможет выделиться среди выдающихся как скромный слуга Господа нашего.

Все благородные семьи Европы соревновались за места для сыновей в одном из восьми лангов, или «языков», ордена: французскими лангами считались Прованс, Овернь и Франция, испанскими – Кастилия и Арагон, а также по одному лангу было в Германии, Италии и Англии.

– Клянусь, что происхождение его чисто, что кровь его благородна и он принесет ордену славу и честь! Клянусь его жизнью, что он понесет знамя священной веры и будет готов умереть во славу Христа!

В каждом ланге было три класса рыцарей. Малыша Кристиана принимали в высочайший класс – класс братьев-воинов, рыцарей справедливости.

– Во всем этом я свято клянусь честью дома де Врисов.

– Все ли испытания пройдены? – кивнув, спросил приор.

– Все, господин, – ответил один из рыцарей.

Встав, он зачитал отчет испытательной комиссии, проверявшей чистоту происхождения претендента. Даже такая уважаемая семья, как де Врисы, не могла избежать формальной проверки, необходимой для того, чтобы гарантировать, что в их роду нет незаконнорожденных или полукровок, нет простолюдинов или дворян, недавно получивших титул, нет людей с примесью плебейской крови, что могло бы запятнать орден. Для принятия во французский ланг требовалось идеальное благородное происхождение как минимум в четырех поколениях и по материнской, и по отцовской линии.

Все доказательства достойности кандидата были выставлены на дубовом столе: завещания, деяния и книги переписи. Свидетельства о регистрации рождения и брака, записи о крещении, устные показания нотариусов и прочих. Поверх всех документов лежал свиток с печатью короля Франции Франциска, в котором говорилось, что граф Арно, чистый душой и кровью, верно служил его величеству на протяжении пятнадцати лет во время войн со Священной Римской империей, как предки Арно служили другим королям из рода Валуа, а до этого – Капетингам. Рекомендация короля значила для приора не больше, чем прочие. В конце концов, род самого короля получил дворянство всего каких-то двести лет назад.

Родословная ребенка излагалась на большом свитке из тончайшего пергамента, испещренном именами, титулами и крестами. Нотариус зачитал генеалогию, и имена звучали громким эхом в стенах древней капеллы: «Кристиан Люк де Врис, сын Арно, графа де Вриса, сын Симоны, дочери герцога Тулонского, внук Ги, графа де Вриса…» Список благородных имен простирался в прошлое не на каких-то несколько поколений, а на много веков и восходил к человеку, который въехал на коне в Тунис рядом с королем, сейчас известным как Людовик Святой. Благородные де Врисы существовали куда дольше, чем сам орден Святого Иоанна.

– Я принимаю эти доказательства от лица ордена, – спокойно произнес приор. – Принимаю твои клятвы и приветствую эту христианскую душу, которая еще только встает на священный путь к милости Господней.

С этими словами он поставил рядом с колыбелью хлеб и воду – символы бедности, ожидавшей ребенка в будущем. Граф поднес приору тяжелый кошелек, туго набитый золотыми флоринами, а потом склонился над столом и радостно подписал документ, скреплявший их соглашение. Затем свои подписи поставили оба рыцаря.

Дело было сделано. По достижении совершеннолетия малышу Кристиану надлежит отправиться в новую обитель ордена на Мальте. Как раз в тот год остров был дарован рыцарям испанским королем Карлом V. Там Кристиан присягнет в верности великому магистру, даст обеты и будет официально принят в орден, которому он посвятит свою кровь, честь и жизнь.

В чистоте происхождения кандидата сомнений не было, как не было сомнений и в его пригодности для ордена, а также в намерениях графа касательно своего второго сына, но все же со временем возникла проблема: когда мальчик подрос, оказалось, что у него совершенно другие идеи по поводу собственного будущего.

Проблема состояла в том, что Кристиан Люк де Врис не хотел рубить головы во имя ордена. Он хотел изучать их во имя науки.

Мальчика начали обучать с пяти лет. Лучшие преподаватели учили его читать и писать, лучшие воины обучали его борьбе – первому из множества военных искусств, которым он должен был овладеть, по мнению отца. И то и другое давалось ему хорошо, но больше всего его интересовали сверчки, бабочки, тараканы, сороконожки, червяки и пауки – словом, все, что прыгало, летало и ползало. Он хранил свои сокровища в банках даже после того, как они рассыпались в прах.

Графа подолгу не бывало дома, иногда по нескольку лет подряд, потому что он сражался в бесконечных войнах, в которых погрязла Франция. Когда он приезжал домой, то предпочитал, чтобы семья находилась в городском доме, рядом с площадью Сен-Мишель. Симона считала, что в Париже слишком людно и грязно, поэтому в отсутствие графа всегда увозила сыновей в принадлежавший их роду древний замок в Булонском лесу, неподалеку от городских стен. Она считала, что лесной воздух полезнее Иву с его слабым здоровьем. Кристиан обожал играть в лесу и подолгу гулял там, а сама Симона могла предаваться своей страсти – верховой езде, которой владела в совершенстве еще с проведенного в Тулоне детства, где научилась скакать вдоль моря. После рождения Кристиана Арно подарил ей арабскую чистокровную лошадь, такую же резвую, как и сама графиня, и чья грива, как и волосы графини, была цвета пшеницы. Мать и сыновья ездили на долгие верховые прогулки в лес: Симона и Кристиан верхом, а Ива в повозке вез конюший.

Во время этих прогулок Кристиан еще больше заинтересовался природой. Он задавал бесконечное количество вопросов об окружавшем его мире, поражаясь тому, как Бог сделал так, что у яблока вкус яблока, а цветы расцветают по весне, а король чешется так же, как простолюдин. Симона редко могла ответить на его вопросы, но поощряла его любознательность. Кристиан гонялся за лягушками и черепахами, а потом изучал их. Ив всей этой живности побаивался, а Симона стойко терпела ее присутствие в доме. Несмотря на отвращение ко всему ползающему, она даже сама ловила для сына представителей редких видов. Однажды она заметила ящерицу, показала ее Кристиану, и тот загнал ее под камень. Однако выманить ящерицу оттуда или сдвинуть камень он не смог, поэтому Симона спрыгнула с коня, чтобы помочь сыну. Вдвоем они все-таки сдвинули камень, ящерка стремглав бросилась из своего укрытия, и тут Симона, неожиданно для себя самой, поймала ее краем плаща. Симону передернуло от того, как отвратительное существо извивается под тканью, но Кристиан смотрел на мать с таким восхищением, что она гордо запихнула ящерицу в сумку и на всю жизнь запомнила этот взгляд сына.

Вскоре экземплярами, найденными Кристианом, заполнились все коробки, полки и даже ящики в шкафу. Под конец горничная стала бояться наводить порядок в его спальне, кухарка стала находить змеиную кожу в тарелках и рыбьи кости в хрустале. Она пожаловалась графине, и та прочитала сыну нотацию, объяснив, что ему нужно внимательнее относиться к тому, где он хранит свои сокровища.

Когда Кристиану исполнилось восемь, его начали обучать латыни и греческому, истории и античной литературе, математике и астрологии, а также, разумеется, стрельбе из лука и владению мечом. Он часто брал уроки вместе с Бертраном Кювье, сыном маркиза де Мо. Как и Кристиана, Бертрана еще в младенчестве отдали ордену Святого Иоанна, но, в отличие от Кристиана, Бертран обожал мечи и играть в войну. Он делал из дынь человеческие головы, рисуя на них лица и бороды, надевал на них тюрбаны, насаживал на кол, а потом радостно рубил их своим коротким мечом, улюлюкая и проклиная неверных.

Бертран помогал Кристиану ловить мышей и ставить крысоловки. Вместе они выкуривали сусликов из нор и ставили силки на белок. Кристиану хотелось просто наблюдать за ними, а вот у Бертрана были более типичные интересы для мальчика их возраста: ему нравилось отрывать крылышки бабочкам или придумывать пытки для каких-нибудь противных пауков. Иногда он предпочитал проткнуть копьем редкий экземпляр, а не поймать живьем или сбить с дерева стрелой, поклявшись Кристиану, что жертва отказалась от настойчивого предложения сдаться в плен. Он никогда не приходил в замок де Врисов без парочки трофеев для своего друга. Лучшим уловом мальчиков стал двухголовый садовый уж, которого Кристиан держал в ящике в амбаре.

Каждую неделю Кристиан по нескольку часов проводил в библиотеке замка, где преподаватели читали ему лекции по истории войн и военному искусству. Среди книг по истории он нашел иллюстрированный анатомический атлас Галена. Его приобрел не отец, который вообще мало интересовался книгами, а прапрадед, чья страсть к письменному слову не знала границ. Старик тратил все свои богатства на книги, наполняя целые комнаты шкафами с богато украшенными фолиантами. Среди них были редчайшие рукописные экземпляры, а были и новые, напечатанные на типографском станке, которые уже появились в Европе к тому времени. Среди его покупок был оригинал астрономического календаря Гутенберга, множество различных Библий и всевозможных академических текстов. Кристиан часами разглядывал иллюстрации и читал о медицине. Даже в книгах по истории мальчика больше всего привлекало то, что совершенно не интересовало его отца. Кристиан читал о том, как тело Александра Великого доставили в Македонию, погрузив в мед, и стал думать о методах бальзамирования. Он пробовал разные снадобья для бальзамирования экземпляров из своей коллекции – подслащенную воду, уксус, конскую мочу, овощной сок – и вел подробные записи о достоинствах каждого способа. Для этого он завел отдельную тетрадь, заполняя ее подробнейшими записями и графиками.

Однажды весенним утром Франциск I из рода Валуа приехал со свитой поохотиться в поместье де Врисов. Франциск был известен своей любовью к искусству и науке и обладал феноменальной памятью и любознательностью. Один из охотников спугнул большеглазого полоза, и король поразился размеру змеи. Кристиан сбегал в замок, а потом, запыхавшись, вернулся и гордо представил на обозрение короля свою двухголовую змею. Граф де Врис стоял за своим сюзереном ни жив ни мертв, а король искренне восхитился такому чуду и принял змею в дар от мальчика. Однако реакция короля не спасла Кристиана от выволочки на предмет его гадких увлечений, которую отец устроил ему вечером.

– Это не увлечение! – храбро спорил с отцом Кристиан. – Я много читаю, отец! Я хочу изучать медицину!

Сама идея показалась Арно такой кощунственной, что он решил, что сын шутит.

– Что за чушь, парень! Ты станешь рыцарем ордена Святого Иоанна!

Кристиан набрал побольше воздуха, расправил плечи, чтобы казаться выше, посмотрел в пылающие яростью глаза отца и заявил:

– Я не хочу!

– Мне нет дела до того, чего ты хочешь! – фыркнул Арно. – Представь себе, что все будут делать то, что хотят, а не то, что им велит Господь, отчизна или долг! Представь себе, какой воцарится хаос! Мужчине должно следовать по пути, избранному для него отцом! Твоя судьба была решена в тот день, когда ты появился на свет! Разговор закончен!

– Я не стану рыцарем, отец! – не сдавался Кристиан. – Я буду врачом!

– Врачом! – сурово повторил отец. – Ты сын графа, а не ножовщика! Не кузнеца, не бондаря! Не мясника и не змеелова, Господи прости! Ты де Врис! Зачем тебе хотеть стать простолюдином? Врачевание – занятие не для благородных! Врачи убирают поле боя! А де Врисы рождены, чтобы усеивать эти поля трупами!

Глаза Кристиана яростно сверкали, поэтому Арно закончил свою речь и от души отходил сына палкой. Потом бросил в огонь тетради Кристиана. Банки с образцами вылетели из окна его комнаты и вдребезги разбились о булыжники.

Если Кристиан и сделал какой-то вывод из этого разговора, то разве что один: нужно вести себя более скрытно. На верхнем этаже замка имелось множество проходов, соединявших между собой комнаты. Во все времена мальчишки, жившие в этом замке, играли там. Кристиан принес туда стол, заранее отпилив ножки, чтобы тот поместился. Места там было немного, но зато Кристиана никто не беспокоил, и он мог спокойно продолжать свои занятия при свечах. Уже через неделю в его убежище появилась дюжина новых банок и стопки исписанной бумаги. Отец ни о чем не подозревал, а следить за сыном более пристально у него не было возможности, поскольку, будучи на службе у короля, постоянно находился в разъездах. Графу всегда с избытком хватало битв, а его сыну – новых образцов.

Кристиану исполнилось одиннадцать, и началась его формальная военная подготовка. Лучшие фехтовальщики Франции, служившие под началом его отца, тренировали мальчика, оттачивая его рефлексы и инстинкты, которые у него имелись, хотя и не доставляли ему радости. Кристиан рос быстрым и сильным, имел талант к ратному делу, но сам предпочитал лезвия куда меньшего размера.

Его завораживал сам процесс вскрытия. В банках теперь появились кошачий мозг, коровий язык, заячьи почки и другие, куда более неприятные органы.

Однажды они с Бертраном услышали жалобный вой, доносившийся из амбара. Мальчики побежали туда и обнаружили собаку с наполовину оторванным ухом и окровавленным животом. Кто-то изрядно потрепал ее клыками или когтями. Собака дотащилась до амбара, чтобы спокойно умереть, и теперь лизала собственные кишки, вытаскивая их наружу еще сильнее.

– Должно быть, кабан ее так, – вздохнул Бертран, достал из ножен кинжал и уже собирался избавить несчастное животное от страданий, но Кристиан остановил его, вспомнив рисунок хирургической операции, виденный в одном из фолиантов.

– Attendez![8] Быть может, я помогу ей!

Мальчики осторожно накрыли собаку одеялом, связали ей ноги, обмотали челюсти, так что получился импровизированный намордник. Бертран держал животное, а Кристиан, вооружившись иголкой и ниткой, зашил ей рану.

– Только зря тратишь время, – покачал головой Бертран, пока Кристиан накладывал повязку собаке на брюхо. – Пес сорвет ее и съест свои внутренности!

Кристиан задумался. Потом сходил в чулан, принес дубовую кору и мочевину, использовавшиеся для дубления кожи. Смесь получилась гадкая, горькая на вкус, к тому же они с Бертраном и сами написали в банку для верности. Кристиан, морщась от отвращения, намазал получившимся зельем повязку. Собака глухо рычала. Когда дело было сделано, Кристиан аккуратно развязал собаке ноги и снял намордник. Пес оскалился, но потом, прихрамывая, отошел в угол и, поскуливая, свернулся там калачиком, потыкался мордой в повязку, но не сорвал.

Дважды в день Кристиан носил псу еду и воду, старательно отгонял от него крыс. Собака прожила еще два дня. На такой успех Кристиан даже не рассчитывал. Когда пес все-таки издох, он вскрыл его, чтобы посмотреть, чему тут можно научиться.

Через несколько дней, вдохновленный первым удачным опытом, он поймал лягушку, отрезал ей лапку, а потом аккуратнейшим образом пришил на место. Ни лягушка, ни лапка операции не пережили, но Кристиан научился пришивать мышцы к мышцам, а кожу – к коже, стежки у него выходили ровнехонькие, не хуже, чем у швеи. Получалось у него все на удивление уверенно, словно он инстинктивно знал, как это делается.

Кристиан был просто заворожен новым занятием и завел тетрадь, на обложке которой тщательно вывел:

СНАДОБЬЯ И ЛЕКАРСТВА. ДОКТОР КРИСТИАН ДЕ ВРИС

Он записывал туда свои наблюдения, рекомендации кухарки, рецепты отваров, которые ему рассказывала жена конюшего, и все медицинские премудрости горничных и прачек замка.

При лихорадке завернуть живого паука в сливовую кожуру и проглотить, не запивая.

Женщина на сносях не должна смотреть на уродливых людей или калек, иначе ее ребенок родится с такими же увечьями.

Чтобы остановить кровотечение, приложите к горлу железный ключ.

Чтобы исцелить больного от испуга, сварите щенка и напоите больного полученным бульоном.

Кристиан постоянно выпрашивал у матери деньги на новые книги. Симона восхищалась незаурядным умом сына, обожала его любознательность и поощряла его мягкий нрав и стремление к самостоятельности, но при этом понимала, что если сын будет и дальше сопротивляться желаниям отца, то навлечет несчастье на всех них. Когда граф приезжал домой, она как могла защищала от него Кристиана, смягчая крутой нрав супруга, когда тот пытался подчинить сына своей воле, и в то же время старалась убедить Кристиана относиться к воле отца с уважением.

А потом, конечно, давала ему деньги на новые книги.

Кристиану было шестнадцать, когда графиня пригласила в замок знаменитого доктора к старшему сыну Иву, который страдал от постоянных простуд. Доктор Филипп Гиньяр обучался в великом центре медицины в Монпелье, а сейчас сам преподавал на медицинском факультете в Париже. Его мастерство было выше всяких похвал. Личный врач самого короля советовался с ним по вопросам лечения его величества. На Гиньяре была красная мантия и академическая шапочка – символы его профессии, а на руках – бархатные перчатки. Локоны густых каштановых волос доходили до плеч. Взгляд у доктора был проницательный, мудрый и надменный.

Гиньяр дал графине подробные рекомендации по уходу за больным сыном и уже собрался уходить, но Кристиан набрался смелости и отвел его в сторону:

– Прошу прощения, сир, я бы очень хотел понаблюдать за вашей работой. Вы не разрешите мне сопровождать вас несколько дней? Я мог бы… мог бы помогать вам. Меня очень интересует то, чем вы занимаетесь.

Поначалу Гиньяр ушам своим не поверил и подумал, что мальчишка решил разыграть его. Невероятно! Разве сын графа может действительно интересоваться медициной? К тому же кто позволит ему стать доктором? Это занятие для простолюдинов. Но мальчик так искренне интересовался лекарским делом, что даже составил собственную книгу снадобий и лекарств, заполненную записями и на удивление подробными и точными рисунками.

– Ваш отец одобряет ваши начинания?

– Конечно, сир, – соврал Кристиан, – если они не мешают прочим занятиям.

Обрадовавшись возможности произвести впечатление на наследника графского титула, доктор дал согласие, и с тех пор Кристиан все свободное время сопровождал доктора во время его визитов к пациентам, нося за ним его книги и инструменты. Несколько дней превратились в несколько недель, а несколько недель – в несколько месяцев.

Разумеется, Гиньяр был в курсе последних открытий медицинской науки. Каждый день он много времени уделял изучению фекалий и поручил Кристиану подготовку образцов. Пациенты приносили кал в пакетиках, Кристиан раскладывал их на серебряных блюдах, а затем Гиньяр внимательно осматривал кучки, проверяя их консистенцию, запах и цвет, а потом ставил диагноз и давал предписания по лечению.

Не менее важное место в его работе занимали бутылочки с мочой. Пациенты наполняли их, а доктор взбалтывал содержимое, нюхал, смотрел на свет. Гиньяр различал множество оттенков и плотностей и подробно описывал, что значит каждый из них. Обнаружилось бесконечное количество тонкостей запаха в зависимости от пола, возраста и психического состояния пациента. Даже осадок мог быть десяти разных типов. Опытному глазу эти типы говорили о пониженной жизненной силе, желчном характере, слабом пищеварении или – при наличии беловатого или красноватого оттенка – приближении водянки.

– Я могу поставить диагноз большинству пациентов не глядя, – гордо заявлял Гиньяр. – Главное – увидеть их испражнения.

Он говорил правду. Кристиан заметил, что доктор редко прикасался к пациенту – только для измерения пульса или температуры, однако диагностировал и лечил множество заболеваний: катаральное воспаление и стригущий лишай, мигрени и подагру, болезни печени и лихорадки мозга.

Многих пациентов Гиньяр отказывался лечить, избегая самых тяжелых с неблагоприятным прогнозом, а таких было большинство. Если же он брался за лечение пациента, то изучал не только соответствующие медицинские тексты, но и книги по астрологии и нумерологии, а также Библию, потому что, прежде чем стать врачом, был священником. Лечил Гиньяр снадобьями, диетой или хирургическими операциями. Все его усилия были направлены на то, чтобы достичь верного баланса между телесными жидкостями – горячей и сухой, холодной и влажной, – поскольку тело заболевало именно от нарушения оного баланса.

Гиньяр был хорошим учителем, но и ученик ему достался крайне сообразительный. Он научил Кристиана всем общепринятым рекомендациям: пациенты не должны есть фрукты после овощей – такое сочетание перегружает телесные жидкости, а также им следует избегать напряжения в страсти – это могло привести к судорожным припадкам.

Он обучал мальчика премудростям назначения лекарств: когда нужно обращаться к аптекарю, чтобы тот приготовил слабительное от сифилиса, рвотное – от отравления, смесь свинца и ртути – для исцеления испарений печени и желудка, приводивших к истерии и депрессии. Он прописывал мочевину кабана от плеврита, голубиное гуано от воспалений глаз, жир от ожогов и вербену для вызывания женских кровотечений.

Он показывал ученику, как пользоваться скальпелем: когда нужно вызвать цирюльника для кровопускания, считавшегося основным средством избавления от дурных жидкостей. При плеврите кровопускание делалось в районе локтя с противоположной от пораженной стороны. Базальную вену вскрывали при болезнях печени и селезенки, височную – при меланхолии и мигрени. Каждому недугу соответствовала своя вена, а каждой вене – свой недуг.

Во всех областях медицинской науки Гиньяр обладал огромными знаниями, но и неменьшим высокомерием. Он мог по памяти цитировать Авиценну, персидского доктора, чей «Канон врачебной науки» считался непревзойденным вот уже четыреста лет, и Галена, чьи работы были золотым стандартом уже тысячу лет. Кристиан с гордостью показал ему новый учебник по анатомии фламандского доктора Везалия, но Гиньяр пренебрежительно отмахнулся:

– Сожги его! Этот идиот осмеливается спорить с великими старыми мастерами!

Кристиан настолько боготворил своего учителя, что чуть не выполнил его указание.

Проведенное с доктором время лишь усилило страсть Кристиана к целительству, хотя кое-что в практике Гиньяра его не удовлетворяло. Доктор был слишком далек от самого предмета своих занятий – от самих пациентов. Кристиан хотел прикасаться, осматривать, исследовать. Гиньяр же подобные занятия презирал, однако был мастером своего дела, поэтому Кристиан отметал в сторону свои сомнения и жадно учился у него всему, чему мог. Он впитывал информацию словно губка и каждый вечер пересказывал все события дня Бертрану, который не особенно верил в исцеление, кроме как по воле Божьей, и считал всех врачей шарлатанами.

– Насколько он хороший доктор, мы узнаем после того, как твоему отцу станет известно, чем ты тут занимаешься, – хмыкнул Бертран.

Однажды Гиньяр сделал нечто, что очень обеспокоило Кристиана. Доктор лечил юную дочь лавочника, страдавшую, по его мнению, от желчной лихорадки. Он прописал ей вербену обыкновенную. В тот же день такой же диагноз Гиньяр поставил дочери графа, но той вместо вербены прописал мумие, которое, как он объяснил графу, представляло собой эссенцию, выделяемую трупами, забальзамированными в древние времена.

– Это драгоценнейшее снадобье извлекают из мумий, найденных в катакомбах и гробницах Египта, – объяснил он.

Мумие часто применялось для лечения состоятельных пациентов, но Кристиан своими глазами видел, как доктор наполнил бутылочку той же самой настойкой вербены, которую прописал и дочери лавочника. Несколько дней Кристиан мучился, но потом все же собрался с духом и задал доктору беспокоивший его вопрос.

– Тебе показалось! – резко осадил его Гиньяр.

Кристиан согласился с учителем, но потом задал еще один вопрос об использовании разных лекарств для лечения одной и той же лихорадки у двух девушек одинакового возраста.

– Лихорадка одна и та же, а физическая кондиция разная, – ледяным тоном оборвал его Гиньяр, давая понять, что разговор окончен.

«Лихорадка одна и та же, а кошельки – разные», – усмехнулся Бертран про себя.

Лихорадка прошла у обеих пациенток, родители остались довольны. Кристиан продолжал переживать на этот счет, а Гиньяр продолжал сохранять спокойствие.

Практическую часть работы Гиньяр поручал цирюльнику по имени Марсель Фуко. У Марселя была лавка рядом с воротами Порт-де-Монмартр, и он был так же груб и потрепан жизнью, как и район, в котором работал. Одевался Фуко просто, на фартуке все время были пятна крови и волосы, ногти грязные и потрескавшиеся, руки испещрены шрамами. Они с Гиньяром могли вместе работать с пациентом, но положение у них было совершенно разное. Гиньяр являлся уважаемым членом медицинского факультета. По милости короля он и его коллеги-доктора стали элитой медицинского мира, получили монополию на медицинскую практику, в которой ученость всегда ценилась выше практических навыков. Способность врача вылечить пациента считалась куда менее важной, чем его познания о болезнях. Хирурги вроде Марселя обычно были низкого происхождения, имели скромное образование, да и то, как правило, получали его в боях. В Париже они могли лечить пациентов лишь с разрешения докторов, патрициев от медицины, которые, как правило, сами не прикасались к медицинским инструментам и к пациентам, если этого можно было избежать.

Однажды Гиньяр, Марсель и Кристиан уходили от пациента, которому сделали кровопускание. Двумя этажами выше в соседнем доме внезапно рухнули потолочные балки. Рабочие закричали, пытаясь предупредить прохожих, на которых градом посыпалась тяжелая черепица. Одна из плиток упала на голову каменщику, толкавшему по улице нагруженную кирпичом тележку. Он лежал при смерти, из глубокой раны на правой стороне головы текла кровь. Гиньяр и Марсель склонились над несчастным и осмотрели его. Оценка состояния заняла у Гиньяра не больше секунды.

– Не выживет, – сказал он, поднимаясь с колен. – Рана смертельная, тут ничего не поделаешь.

Марсель зажал рану углом фартука и произнес:

– Возможно, это так, ваше великолепие, но, если вы не возражаете, я попробую сделать все, что в моих силах.

– D’accord[9], – пожал плечами Гиньяр. – Мне нужно готовиться к лекции, – бросил он, стряхнул с платья пыль и ушел восвояси.

Кристиан помог Марселю перенести пострадавшего в дом, где шли ремонтные работы. Они положили каменщика на стол. На руках Марселя еще оставалась кровь предыдущего пациента, но он быстро вытер руки о фартук и склонился над пострадавшим. Кристиан открыл ящик с инструментами и застыл, разглядывая целый набор ржавеющих ножей, щипцы, клещи, пилы и ножницы, небольшую жаровню и четырнадцать разных инструментов для прижигания. Там были спутанные нитки для швов и иглы всех форм и размеров: изогнутые, прямые и с насечками. В отдельной коробочке у Марселя хранились рыболовецкие крючки. В свободное время он любил порыбачить в Сене.

Марсель аккуратно обрил каменщика, показывая свои навыки цирюльника. Потом бритвой осторожно снял лохмотья кожи с обеих сторон раны. За работой он что-то шептал и бормотал себе под нос.

– C’n’est pas bon[10], – покачал он головой. – Повреждена оболочка мозга. Возможно, месье Гиньяр был прав. Наверное, надо было оставить его в руках Божьих.

Но все-таки Марсель не сдался. Поборов тошноту, Кристиан внимательно наблюдал за происходящим и поразился, когда увидел, что левая рука пациента задергалась, когда Марсель стал аккуратно касаться раны.

– Вы такое уже делали? – спросил он. – Я об этом не читал.

– Даже не мечтал, – фыркнул Марсель, сосредоточившись на работе.

– Тогда откуда вы знаете, как это делать?

– Иногда я молюсь, чтобы Господь направил мою руку, – улыбнулся Марсель. – Иногда за меня все делает выпитое накануне вино. Иногда я не делаю ничего, а иногда – как сейчас – просто делаю то, что кажется необходимым.

Фуко извлек из раны клочок волос, осколки кости и острые обломки черепицы, скинув все на пол. Очистив рану, он ножницами сгладил края сломанного черепа, а потом щипцами отодвинул вдавленные края от мозга, промыл рану вином, чтобы убрать остатки всего лишнего, стянул края раны и наложил швы. Промыл поврежденную зону еще раз, а потом с помощью Кристиана наложил защитную повязку из плотной воловьей кожи, примотав ее к черепу полосками ткани.

Марсель вытер руки, Кристиан почистил и упаковал инструменты. Жена и братья каменщика, которым уже сообщили о случившемся, ждали на улице, чтобы забрать пострадавшего домой.

– Если он выживет, в чем я сомневаюсь, – тихо сказал Кристиану Марсель, глядя вслед уходившей семье, – то вряд ли будет сообразительнее курицы. Боюсь, он уже не сможет ни ходить, ни говорить.

Каменщик пришел в сознание на следующий день, жалуясь на легкую головную боль. В левой руке появился тремор, которого раньше не было. Но, несмотря на тремор и все остальное, уже через неделю после несчастного случая он вернулся на строительную площадку. Марсель и Кристиан навещали каменщика каждый день, поражаясь его чудесному выздоровлению.

– Это дела Божии, я тут ни при чем, – качал головой Марсель.

Происшествие открыло Кристиану глаза. Филипп Гиньяр обладал авторитетом ученого человека и хранил великие традиции своей профессии. Доктор получил классическое образование и знал множество важных текстов наизусть. Он носил длинное платье, как и пристало врачу, с огромным достоинством и следил за чистотой рук, по возможности не снимая бархатных перчаток. Марсель Фуко был груб, неотесан и почти неграмотен. Всему, что знал Фуко, он научился на собственном опыте. Он носил короткую рубаху цирюльника с большим смирением и не боялся испачкать руки. Контраст между двумя мужчинами был велик, и, наблюдая за ними, Кристиан принял окончательное решение: он уже не хочет быть врачом, он станет хирургом!

Гиньяр воспринял эту новость как личное оскорбление. Ему была ненавистна сама мысль о том, что Кристиан может предпочесть хирургию медицине. Кощунственная идея переворачивала все с ног на голову и шла вразрез с мироустройством. Когда Гиньяр познакомился с Кристианом, граф де Врис был в отъезде, поэтому доктор не мог поговорить с ним об амбициях сына и не подозревал о непримиримом отношении графа к его планам. Гиньяр собирался предложить мальчику протекцию, поскольку паренек был очень одаренный и умный и, без сомнения, добился бы успехов в профессии. Теперь же доктор начал высмеивать Кристиана.

– Будешь учиться резать? – с издевкой спросил он. – Твой отец наверняка будет гордиться тобой!

Кристиан лишь улыбнулся в ответ, ведь он уже принял окончательное решение. Отец ясно дал ему понять, что карьера доктора ниже положения Кристиана и достойна презрения. И вот теперь доктор сообщает ему, что хирург занимает еще более низкое положение.

– Судя по всему, сир, – ответил он Гиньяру, – я обречен вечно стремиться к тому, что ниже меня. Я благодарю вас за помощь и наставничество. Когда я обучусь делу, которое меня привлекает, то почту за честь стричь вас.

Кристиан всегда тщательно следил за выполнением повседневных обязанностей, возложенных на него отцом. Несмотря на длительные отъезды, граф регулярно получал письма с отчетами от преподавателей. Кристиан понимал, что если узнают о его занятиях, то с мечтой стать врачом можно попрощаться, а вот если ему удастся поддерживать видимость той жизни, которую ему предписал отец, то у него появится хотя бы шанс добиться желаемого. Главное – успеть достичь этой цели до того дня, когда отец решит отправить его к великому магистру на Мальту. На хирурга быстрее и лучше всего можно было выучиться в Школе хирургии в Сен-Коме, но без благословения графа ничего бы не получилось. Значит, остается лишь одно: пойти в ученики к цирюльнику-хирургу, а потом попробовать сдать экзамены. В те времена для получения самой низкой медицинской профессии нужно было пройти самый длинный путь.

Бертран считал мечты друга безумными и раз за разом повторял ему слова графа:

– Если хочешь резать, лучше делать это мечом святого Иоанна, а не ножом Марселя Фуко!

Но Кристиан был не намерен уступать и пошел работать к Марселю.

Поначалу Марсель, как и его предшественник Гиньяр, отнесся к Кристиану скептически, подозревая того в нечистых помыслах или тайных мотивах. Дворянские дети не хотели пачкать руки во внутренностях простолюдинов. Но Кристиан оказался самым усердным помощником из всех, что были у Марселя, и выполнял любые задания, которые ему поручались. Более того, у Кристиана были интересовавшие Марселя книги по медицине, хотя он не мог ни покупать книги, ни читать их. Такие тексты всегда писались на латыни или на греческом, а не на родном языке, поскольку факультет не одобрял распространения подобной информации среди необразованного населения. У Кристиана была копия трактата «Chirurgia Magna», написанного выдающимся хирургом XIV века Ги де Шолиаком, и даже копия «Хирургии» Галена, греческого врача II века, чьи труды по анатомии до сих пор широко использовались, хотя Гален обосновывал свои выводы главным образом наблюдениями за свиньями и обезьянами. Большинство современных врачей и хирургов продолжали боготворить Галена, но Марсель видел, что рисунки в трудах Галена не очень походили на внутренности людей, которые попадали ему под нож. И все же он с удовольствием сидел вместе с Кристианом над книгами, они разглядывали рисунки, а Кристиан переводил с греческого подписи под ними.

Надо отдать Марселю должное: он оказался хорошим и терпеливым учителем. Он давал своему помощнику четкие и точные инструкции. В первый же день ученичества у Марселя Кристиан сам зашил зияющую рану на руке мясника, который промахнулся, когда рубил тушу. Он зафиксировал перелом, удалил гвоздь из пятки у плотника и подстриг бороду клиенту.

– У вас есть талант к владению ножом, сир, – сказал Марсель, направляя руку ученика. – Но уделяйте цирюльне не меньше внимание, чем хирургии, – частенько повторял он, – вот где настоящие деньжата водятся!

Кристиан сопровождал Марселя на обходах, они бывали и в трущобах, и в зажиточных домах, и в Отель-Дьё, единственной больнице Парижа. Практика Марселя во всем разительно отличалась от практики Гиньяра. Работа была тяжелая и кровавая, шумная и беспорядочная. А для Кристиана – еще и важная и вдохновляющая. Доктора мало что могли сделать с великими убийцами – лихорадками и чумой, а вот хирурги могли помочь при великом множестве недугов. Кристиан за свое ученичество у Марселя насмотрелся разного: однажды Марсель извлек живого ребенка из утробы уже мертвой матери, восстановил ногу, сломанную в семи местах, вернул на место глазное яблоко, висевшее, казалось, на ниточке, после чего пациент клялся и божился, что стал видеть еще лучше, чем раньше.

Конечно, не всегда все шло гладко. Один пациент долго не хотел идти к хирургу, а когда наконец дошел, вся рука была покрыта глубокими язвами. Они вычистили гной и личинок, оросили раны уксусом, наложили повязку из пеньки, вымоченной в скипидаре. Несколько дней все шло неплохо, но потом личинки вернулись, а всю руку расчертили красные полосы. Через два дня пациент умер от гангрены.

Самым сложным были ампутации. Кристиан едва выдержал первую ампутацию, потому что должен был держать пациента, бывшего в сознании на протяжении операции. Невыносимее всего оказались не кровь и сухожилия, а крики и стоны. Пациент кусал деревяшку, которую Марсель вложил ему между зубами, но все равно откусил кончик собственного языка, порвал веревки на руках, ударил Марселя в лицо и вырубил его. Кристиан снова зафиксировал пациента веревками, а Марсель с трудом надел на голову беснующегося пациента что-то вроде шлема, затем взял деревянную колотушку и изо всех сил ударил в обозначенное на шлеме место. Пациент наконец затих.

– Я редко так делаю, – бросил Марсель, заметив вопросительный взгляд Кристиана. – Иногда они не приходят в себя, а иногда приходят, но уже ничего не соображают.

Марсель часто подчеркивал важность скорости проведения операции, и в данном случае небольшая проволочка оказалась фатальной. Когда он закончил прижигание, пациент вошел в шоковое состояние. А когда Кристиан наконец снял с него шлем, пациент был уже мертв. В гневе Марсель запустил колотушкой в стену:

– А ведь всего-то надо было проклятую ногу отрезать! Сам виноват, не дал все сделать вовремя!

Кристиан был потрясен и обескуражен произошедшим, но следующие несколько процедур прошли идеально. Выздоровление пациентов делало неудачи менее болезненными, а если они еще и платили Марселю за его услуги – кто курицей, кто мешком зерна, а кто даже и парой-другой монет, – то цирюльник сиял от радости.

Под руководством Марселя Кристиан поднаторел в искусстве флеботомии – кровопускания с помощью ланцета. Кровопускание делали только в присутствии доктора, руководившего процессом. Марсель никогда не делал кровопусканий без рекомендации доктора, за исключением разве что случаев крайней необходимости. Кристиан, долго проработавший у Гиньяра, никак не мог с этим смириться:

– Доктора не знают о теле и половины того, что знаете вы! Они никогда не прикасаются к телу! Если бы мне самому понадобился врач, я скорее бы обратился к вам!

– Они знают обо всем из книг, – улыбнулся Марсель.

Действительно, медицинская практика была устроена именно так: те, кто читал книги, редко прикасались к пациентам, а те, кто прикасался к пациентам, редко читали книги. Кристиан был одним из немногих, кто делал и то и другое, но, даже обладая лучшими знаниями из обоих миров, не мог найти ответы на бесчисленные мучившие его вопросы. Особенно его беспокоило то, что лечение и результат не были сильно взаимосвязаны. Одни пациенты умирали, казалось бы, от легких ран, а другие выздоравливали после ран, казавшихся смертельными, и, как правило, Кристиан не понимал, почему так происходит.

Он уговаривал Марселя найти труп для вскрытия, чтобы сравнить его с рисунками и описаниями в анатомических атласах, но тут Марсель ничем помочь не мог. Вскрытия проводились крайне редко под жестким контролем докторов с медицинского факультета. Многие противились вскрытиям по религиозным причинам, другие – поскольку считали, что все самое ценное можно почерпнуть только из книг, или потому, что ревностно охраняли свое положение, боясь, что влияние хирургов возрастет.

– Если я вдруг умру, – сказал Марсель Кристиану, – можешь вскрыть меня и все рассмотреть. Боюсь, что иначе тебе придется очень долго ждать подходящего случая.

Кристиан трудился, как дервиш, пытаясь жить двойной жизнью. Просыпался до рассвета, ложился не раньше полуночи. По утрам занимался с учителями, выбранными отцом, скучал на лекциях по артиллерийскому и фортификационному делу, изучал тонкости ведения огня и новейшие модели огнеметов, которые называли трубами. Днем практиковался во владении мечом, луком и в ближнем бое с ножом, изучал тактику сражений на море, запоминал перечни всего необходимого на военной галере, знал ключевые события периода правления каждого великого магистра со времен основания ордена в Иерусалиме.

По вечерам он трудился в лавке Марселя: брил вшивые головы, вырывал воспаленные зубы, чистил инструменты и точил лезвия. Потом вместе с Марселем они отправлялись в трущобы, где практиковать можно было двадцать четыре часа в сутки. Ближе к ночи Кристиан читал или бальзамировал образцы, но потом усталость все же брала верх, и нередко он засыпал прямо за столом. Ему нравилось такое плотное расписание, и он изо всех сил старался не думать о дне расплаты, который рано или поздно должен был наступить.

Два года спустя Бертран ненамеренно стал орудием той самой расплаты, которая пришла к Кристиану в форме долгожданного кадавра.

Глава 14

За окном уже сгущались сумерки, когда из леса появилась запряженная лошадьми телега, распространяя запахи Сены. Весело насвистывая, Бертран остановил телегу около дома, спрыгнул и начал колотить в дверь, словно где-то был пожар:

– Де Врис! Эй, выходи, распутная девка цирюльника!

– Чего тебе? – высунулся Кристиан из окна и улыбнулся при виде друга. – Я занимаюсь!

– Конечно занимаешься! Вот именно! Хватит уже заниматься лягушками да ящерицами! Я тебе тут привез кое-что более достойное!

– Что это?

– Гугенот! Хватит болтать, открывай! Мне нужна помощь, один я его внутрь не затащу, он уже коченеет!

– Гугенот?! Что ты имеешь в виду?

– А как ты думаешь, что я имею в виду? Что, твой отец зря платит учителям кучу денег? Не знаешь, кто такой гугенот? Протестант, который на пути в ад соизволил заехать погостить в замок де Врисов!

Кристиан кубарем скатился по лестнице, выскочил на улицу и бросился к телеге. Там лежал плотно спеленатый белый кокон из хлопка, который обычно использовали для похорон бедняков. Под тканью проступали контуры тела: живот, широкие плечи и голова. Из савана торчала голая ступня с волосатыми пальцами.

Он подозрительно посмотрел на Бертрана, и тот сверкнул в ответ белозубой улыбкой. За последнее время Бертран заметно подрос и уже превратился в мужчину, уверенного в себе, умного, много пьющего, но тем не менее думающего.

– Считай это знаком моего уважения к твоим безумным затеям, – скромно сказал он, слегка поклонившись. – Стащил у могильщика. Сказать по правде, увел у него не только труп, но еще и лошадь с телегой. Случайно увидел, проезжая мимо таверны «Голова кабана». Он как раз туда завернул, забрав этого с виселицы, и ехал на кладбище. Ты столько раз жаловался, что тебе не хватает такого… мм… мяса к столу, так что я с радостью воспользовался моментом!

– Ты что, украл у него телегу?

– Ну а как бы я украл труп, не украв телегу?! Да ты не переживай, могильщик все еще сидит в таверне, а точнее, наверняка лежит лицом в стол, почти такой же бездыханный, как и его груз. Бьюсь об заклад, он даже не заметил, что у него что-то пропало. Кстати, зовут его Бофор!

– Кого, могильщика?

– Нет, труп. Давай-ка затащим его в дом, а то он простудится!

Схватив мертвеца за щиколотки, они стащили его с телеги. Бофор согнулся в поясе и с глухим стуком упал на землю.

– Весит небось двадцать стоунов, – сказал Кристиан, переводя дух.

– Да, но, думаю, когда ты с ним расправишься, он слегка похудеет, – ухмыльнулся Бертран. – Выносить будем по частям!

Поднатужившись, они подняли труп, уже успевший окоченеть, подхватили под мышки и потащили в замок. С трудом подняли по ступенькам, втащили в дверь, а потом через коридор на кухню. Кристиан распахнул дверь в чулан.

– Сюда? – спросил Бертран с легким отвращением в голосе. – Собираешься приправить его шафраном? Говорят, протестантов лучше подавать с желчью.

– В подвале стола нет, – ответил Кристиан, тяжело дыша, и быстро убрал бутыли со стола, на котором повар готовил консервы. – Давай его сюда!

Рывком друзья водрузили труп на стол. Бертран вытер руки о штаны и спросил:

– Отец у тебя когда приедет?

– Утром. Если вообще приедет. Они с матерью в городском доме. Может, и еще день там пробудут.

– Хорошо. Полагаю, он бы был против, даже если это протестант.

– Против? Да отец сделал бы со мной то же самое, что я собираюсь сделать с этим трупом!

– Что ж, тогда тебе стоит поторопиться, сделать все, что надо, а ночью сбросим его в реку.

Поместье находилось в излучине Сены, текущей в сторону Парижа и приносившей туда в том числе и разлагающиеся трупы.

– Окажи мне еще одну услугу, – взглянул на друга Кристиан, – съезди за Марселем! Он захочет на это посмотреть и учеников приведет. И поторопись, времени у меня немного!

Кристиан собрал лампы и свечи со всего дома, расставил их на полках в чулане, и помещение осветилось мерцающим светом. Он принес с чердака блокноты, весы и ящик с хирургическими инструментами. Размотав саван, Кристиан посмотрел на труп с растущим нетерпением, обошел его со всех сторон, внимательно разглядывая. Мужчина был обнажен. Вместе с жизнью он лишился и одежды. Прекрасный представитель своего вида, если не считать сломанной шеи, видимо от повешения. Одно это, подумал Кристиан, будет интересно исследовать.

Взяв ланцет, он сделал первый разрез очень аккуратно, как будто работал с живым пациентом. Раньше он никогда не вскрывал грудную клетку, первый разрез дался ему с трудом из-за неуверенности, а также из-за того, что кожа оказалась более плотной, чем он предполагал. Быстро отбросив в сторону деликатность, вскоре Кристиан рубил и резал, как заправский мясник. Сломав грудину, он вскрыл брюшную полость до лобковой кости и в восхищении уставился на то, что открылось его взгляду.

Взобравшись на табуретку, Кристиан взял персик, надкусил его и стал размышлять, с чего же начать. Вот жидкости, о которых говорил Гален: желтая и черная желчь, кровь и флегма. Он рассматривал нервы, обнажал мышцы, иссекал артерии и вены. Извлекал глазные яблоки и рассматривал устройство уха. Тщательно все измерял и записывал вес органов, ощупывал и пальпировал, тыкал и трогал. Документировал все увиденное, сравнивал свои наблюдения с тем, что было написано в книгах, набитой рукой быстро зарисовывал все. Кое-что из обнаруженного поставило его в тупик: правая почка была расположена не выше левой, хотя Везалий и Гален очень четко указывали разницу в расположении. Разумеется, Кристиан был не готов спорить со столпами. Ему пришло в голову, что, поскольку Бофор был гугенотом, у него могли возникнуть какие-то деформации. Он сделал пометку о расхождении с анатомическими атласами и продолжил обследование. Часа через три вернулся Бертран с двумя нервно хихикавшими проститутками и флягой вина, но без Марселя.

– Где он?

– Цирюльничает где-то в округе, я полагаю, – пожал плечами Бертран. – Жена не знает, где он. Зато я прихватил вот этих пташек, они не студентки, но испытывают непреодолимую тягу к знаниям!

Девушки попытались заглянуть в чулан и посмотреть, чем там занимается Кристиан, но он преградил им дорогу. Одна из них смело поцеловала его и протянула ему флягу с вином. Кристиан с улыбкой отказался и повернулся к Бертрану:

– Развлекай наших гостей, а мне надо работать.

– С превеликим удовольствием, – глубоко поклонился Бертран и взял одну из женщин под локоть. – Дорогие дамы, по указу господина хирурга де Вриса, мы с вами продолжим занятия анатомией в библиотеке! – провозгласил он, и они ушли, шелестя нижними юбками и смеясь.

Кристиан снова погрузился в работу, пытаясь сравнивать то, о чем читал в книгах, с собственными наблюдениями. Где же среди всей этой плоти обитает душа? Сердце и легкие действительно растворяют жидкости? Как печень порождает кровь, как мозг формирует мысли, как глаз помогает нам видеть? Он работал, пока у него не начали слезиться глаза и сосредоточиваться стало сложнее. Бертран дважды спускался к нему, и дважды Кристиан отсылал его.

Около четырех утра в дверях снова появился Бертран, и на этот раз друг был более настойчив.

– Честно говоря, mon ami[11], я начинаю за тебя волноваться, – нахмурился он.

– Все в порядке, – отмахнулся от него Кристиан, продолжая работу.

– Может, и в порядке, но я с подозрением отношусь к парижанам, предпочитающим тело мертвого мужчины телу живой женщины. Вот, выпей-ка. Хоть в себя придешь, – добавил он, протягивая Кристиану бокал.

Мышцы Кристиана ломило от усталости. Отложив в сторону ланцет, он с благодарностью взял бокал и выпил его залпом, чувствуя, как сладковатый бренди обжигает горло.

Бертран осмотрел кипы книг, бумаг, тканей и органов вокруг Бофора, лежавшего на столе с раскинутыми руками и ногами. Верх черепа и мозг отсутствовали. Органы были разложены по банкам: печень плавала в меду, сердце – в уксусе, три пальца – в вине. Запах стоял отвратительный.

– Кажется, твой друг уже немного перезрел… – поморщившись, сказал Бертран.

– Думаю, ты прав. Я сделал все, что можно сделать за одну ночь. Надо избавиться от него.

– Немного погодя, – отозвался Бертран, – сначала тебе нужно слегка освежить память и вспомнить, как изнутри выглядит женщина!

Через два часа занялась заря, а компания все еще была в библиотеке. Все четверо были изрядно пьяны и раздеты, когда Кристиан услышал жуткий звук и встрепенулся:

– Лошади! Merde![12] Почему он приехал так рано?

Все четверо, перешептываясь, в панике начали одеваться. Кристиан быстро вытолкал женщин в сад через черный ход, а сам с Бертраном бросился к Бофору. Времени прятать препараты не было, поэтому Кристиан просто распихал их по полкам с маринадами, а Бертран быстро накинул саван на труп. Друзья столкнули Бофора со стола и потащили к двери. Его ноги были подогнуты, руки вылезали из-под савана. Вдруг что-то упало на пол, зловеще блеснув в темноте.

– А это еще что? – прошипел Бертран, пытаясь на «это» не наступить.

– Это… – начал было Кристиан, но осекся на полуслове, потому что открылась входная дверь и послышались голоса. – Поздно, – прошептал Кристиан. – До реки не дотащим. Придется до ночи спрятать его здесь!

Они запихнули Бофора за полки. Кристиан бросился прибираться на столе. Бертран дернулся было помочь ему, но случайно сшиб локтем банку виноградного желе. Она разбилась, и желе разлилось повсюду.

Секунду спустя, сверкая глазами, на пороге чулана появился граф де Врис с мечом в руке, готовый сокрушить мерзавцев, которые, как он решил, пробрались в дом.

Странное для графа увлечение Кристиана медициной внезапно стало реальностью. Охваченный холодной яростью, граф отправил Бертрана в город вместе с женщинами и выкинул тело Бофора в Сену. Едва сдерживаясь и сжимая кулаки, граф расхаживал взад-вперед, выслушивая от Кристиана подробности, затем поднялся на верхний этаж, вынес оттуда все банки с образцами и выкинул их вслед за трупом в реку. Потом он пошел в амбар, положил все хирургические инструменты Кристиана на наковальню и методично расплющил их молотком, превратив в бесполезную кучу металлолома. Схватил с земли камень и разбил его весы, порвал все медицинские книги сына и бросил их в огонь.

Симона попыталась успокоить мужа, но даже ей было не под силу усмирить его гнев. Только ближе к вечеру он смог более или менее спокойно поговорить с Кристианом.

– Ты позоришь мое имя! – воскликнул он. – Никак не возьму в толк, откуда в твою кровь просочилась такая отрава. Ты должен немедленно прекратить весь этот бред. Я напишу письмо великому магистру и попрошу его без промедления принять тебя в орден.

– Я не вступлю в орден, отец. Я не поеду на Мальту.

– Посмотрим, – ледяным тоном ответил граф.

Несколько дней спустя Кристиан направился к Марселю, собираясь заняться цирюльничеством вопреки запрету отца, но обнаружил, что дверь лавки заколочена. Марсель никогда не закрывал лавку, даже если его не было на месте. Там всегда был кто-нибудь из учеников или помощников. Озадаченный, Кристиан обошел лавку кругом и зашел со двора. Там он обнаружил сидевшего на ступеньках Марселя. Глаза цирюльника покраснели, рядом с ним стояла полупустая бутылка дешевого бордо. Приветственно подняв бутылку, он обратился к Кристиану:

– Вы пришли не по адресу, господин, если вам нужно подстричь бороду или укоротить ногу. Гильдия лишила меня лицензии. Я больше не цирюльник и не хирург.

– На каких основаниях они это сделали? – закричал Кристиан.

– Ежегодный взнос. Говорят, что я не заплатил его.

– Это правда?

– Конечно нет. У меня даже есть бумага с печатью, но они говорят, что это фальшивка, поскольку в их книгах мой взнос не учтен.

– К черту их книги! Мы заплатим твой взнос!

– Кристиан, я, может, и простой хирург, но я не тупой, – покачал головой Марсель и сделал большой глоток из бутылки. – Я уже ходил туда. Все не так просто. У них строгие правила. Я не имею права вернуться в гильдию до следующей весны.

Кристиан фыркнул. Правила для простолюдинов, не для дворянства. Если Кристиан встанет на защиту Марселя, они просто не смогут отказать ему.

– Пойдем, – нетерпеливо сказал он, – разберемся! Они не осмелятся отказать де Врису!

– В том-то и дело, мой юный друг. Они уже не осмелились отказать де Врису. У меня в гильдии есть друзья. Тут дело не в правилах и не в деньгах, все дело в твоем отце, который, судя по всему, настроен ко мне неблагосклонно.

Вскоре Кристиан влетел в ворота замка. Около ворот он столкнулся с солдатами и лошадьми на привязи. Значит, у отца посетитель. Такое частенько случалось, к графу то и дело приезжали гости обсудить с ним военные дела. Не обратив на них внимания, Кристиан спешился и взбежал по лестнице.

Без стука он ворвался в библиотеку. Отец сидел в огромном кожаном кресле и говорил с гостем, которого Кристиан увидел только со спины. Граф пришел в ярость от такой бестактности и замахал на сына руками, но тот подошел к нему, не обращая внимания на его негодование:

– Вы сами учили меня всегда смотреть в лицо трудностям, отец, смотреть противнику в глаза, прежде чем нанести удар! Если вы хотите препятствовать мне в моем стремлении стать хирургом – это одно, а вот вредить тем, кто помогает мне, – это трусость! Посмотрите мне в глаза, отец, и скажите, как вы решились пойти на такое!

– Богом клянусь, ты ступил на опасную дорожку! – со злобным прищуром посмотрел на него Арно. – Мы поговорим об этом позже!

– Нет! Мы поговорим об этом сейчас! Я не стану молчать! Я сделаю все, чтобы… – бросился в бой Кристиан, но тут же остолбенел и замолчал.

Сидевший в кресле напротив отца мужчина обернулся и посмотрел на него. Кристиан сразу узнал его по длинному шраму: Меченый, Франсуа Лотарингский, принц де Жуанвиль, герцог де Гиз. Самый могущественный человек во всей Франции, не считая короля.

– Я не видел тебя несколько лет, Кристиан, – любезно кивнул ему де Гиз. – Вижу, и ты, и твоя ярость изрядно подросли.

– Простите меня, сир, – покраснел Кристиан, – я не знал…

– Полно, – прервал его извинения де Гиз. – Мы с твоим отцом обсуждали Мец.

В Париже на каждом углу говорили о войне. Император Священной Римской империи Карл V, король Испании, извечно враждовавшей с Францией, снова собирал войска, чтобы на этот раз выступить маршем на город Мец, руководить обороной которого назначили де Гиза.

– Его величество сделал меня своей правой рукой, я же, в свою очередь, поспешил с тем же предложением к твоему отцу, чтобы мы смогли достойно ответить на наглую выходку императора. Скажи, друг мой, что это за разговоры о хирургии? Я всегда думал, что ордену Святого Иоанна выпала честь принять в свои ряды еще одного потомка де Врисов.

Придя в себя от изумления, Кристиан понял, что присутствие де Гиза ему на руку. Поднимать такой семейный вопрос в присутствии герцога было грубейшим нарушением этикета, но Кристиана это не волновало. Он знал, что отец не сможет просто уйти или прибегнуть к физическим методам убеждения, поэтому ринулся в бой и рассказал все как на духу. Де Гиз слушал его с интересом и любопытством, потирая шрам на щеке. Граф изо всех сил сдерживался и молчал, но вскоре даже присутствие герцога не остановило его, и он сорвался. В ярости он вскочил с кресла, схватившись за меч, и зарычал:

– Довольно! Держи язык за зубами или я его тебе отсеку!

– Арно, с твоего разрешения! – успокаивающе поднял руки герцог. – Возможно, я смогу предложить вам выход из сложившейся ситуации. Временный договор, если угодно. Перемирие.

С трудом скрывая раздражение от вмешательства герцога в семейные дела, которые, по мнению графа, его никоим образом не касались, де Врис остановился и с неохотой сказал:

– Разумеется, господин мой. Для меня будет честью выслушать ваши соображения.

– Пусть мальчик приезжает в Мец под мое начало, – предложил Гиз. – Он желает быть хирургом? Я познакомлю его с этой работой, да так, что он об этом даже и не мечтал. Возможно, это слегка охладит его пыл. К тому же он окажет большую услугу его величеству, которому всегда не хватает хирургов во время боев. После этого я поговорю с Великим магистром, на которого имею некоторое влияние. Рыцари называют себя госпитальерами, так ведь, Кристиан? Если я не ошибаюсь, великий госпитальер, занимающийся медицинскими учреждениями ордена, традиционно всегда из французского ланга. Возможно, Арно, что твоему сыну судьбой предначертано стать госпитальером и ваши споры напрасны. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь ему и убедить его в мудрости такого выбора.

– Если великий госпитальер вообще имеет медицинскую подготовку, то он наверняка врач, сир! – с жаром вмешался Кристиан. – В ордене нет хирургов! Их презирают все, кроме тех, кто нуждается в их помощи! У меня нет желания становиться ни врачом, ни, уж если на то пошло, рыцарем!

– Его величеству нет дела до ваших желаний, месье де Врис! – холодно произнес герцог, и его лицо покраснело от сдерживаемого гнева, а белый шрам проступил еще ярче.

Отец и сын с ненавистью смотрели друг на друга. Им обоим не пришлась по душе идея герцога. Кристиан уже пожалел о своей вспыльчивости, понимая, что сам загнал себя в ловушку. Теперь у него не было выбора: предложение пойти служить в Мец, поступившее от герцога, могло считаться предложением от самого короля, то есть приказом.

Три недели спустя Кристиан де Врис отправился на войну вместе с взводами солдат, мулами и повозками.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Владыки Двух Горизонтов, султана Ахмеда

Не было более жестоких битв между христианскими королями Европы, чем те, что бушевали в 1552 году. Французский монарх Генрих II более всего на свете желал уничтожить протестантов. Испанский король Карл V происходил из рода Габсбургов – королевской семьи, которая стала главной династией Европы. Также он являлся императором Священной Римской империи, унаследовав ее от Карла Великого, короля франков, который несколькими веками ранее основал империю, продолжив традицию Рима. В разные периоды времени в состав империи входила бóльшая часть Германии, Австрия, Нидерланды, Швейцария, Богемия, Северная Италия, Испания, Сицилия и Мальта. Избранный среди других потомков рода Габсбургов, император с присущей ему скромностью считал себя единственным светским наместником Бога на земле, а папу – наместником духовным. Императора помазал на царствие сам папа, однако между ними постоянно возникали конфликты, что, впрочем, было совершенно предсказуемо. Империя стремилась создать мир, подобный османскому, в котором отдельные, временно возникшие государства объединились бы в единое духовное целое. Так произошло с суннитами и шиитами, однако разных наместников и представителей Бога на земле роднило только одно – ненависть друг к другу. Папу и императора объединяли лишь страдания от бесконечных нападений протестантов. За десять лет до великих событий на Мальте был заключен Аугсбургский религиозный мир, согласно которому германские государства могли сами выбирать веру – католическую или протестантскую. И большинство германских правителей выбрали последнюю.

На континент пришла суровая холодная зима, но это не поколебало Карла в его желании расширить свои владения. Он уже овладел Центральной Европой, а теперь захотел пополнить ряды своих вассалов городами Мец, Страсбург и Верден, зараженными протестантской чумой. Он возглавил огромную армию и начал осаду Меца, который обороняли шесть тысяч воинов, преданных королю Франции, под командованием герцога де Гиза. Сражаться им предстояло не только с пушками, но и с холодом. Это было удивительное событие: король-католик, ярый противник протестантов, защищает протестантский город от нападения императора-католика. Разве когда-нибудь Сулейман так яростно сражался со своими исламскими соперниками, персидскими еретиками-шиитами?

Из тома VI. Европейские державы

Глава 15

В Меце Кристиан видел отца всего один раз.

Стояло промозглое ноябрьское утро. Уже выпал первый снег. Каменные стены крепости дрожали от постоянных канонад императорских пушек. Гортанный рев защитников города затих после очередного залпа. Раненых затаскивали за городскую стену, сваливали на телеги или носилки и доставляли в операционные.

Кристиана омывало горячее море крови и костей. Огромное каменное помещение, где он работал учеником, пропиталось дымом и хаосом. Хирургами здесь были кельты, испытанные в боях ветераны. По сравнению с ними даже Марсель казался медлительным. Они говорили на валлонском, который Кристиан понимал с трудом. Когда он не знал, что делать, ему объясняли на языке жестов.

– Vite! Vite! – приказал один из хирургов, и это слово Кристиан уже очень хорошо понимал.

Скорее!

Он работал без продыху, носильщики постоянно приносили все новых и новых пострадавших. Как только он заканчивал с одним, перед ними тут же появлялся следующий. Он фиксировал сломанные бедра, зашивал вспоротые животы, обрабатывал израненные и обгоревшие от вспышки пороха лица артиллеристов. Пришивал остатки руки, разрубленной жестоким ударом боевого топора. Единственной анестезией была потеря сознания. Единственным союзником в борьбе с наступлением шокового состояния – скорость.

За этот месяц Кристиану ни разу не удалось побыть в тепле: ни во время работы, ни во время сна. Он грел руки над углями жаровен, на которых подогревали хирургические инструменты, или над испарениями от вспоротых животов пациентов. Иногда ему приходилось работать практически вслепую – такой пар валил из его рта. В то утро у него от холода онемели пальцы ног, а зубы стучали от холода. Но хуже всего для работы было то, что его замерзшие пальцы стали непослушными. Кровь снова застыла на них и сделала их скользкими. Кристиан с трудом удерживал в руке инструменты. Он пытался перетянуть сосуд пациенту, и его собственная дрожь усиливалась вибрациями от артиллерийских канонад. Кристиан накладывал шов, но тут у него судорогой свело руку, а потом поясницу, и он разогнулся, чтобы потянуться. Вытерев лоб окровавленным рукавом, он огляделся.

В дальнем углу операционной рядом с одним из хирургов сидел Арно де Врис, его левую руку всю изрешетило картечью. Кристиан понял, что граф все это время наблюдал за работой сына, но не смог понять, связано ли выражение его лица с тем, что хирург в этот момент отрезал лохмотья кожи и мышц, или с тем, что он думал о занятиях сына. Пока хирург делал свое дело, Арно даже не поморщился, продолжая пристально следить за каждым движением сына. О чем он думал в этот момент, неизвестно, но его челюсти были крепко сжаты. Хирург закончил обрабатывать руку, граф встал, неуклюже надел доспех и ушел, не сказав сыну ни слова.

Кристиан долго смотрел ему вслед, а потом вернулся к работе.

Ученичество Кристиана в Меце было абсолютно лишено формальностей. Ему определили стол, выдали инструменты и обеспечили бесконечный поток пациентов, на которых он мог практиковать свое ремесло. Во многом ему приходилось работать интуитивно, и интуиция его не подводила. Если подводила – люди умирали. Времени на размышления о погибших на его столе или даже от его руки особенно не было. Он слышал, как хирурги время от времени ходят вдоль рядов носилок с ранеными и с помощью ножа или молотка милостиво избавляют от страданий тех, кому надеяться уже не на что. У попадавших к нему на стол был хоть какой-то шанс. При любой возможности Кристиан наблюдал за тем, как работают другие хирурги, но у него редко выдавалась свободная минута для такой роскоши, как обучение.

Раненые умирали в таких количествах, что люди думали, будто все дело в препаратах, которые используют хирурги. Герцог отправил к королю гонца с прошением пополнить запасы медицинских принадлежностей. Через несколько недель глубокой ночью посланнику короля удалось пронести в город несколько ящиков с медикаментами.

Кристиан занимался солдатом, которому прострелили плечо из аркебузы. Свинцовая пуля сплющилась на входе и оставила зияющую рану, настоящее месиво из плоти и костей. Кристиан попробовал нащупать саму пулю, но никак не мог найти ее, и подумал, что, видимо, пальцы совсем онемели от холода. Он расширил рану лезвием и принялся искать пулю, но тут к его столу подошел мужчина с деревянным ящиком в руках. При виде нежданного гостя хирурги зашептались, но он направился прямиком к Кристиану.

– Доброго дня, месье, – поприветствовал его незнакомец, ставя ящик на пол. – Я принес вам алоэ и скаммоний, землю Лимноса и оксид цинка, а также другие лекарства. Не сомневаюсь, они вам пригодятся.

– Так, значит, это вы? – кивнул ему Кристиан. – Я слышал о вас. Вы тот самый человек, которому удалось проникнуть в город, когда все здравомыслящие люди пытаются сбежать отсюда?

– Признаюсь, – улыбнулся гость, – я и есть тот самый глупец!

– Меня зовут Кристиан де Врис, сир. Я всего лишь ученик, но благодарю вас за вашу смелость.

– Меня зовут Паре. Я тоже всего лишь ученик и был им, сколько себя помню.

– Вы месье Амбруаз Паре? Хирург? – просиял Кристиан.

– Некоторые так меня называют. Другие используют куда менее лестные эпитеты, – отозвался Паре, пристально глядя на пациента Кристиана. – Вам лучше поторопиться, сир, если мне будет дозволено заметить. Эта рана не станет ждать, пока вы освободитесь.

Кристиан с дрожащими руками вернулся к работе. Паре! Хирург самого короля! Он написал несколько трудов по хирургии и анатомии и настроил против себя всех известных врачей, потому что написал свои работы не на латыни или греческом, а на французском. Зато для учеников эти книги оказались настоящим сокровищем.

– У меня есть ваши книги, – сказал Кристиан, не отрываясь от работы.

– В месте вроде этого, надеюсь, вы все же не используете их для перевязок и растопки.

Кристиан с улыбкой покачал головой, достал из раны сплющенную свинцовую пулю и бросил ее на пол. Потом взял щипцами обрывок ткани, окунул в стоявшую на жаровне чашу с кипящим жасминовым маслом, собираясь приложить дымящуюся ткань к ране, пока та не остыла.

– Зачем вы это делаете? – спросил Паре, хотя прекрасно знал ответ и просто хотел проверить глубину знаний Кристиана.

– Потому что порох ядовит, – ответил Кристиан. – Масло убьет яд раньше, чем яд убьет пациента. Так делают все.

– И сколько ран вы уже обработали таким образом за ваше пребывание здесь?

– Около ста двадцати, сир. Не успеваю должным образом вести записи. Может, больше.

– И сколько пациентов умерло?

– Боюсь, большинство умерло от инфекций, а не от ран как таковых. Точно сказать не могу, потому что их забирают отсюда раньше, чем мне становятся ясны их шансы на выживание.

– Думаю, наше лечение иногда хуже самих ран, которые мы пытаемся исцелить. Я, к примеру, не так уж уверен, что порох ядовит.

– И что же тогда вызывает нагноение?

– Что-то другое, – пожал плечами Паре. – Возможно, сам воздух. Мухи, как мне кажется, могут переносить гной. Но зимой в Меце мух, разумеется, нет. Этот вопрос очень занимает меня. Словом, какая бы ни была причина, я нашел лекарство, которое работает лучше кипящего масла: холодная смесь яичных желтков, розового масла и скипидара. Напал я на нее случайно, когда у меня закончилось жасминовое масло. Думал, она убьет пациента, но делать было нечего. Однако тот пациент страдал куда меньше остальных и быстрее пошел на поправку. С тех пор я использую эту смесь, и результаты многообещающие. Желаете попробовать?

Кристиан неуверенно взглянул на лежавшего без сознания солдата и произнес:

– Но ведь это противоречит всему, что я читал по этой теме.

– Это правда. Но ведь древние писали, что солнце движется с запада на восток. Так кому верить: им или своим глазам? Готовы ли поверить моим глазам, которые повидали многое? К тому же какие шансы выжить у вашего пациента? Рана у него тяжелейшая. Даже если мы оставим разговоры об инфекции, вы знаете, что от кипящего масла он тут же очнется и, скорее всего, умрет от шока.

– Вы правы, – задумчиво пробормотал Кристиан. – Что ж, давайте попробуем!

У Паре в сундуке оказался изрядный запас смеси, и он сразу же показал Кристиану, как ее следует наносить. Хирург работал быстро, его прикосновения были легкими, пальцы – чувствительными. Он умело зашил рану, потом промыл смесью красного вина и уксуса, наложил прорезиненную повязку.

– Через два дня надо срезать мертвые ткани и промыть снова, – добавил Паре.

– Но это точно убьет его! – воскликнул Кристиан, прекрасно помнивший, что говорил по этому поводу Марсель: после лечения рану лучше не трогать, пока все не заживет само.

– Ну конечно, – улыбнулся Паре, – об этом тоже много написано в книгах. Но раз уж вы осмелились отклониться от мудрости древних, то, быть может, вам стоит попробовать, а потом оценить результат самостоятельно?

Кристиан так и сделал, и результаты оказались поразительными: через четыре дня его пациент уже сидел на койке и жаловался на холод и плохую еду.

Больше всего Кристиана поразила реакция других хирургов. Паре оказался неутомимым учителем. Он пытался наставлять и остальных, но они не слушали его. В ближайшие несколько дней они то и дело подходили к столу Кристиана, чтобы своими глазами лицезреть применение столь радикальных методов. Результаты превосходили все самые смелые ожидания, но кельты ополчились против Кристиана. Они извергали свои проклятия на валлонском, но эти слова были понятны и без перевода: он предал традицию и презрел истину, подтвержденную историческим опытом. Его руки нужны здесь, в Меце, но будущее хирурга уж точно не для него.

Несмотря на то что кельты видели все своими глазами, они продолжали кипятить масло в чашах.

Паре их отношение совершенно не беспокоило.

– Так было со времен Древнего Рима, – пожал он плечами. – Они скажут, что мои пациенты выздоравливают по воле случая, в силу совпадения или по воле Господней. Какая мне разница? Главное, что пациенты выздоравливают.

Паре имел радикально иное мнение и о том, как следует проводить ампутации. Обычно это делалось по тем же принципам, что и лечение пулевых ранений. Разорванные артерии запечатывали раскаленным докрасна железом, а иногда весь обрубок конечности погружали в кипящую смесь патоки и масла. Паре же перевязывал сосуды один за другим, перекрывая кровоток, прежде чем разрезать кость, и вообще избегал использования железа и масла. Из-за этого он подвергался жестоким насмешкам, впрочем не со стороны пациентов, которых лечил.

Кристиан быстро понял, что Паре был выдающимся целителем, чей совет – подвергать сомнению и проверять все, чему тебя учили, – нашел глубокий отклик в душе де Вриса. Он старался при любой возможности работать рядом с Паре, но вместе они провели не много времени. Время, удача и зима оказались не на стороне императора Карла. Гиз хорошо подготовил Мец к осаде, император Карл заболел подагрой, его войска умирали от холода, голода и жутких эпидемий, бушевавших в их лагерях за городскими стенами. После Рождества осада была снята, и испанцы, численность войска которых уменьшилась в десять раз, начали отступать. Кристиан оставался в городе еще несколько месяцев, занимаясь уходом за ранеными.

Кристиан утратил веру в кельтских хирургов и их экзамены, но вернулся в Париж с блестящими рекомендательными письмами от самого герцога и от Паре, а также с самоуверенностью военного хирурга, чье искусство подверглось проверке на поле боя. С такими рекомендациями он был уверен, что найдет способ сдать экзамены, а ордену Святого Иоанна придется поискать себе другого рыцаря. Однако воля отца оставалась неизменной.

– Я запрещаю тебе сдавать экзамены! Я получил ответ великого магистра на мое письмо. Ты отправляешься на Мальту этой же осенью!

Кристиан пытался спорить, но граф был непоколебим. Два дня в доме звенел воздух от постоянных ссор и жарких речей.

Симона редко вмешивалась в такие дела, но здесь не смолчала и она. Она не совсем понимала желания Кристиана, которые совершенно не соответствовали его статусу. Война пугала ее, но и хирургия тоже, а может, и сильнее: воевали дикари, а хирургией занимались колдуны. Ей бы хотелось, чтобы Кристиан просто исполнил свой долг и примирился с отцом, но она знала, что этому не бывать. К тому же она позволила себе хотеть для него чего-то большего, чем бесконечные битвы, чем та жизнь, которую вел ее супруг. Она ужасно страдала, когда Арно уезжал, гадая, вернется он на этот раз или она останется вдовой. Симона совершенно не хотела так же страдать из-за сына. Она спорила с Арно, но тот, послушав ее пару минут, сразу перебил и стал говорить о политике, войне и долге.

– Терпеть не могу все эти разговоры о политике, Арно, – пожаловалась она. – Ты делаешь это лишь для того, чтобы вывести меня из себя, ты ведь знаешь, что такие разговоры меня утомляют. Вернись из того мира в этот!

Однако графа было не так-то легко сбить с толку. Османы, напомнил он супруге, угрожают королевству. Убийство мусульман – святое и почетное занятие. И хотя Франция и Османская империя объединились против Карла, однажды цивилизованный христианский мир разом встанет на защиту своих ценностей и остановит Сулеймана и его орды неверных. Придет день, и Османская империя падет, а пока рыцари ордена Святого Иоанна продолжат причинять султану неприятности и гордо нести знамя Христа. Кристиану суждено покрыть себя славой, и такую возможность нельзя упускать.

– Весь христианский мир, как ты его называешь, Арно, на моей памяти только и делает, что обращает свое оружие против себя! – воскликнула жена. – Неужели служить Господу можно только с помощью убийств? Почему бы тебе не разрешить Кристиану самому принять решение?

– Потому что не его это дело – принимать решения! Любой дворянский род сочтет за честь, если их сына примут в орден. Я не потерплю отказа!

– О, значит, ты служишь своему тщеславию, Арно? И готов отдать за это жизнь собственного сына?!

Арно пришел в бешенство от этих слов, вскочил с кресла и набросил на плечи плащ.

– Я слишком много тебе позволяю, Симона! Ни один мужчина не должен позволять женщине вести такие разговоры! Но сейчас ты окончательно перешла все границы! В этом доме хозяин – я, и я не намерен больше слушать твои бредни! – крикнул он и выбежал из дому.

Из Парижа граф уехал лишь два дня спустя. Он присоединился к его величеству в Пикардии, где император Карл, так и не смирившийся с поражением, пошел войной на фламандский город Эсден. Симона проводила Арно, но уже знала, что делать дальше. Граф, как всегда, оказался упрямым как осел, а она прекрасно знала, как поступать в таких случаях, чтобы сделать по-своему.

Она решила посетить медицинский факультет и убедить их разрешить Кристиану сдать экзамены. Когда лицензия врача будет у него в кармане, отцу придется пойти на попятный. Но даже если он продолжит упорствовать, по крайней мере, Кристиан успеет получить лицензию до отъезда на Мальту, и тогда и отец, и сын получат желаемое. Граф узнает о ее вмешательстве, придет в ярость, но ярость вскоре пройдет. Так было всегда. Она отправила письмо в школу медицины рядом с площадью Мобер и попросила о встрече с уважаемым доктором Филиппом Гиньяром, а также с его коллегами с факультета. Конечно же, у нее не было иллюзий, что они помогут матери, попавшей в сложное положение, бесплатно, поэтому она решила подкупить их и подготовилась к встрече, прихватив с собой увесистый кошелек.

Гиньяр и сотоварищи устроили ей теплый прием, появившись в своих форменных шапочках и длинных одеяниях с каймой из красного бархата. Собравшись за большим столом, они пригласили графиню сесть во главе и вежливо выслушали ее просьбу. Особенно внимательно они слушали ее, когда она подсластила пилюлю своим щедрым пожертвованием и обещанием, что оно не станет последним.

– Заверяю вас, графиня, – откашлявшись, начал Гиньяр, – что мы бы очень хотели удовлетворить вашу просьбу, но здесь речь идет о соблюдении правил. Ваш сын не прошел обучения у лицензированного цирюльника-хирурга в течение достаточного времени.

– Чушь! – отрезала Симона. – Он был учеником Марселя Фуко почти три года! Он служил его величеству в Меце!

– К нашему глубочайшему сожалению, месье Фуко лишился лицензии, – развел руками Гиньяр. – И то время мы не можем зачесть, а одной службы в Меце недостаточно. Возможно, он найдет себе другого учителя, и тогда через год-другой…

Симона поняла, что Арно успел поработать с членами комиссии раньше ее. Интересно, чем ему удалось подкупить их? – подумала графиня, глядя на лежащий перед ней на столе кошелек с флоринами. После встречи она пребывала в глубокой задумчивости. Служанка, ожидавшая во дворе и державшая за уздечку арабского скакуна графини, помогла Симоне сесть в седло, затем села на свою лошадь. Им пришлось ехать верхом, потому что по узким городским улочкам было разрешено ездить лишь королевским каретам, принадлежавшим его величеству Генриху и ее величеству Екатерине Медичи. Если карета требовалась королеве, то даже сам король отправлялся по делам верхом.

Они пересекли Малый мост и оказались на острове Сите, где Симона заехала в собор Нотр-Дам, поставила свечу за благополучное возвращение Арно и помолилась за его здоровье. Дальше ее путь пролегал через деревянный Большой мост на правый берег, мимо ювелирных лавок и переплетчиков, где они с Кристианом часто покупали книги. Она свернула на набережную в сторону Лувра, намереваясь выехать из города через ворота Сент-Оноре. Река кишела лодками и баржами, перевозившими только что пойманную в море рыбу, бочонки с вином с близлежащих виноделен или бревна из окрестных лесов. На самой набережной, как всегда, полным ходом шла торговля.

Симона лавировала между тележками и повозками, объезжала разносчиков воды и портовых грузчиков, рыбаков и прачек, пришедших на реку с большими корзинами белья. На протяжении всей поездки графиня продолжала разрабатывать план дальнейших действий. Можно обратиться напрямую в совет цирюльников-хирургов, который и принимал экзамены, но они ничего не станут делать без разрешения факультета, тем более Арно уже наверняка побывал и там. Придется придумать что-то еще. Есть и другие школы, в Монпелье и Женеве. Возможно, получится заручиться поддержкой отца, думала Симона.

У дверей склада на улице Магдалины стояла телега, грузчики загружали ее известью. Один из них появился в дверях и закинул в телегу тяжелый мешок. От нагрузки телегу перекосило, и тормозная колодка не выдержала. Телега медленно поехала, грузчик побежал за ней, пытаясь остановить, но улица шла под гору, и вскоре телега, набирая скорость, уже неслась к реке. Грузчик кричал: «Поберегись!», но его никто не слышал. Телега вылетела из переулка на набережную, чуть не врезалась в осла, а дальше на ее пути оказалась лошадь Симоны.

Графиня даже не успела понять, что случилось. Коня сбило с ног, из горла животного донеслось громкое ржание, похожее на пушечную канонаду.

Симона вылетела из седла и рухнула на мостовую. Рядом с ней лежал конь с переломанными ребрами, животное тяжело дышало и издавало утробные звуки, служанка завопила от ужаса, на ее крики сбежался народ. На морде арабского скакуна выступила кровавая пена, безумно вращая глазами, он попытался встать на непослушных ногах, но снова упал. Пока животное билось в предсмертных судорогах, из страха попасть под его копыта к графине никто не решался подойти.

Наконец конь затих.

Двое мужчин положили Симону на телегу и отвезли в ее городской дом.

При виде матери у Кристиана сдали нервы. Он повидал столько раненых и искалеченных на войне, но сейчас совершенно растерялся.

Только не ты! Mon Dieu, только не ты!

Тряхнув головой, он взял себя в руки, бросился к себе в комнату за спрятанным там саквояжем с инструментами, чуть не сбив с ног Ива, который, хромая и опираясь на трость, шел через зал. Кристиан опустился на колени рядом с ее постелью. Пульс был частый, но прощупывался хорошо, дыхание было спокойное. Череп не пострадал, в глазах не было поволоки – верного знака скорой смерти. Кристиан начал разрезать на ней одежду.

– Attendez! – c беспокойством в голосе окликнул его вошедший в комнату Ив. – Я уже послал за докторами!

– Я доктор, – ледяным тоном отозвался Кристиан, даже не глядя на брата.

– Еще нет, – ответил Ив твердо, но без всякой злобы. – Подожди, пока придет кто-то более… – Он замялся, крутя в руках трость. – Просто подожди, Кристиан! Прошу тебя!

Не обращая внимания на просьбы брата, Кристиан тщательно осмотрел Симону. Голова не пострадала. Переломов или серьезных травм груди, живота или таза не обнаружилось.

Вздохнув с облегчением, он наконец добрался до ноги и сразу понял, что она сломана выше колена. Перелом был закрытый, бедро распухло и почернело. Кристиан аккуратно прощупал бедро выше гематомы, пытаясь понять тяжесть перелома, но там, где должна была быть кость, пальцы уходили в мягкую плоть.

– А-а-а-а! – закричала мать, и Кристиан побелел.

Симона не очнулась, но заметалась, а потом снова застыла. Он успокоил ее, прикусив губу от напряжения и ужаса, ведь он произвел пальпацию намного выше предполагаемого места перелома, где пациентка должна была испытывать самую сильную боль. О нет, понял он, кость не просто сломана, а раздроблена, и вправить ее не удастся.

У Кристиана похолодело в животе, и внезапно ему отчаянно захотелось, чтобы другие доктора приехали поскорее.

Пострадавшая опять заметалась, затем пришла в себя. Боль графиня обычно переносила стоически, но сейчас она кричала, кричала и кричала, хотя Кристиан гладил ее лоб и шептал ей слова утешения, повторяя:

– Мама, с тобой все будет хорошо.

Но она как будто не слышала его.

– Надо послать гонца за отцом, – посмотрел на Ива Кристиан.

Вскоре прибыл Филипп Гиньяр в сопровождении еще троих врачей – тех самых, с кем Симона встречалась всего часом раньше. Гиньяр был с ним холоден, от общения у обоих остался неприятный осадок, но Кристиан все равно испытал облегчение, увидев его, так как знал, что мать окажется в руках лучшего доктора во всем Париже.

Кристиан попытался остаться в комнате во время осмотра Симоны, но его настойчиво попросили выйти, и он решил не тратить драгоценное время на споры. Дверь в комнату захлопнулась, и они с Ивом остались стоять в коридоре. Кристиан ушел в себя, братья молча стояли под дверью.

Через двадцать минут вышел Гиньяр с двумя помощниками. Их лица выдавали беспокойство.

– Ваша мать в тяжелом состоянии. Ей раздробило десять сантиметров бедренной кости выше колена. Видимо, туда пришелся основной удар телегой.

Когда Ив нервничал, у него появлялся легкий тремор в левой руке, а теперь, заметил Кристиан, его ладонь дрожала как лист на ветру, хотя Ив пытался держаться за рукоять трости.

– Она будет ходить? – спросил Ив.

– Ходить! – воскликнул Гиньяр. – Хорошо, если она выживет! Подобные травмы часто оказываются смертельными даже для таких сильных женщин, как графиня. У нее уже начинается легкий озноб, а вскоре наступит и лихорадка – наш главный враг. Не бойтесь, сир. Я дам все необходимые указания. Мы сделаем все возможное.

– Ей нужно ампутировать ногу, – перебил его Кристиан.

Ив дернулся от слова «ампутировать», а Гиньяр посмотрел на него так, словно молодой человек сошел с ума.

– Ампутируйте ей ногу ниже колена, и ничего хорошего не будет. Ампутируйте выше колена – и это убьет ее. Даже хирург должен это понимать.

– Ее убьют осколки кости, оставшиеся в ноге, – возразил Кристиан, пропустив оскорбление мимо ушей.

– Такое бывает. Иногда. А иногда – нет. Мы должны подойти к лечению обстоятельно. Однако если я и буду обсуждать это с кем-то, сир, то уж точно не с вами!

– Я видел такие операции! В Меце Паре поступал именно так в подобных случаях!

– Паре! – прошипел Гиньяр, к удовольствию своих коллег, как и он, ненавидевших Паре, успевшего стать посмешищем всего факультета. – Серьезно? Этот мясник отрезал кому-то ногу, да еще и выше колена?

– Вообще-то, не ногу, а руку, – признался Кристиан. – Но травма была похожая, от раны картечью. Он отрезал руку выше локтя.

– Похожая? Рука и нога? Смотрю, за месяц на войне вы многому научились. Прошу прощения, или за два месяца? – спросил Гиньяр, презрительно глядя на Кристиана. – В верхней части бедра слишком крупные сосуды, она истечет кровью, прежде чем мы успеем прижечь их каленым железом. Даже дюжина хирургов не успеет сделать это достаточно быстро.

– А мы обойдемся без прижигания, используем специальную смесь.

– Ну конечно, смесь!

Такие радикальные практики были не в чести у медицинского сообщества Парижа, которые продолжали отстаивать применение проверенного временем каленого железа.

– Скажу вам честно, сир, – продолжил Гиньяр, – я не потерплю таких оскорблений в адрес священной медицины и даже не удостою вас ответом! Граф дома? – спросил доктор у Ива, отвернувшись от Кристиана.

– Он в Эсдене с его величеством, магнификус, – ответил Ив. – Я уже послал за ним гонца.

– Тогда до его приезда я так понимаю, что буду иметь дело с вами. С вашего разрешения, сир, я подготовлю список всего необходимого для ухода за вашей матерью.

– У вас будет все, что потребуется.

– Первое, что мне потребуется, – язвительно улыбнулся Гиньяр, – чтобы вы оказали мне такую любезность и держали вашего брата, благонамеренного, но невежественного, подальше от меня!

Филипп Гиньяр хорошо понимал, что ему предстоит лечить важную пациентку, и не хотел рисковать. Симоне прописали клизмы и припарки, пилюли и микстуру. Горячие камни вымочили в белом вине, завернули в овчину и положили по обе стороны поврежденной ноги. В ногах у нее поставили керамический кувшин со смесью уксуса, вина и успокоительных трав.

Созвали консилиум специалистов – оккультиста, ботаника и алхимика. Симону осматривали, трогали и массировали. Она терпеливо сносила все сквозь белую дымку боли, так как в качестве болеутоляющего ей давали бренди.

Кристиан отчаянно хотел помочь, но днем к матери в комнату его не пускали. Ив, разумеется, не попытался бы прогнать брата – у него бы просто не хватило силы, – но Кристиан и сам не стал бы прорываться туда днем, чтобы не волновать матушку. Зато ночью он мог проводить с ней время и присматривать за ней.

По вечерам Гиньяр оставлял у постели графини дежурного помощника, который должен был вызвать его в случае резкого ухудшения состояния. Помощником оказался бедный студент медицинского факультета, которого Кристиан купил всего за несколько монет.

Кристиан следил за состоянием матери и сверял каждое назначение Гиньяра со своими книгами. И молился.

Как они и ожидали, у Симоны началась лихорадка. Гиньяр принес мумие.

– Это настоящее мумие? – спросил его Кристиан. – Или вербена, как для дочери лавочника?

Если до этого они еще пытались соблюдать хоть какие-то приличия, то на этом комментарии все однозначно закончилось.

Мумие не помогло. Ночью Кристиан делал матери охлаждающие компрессы. Увидев это утром, Гиньяр пришел в ярость и приказал немедленно убрать их.

– Вы что, совсем невежда? Холод остановит движение жидкостей и заблокирует каналы в теле! Ткани перестанут получать питание!

– Но лихорадка отступает!

– Возможно, вам так кажется, вы же новичок! Я сделаю ей кровопускание. А сейчас держитесь от нее подальше!

Кристиан попытался убедить Ива приказать Гиньяру изменить слишком консервативное лечение. Такая тяжелая травма требовала агрессивного вмешательства.

– Рана начнет гноиться, – объяснил он Иву. – Гангрена распространится с бедра на все ее тело. Если мы не ампутируем ногу, мама умрет!

– Но ведь у нее даже не идет кровь! – задрожав при одной мысли о смерти матери, воскликнул Ив. – Как ты можешь предлагать ампутировать ей ногу?!

Кристиан терпеливо объяснил брату, почему он так думает. Ему удалось убедить Ива, и тот пообещал разобраться с этим наутро. Но Ив легко поддавался давлению, и на следующий день Гиньяру удалось переубедить его и переманить на свою сторону.

Ив с нетерпением ждал возвращения отца. Он не хотел брать на себя ответственность за жизнь матери, но выбора у него не было. О том, чтобы отдать все в руки Кристиана, не могло быть и речи, но и Гиньяру он не очень доверял. Последнее слово должно было оставаться за Ивом. Он, конечно, побаивался Гиньяра, но куда больше боялся отца, который наверняка прикажет его высечь, если окажется, что он что-то упустил или проглядел.

– Может быть, вызовем еще одного врача? – заикаясь и дрожа от страха, предложил он.

– Разумеется, сир, если таково ваше желание, – с легким поклоном процедил сквозь зубы Гиньяр.

В доме появился доктор Жан Фернель в сопровождении костоправа с факультета. Фернель был настоящей легендой, с безупречной репутацией. С этим не мог поспорить даже Кристиан. Он был личным врачом короля, и в подтверждение этого Фернеля сопровождали двое королевских швейцарских гвардейцев. Фернель осмотрел графиню, изучил все назначения Гиньяра и даже выслушал мнение доктора о предложениях Кристиана. Фернель счел все назначения Гиньяра правильными, однако не разделял его уважения к «арабскому мусору» Авиценны, персидского врача, чьи методы широко применяли последние четыреста лет. Фернель предпочитал опираться на мудрость древних, на великих Гиппократа и Галена. Он обменялся несколькими добродушными и учеными репликами с Гиньяром и даже поговорил с Кристианом, чтобы показать, что готов мыслить широко. А затем, посоветовавшись с костоправом, высказал свое мнение по поводу ампутации:

– Состояние графини, по нашему мнению, таково, что она может и не выжить. Однако если мы попытаемся ампутировать ей ногу, то она, без всяких сомнений, умрет.

Численное преимущество было не на стороне Кристиана, к тому же ему противостояли лучшие умы Парижа. Его взгляды были крайне радикальны, и Кристиан это хорошо понимал. На самом деле в Меце даже Паре ни разу не ампутировал ногу выше колена. Ампутации проводились только на дистальных частях конечностей. Но что с того, думал Кристиан, если это наш единственный шанс.

– Но сир… – не сдавался он, однако Фернель пришел в ярость от невоспитанности Кристиана и перебил его:

– Если вы хотите убить ее быстро, то лучше выстрелите ей в голову. Это будет более гуманно!

Поврежденная нога распухла в месте травмы, кожа натянулась, поблескивала и, казалось, вот-вот лопнет. Гиньяр был доволен такими изменениями и даже не поленился объяснить Иву, в чем причина его радости.

– Видите ли, выделения белые и густые, – заметил Гиньяр. – Мы называем такой гной доброкачественным. Если бы ваш брат был прав, то мы наблюдали бы водянистые и зловонные выделения. К счастью, вы прислушались к мнению более опытных людей. Опасность еще не миновала, но это поистине добрый знак!

Ив посмотрел на брата с презрением. Все играло против Кристиана. Да и его самого мучили сомнения: мать лечили лучшие врачи королевства, а он своими спорами только мешал им.

С визитом прибыл архиепископ Парижа с огромной свитой. Гиньяр сразу же пустил его к больной. Архиепископ был врачом души графини, и его наставления были куда важнее. Выслушав исповедь Симоны, архиепископ сказал ей:

– Все в руках Божьих! Доверьтесь Господу, ибо власть Его превосходит власть человеческую!

Абсцесс увеличивался в размерах, на поверхность выходили обломки кости. Гиньяр вызвал хирурга. Рана сочилась гноем, и хирург рекомендовал прижигания. Два дня кряду Гиньяр надеялся обойтись пиявками, но они делу не помогли. Неохотно он все же дал добро на прижигание, но не предложил ей ни губки с наркотиком, ни алкоголя, боясь, что это излишне ослабит ее.

– Лучше потерпеть, боль продлится недолго.

Кристиан помогал держать мать. Он знал, чего ожидать, и пытался не слушать ее крики, не обращать внимания на жуткий запах, но ему это не удалось. Слава Богу, Симона быстро потеряла сознание. Кристиану оставалось лишь смотреть на происходящее, по его щекам струились слезы. Он гладил мать по волосам и думал о том, что очередное издевательство над ее телом не спасет от нагноения. Это все ни к чему не приведет, пытался он доказать Гиньяру, но тот был непреклонен.

Симона слабела на глазах. Она пыталась есть, но у нее так дрожали руки, что приходилось ее кормить с ложки. Графиня всегда была стройной, а сейчас совсем исхудала. Гиньяра беспокоил цвет ее мочи, а Кристиана больше беспокоил ее затуманенный взгляд. Он часами просиживал у постели матери, пытаясь отвлекать ее от боли разговорами. Они говорили обо всем на свете. Спать графиня не могла, поэтому он читал ей комический роман Рабле, писателя и душеприказчика знакомой Симоны, умершего в Париже этой весной. Симона пыталась смеяться над фарсом и шутками, но плакала не от сентиментальных чувств, а от боли. Прикусывала губу до крови. Ей было сложно сосредоточиться, мысли начинали путаться.

Как только произошла трагедия, Кристиан тут же послал за Паре, но хирург, как и граф де Врис, находился в Эсдене, в осаде вместе с армией короля. Тогда Кристиан навестил Марселя, нашедшего работу портовым грузчиком. Тот согласился зайти к ним вечером, после ухода Гиньяра, но, осмотрев ногу графини, лишь покачал головой:

– Я бы не стал пытаться. Тут я ничего сделать не могу. Гиньяр прав. Вы должны передать ее в руки Господа.

Доктора все приходили и приходили. Они совещались в коридорах и на лестнице, тихо переговариваясь между собой. Если Кристиан подходил к ним, они тут же замолкали и отказывались обсуждать с ним состояние графини. Гиньяра приводило в бешенство то, что Кристиан продолжал настаивать на изменении хода лечения. Он не мог выгнать Кристиана из его собственного дома, а Ив пока на такое идти не собирался.

Симону все время мучила жажда, но воду она удерживала с трудом из-за постоянной тошноты. Кристиан считал, что тошнота вызвана оксициратом – смесью уксуса и шафрана, которую ей назначил Гиньяр, – и сварил ей бульон на курице и свинине, но ее все равно вырвало. Тогда он попробовал бульон на говядине и куропатке, и графиня смогла проглотить хоть что-то.

Он уходил от нее поздно ночью, надеясь, что она уснет, но из-за двери тут же раздавался плач. Кристиану было очень непривычно слышать, как мать плачет. Другие женщины часто плакали, но графиня – никогда.

Глава 16

Симона слышала их бесконечные споры и очень переживала за сына, который в последнее время проигрывал все битвы. Еще тяжелее было то, что сама графиня не поддерживала Кристиана в вопросе собственного лечения. Она не хотела ни лишиться ноги, ни причинить Кристиану страдания. Симона поняла, что не сможет убедить графа позволить Кристиану пойти за своей мечтой, и вскоре призвала сына к себе:

– Дорогой, ты знаешь, как я восхищаюсь твоей самостоятельностью и тем, как ты мыслишь. Должна признаться, я никогда не понимала твоего интереса к… внутренностям других людей.

– Если честно, я и сам не понимаю, – улыбнулся Кристиан.

– Я считаю, что это начинание, во многом достойное восхищения, благородное призвание. Но это начинание для простолюдинов, призвание не для таких, как ты. Ты уже взрослый мужчина, Кристиан! Пора взглянуть в глаза реальности. Пришло время, когда ты должен пойти по пути, предназначенному тебе отцом. Твое упрямство причиняет ему сильное беспокойство.

– Но я же сам слышал, как ты заступалась за меня и спорила с ним! – воскликнул пораженный Кристиан.

– Я сделала все, что было в моих силах, но этого оказалось мало. Есть время для борьбы, а есть время для смирения. Для меня наступает время смирения, я чувствую это. Что же касается твоей судьбы, мне бы не хотелось оставлять вас с отцом в раздоре. Он граф, а ты его сын. Он избрал для тебя лучшую судьбу. Так устроен наш мир.

– Пожалуйста, матушка, не говори так! Ты не покинешь нас, а я не хочу иметь ничего общего с орденом Святого Иоанна!

– Таков твой долг! Прежде всего мужчине должно исполнить свой долг!

– Мой долг – спасти тебя!

– Ты должен доверять доктору Гиньяру так же, как доверяю ему я, – сказала Симона. – И архиепископу. Я в надежных руках. Я хочу лишь покоя и спасения.

Ее слова ранили Кристиана. Он знал, что мать не хотела обидеть его, но она как будто лишила его своего благословения и перестала верить в него. Да и неудивительно, с горечью подумал он. Он не сделал ничего, чтобы укрепить ее веру в его способности к хирургии, а ведь в ее случае именно операция оставалась последней надеждой, но сейчас она ужасно ослабла. Кристиан решил, что ждал слишком долго и упустил момент. Должно быть, теперь действительно оставалось лишь ждать и молиться.

Малейшее движение вызывало у Симоны сильнейшие мучения, прислуга старалась беспокоить ее как можно меньше. Гиньяр приказал соблюдать полный покой. Как-то поздно вечером Кристиан пошел за травами для бульона, а когда вернулся, обнаружил, что простыни матери пропитаны мочой.

– Как вы посмели оставить ее лежать в этом? – набросился он на дежурного помощника.

– Таковы указания доктора, – нервно ответил тот. – Любые движения причиняют ей боль и принесут больше вреда, чем пользы. Отныне ее следует обмывать только по утрам.

– Она не будет лежать в своей моче, клянусь Богом! – отрезал Кристиан, свернул простыню в жгут и угрозами заставил помощника помочь ему.

Они подняли ее очень бережно, но графине любые движения причиняли столь изнуряющую боль, что после этого она еще больше ослабела. Кристиан мысленно отругал себя. Даже в таких мелочах Гиньяр оказывался прав. Он держал мать за руку, пока у нее не прекратился тремор.

– Я совсем слаба от боли, – прошептала она. – Я хочу уйти.

Внезапно у Симоны наступило резкое улучшение. Она стала есть, и пища усваивалась, она села в кровати и начала улыбаться. Боли стихли. Гиньяр высказывался о ее состоянии с осторожным оптимизмом. Ив был в восторге. Архиепископ назвал это чудом.

Только Кристиана мучало плохое предчувствие. Он был уверен, что это расцвет перед окончательным увяданием. Он уже видел такое в Меце, когда тяжелобольному пациенту на краткое время резко стало лучше, а потом наступило окончательное ухудшение. Конечно, это был всего один случай. В медицинских делах у него еще было недостаточно знаний, мудрость лишь начала ему открываться. Но он смотрел на ногу матери и не видел улучшений. Гной начал темнеть. Кристиан не сомневался, что в конце этих бесконечных адских мучений ее все равно ожидает смерть.

У Кристиана снова предательски сжался желудок, ибо с уверенностью он понимал лишь одно.

Настал момент истины – сейчас или никогда.

Если что-то делать, то в ближайшие день-два.

Всю ночь он читал свои книги, пытаясь найти, что он упустил, любой аргумент, который успокоил бы его или поколебал бы уверенность Гиньяра или Ива.

«Верь своим глазам», – говорил Паре. Но как верить глазам, если они пока видели так мало?

«Верь древним – Гиппократу, Галену и Авиценне», – убеждал его Гиньяр. Но как верить древним, если в шести разных книгах они предлагали одиннадцать совершенно разных способов лечения одного и того же недуга?

«На костер Авиценну!» – писал Парацельс.

«На виселицу Парацельса!» – громогласно заявлял Фернель.

Однако Кристиан хорошо понимал, что, несмотря на разногласия, никто из них – ни один! – не поддерживал его точку зрения.

Какой же я дурак! – думал он. Если столь великие умы не могут прийти к единому мнению, то кто я такой, чтобы спорить со всеми ними одновременно?

«Верь в Господа Бога», – говорил епископ. Его волей на набережную выскочила та телега. И лишь по Его воле определится судьба Симоны.

Кристиан мучился, отлученный и от веры, и от знания. Ученый мир говорил, что он ошибается. Духовный мир говорил, что он ошибается. Как можно оспаривать их мудрость – мудрость, накопленную веками? Как можно подвергать мать риску? Она сама попросила оставить ее на волю Гиньяра. Королевский врач тоже был на их стороне. Даже Марсель, которому он бы доверил собственную жизнь.

«Перестань пи́сать против ветра», – повторял ему Бертран.

Я не верю никому. Особенно себе.

Кристиан проклинал Бога, судьбу, медицину и собственную нерешительность.

Зайдя в комнату к матери, он увидел, что впервые за десять дней она спокойно спит.

Оставь ее в покое! Ей становится лучше!

Кристиан зажег свечу. Снял повязки и осмотрел ее бедро. На опухоли появились четкие красные полосы. Гиньяр и другие врачи тоже заметили их и заявили, что это раздражение, но Кристиану было все равно. Он знал, что это значит.

Знал.

Лучше не станет. Другого шанса не будет.

Ждать больше нельзя.

– Прости меня, матушка, – прошептал он, целуя ее в лоб. – Прости, но я должен сделать это.

Без помощника Кристиану было не обойтись, и он пошел за Бертраном. Времени было около трех ночи, и он боялся, что его друг развлекается с какими-нибудь шлюхами. Но Бертран оказался дома и, когда Кристиан объяснил ему суть дела, тут же проснулся окончательно. Он прекрасно знал, что, если друг говорит таким тоном, спорить с ним совершенно бесполезно, даже если он несет Бог знает что.

– Конечно я помогу тебе, – кивнул он. – В конце концов, твой отец сможет убить меня только один раз.

Оставленный Гиньяром помощник спал на коврике у постели графини. Кристиан разбудил его и прошептал:

– Идите домой!

Помощник увидел Бертрана и сразу понял, что тут явно нечисто. Кристиан сунул ему золотой флорин, ожидая, что деньги, как всегда, произведут на того магическое действие, но на этот раз не сработало.

– Что вы делаете, сир? – подозрительно спросил помощник. – Я не могу уйти. Доктор прикажет отлупить меня палками…

Уже через несколько минут, благодаря вмешательству Бертрана, помощник сидел в углу за шкафом на массивном стуле, крепко связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту и с искаженным от ужаса лицом.

Бертран ухмыльнулся и вытер скальпель, которым нарезал полоски ткани, чтобы связать помощника, а потом прошептал, поднеся лезвие прямо к вытаращенным глазам несчастного:

– Будешь мешать – печень тебе вырежу!

Бертран тихо прошел по дому, собрав все необходимое, а Кристиан подготовил инструменты, наточил их об аммонит, вытер начисто и промыл скипидаром. Подготовил смесь из мандрагоры, белладонны, опиума и бренди. Прикоснувшись к ней кончиком языка, он ощутил резкий вкус и покалывание. Как измерить силу действия наркотических веществ, Кристиан не знал – такие смеси использовались крайне редко. Ему оставалось надеяться, что смесь получится достаточно сильной, чтобы Симона оставалась без сознания, но не умерла. Он не знал, сможет ли осуществить задуманное, если она начнет сопротивляться.

Кристиан присел на край кровати, приподнял голову матери с подушки, поднеся чашку к ее губам. Симона заворочалась и поморщилась от резкого запаха.

– Вот, матушка, выпей, – сказал он.

Симона кивнула, сделала глоток и скривилась. Кристиан быстро наклонил чашку, чтобы аккуратно заставить ее сделать еще один большой глоток, пока она не начала сопротивляться.

– Не хочу бренди, – замотала она головой. – Зачем мне это пить?

– Эту смесь назначил доктор Гиньяр.

– А где его помощник? – спросила графиня, которой не было видно связанного мужчину, скрытого от ее глаз балдахином.

– Приболел, матушка. Ему пришлось уехать. Он попросил меня посидеть с тобой.

– Хорошо, – успокоилась она и послушно допила содержимое чашки, а Кристиан почувствовал себя ужасно оттого, что обманывает мать, предавая ее доверие. – А что еще в этой смеси? Вкус неописуемо ужасный!

– Лекарство, матушка. Допивай до конца как можно быстрее, и все закончится. Ты спокойно уснешь.

Симона допила и откинулась на подушку. Прошло десять минут, пятнадцать… Казалось, она заснула. Кристиан чувствовал ее дыхание своей щекой. Симона дышала ровно и спокойно. В комнату вошел Бертран со стопкой чистого белья и тазиком воды. Поставив таз рядом с постелью, он начал зажигать свечи и лампы, но тут Симона вдруг открыла глаза, обвела комнату затуманенным взглядом, заметила Бертрана, расставленные по всей комнате свечи и лампы, и прошептала:

– Зачем? Что… Язык меня не… Кристиан… Голова…

Она снова закрыла глаза и глубоко вдохнула. Через десять минут Кристиан решил, что можно начинать. Они приставили к двери тяжелый стул. Ив был дома, и его присутствие им было не нужно.

Кристиан привязал ее к кровати кожаными ремнями, затянув их очень нежно, чтобы они не натерли руки и ноги. Обернул палочку тряпицей и вставил ей между зубами, проверив положение языка, а потом крепко привязал к голове, чтобы она не выплюнула. В комнате было прохладно, но от напряжения с Кристиана градом лил пот. Он прокрутил в голове каждый шаг, каждое движение, чтобы сделать все быстро. Малейшее промедление может стоить матери жизни. Если будет возиться, если будет сомневаться, она умрет. Он прошептал Бертрану нужные инструкции, тот покрыл стол тканью и аккуратно разложил на нем иглы и кетгут, скальпели, щипцы и зонды. Зубцы пилы поблескивали в свете свечей. Кристиан взял в руки скальпель.

– У тебя рука дрожит, – заметил Бертран, и его слова громко прозвучали в комнате.

Кристиан согласно кивнул. Ни в Меце, ни на операциях в Париже он никогда не испытывал ничего подобного. Прикрыв глаза, он попытался успокоить нервы. Он представил себе, какие вены, артерии и мышцы надо будет перерезать. Залог успеха – скорость. Кристиан взглянул на мать. Ее лицо было безмятежно, глаза закрыты. Кристиан глубоко вдохнул и принялся за работу.

Первый разрез получился глубоким, прямым и уверенным. Симона тут же проснулась. Глаза выпучились и расширились. Челюстные мышцы напряглись, она отчаянно кусала деревяшку. Тело напряглось и выгнулось. Бертран склонился над ней и прижал ее к постели своим весом, чтобы она перестала сопротивляться. Раздались сдавленные стоны, и Кристиан едва не отказался от своей затеи, но взял себя в руки.

Скорость, думал он. Скорость. Лезвие скальпеля быстро работало с ее плотью.

Слава Богу, как и во время прижигания, Симона потеряла сознание и перестала сопротивляться.

Кристиану не удалось достаточно быстро перевязать бедренную артерию. Шов соскользнул, кровь толчками выливалась из сосуда, и ему было никак не остановить кровотечение. Его лицо и одежду заливала горячая красная жидкость. Он понимал, что на самом деле кровопотеря не так велика, но ее вообще не следовало допускать. Отругав себя за неуклюжесть, он вытер глаза. Бертрана стошнило в углу. Помощник Гиньяра изо всех сил пытался вырваться, с ужасом глядя на происходящее, но его крики заглушались кляпом.

За окном прокукарекал петух. Начало светать.

Лигатура занимала куда больше времени, чем прижигание, но Кристиан был непоколебим.

Через три минуты тридцать секунд после начала ампутации он взял в руки пилу.

Граф Арно де Врис несся во весь опор из далекого Эсдена, загоняя одну лошадь за другой. В Абвиле он выменял еще одну, следующую купил в Пуа, а третью украл в Бове, стремительно приближаясь к Парижу. Гонец, которого послали с печальными новостями о графине, смог передать послание в Эсден только через десять дней. Лишь одна вещь на свете могла заставить Арно покинуть королевскую службу, и граф молился, чтобы не опоздать и застать супругу в живых. Ему удалось выехать из Эсдена ночью во время грозы, дороги размыло, путь предстоял нелегкий, но граф проделал его удивительно быстро. Вся дорога заняла у него два дня, две ночи и восемь лошадей, и за все это время он останавливался, только чтобы сменить лошадей.

На рассвете, проехав Сен-Дени, он наконец увидел городские стены. У ворот его остановил стражник.

– Ворота откроются через полчаса! – воскликнул он, преграждая графу путь, но Арно ударил его в висок рукоятью меча, открыл ворота и въехал в город.

В дом он прибыл одновременно с Гиньяром. Доктор, даже не поздоровавшись, объяснил графу, что произошло с Симоной, и они побежали наверх по лестнице.

– С радостью сообщаю вам, что состояние вашей супруги улучшилось. Она была на волоске от смерти, но вчера ей стало значительно лучше. Опасность пока не миновала, но…

Арно дернул дверную ручку, но дверь не поддавалась. Не понимая, что происходит, Гиньяр крикнул помощнику, чтобы тот немедленно открыл. Но спустя минуту ему открыл Бертран.

Граф и доктор вошли в комнату и замерли на месте. Увиденное настолько выходило за рамки всего мыслимого, что они даже не сразу поняли, что произошло. Пол был покрыт окровавленной материей и простынями. Уже отмытые от крови инструменты были аккуратно разложены на столе. Ногу Кристиан почтительно завернул в ткань и положил рядом с кроватью, чтобы потом закопать. Раскрасневшийся помощник Гиньяра, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, бился на стуле, пытаясь освободиться.

Кристиан сидел на кровати. Подняв взгляд на отца, он встал. Его глаза покраснели, лицо осунулось от усталости. Сглотнув, он тихо произнес:

– Я ампутировал ей ногу, отец.

– Идиот! – заорал Гиньяр, бросаясь к постели больной и щупая ее пульс. – Она уже пошла на поправку! Как ты мог?!

– Ее ждала скорая смерть, – парировал Кристиан. – Я в этом не сомневаюсь. С ноги опухоль распространилась бы на…

– Ты сделал это самовольно? – произнес Арно, до которого медленно начало доходить, что здесь произошло. – Ты сделал это без одобрения докторов? Ты сделал это, не имея ни лицензии, ни права… Это так? Да как ты посмел?!

Он подошел к Кристиану и влепил ему такую пощечину, что тот упал. Охваченный горем, граф встал на колени у постели Симоны. Он гладил ее по волосам. Гиньяр подошел к постели больной с другой стороны и откинул простыни. Увидев укороченную конечность, культю, и плотно наложенную, пропитанную кровью повязку, Арно впал в отчаяние:

– Как ты посмел?! Как ты посмел?! Во имя Христа, я должен убить тебя так же, как ты попытался убить ее! Как ты посмел ставить на ней свои эксперименты?! Она моя жена!

– А еще она – моя мать! – воскликнул Кристиан, поднимаясь на ноги и вытирая кровь с уголков рта. – Она не умерла! Она хорошо перенесла ампутацию!

– Боюсь, не так уж и хорошо, – перебил его Гиньяр, прикрывая графиню простыней. – Пульс слабый! Боль лишила ее остатков сил! Все наши труды пошли прахом! Я не могу продолжать лечить ее, граф! Совершенно ясно, что я должен передать ее в руки этому…

– Я не разрешаю вам покидать замок! – прогремел Арно.

– Он прав, отец! Отпустите его, я сам позабочусь о матушке! – упрямо продолжил Кристиан.

– Христа ради, ни в коем случае! Сир, – повернулся к Гиньяру Арно, – приказываю вам! Если потребуется королевский указ, то вы получите его до конца дня. Не отходите от нее!

– Она в тяжелом состоянии, сир. Все, над чем мы работали… – развел руками Гиньяр. – Сейчас остается лишь уповать на волю Божью и Его милость.

– Тогда вы останетесь здесь и будете инструментом в руках Божьих! Мой сын больше не станет мешать вам.

– Боюсь, уже слишком поздно, – вздохнул Гиньяр. – Однако будь по-вашему: я сделаю все, что в моих силах.

Гиньяр полностью отодвинул Кристиана в сторону и стал лечить графиню на свое усмотрение. Граф не отходил от постели жены ни на секунду, поэтому Кристиан не мог наблюдать за состоянием больной и по ночам. Его вообще перестали пускать к ней в комнату.

Первую ночь после операции он провел в библиотеке. От боли Симона проснулась и издала оглушительный вопль. Жуткие звуки разорвали тишину, наполнив каждый уголок дома. Кристиан мучился еще долго после того, как крики прекратились. Он тихо пробрался наверх и, приложив ухо к двери, слушал, что там происходит. Слушал, как отец говорит с матерью. Слушал, как граф рыдает как ребенок. После длинной и утомительной ночи граф вышел из спальни жены. Под глазами залегли тени, волосы и борода были всклокочены. Кристиан заслышал шаги отца и бросился к нему навстречу. Арно помрачнел при виде сына:

– Она еще жива, но это ненадолго. Врачи говорят, что она умрет.

– Она не умерла, отец. И теперь не умрет.

– Если и выживет, то только благодаря нашему Господу и Гиньяру! – отрезал граф. – Твое высокомерие чуть не стоило ей жизни. Если бы она умерла от несчастного случая, на то была бы воля Божья, и я смог бы смириться с этим. Теперь же если она умрет, то от твоей руки. Ее смерть будет на твоей совести.

– Отец, я…

Арно посмотрел на него измученными глазами и едва слышно прошептал:

– Если ты так сильно ненавидел меня, если тебе было так важно сделать мне больно, то лучше бы перерезал мне горло…

– Прошу вас, отец… – побледнел Кристиан. – Я вас не ненавижу. Я не хотел…

– Плевать, чего ты хотел, – отвернулся граф.

– Но отец… ее нога. Если вы больше не пускаете меня к ней, дайте хотя бы… похоронить ее ногу.

Арно застыл на месте, не оборачиваясь, медленно сжимая и разжимая кулаки.

– Я не позволю хоронить мою жену по частям. Когда придет время, я сделаю это сам.

Королева приказала своим врачам оказывать Гиньяру всевозможное содействие, и коридоры заполонили новые орды врачей. Новых видов лечения никто из них не предлагал, никаких радикальных предложений или волшебных решений – просто трезвая медицинская практика. Кристиан, которому запретили появляться на втором этаже, подслушивал их разговоры. Графине остается недолго. Она уже на смертном одре. С каждым подслушанным разговором Кристиан все глубже погружался в пучину отчаяния.

Сказанное графом подтолкнуло Кристиана к неожиданным размышлениям. Выживет Симона или умрет, ему уже никогда не узнать, случилось это из-за него, из-за Гиньяра или по воле Божьей. В гневе он отмахнулся от этой мысли, удивившись собственному тщеславию. Главное, чтобы матушка выжила. Но одно то, что такая мысль пришла ему в голову, заставило его почувствовать себя мелочным и лишь усугубило его страдания.

Бертран безуспешно пытался утешить его добрым словом и в конце концов перешел на бренди. Они сидели на кухне и выпивали, пока повар не выгонял их, и тогда они шли во двор. Кристиан напивался до беспамятства. Отец оказался прав. Он проявил высокомерие и самоуверенность, и если она умрет, то только из-за него. Умрет от руки мальчишки, который даже не стал хирургом, даже не закончил ученичество.

Мать перестала быть его подопытной. Отец жестоко наказал Ива за то, что старший брат не предотвратил произошедшее и допустил мясника Кристиана до матери. Теперь Ив наказывал брата, сообщая ему все более и более грустные новости о состоянии матери.

– Отец места себе не находит, – сообщал он. – Он сдался. Не ест, не пьет. Ходит по коридорам, рыдает в голос и проклинает твое имя.

Выйдя из дому в сумерках, Кристиан бесцельно бродил по парижским улочкам. Прошел в тени мрачной тюрьмы Большой Шатле. Около полуночи он очутился на бульваре Сен-Дени, где проститутки пытались заманить его в темные переулки и соблазнить своими прелестями. Он посидел около церкви Гроба Господня, где парижские цирюльники-хирурги давали клятву и совершали ежегодные богослужения. Он посвятил жизнь тому, чтобы однажды и его пригласили войти туда и разрешили надеть короткую красную мантию, а теперь ругал себя за высокомерность своих мечтаний.

Кристиан остановился у кладбища Невинных. Через год после его рождения в городе бушевала чума, и на кладбище не осталось места для новых захоронений. Даже сейчас, много лет спустя, от земли поднимались зловонные испарения и в воздухе стоял запах смерти. Проходя мимо кладбища Трините, Кристиан пристально осмотрел огромные пространства, куда свозят свежие тела из городской больницы Отель-Дьё.

Места смерти, места поражений.

И теперь, когда ангел смерти придет за моей матерью, я сам предам ее в руки его.

Пройдя через городские ворота Сент-Оноре, Кристиан спустился на берег Сены и просидел там до рассвета, кидая камешки в воду и наблюдая за тем, как по реке начинают сновать баржи. Потом прошелся по Булонскому лесу, недалеко от дома. Видел оленя, пьющего из пруда, и лису, гнавшуюся за кроликом. Наконец он оказался в верхнем течении реки, где Сена огибала собор Сен-Поль, зашел в него и немного постоял посреди огромного нефа. Здесь Кристиан всегда находил утешение, всегда ощущал присутствие Бога. Привычно устремив взгляд вверх, он почувствовал, что к нему возвращается вера.

По центральному проходу Кристиан прошел к алтарю, его шаги эхом отражались от каменных стен, вдоль которых на него смотрели вырезанные из дерева головы святых: Матфея и Фомы, Иоанна и Иакова, Марка и Луки. Кристиан ощущал их сострадание, их насмешку, их любовь. Перекрестившись, он опустился на колени перед Пресвятой Девой и склонил голову в молитве.

Полуденное солнце проникало в храм сквозь витражи, падая ласковыми цветными лучами на пол и согревая его голову. Точно так же свет падал на него в младенчестве, когда в монастырской капелле отец дал обет, что его сын станет членом ордена Святого Иоанна.

Благослови меня, Отец, ибо я согрешил. Я прошу Тебя отпустить мне грехи и взываю о Твоей милости.

Прости мне мое высокомерие, мое тщеславие и гордыню. Прости мне непослушание матери и отцу.

Господи, как многое я прошу Тебя простить мне! Взываю к Тебе: возьми мою жизнь, а не ее!

Кристиан сделал глубокий вдох.

Если будет воля Твоя на ее спасение, я вступлю в орден Святого Иоанна и буду преданно служить Тебе.

Епископ сказал, что Господь защитил графиню де Врис.

Добрый доктор Гиньяр скромно сказал, что здравые рекомендации Галена помогли ей пройти путь исцеления, несмотря на недопустимое вмешательство Кристиана.

Марсель в частной беседе сказал, что, если бы не Кристиан, графиня бы не выжила.

Кристиан понятия не имел, кто из них был прав, да, если честно, ему уже было и не важно.

В свой двадцать третий день рождения, в 1553 году, он сел на коня во дворе замка де Врисов. По левую руку от него ехал отец, по правую – Бертран. Они двинулись по дороге, которая должна была привести их в Марсель. Там молодым людям предстояло сесть на корабль, идущий на Мальту, где в Биргу располагалась обитель ордена, и там принести торжественную клятву и дать обет.

Кристиан обернулся и взглянул на замок. Почему-то он был твердо уверен, что видит родной дом в последний раз. Ослепленный солнцем, он сощурился, пытаясь разглядеть ее. Симона помахала ему на прощание, сидя в мягком кожаном кресле на балконе.

Книга третья. Мария

Глава 17

Мальта

– Матушка, я пошла, – сказала Мария, открывая дверь.

– Так полуголая и пойдешь? – нахмурилась Изольда. – Почему ты не в платье? Где твоя барнуза? Какое бесстыдство! Не покрываются только ведьмы и распутницы!

Такой спор между ними происходил уже далеко не в первый раз. В тех редких случаях, когда девушки возраста Марии появлялись на людях, они, как ее мать, носили длинную бесформенную одежду с капюшоном, который покрывал голову, а при необходимости его можно было надвинуть на лицо. Мария же продолжала одеваться как в детстве: джеркин из козьей кожи без рукавов, доходивший до бедер и подпоясанный ремнем, а под ним блуза с длинным рукавом да обтрепанные снизу штаны длиной до середины икры. Как всегда, Мария была босиком. Мать продолжала ругать ее за то, что она выставляет голую кожу на показ, потому что была уверена, что увидеть женщину – то же самое, что соблазнить ее. Но Мария была непреклонна.

– Я не шлюха, матушка, и не ведьма! Но я иду собирать гуано, а не молиться в церкви, поэтому барнузу надевать не буду! Мне скрывать нечего!

– Мария, устыдись! – перекрестилась Изольда. – Неудивительно, что ты осталась старой девой! Никто к тебе уже больше не сватается! И никогда не посватается, если ты не прекратишь свои вульгарные разговоры!

– Я вовсе не старая дева, мама! Мне шестнадцать! Старой девой становятся в семнадцать лет!

– Придержи язык! Ты должна была выйти замуж еще год назад!

На пятнадцатый день рождения Марии Лука устроил ей брак с сыном кузнеца. Мария никогда с ним не разговаривала, но не раз видела его у лавки отца. Ему было почти тридцать. Лицо пухлое и потное. Он жестоко обращался со своим мулом, и Мария знала, что и ее ждет незавидная судьба. Как и полагалось, жаждущий встречи жених прислал ей рыбу, украшенную гирляндами из лент и с кольцом во рту. Родители будущей пары торговались о приданом, а Мария оставила рыбу на солнце, пока она не протухла настолько, что даже собаки на нее бы не позарились. Потом Мария отослала рыбу вместе с кольцом обратно. Отец пришел в ярость, но Мария не сдавалась.

– Я его не люблю! – заявила она.

– Не любишь? – обезумев от наглости дочери, заорал отец. – А при чем тут любовь? Любовь не поможет тебе набить желудок во время голода и не согреет зимней ночью! Выброси эти глупости из головы! Он станет тебе хорошим мужем!

– Любовь согреет меня в зимнюю ночь, – парировала Мария, – или я буду спать одна. Я терпеть его не могу! Да я скорее выйду замуж за его мула!

Ни один житель Мальты не позволил бы такого вольнодумства в своей семье. Лука высек ее, но Мария даже не расплакалась и не подчинилась его воле. Когда порка закончилась, она поправила одежду и ушла с каменным лицом, чтобы он не понял, как сильно обидел дочь. Позже Марию спасло лишь то, что сыну кузнеца присмотрели другую невесту. Лука опять ее выпорол в ярости оттого, что она упустила мужа. Не те были времена, мужа на Мальте было найти сложно, даже самого завалящего. Других кандидатов так и не нашлось.

Мать суетилась вокруг очага, подметала и выносила золу. Хилые лучи солнца, проникавшие в комнату сквозь окно, тут же исчезали в клубах пыли.

– Вот вечно с тобой так, – ворчала Изольда, возясь по хозяйству. – Думаешь только о себе, о своих глупых мечтах! Сначала лишила меня моего Нико, а теперь – остатков достоинства!

Мария поморщилась. На это ей было нечего ответить. Прошло три года с тех пор, как Нико пропал, и каждый день она вспоминала о нем с тоской и муками.

– Ты бы лучше… – завела свою шарманку Изольда.

– До свидания, матушка, – отрезала Мария и, хлопнув дверью, вышла из дому.

Утреннее солнце приятно согревало лицо. Девушка была рада наконец-то выйти на улицу. После ее неудачной попытки сбежать с Еленой два года Мария провела в доме, практически никуда не выходя. Когда она в первый раз ослушалась отца и сбежала, он нашел ее и притащил обратно домой. Тогда он посадил дочь на цепь. Через две недели она пообещала больше не обманывать его, и он ее отпустил. Сначала ей разрешили выходить из дому только в церковь, да и то в сопровождении матери. В такие моменты у Марии не было выбора, и она одевалась так, как хотела мать. Постепенно ей стали давать все больше свободы – разрешили уходить из дому на три часа – и ни минутой больше! – чтобы собирать гуано или хворост на растопку. У Луки на это не было времени, покупать не было денег, Изольда была слишком слаба здоровьем. Когда Мария уходила в такие походы, то обычно одевалась более практично.

Быстрым шагом она прошла мимо приходской церкви Святой Агаты. Отец работал на строительстве новой звонницы. Отцу Сальваго наконец-то удалось собрать достаточно денег для начала работ, и строителем он нанял Луку. По мнению Марии, звонница выглядела точь-в-точь как свеча, которую они с Еленой продали Сальваго, пытаясь заработать денег. Рабочие грузили кремового цвета известняк на блоки, закрепленные на деревянной балке, а Лука наверху прилаживал блоки друг к другу, помечал их, обтесывал, потом ставил на место, повторял всю процедуру пять-шесть раз и затем наконец приходил к какому-то удовлетворительному результату. Он был умелым ремесленником и куда больше любил общаться с камнем, чем с людьми, часто думала Мария. Он прикасался к камню с куда большей нежностью и заботой. Сейчас он был так сосредоточен на работе, что даже не заметил дочь.

У ворот стражник похотливо посмотрел на Марию и сделал ей знак зайти к нему в будку. Не обратив на него внимания, девушка быстро побежала из деревни. Остров выглядел как картинка, как сновидение. Осенние дожди охладили землю и смыли летнюю пыль. Среди камней и колючек пробивались полевые цветы, на небе не было ни облачка. На ходу Мария помахала здоровяку Рокку, крестьянину, шедшему за ослом. В любую погоду он трудился в поле, пытаясь вырастить лук на скудной почве. Руки у него были заняты плугом, поэтому он просто кивнул ей и широко улыбнулся.

Людей на дороге почти не было. Мария бежала через тихие деревушки, мимо заброшенных ферм, внимательно оглядываясь по сторонам. За последние несколько лет рыцари ордена Святого Иоанна серьезно усилили береговую охрану, расставили по побережью смотровые башни, которые теперь охранялись не местными, а солдатами, однако Мария все равно инстинктивно отслеживала ближайшие пещеры или утесы, где в случае чего можно было спрятаться. Больше корсары никогда не застанут ее врасплох.

У входа в пещеру росло рожковое дерево, а в его тени девушку поджидал Якобус. Он был моложе Марии, но выше ее ростом. На подбородке уже начинала пробиваться юношеская поросль. Завидев подругу, он помахал ей рукой.

– Сегодня собрал тебе целый мешок, – с гордостью махнул он на свой улов.

– Ты просто замечательный! – Мария с благодарностью сжала его руки.

Якобус часто собирал для нее гуано заранее, чтобы не приходилось тратить отпущенные ей жалкие часы свободы на это занятие. Чаще всего она проводила свободное время с Еленой, а иногда Якобус присоединялся к ней, пока она пасла коз в полях или просто сидела на скалах, смотрела на море и кидала в воду камешки, а то и играла с детишками из Мекор-Хаким.

– Если хочешь, могу набрать тебе еще, – с готовностью предложил он.

– На один день этого более чем достаточно. Не стоило так утруждаться, ну правда. Это так мило с твоей стороны, Якобус!

На лице парня расплылась застенчивая улыбка. Ради такого комплимента он был готов набрать хоть гору гуано.

– А где Елена?

– У нас две козы пропали. Она пошли их искать, а я остался ждать тебя.

– Можем подождать ее у воды. Давай…

– Мария, – перебил он, коснувшись ее рукава. – Глянь! Это там не корабль Гримы?

У Якобуса зрение было такое же острое, как у соколов, которых он ловил. Галеон едва появился на горизонте. Мария всмотрелась в даль, пытаясь разглядеть. Не прошло и минуты, как она поняла, что Якобус не ошибся, и сердце ее радостно забилось.

– Раньше на неделю! Мне пора!

Она бросилась было бежать, но остановилась и вернулась за мешком с гуано.

– Я сам принесу, – сказал Якобус. – А ты беги! А то он отдаст ее кому-нибудь другому!

Якобус взвалил на плечи мешок и побежал за ней, надеясь не отстать, но Мария мчалась со всех ног и вскоре исчезла из виду. Он даже не ревновал, хотя и не понимал ее интереса. Тем не менее Якобус знал, что для Марии на всем белом свете нет ничего важнее, чем тот груз, который Антонеллус Грима везет на Мальту специально для нее.

Ее мечта убежать с острова разбилась, а вот мечта Марии научиться читать так и осталась. Домашний арест лишь укрепил ее намерение. Долгое время она не знала, что делать, а потом в один прекрасный день Марию озарило: никто не принимает ее всерьез просто потому, что у нее нет своей книги. Ей нужно было любой ценой достать настоящую книгу, которая принадлежала бы только ей. Вот тогда они поймут, что это не пустые мечтания.

Но откуда же взять книгу?

Сначала нужно раздобыть денег. У них с Еленой еще оставались козы, и хотя Елена убеждала подругу, что это не обязательно, но Мария настояла на том, чтобы сначала вернуть до последнего мараведи все, что забрал у нее Лука в тот день, когда они пытались сбежать. Еще Мария платила небольшую сумму Якобусу за то, что тот помогал ухаживать за стадом, поскольку она уже не могла проводить с ними так же много времени, как раньше. Он не хотел брать у нее деньги, но она настояла. Прошло много времени, и вот наконец она вернула Елене весь долг и смогла начать откладывать.

Следующую проблему решила Елена. Она познакомилась с одним вдовцом, который раз в месяц пользовался ее услугами.

– Он даже не хочет, чтобы я задирала перед ним юбки, – удивлялась она. – Хочет, чтобы я просто приходила поговорить, представь себе!

Звали вдовца Антонеллус Грима, по торговым делам два раза в месяц он плавал на Сицилию и там менял зиру на зерно. Сам он читать не умел, но знал книготорговцев из Мессины. Мария попросила его купить ей книгу, когда он отправится туда в следующий раз.

– Не важно какую! – с жаром объяснила она. – Просто чтобы там было много слов! Ну и хорошо бы, чтобы там были короли и королевы!

– Девчонка с книгой! – посмеялся над ее глупостью Грима. – Тебе бы лучше накопить мараведи и купить себе новую голову, больше бы толку было! Ты гоняешься за призраками, дитя, и тратишь на это огромные деньги! Просто чтобы почитать о знатных господах и дамах! Я никогда не встречал королей и королев, но дворян видел немало, торговал с ними, и вот что я тебе скажу: всем им цена – кучка конского навоза! Забудь о своих высоких стремлениях и выйди замуж! Нарожай детей!

– Спасибо, господин Грима, но пока я обойдусь книгой, привезите ее, пожалуйста!

Торговец согласился привезти ей книгу, и вот его корабль уже шел вдоль побережья, возвращаясь с Сицилии. Мария пробежала без остановки все три мили до Биргу и поджидала его, пока он шел по улице из гавани. Увидев ее встревоженное лицо, торговец улыбнулся:

– Да привез я тебе твою книгу, привез! Погоди минутку, будь добра, я уже немолод.

Зайдя в лавку, он порылся в вещах и извлек драгоценный пакет.

Мария осторожно развернула ткань и увидела книгу. Сначала она даже не решалась прикоснуться к ней. Переплет из красной кожи, свежие, новенькие страницы кремового цвета. Буквы были четкие, черные и красивые. Мария поднесла книгу к лицу, вдохнула густой аромат кожи и чернил и прошептала:

– Она прекрасна! Как она называется?

– «Придворный», – вспомнил Грима, потому что читать он не умел. – Сочинил человек по имени Бальдассаре… а как дальше – не помню. Книготорговец сказал, что эта книга научит тебя, как быть настоящей принцессой. Ее читают все благородные дамы от Мадрида до Вены.

– Идеально! – прошептала Мария, на ее глаза навернулись слезы, и она прижала книгу к груди. – Сколько я вам должна?

– Восемьдесят мараведи, но если у тебя столько нет…

– Я ведь сказала, что есть, значит есть!

К удивлению торговца, Мария достала из кармана немалую сумму денег и внимательно пересчитала все, что нашла.

– Спасибо! – крикнула она, порывисто обняла оторопевшего торговца и умчалась.

Она вихрем пронеслась по узкой улочке до площади, огибая телеги и свиней. Сначала Мария собиралась подождать, пока отец не уйдет домой, но не выдержала. Он не будет возражать, если узнает, что она пошла в церковь, а именно туда Мария и собиралась.

Она направилась прямиком в церковь Святой Агаты в надежде застать капеллана, дона Сальваго. Она собиралась попросить его – нет, на этот раз просто сказать ему, что теперь он будет учить ее читать.

Отец Сальваго сидел за столом в ризнице. Перед ним лежала раскрытая приходская книга, куда он гусиным пером заносил список прихожан, посетивших последнюю мессу. На отдельном листе он вел учет тех, кто ни разу не приходил на исповедь за прошлый год, чтобы не забыть зайти к ним и по-дружески напомнить, что не стоит подвергать свою бессмертную душу такой опасности.

Занимаясь делами, он то и дело отвлекался на лежавшее рядом с книгой письмо. Ему написал его наставник на Сицилии, архиепископ Палермский. Письмо было многословным, со множеством новостей и сплетен. В особенности Сальваго заинтересовали последние несколько фраз:

С большим интересом прочел твое последнее письмо. Вижу, что ты погружен в труды, но в каждой строчке чувствую, с каким нетерпением ты ждешь возможности служить Господу нашему в Риме. Понимаю твое желание и полностью разделяю его. Знаю, Мальта совсем не райские кущи, но епископ Кубельес пишет мне, что тебе все же удалось превратить церковь Святой Агаты в сады Господни. Могу лишь посоветовать тебе сохранять спокойствие и продолжать свои праведные труды. Верю, что вскоре Господь улыбнется тебе – возможно, куда раньше, чем ты ожидаешь.

Недавно я нанес краткий визит в Святой Престол. Последователь Люцифера по имени Мартин Лютер, к счастью, уже мертв, но в нашем доме грядут большие перемены. Боюсь, мы только начинаем понимать масштаб последствий его злых деяний. Церкви понадобятся верные сыновья, готовые преданно служить ей. Человек твоего происхождения и твоих способностей не останется в Биргу навсегда. Возможно, сейчас я уже могу поделиться с тобой благой вестью. Мне сообщили, что вскоре меня призовут в Рим, где милостью Божьей у меня всегда были добрые друзья и благодетели. Если это действительно случится, то вскоре призовут и тебя.

Имей терпение, Джулио. Господь благоволит ученикам своим. Придет и твой день.

Капеллан отложил письмо в сторону.

Ватикан.

О да, архиепископ видел его насквозь! Воистину, даже после столь долгих лет в груди Сальваго билось не сердце, а камень Святого Петра. Кто смог бы устоять перед средоточием власти, где вершились судьбы мира? Кто смог бы устоять перед желанием получить пусть и небольшое влияние на Вселенских соборах, где служители духа, люди последовательные, преданные Господу всей душой, принимают решения, влияющие на весь правоверный мир? Кто бы смог устоять перед искушением принять участие в борьбе с ересью? Новый орден иезуитов уже набирает обороты, и за ним нужен глаз да глаз. А в какой роскоши и красоте все это происходит! Папа Юлий назначил архитектором Ватикана самого Микеланджело, чьи росписи потрясли Сальваго до глубины души, а говорили, что и остальную часть церкви он наполнил величием, сравнимым разве что с самими Небесами!

Рим! Великие свершения, великая красота, великие возможности. Пурпурные мантии, красные мантии и мантия белого цвета. Сальваго как наяву видел эту красоту во всем ее великолепии, помнил до малейших деталей потрясающую Сикстинскую капеллу, откуда и начался его путь…

– Святой отец?

Капеллан открыл глаза, очнувшись от своих грез. У входа в ризницу стояла Мария Борг и что-то держала в руках.

– У меня есть книга! – с сияющими от радости глазами произнесла она.

– Вижу, вижу. Подойди, дитя, и покажи мне ее.

– Это моя книга. – Мария подошла к нему поближе. – Вы должны научить меня читать ее, дон Сальваго!

– Должен? – улыбнулся он и украдкой взглянул на Марию.

Она уже была не той худощавой девчонкой, которая просила его научить ее читать несколько лет назад. За эти годы он несколько раз встречал ее на улицах города, а чаще всего в церкви, куда она всегда приходила в сопровождении матери, а ее лицо было скрыто барнузой. Сейчас на Марии не было накидки с капюшоном, и, несмотря на перепачканное лицо и взъерошенные волосы, было заметно, что черты лица смягчились и округлились. Возможно, впервые он разглядел ее по-настоящему: она стала красавицей и сияла прелестью юности. Она стала женщиной.

– Да, – покраснев от собственной дерзости, продолжила Мария и протянула Сальваго книгу, – должны! В смысле, прошу вас! Святой отец, я купила эту книгу сама! Я пасла коз, заработала денег, и торговец привез мне ее с самой Сицилии, сказал, что там про принцесс и королей, и теперь Бог поможет мне научиться читать ее! – выпалила она на одном дыхании, глядя на капеллана сияющими надеждой глазами.

– Бог сам сообщил тебе об этом?

– Я молилась! Я знаю, что вы и есть ответ на мои молитвы!

– Я уже говорил тебе, Мария, я не учитель. И времени свободного у меня мало.

– Всего час или два в неделю – вот все, о чем я прошу! Я вам заплачу, святой отец! Дам вам за это козу! – не сдавалась Мария, которая заранее обсудила с Еленой такую возможность.

– Козу! Божьи дела не совершают за плату!

– Значит, вы согласны, что это дело Божье! – победоносно улыбнулась она.

– Я этого не говорил, я просто…

– Конечно, я отдам козу вам в дар, не как плату, – затараторила Мария. – Не для вас, а для прихожан! Прошу вас, дон Сальваго! Умоляю! Единственное, о чем я мечтаю, – научиться читать, а кроме козы, у меня ничего нет!

Сальваго мог бы найти бесчисленное количество причин, почему ему не следует заниматься такой ерундой, но перед энтузиазмом Марии устоять было просто невозможно. Он одобрительно посмотрел на нее, и она снова покраснела.

– Что ж, хорошо, – вздохнул он и снисходительно улыбнулся. – Начнем в следующий понедельник. Приходи в три часа, – сказал он, вставая с кресла.

Мария пришла в такой восторг, что совершенно забылась и порывисто обняла его:

– Спасибо, святой отец, благослови вас Бог!

Оторопев от ее детской непосредственности, Сальваго неуклюже похлопал ее по спине.

– В три часа? Это еще зачем? – раздался голос Луки Борга.

Он стоял у входа в ризницу с мастерком в руках. Он зашел кое-что спросить у отца Сальваго и услышал только самый конец их разговора. Он неодобрительно посмотрел на дочь, и та тут же выпрямилась и перестала улыбаться при его внезапном появлении.

– Мария? Я задал тебе вопрос! Зачем?

– Я просто… – с вызовом начала она, готовая защищаться и отстаивать свою мечту.

– Я согласился обучать ее чтению, – быстро перебил ее отец Сальваго, пытаясь избежать ненужной ругани. – Прошу прощения, Лука. Я должен был сначала спросить у вас разрешения.

– Читать! – процедил сквозь зубы Лука. – Снова эти глупости! Что проку от чтения? Ты тратишь время впустую! Ты должна уже быть дома!

«Дома? И что мне там делать?» – чуть было не выпалила Мария, но сдержалась, вовремя сообразив, что сейчас не время для развязывания войны. Если отец запретит ей уроки, то Сальваго отнесется к этому с уважением, и ее мечтам придет конец.

– Отец, прошу вас, – взмолилась она, – я буду помогать вам читать объявления на площади и планы для вашей работы!

– На площади есть крикуши, а планы в моей работе не нужны.

– Мне будет приятно учить ее, – сказал Сальваго, с удивлением понимая, что быстро встал на сторону Марии и говорит искренне. – Я был бы рад попробовать, разумеется только с вашего разрешения.

Лука нервно вертел в руках мастерок, пытаясь примириться с этой идеей. Он мог бы найти сотню причин запретить ей учиться, и одной из главных причин было то, что ему не нравилась сама мысль о том, что дочь научится делать что-то, чего он сам не умеет. Но ей как-то удалось переманить на свою сторону священника, а священник был его основным работодателем, к тому же Луке не хотелось выглядеть невежественным бараном. Возможно, это и неплохо для дочери – будет меньше времени проводить со своей распутной подружкой из пещеры.

– Что ж, дон Сальваго, пожалуйста, – произнес он, – если вам больше нечем заняться, то учите ее.

Они занимались в ризнице. Помещение было очень простым, свет проникал туда через два витражных окна. У одной стены был шкаф, в котором висели облачения Сальваго, а рядом в нише хранились священные масла. На другой стене висела единственная книжная полка, на которой стояли свеча, распятие, Библия и песочные часы. Под полкой разместился массивный, грубо вытесанный стол из пожелтевшего дуба, ставшего твердым как железо. За ним Сальваго писал проповеди и читал. Рядом с чернильницей лежали три гусиных пера. Стул в ризнице был только один, поэтому Сальваго позаимствовал у Луки два ненужных каменных блока, валявшихся без дела у основания будущей звонницы, и сделал из них второй стул.

На первый урок Мария явилась заранее. Она вошла в ризницу с новой книгой под мышкой, ведя на поводе козу. Коза тут же направилась к стопке чистого пергамента, лежавшего на краю стола.

– Я думал, ты шутишь насчет козы, – произнес Сальваго, – это вовсе не обязательно.

– У нас с вами уговор, святой отец, – покачала головой Мария. – Коза – ваша.

Улыбнувшись, он попросил девушку привязать козу у входа. Мария протянула ему книгу, он взял ее, но отложил в сторону.

– Слово Божье прежде слова человеческого, – назидательно сказал он. – И алфавит, прежде чем ты сможешь разобрать что одно, что другое.

Раньше Сальваго не доводилось учить кого-нибудь читать, и он не был уверен, как лучше приступить к занятиям. Он спросил совета у дона Андреа Аксиака, строгого директора крошечной грамматической школы в Мдине. Сальваго нервничал, говоря с человеком, которого судили вместе с предшественником Сальваго, отцом Иезуальдом, священником, которого казнили за ересь в день прибытия Сальваго на Мальту. Аксиак покаялся и был прощен, однако его все равно подозревали в радикальных идеях. Однако больше на всем острове не у кого было узнать ответ на интересовавший Сальваго вопрос. Когда Аксиак услышал, в чем состоит суть дела, то презрительно фыркнул:

– Лучший способ научить женщину читать, святой отец, – для начала просто отказаться от самой затеи! Она забудет первый урок еще до конца второго, да и к чему ей эти знания? Эразм и Вергилий не обретут приюта в уме девчонки. Комедии Плавта останутся без зрителей.

– На все воля Божья, – согласился с ним Сальваго. – Но у этого дитяти ум и дух живее, чем у большинства. Она тверда в своем намерении, и я попытаюсь. Если вы не против, я позаимствовал бы у вас на время грифельную доску и несколько кусочков мела.

– Что вы знаете о воле Божьей! – мрачно отмахнулся Аксиак. – Вам следует печься о ее душе, а не о ее уме! Я не стану тратить свое время и учить священника, как учить девчонку! – заявил он, но все же дал Сальваго доску и мел.

Сальваго не пал духом и ринулся в бой. Он поставил доску на стол и прислонил к стене. Для начала он начисто вытер доску влажной тряпицей и аккуратно вывел на доске букву «А», а потом протянул мел Марии. Трепеща от предвкушения, она вытерла руки о штаны и взяла мел с таким почтением, словно это была священная реликвия. Сначала у Марии чуть дрожала рука. Она посмотрела на его букву, а потом стала выводить рядом свою, стиснув зубы, пока мел скрипел по доске. Недовольная результатом, Мария стерла первую попытку пальцем и попробовала заново. Закончив целый ряд, она села и выдохнула. Буквы были не очень ровные, но это совершенно точно была «А».

– Для начала неплохо, – одобрительно кивнул Сальваго. – Если не будешь сжимать мел так, будто пытаешься придушить цыпленка, получится еще лучше!

Мария рассмеялась и немного успокоилась. Постепенно они разобрали весь алфавит, сначала прописные буквы, затем – строчные. После написания каждой буквы он просил Марию произносить ее вслух и потом повторять еще раз.

– Bellissimo! – посмотрев на ее букву «М», довольно кивнул он. – В твоих буквах есть изящество, как и в тебе.

– Спасибо, святой отец, – зарделась девушка.

– Браво! – захлопал в ладоши он после буквы «Я». – Уверен, что даже Данте не писал так красиво!

Мария понятия не имела, кто такой Данте, но решила, что это все-таки комплимент.

После букв они изучили цифры, которые показались Марии намного проще. Она никогда раньше не видела, как пишутся цифры, но запомнила их очень быстро. В них имелась какая-то изысканность, четкий порядок, который был ей по нраву. Она всегда умела складывать простые числа, но только в уме или на пальцах. А теперь, увидев, как они обретают четкую форму на доске, Мария просто дрожала от удовольствия.

Погрузившись в обучение, они работали несколько часов кряду. У нее все хорошо получалось, но в какой-то момент она устала, и цифры начали путаться с буквами. До них донесся скрип деревянной лестницы – с колокольни спускался Лука, рабочий день подошел к концу.

– На сегодня достаточно, – сказал Сальваго, проводил ее и помахал рукой вслед, когда она побежала домой.

Лучи закатного солнца играли у Марии в волосах. Она двигалась легко и вся светилась энтузиазмом. В какой-то момент Мария остановилась, обернулась и с улыбкой помахала ему рукой. Глядя на нее, Сальваго ощутил неожиданный прилив гордости. Он с радостью расскажет Аксиаку о том, что пути Божьи неисповедимы и что даже неопытный учитель может научить девочку читать, если на то будет воля Его. Глядишь, и у Плавта все же будут зрители.

До следующего урока предстояло ждать целую неделю. Мария практиковалась в написании всех букв, которые смогла запомнить, чертя их палочкой на земле. По ночам она водила пальцем по потолочной балке над постелью, вспоминая их очертания. Она с завистью думала о Нико, пытаясь вспомнить, как пишется «М», а как – «Н», и то потом волновалась, что получилось вообще «С». Нико бы сразу все запомнил. Он всегда очень быстро все запоминал, куда быстрее ее.

В следующий понедельник Мария снова писала буквы на доске. Сначала она решила попробовать все сделать сама, чтобы Сальваго только смотрел. С пылающими щеками и горящими глазами она принялась выводить на доске буквы одну за другой. Мария вся просто светилась, Сальваго никогда не видел такого энтузиазма.

– Это «А», – сказала она, уверенно выводя первую букву, – а это «Б», а это…

– Это «В», – перебил ее он. – Там сверху кружок, а не палочка.

Показав ей правильное написание, он терпеливо поправлял ее, пока она старательно писала остальные буквы. Марии удалось с первого раза без ошибок написать почти половину букв.

– Я горжусь тобой, – сказал он, когда девушка дошла до конца алфавита. – Всего один урок, а ты так много запомнила даже без прописи!

Пропись школьный учитель ему так и не дал.

– Я сверялась с «Придворным», – напомнила ему Мария. – Мне кажется, в моей книге есть все буквы.

– Конечно есть, – подтвердил он. – А теперь мы почитаем с тобой вместе.

Отец Сальваго придвинул свой стул поближе к ее импровизированному сиденью из известняка и достал с полки Библию.

Увесистый том пах кожей, пергаментом и временем. Он открыл книгу на Евангелии от Матфея. Текст, разумеется, был на латыни. Почерк у писца был убористый и неразборчивый, каждый стих начинался с изящно выписанной заглавной буквы, а потом сжимался и уходил вниз. Водя пальцем по строчкам, Сальваго начал читать. Он решил прочесть ей отрывок из «Заповедей Блаженства», чтобы она могла узнавать хотя бы некоторые слова.

– «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное…»[13] – начал отец Сальваго и украдкой взглянул на девушку.

Мария с горящими глазами смотрела в книгу словно завороженная. Ее губы беззвучно шевелились, и она следила, как его палец движется по плотным рядам букв. А она очень красивая, внезапно понял он, тут же ужаснулся такой мысли и быстро вернулся к занятию.

– «Блаженны алчущие и жаждущие правды…»[14]

Он ощущал ее близость, ее присутствие совсем рядом, чувствовал ее дыхание. Это вызывало у него беспокойство, но ему не хотелось портить такой чудесный момент, поэтому он читал ей без остановки еще почти полчаса. Наконец остановившись, он заметил, что она качает головой.

– Что такое? – спросил он.

– Я не вижу связи между буквами и словами, святой отец, – пожаловалась Мария. – Я не понимаю, как вы это делаете. Не понимаю, как вы читаете. Это больше похоже на… магию. Я не имею в виду колдовство, – быстро уточнила она, – не черная магия. Или что-то в этом роде. И я знаю, что это слово Божье, но это… это слишком сложно. – Мария заморгала, пытаясь скрыть слезы отчаяния. – Не думаю, что я смогу этому научиться.

Сальваго принялся размышлять над возникшей проблемой. Он не помнил, как учили читать его самого, не помнил, к каким уловкам прибегали учителя, в каком порядке они делали те или иные вещи. Чтение было чем-то само собой разумеющимся. Он помнил, что учителя никогда не смешивали чтение и письмо. Это были два разных навыка, которым обучали по отдельности с разницей в несколько лет. Возможно, он совершил ошибку, замахнувшись сразу слишком на многое, но вряд ли. Ученица ему досталась сообразительная, а вот учителем он оказался неопытным.

Поразмыслив, он понял, что просто пропустил очевидный этап.

– Б… о… г, – написал он мелом на доске, произнеся каждую букву по отдельности, а потом все вместе. – Эти буквы составляют слово, которое означает «Бог». Вот, видишь? Бог. А вот еще одно слово: «И… е… р…» Это означает «Иерусалим»!

Это было так просто, но все сразу изменилось.

– Да! – довольно закивала она. – Вот теперь вижу!

Точно так же он написал на доске сначала ее имя, а потом – свое. С каждым новым примером в уме Марии расцветало понимание.

В тот день на прощание он сделал ей подарок. Это была папка из телячьей кожи, которую он достал у епископа Кубельеса, сказав, что она нужна ему для занятий. В каком-то смысле это и правда, так думал он, тем более что пергамент у епископа имелся в избытке. Сальваго старательно вывел на каждом развороте слева в столбик все буквы, а потом целые слова.

– Дома тренируйся копировать их, – сказал он Марии.

В ее взгляде светилась благодарность. За два дня она исписала все одиннадцать листов с обеих сторон, стараясь писать буквы как можно мельче, чтобы написать тысячи букв и не потратить слишком много драгоценного пергамента. Конечно, почерк у нее пока был неидеальный, но исписанные листы казались ей делом рук самого Господа. Воистину так оно и есть, думала Мария.

Со временем волнение ушло, а вот целеустремленность осталась. Мария училась с невероятным рвением. Перо выписывало петли и завитки, с каждым днем буквы получались все более ровными и красивыми. Ее радость была бесконечной, как и исписанные строки, лицо сияло свежестью, кожа была идеальна, и в ее присутствии Сальваго все больше и больше терялся, словно школьник. Однажды, заметив, что учитель отвлекся, Мария написала десять букв задом наперед – идеально, но в обратную сторону – и захихикала, когда он наконец обратил на это внимание.

– Вы думаете только о Боге, святой отец, – улыбнулась она. – Кажется, ходя по улицам, вы все время ступаете в лужи!

– Ты очень хорошая ученица, – произнес он и смущенно отвел глаза.

– Спасибо, святой отец, а вы – очень хороший учитель!

– Полагаю, нам стоит заниматься три раза в неделю. Если твой отец даст разрешение, разумеется.

– Вы и правда сможете? – Она задохнулась от восторга. – У вас найдется время?

– Время найдется, – ответил он, хорошо понимая, что с радостью нашел бы для нее время и пять раз в неделю, а то и все семь.

Он выпросил у Аксиака итальянскую грамматику и начал обучать Марию этому искусству. Дело у нее спорилось, потому что почти все слова были ей знакомы. Она спрягала глаголы и записывала в столбик словарные слова. Он считал, что она просто гений.

– У меня для тебе кое-что есть, – сказал он ей на одном из уроков и достал тетрадь с упражнениями, какими пользовались в школе для мальчиков в Мдине.

– Вы просто дар Божий, святой отец! – воскликнула Мария, прижала тетрадку к груди и чмокнула его в щеку.

Поцелуй был быстрый и невинный, но Сальваго вздрогнул всем телом и неловко откашлялся. Он показал ей, как делать упражнения, и задал домашнее задание.

Мария практиковалась в письме по ночам, переписывая слова и повторяя их вслух, пока свечи Елены окончательно не догорели. Занимаясь, она всякий раз испытывала невероятную радость, как будто своими руками творила чудо или произносила волшебные заклинания.

– Вот гордячка! – хмыкнул Лука, съел луковицу и лег в постель.

– Не следует читать других книг, кроме Писания, – мрачно добавила Изольда, помолилась Пресвятой Деве и присоединилась к супругу.

Наутро Мария увидела Якобуса, направлявшегося пасти коз.

– Мария! Ты должна пойти со мной! Козы нашли заросли песколюба внизу у скал! Я пошел за ними, и там на скалах какие-то древние знаки! Бьюсь об заклад, это карта сокровищ или что-то в этом роде! Пойдем я тебе покажу! А потом камни покидаем!

– Я бы с радостью, но мне пора к дону Сальваго.

– Ты теперь ничего другого и делать не хочешь. – Якобус взглянул на ее книгу и грустно отвел глаза. – Я не знал, что учиться читать надо так долго. – Он пнул камешек, и тот отлетел в сторону. – Ты совсем позабыла про коз!

Мария поняла, что на самом деле он хочет сказать: «Ты совсем позабыла про меня».

– Я приду сегодня после уроков, – улыбнулась она ему. – Обещаю!

Сальваго пригласил Марию поехать вместе с ним в Мдину навестить его сестру Анжелу Буку.

– Возьми с собой книгу, – сказал он ученице. – Моя сестра почитает вместе с тобой.

Мария ужасно нервничала перед этим визитом.

– Она же из благородных, – пожаловалась Мария Елене, и та помогла ей расчесать волосы и надушила шею и щеки ароматной водой.

– Ты и сама выглядишь как благородная дама, – заверила Елена подругу. – Баронесса или нет, но она тебе будет завидовать.

Мария и Сальваго отправились в Мдину на его повозке. Огромные деревянные колеса подпрыгивали по ухабистой дороге, и их бросало туда-сюда каждый раз, когда колесо натыкалось на камни. Они старались держаться за борта, но дважды Мария упала на него. Ее прикосновение и запах привели Сальваго в волнение, но Мария быстро отстранилась, без умолку болтая о своих козах и смеясь как ни в чем не бывало.

Мдина располагалась на вершине холма, откуда открывался потрясающий вид на остров. Миновав городские ворота, они проехали по узким извилистым улочкам, потом свернули еще в одни ворота и оказались во внутреннем дворе особняка Буков.

Мария переживала удивительное превращение. Жестокий и бедный мир Мальты исчез, и она оказалась в волшебном замке своей мечты, в разноцветном и пестром мире богатства и роскоши. Лакей вежливо поприветствовал отца Сальваго и помог им выйти из повозки. Другой слуга проводил их в дом. Мария глазела по сторонам, не веря, что все это настоящее. Ей казалось, что такая роскошь существует только в ее мечтах. Зал для приемов оказался больше, чем весь их дом. В окнах были настоящие стекла, а пол выложен плиткой. На стенах висели тяжелые гобелены. Мария сделала глубокий вдох, потому что в этом доме даже пахло богатством. Ее взгляд задержался на книжных полках, уставленных толстыми фолиантами в кожаных переплетах. Мария покрепче прижала к себе свою книгу и улыбнулась.

Над большим камином висел портрет дворянина, одетого в строгий килт, серые чулки и туфли с красной подошвой. Мужчина с пышными серыми волосами и густой бородой хмурился, глядя на нее сверкающими серыми глазами.

– Это барон, муж моей сестры, – объяснил Сальваго.

Шелестя юбками, в комнату вошла баронесса. Мария обернулась и чуть не упала в обморок. Анжела двигалась очень грациозно, в каждом движении сквозила порода – идеальная аристократка во всех смыслах этого слова. Она представляла собой разительный контраст по сравнению с крупным, стареющим мужчиной на портрете. Тонкие черты лица, небольшой ротик, длинная шея. Каштановые волосы, зачесанные назад и вьющиеся у висков, были украшены нитками жемчуга. На ней было платье из расшитого серебряными и золотыми нитями бархата, украшенного такими же жемчужинами, как и ее прическа. В боковых разрезах виднелось ажурное шелковое нижнее платье. Мария запомнила все эти восхитительные мелочи очень подробно, чтобы потом рассказать Елене.

Анжела тепло поприветствовала брата, и отец Сальваго представил ей Марию. Баронесса посмотрела на нее с натянутой улыбкой. Ее брат постоянно приводил в дом каких-то безвкусных прихожан, и она с трудом выдерживала эти визиты. Анжела сделала им знак присесть за небольшой столик. Мария уже собиралась сесть на стул с элегантной вышивкой, когда Анжела протянула ей носовой платок.

– Не будете ли вы так любезны? – спросила она, многозначительно глядя на штаны Марии.

Девушка не сразу поняла, что Анжела хочет, чтобы она положила платок на сиденье. Щеки Марии слегка зарделись, но она подчинилась и села на платок, стараясь двигаться как можно изящнее.

– Судя по твоему виду, ты больше привыкла сидеть на камнях, чем на стульях, – иронично заметила Анжела.

– Да, баронесса, но здесь моей… нижней части очень удобно! – радостно кивнула Мария, пропустив насмешку мимо ушей.

Отец Сальваго едва сдержал смех и неодобрительно посмотрел на сестру, которая продолжала улыбаться как кукла, без малейших признаков веселья.

Им подали хлеб и варенье, а также горячий напиток, который Анжела называла кофе, – модную новинку с Арабского полуострова.

– Лучший сорт в мире, – гордо произнесла баронесса.

Мария сделала глоток, чуть не подавилась и поморщилась от горечи, которую не мог перебить даже мед.

– Очень вкусно! – соврала она и посмотрела на варенье.

Такой еды она тоже никогда не видела и сомневалась, что ей хочется попробовать, особенно если оно так же прекрасно, как кофе. Сальваго вел с сестрой светскую беседу. Стараясь не мешать, Мария взяла ломтик хлеба и осторожно языком попробовала липкую красную массу. Это оказалось так вкусно, что девушка чуть не умерла от удовольствия. Она дочиста вылизала хлеб, а затем съела его. То же самое она проделала еще с четырьмя из шести кусочков, лежащих на подносе. Анжела заметила это и спросила:

– Может быть, тебе стоит взять всю баночку?

Мария радостно кивнула.

Чуть позже Анжела пригласила ее наверх – баронесса собиралась переодеться к обеду. Мария насчитала в комнате восемь шкафов, а в соседней – еще несколько.

– А сколько у вас платьев? – спросила она.

– Больше, чем я могу упомнить. Меньше, чем мне бы хотелось.

Мария остановилась перед зеркалом. Однажды она видела оловянное зеркало, но это было настоящее зеркало в полный рост из венецианского стекла в позолоченной раме. Мария покрутилась, разглядывая себя. Лицо, которое она никогда не видела так четко, ей понравилось. Она потянула себя за уши, приоткрыла рот, показала себе язык и захихикала, совершенно забывшись. Потом повернулась к зеркалу боком и заметила округлость груди под джеркином. Раньше она об этом особо не думала, но сейчас пристально разглядывала и грудь, и бедра. Формы удивили ее и показались приятными. Она коснулась своих волос, которые постаралась заплести перед поездкой, и поняла, что это удалось ей не очень аккуратно. Пряди волос выбились из прически и падали на лицо, Мария попыталась убрать их за уши, но прядки не держались.

– Тебе нужно осветлить волосы, – заметила Анжела. – И отбелить кожу. Такая темная кожа – немодно.

– Это от солнца. Я много времени провожу на улице, с козами.

– Ах с козами! Как же я сразу не догадалась. Думала, это просто грязь. Ну, в таком случае есть особые травы.

– Для коз?

– Для кожи, – хмыкнула Анжела и встала рядом с Марией, разглаживая на себе платье.

Теперь Мария видела в зеркале себя рядом с Анжелой. Собственное отражение показалось ей обычной грубой глиной рядом с костяным фарфором.

– Думаете, стоит?

– Да, может, и не стоит, – покачала головой Анжела, села за туалетный столик и принялась причесываться перед зеркалом поменьше, краем глаза наблюдая за Марией.

Мария восхищенно рассматривала набор черепаховых щеток для волос, потом прикоснулась к ним, как будто они были сделаны из шелка.

– Тебе тут нравится? – спросила Анжела.

– О да! Все такое красивое! – воскликнула Мария и начала рассказывать Анжеле, что мечтает когда-нибудь жить в таком доме, большом, словно замок, а потом, набравшись храбрости, даже поделилась своей мечтой иметь слуг и люпиновое поле, а затем густо покраснела:

– Прошу прощения, я не собиралась так много говорить…

– Люпины! – воскликнула Анжела. – Как оригинально! Выращивать эти милые сорнячки! Да еще и целое поле! И что же ты с ним будешь делать?

– Я… я не знаю. Это все такие глупости, – улыбнулась Мария и уставилась в пол.

Она никак не могла понять, как к ней относится Анжела. Ее лицо говорило об одном, а слова – о другом. Ее вопрос о люпинах просто убил Марию. Неужели это и правда сорняк? Мария замолчала и больше не проронила ни слова.

Обед оказался просто роскошным: корзины с фруктами, блюда с дымящимися овощами и кусочки мяса, вкус которого Мария не узнала. За столом им прислуживали двое слуг. Сальваго и Анжела говорили об Антонио, муже Анжелы, который уехал по делам. Мария взяла руками кусочек мяса и уже поднесла ко рту, но тут баронесса, отвлекшись от разговора с братом, взяла вилку и посмотрела на девушку со смесью ужаса и восторга, приподняв бровь.

Покраснев, Мария положила мясо обратно на блюдо, вытерла руки о джеркин, неуклюже взяла вилку за конец, без намека на изящество, с которым орудовали приборами баронесса и ее брат. Было ужасно непривычно, но поесть ей все-таки удалось. Стараясь помочь Марии избавиться от чувства неловкости, отец Сальваго пошутил насчет того, что вилка куда менее эффективна, чем пальцы, данные детям Божьим их Небесным Отцом, но Мария все больше смущалась. Остаток обеда прошел в том же духе. Мария все время боялась сделать что-то не так, готовая в любой момент упасть в социальную бездну, где ей было самое место, о чем баронесса Бука не отказывала себе в удовольствии постоянно напоминать.

– Что ж, – сказала Анжела, когда обед подошел к концу, – перейдем к нашему важному делу! Брат рассказал мне, что у тебя есть своя книга.

– Да. «Придворный», – четко произнесла Мария, так как повторяла это название про себя сотни раз.

– О, я прекрасно знаю этот роман. У меня он тоже есть. Почитаем?

– О да, с удовольствием! – ответила Мария и гордо достала из-за пазухи том в красном переплете, но Анжела не взяла ее книгу, подошла к полке и нашла свое издание в богато украшенном переплете из темно-фиолетовой кожи, с печатным текстом, с позолоченными и украшенными филигранью страницами.

В книге рассказывалось о придворной жизни во дворце графов Урбино, а также обсуждались преимущества индивидуализма и природа человека. Анжела выбирала отрывки и читала их вслух, а Мария следила по своей книге. Для девушки это было потрясающее переживание. Анжела очень хорошо читала, но, кроме того, в книге были идеи: о любви и чести, а также о Homo universale, человеке разностороннем. Над антиклерикальными пассажами, которые Анжела выискивала специально для брата, смеялся даже сам Сальваго. С такой же легкостью она находила отрывки специально для Марии: об одежде и богатстве, о правилах поведения и положении в обществе. В этих отрывках для Марии было много незнакомых слов, но она догадывалась по интонациям Анжелы, что имеется в виду.

– «Посему люди достойные и изысканные имеют благородное происхождение», – прочитала баронесса, явно наслаждаясь тем, что ставит Марию в неловкое положение.

Сальваго тоже хорошо знал это произведение и тут же вмешался, указав им на фрагмент, где говорилось о том, что люди скромного происхождения тоже могут добиться славы для себя и своих потомков. Однако, несмотря на его усилия, Мария совсем сникла. Пока брат и сестра спорили, она закрыла книгу и сказала:

– Я устала. Думаю, мне пора.

– Как жаль, дорогая, что мысли так тебя утомляют! Что ж, такова цена слов… но ты сама выбрала эту книгу, – пожала плечами Анжела.

– Я просто устала, вот и все, – принялась оправдываться Мария.

– Ну конечно, просто устала!

Мария встала и инстинктивно попыталась сделать реверанс. Елена рассказывала ей, что так делают благородные дамы. Реверанс вышел очень неуклюжий, и ей даже не нужно было видеть выражение лица Анжелы, чтобы понять, как глупо она выглядит. Окончательно смутившись, она извинилась и вышла в холл, а отец Сальваго начал прощаться с сестрой.

– Право слово, Джулио! Мне жаль, что ты так увлечен этой… девчонкой. Этот остров еще более унылое место, чем я могла себе представить. Скажи, что тебя в ней заинтересовало: ее ум или ее происхождение?

– Перестань издеваться над ней, – сурово произнес Сальваго. – Я восхищен ее желанием совершенствоваться и учиться читать.

– Да что ты! А я-то было подумала, что твой интерес к ней скорее плотский, чем литературный! Какая же я мелочная!

– Анжела! – покраснел он.

– Братец, – мило улыбнулась Анжела, – ты сам как открытая книга! Читать тебя гораздо легче, чем «Придворного»! Может, я бы и не поняла, если бы не видела так часто этот взгляд в дни твоей бурной юности. Такой очевидной похоти в твоих глазах я не замечала со времен оргии в Мессине, когда отец чуть было не отрекся от тебя. Но даже тогда, дорогой братец, ты не был склонен собирать плоды, прежде чем они созреют и нальются соком, по крайней мере, когда перестал быть мальчишкой, готовым есть и недозрелое.

– Как ты смеешь! Я не собираюсь это выслушивать!

– Простите мне мою непочтительность, дорогой отец Сальваго! Просто я беспокоюсь за вас, за вашу карьеру в лоне Церкви! Что скажет епископ? Разочаровавшие его заканчивают на костре, как ты знаешь! Здесь тебе не Сицилия! Берегись, как бы тебе не стать его очередной жертвой! Тогда конец твоим мечтам о Ватикане!

– Хватит, Анжела!

– Да, думаю, достаточно, – согласилась баронесса и взяла брата за руки. – Тогда увидимся в следующее воскресенье. Антонио уже вернется, поэтому не опаздывай к обеду, – величественно улыбнулась она и подставила ему щеку для поцелуя.

Возвращаясь в Биргу, Мария едва сдерживалась, чтобы не разреветься. Мир Анжелы Буки сверкал уже не так ярко, как утром, и Мария понимала, что это все из-за ее низкого происхождения. Ей никогда не иметь других зеркал, кроме оловянных.

– Ваша сестра очень милая, – вымученно сказала Мария.

– Моя сестра до ужаса высокомерная, – ответил Сальваго. – Прости ей ее тщеславие.

Его мучило отрицание, чувство вины и растерянность. Ничто на свете не могло привести его в бóльшую ярость, чем такое поведение сестры.

Остаток пути до Биргу они проделали молча.

Глава 18

– Это тебе. – Якобус протянул ей что-то, плотно завернутое в ткань.

Мария сидела на берегу, уткнувшись в книгу. Отложив чтение, она развернула сверток и ощутила сладкий аромат нуги.

– Нуга! – воскликнула она. – Обожаю!

– Обменял на перья, – гордо сказал он.

– Ты такой милый! На прошлой неделе полевые цветы, а теперь сладости!

Якобус сел рядом с Марией, которая на песке чертила палочкой буквы, и с любопытством посмотрел на книгу, потом на песок:

– Что это?

– Это буква «Л», – объяснила Мария, снова беря в руки палочку. – Давай покажу! Вот смотри: Я-к-о-б-и-с. Это твое имя, – с довольным видом произнесла она, но, присмотревшись, заметила, что сделала ошибку, стерла «и» и написала «у». – Вот теперь все верно, это твое имя, – уверенно сказала она.

Якобус взял у нее палочку и начертил на песке какие-то неразборчивые каракули.

– Не очень-то получается, – вздохнул он.

– Надо заниматься.

Он стер написанное и попробовал еще раз, но вскоре, недовольный результатом, отбросил палочку.

– Это не для меня! Это магия! Для аристократов! – раздраженно заявил Якобус и пошел к воде.

Взяв камень, он размахнулся и бросил его в воду. Недалеко от берега прошел галеон и заскользил к выходу из гавани, покачиваясь на низких волнах. С бортов рыбаки закинули длинные сети на тунца, кефаль и мерлузу.

– Давай поищем мидий, – предложил Якобус.

Мария пошла следом. Они заглядывали в литорали, криком сообщали друг другу о своих находках, а потом складывали найденных моллюсков в тряпицу. Якобус наблюдал за Марией, если думал, что она не видит. Он весь день собирался с духом. Под ложечкой отчаянно сосало, намного сильнее, чем когда он в первый раз болтался на веревке над скалами в сотне метров над морем.

– Как ты думаешь, ты бы когда-нибудь захотела быть со мной? – нервно сглотнув, выпалил он. – В смысле, что я буду тебе небезразличен?

– Якобус! – Мария посмотрела на него с улыбкой, от которой он просто таял. – Ну что за глупости! Ты уже мне небезразличен!

Якобус наклонился и достал из воды мидию, пряча довольную улыбку.

– Знаешь, ты чем-то похож на моего брата Нико.

– Вот как, – покраснел он, и улыбка тут же исчезла с его лица. – Я не хочу напоминать тебе брата, – набрав побольше воздуха, признался он.

– Не хочешь? А он бы тебе понравился. Я точно знаю, что понравился. Это самое лучшее, что я могу сказать другому человеку.

– Ладно, забыли, – махнул рукой Якобус, пытаясь скрыть разочарование.

Мария сидела за столом и читала вслух, а Сальваго расхаживал из одного угла ризницы в другой за ее спиной. Некоторые слова она читала быстро и легко, другие давались ей сложнее, а какие-то были вообще непонятны, и тогда она просила помочь ей. Он наблюдал за ней сзади, чтобы она не видела его взгляда. Мария запнулась на очередном сложном слове, и Сальваго наклонился над ней, чтобы посмотреть на каком. Щекой он коснулся ее волос, и по его позвоночнику пробежала нервная дрожь. Он медленно втянул ноздрями ее запах. Мария, в отличие от Елены, редко пользовалась духами, но он уловил тонкий аромат, смешанный с запахом соломы и коз. Потом скользнул взглядом по вздымавшимся под рубашкой грудям и почувствовал, что приходит в боевую готовность под сутаной. Ему очень хотелось прижаться к Марии, но вместо этого он прижался к спинке стула. Всего лишь от краткого прикосновения к ней он испытал такое мучительное желание, что чуть не кончил. Сальваго тут же захлестнуло чувство вины, и он резко выпрямился.

– Тебе пора идти, – быстро сказал он сдавленным голосом.

– Что-то не так? – обернулась Мария. – Вам нехорошо, святой отец? – обеспокоенно спросила она. – У вас как будто бы лихорадка!

– Нет. Просто появились срочные дела, требующие внимания.

– Конечно. – Она встала. – Прошу прощения. Увидимся послезавтра.

– Нет, – возразил он. – Не так… не так скоро. Я сообщу тебе. Сейчас и правда очень много дел.

Она неуверенно посмотрела на него. Сальваго отвернулся. Он больше не мог смотреть на ее лицо, на ее тело, на ее волосы.

После ухода Марии он отправился к себе домой, упал на колени рядом с кроватью и принялся молиться, чтобы Господь укрепил его. Молитва не принесла покоя его душе. Сальваго тяжело дышал, сердце в груди заходилось, чресла пылали огнем. Такого он не испытывал с самого поступления в семинарию. Нет, не так. Такого он не чувствовал даже до поступления в семинарию.

Я не буду с ней больше заниматься. Я положу конец этому безумию.

Стоило ему прикрыть глаза, как он представлял себе Марию, представлял, как она выглядит без одежды, как ложится под него, раздвигает ноги и зовет его к себе. Он истекал потом и молился, но лихорадка не проходила.

Прошло несколько дней, прежде чем отец Сальваго смог взять себя в руки с помощью усердных молитв и избавиться от богохульных мыслей. Он послал Марии записку, что она может прийти к нему в следующий понедельник.

Лука и рабочие строили леса в звоннице, Мария зашла в ризницу, и Сальваго тут же прикрыл за ней дверь. Он разговаривал с ней деловито, почти холодно. Не успел он начать урок, как в ризницу ворвалась Елена:

– Прошу прощения! Мария, бежим! Козы заболели! Они умрут! Фенсу и Якобус ушли в море ловить рыбу, а Элли не знает, что делать!

– Что случилось? – перекрестившись, спросил Сальваго.

– Зерно, святой отец!

Елена рассказала, что один из клиентов расплатился с ней не деньгами, а зерном. Она привезла его домой на тележке, они с Марией сложили его в укромное место, намереваясь постепенно скормить козам.

– Они сломали изгородь и добрались до зерна! Они все больны, Мария! Их раздуло! Элли говорит, что они вот-вот лопнут!

– Мне надо идти, святой отец! Помолитесь за наших коз, хорошо? – попросила Мария, вскакивая с места.

– Я могу и не только помолиться, – остановил ее Сальваго. – Подвезу вас и постараюсь помочь, ведь в семинарии я пас коз.

Он собственноручно запряг осла в повозку и гнал его, как скаковую лошадь. Прибыв на место, они обнаружили коз в ужасном состоянии. Самые сильные брыкались и оглушительно блеяли, их животы были гротескно раздуты. Остальные лежали на боку, быстро и поверхностно дыша. Две козы уже сдохли. Дети пытались не дать оставшимся козам добраться до зерна и уже успели заново выстроить загородку из дерева и камней. Элли поднялась с земли с окровавленными руками. Она попыталась сделать вид, что не пришла в шок от появления священника.

– Не знаю, что делать, – пожаловалась она Марии. – Я пустила кровь трем козам, но, кажется, это не помогло…

Мария встала на колени около Есфири, самой первой козы, с которой началось все стадо, положила руку ей на живот, но малейшее прикосновение причиняло животному такую боль, что Есфирь дернулась, и Мария, испугавшись, убрала руку и повернулась к Сальваго:

– Святой отец?

– Я о таком слышал, но своими глазами вижу впервые, – покачал головой Сальваго.

– Как им помочь? – прошептала Мария.

– Думаю, есть один способ, но я не уверен, что у меня получится.

– Если не попробуете, они умрут.

– Мне потребуется острый нож, – кивнул Сальваго, и Элли протянула ему короткий нож, которым она пускала козам кровь.

Священник встал на колени рядом с козой и аккуратно дотронулся до ее бока. Дико вращая глазами, она попыталась встать, но Мария крепко держала ее. Есфирь покорно заблеяла и вздохнула.

Сальваго нашел мягкую область чуть ниже грудной клетки, ровно над тем местом, где живот выпирал особенно сильно. Произнеся про себя: «Направь руку мою, Господи!», он проткнул выпуклость, и из рубца козы вышла розовая от крови пена и пузырясь потекла по его рукам. Давление ослабло, и живот козы сдулся. Они сделали припарку из морской воды и земли, наложили на рану и стали ждать. Мария что-то шептала козе, гладя ее голову.

Через несколько минут Есфирь с трудом поднялась, тяжело дыша. Осторожно сделала один шаг, потом еще и еще. А потом как ни в чем не бывало направилась прямиком к смертоносному зерну. Элли радостно захлопала в ладоши, отогнала ее подальше и вместе с Еленой принялась помогать детям укреплять изгородь.

Сальваго и Мария переходили от козы к козе, повторяя процедуру. Каждый раз козе быстро становилось лучше совершенно чудесным образом. Сальваго смотрел на руки Марии, ловко управлявшиеся с козами, – такие ласковые и такие сильные, такие нежные и такие уверенные, и в какой-то момент ей пришлось толкнуть его в бок, чтобы вернуть на землю. Всего они вылечили семнадцать коз. Под конец оба ужасно устали, лица и одежда были перепачканы кровью и слизью, которые пришлось смывать морской водой.

Из мужчин в пещере первым появился Коул, ювелир. Увидев священника, он помрачнел и односложно ответил на приветствие Сальваго. Вскоре с рыбалки вернулись Фенсу и Якобус. Фенсу с опаской посмотрел на священника, но вежливо поблагодарил его, когда Мария рассказала, что он спас их коз.

– Мне пора возвращаться в Биргу, – сказал Сальваго.

– Ну что вы такое говорите, дон Сальваго! Мы перед вами в долгу. Вы должны остаться и отобедать с нами! – неожиданно заявил Фенсу, и Якобус посмотрел на него круглыми глазами, но Фенсу прекрасно понимал, что делает, и поэтому продолжил: – Якобус, пойди к Элли, скажи, чтобы накрывала на стол.

Паренек понял, что от него требуется, и убежал, чтобы успеть все приготовить. Жители пещеры никогда не оставляли еврейские артефакты на виду, но надо было все проверить. У них и раньше бывали в гостях представители властей: сборщик податей из ордена и чиновники из Университá, но Коул все равно смотрел на Фенсу так, будто тот сошел с ума. Надо же додуматься – пригласить в их убежище самого дьявола!

Спустившись по крутому склону, они прошли в пещеру, где Элли колдовала над горшком с жарким и суетилась, чтобы получше принять нежданного гостя. Сальваго показали только переднюю часть пещеры, источник и кухню. Священнику тут очень понравилось, он был впечатлен, как комфортно все было устроено, но при этом чувствовал, что от него что-то скрывают. Жители пещеры переглядывались и перешептывались, быстро прикрывали лежанки одеялами. Это все выглядело подозрительно, но Сальваго неверно истолковал их поведение. Когда Элли начала раздавать всем миски с едой, священник заметил торчащее из-под платка на полке основание подсвечника. Подсвечник был серебряным, когда-то основание украшали драгоценные камни, от которых сейчас остались одни оправы. Сальваго тут же узнал этот подсвечник, поскольку не раз видел его в доме сестры, и улыбнулся про себя: этим людям подсвечник точно куда нужнее, чем Анжеле. По просьбе Фенсу он произнес молитву перед едой, встав перед распятием в нише на южной стене.

За обедом Сальваго все время чувствовал присутствие Марии, постоянно украдкой посматривая на нее, но так, чтобы никто не заметил. Ее глаза горели огнем, она часто и заливисто смеялась. Здесь, в пещере обращенных евреев, она чувствовала себя как дома. Священнику ужасно захотелось, чтобы все остальные вдруг исчезли, и тогда бы он встал, подошел к ней и увел в один из темных углов пещеры, позади очага. Мучаясь от отвращения к самому себе, Сальваго попытался отвлечься и переключиться на то, что говорил Фенсу.

Ближе к вечеру они вернулись в церковь Святой Агаты. Мария в сотый раз поблагодарила его, но он лишь отмахнулся:

– Некоторые из коз все-таки умрут от гнойного воспаления.

– Но ведь не все! – сверкнула глазами девушка. – Вы просто дар Божий, святой отец! Подарок для меня и для всех нас!

Сальваго промолчал, ощущая странную смесь удовольствия и разочарования.

Она была благодарна ему, искренне благодарна, и больше ничего.

А почему она должна испытывать к тебе что-то еще, Сальваго?

И все равно он пытался добиться чего-то еще. Он уже собирался закончить дела с Лукой Боргом, потому что тот завершил все работы по колокольне, на которые у Сальваго были деньги. Лука предложил ему продолжить строительство за полцены, понимая, что другой работы до весны ему точно не найти. Лука был в отчаянии. Сальваго переговорил со своим зятем Антонио Букой, пытаясь получить дополнительное финансирование. Антонио поворчал, но в конце концов согласился.

Сальваго рассказал Марии о том, чего ему удалось добиться, раньше, чем сообщил новость самому Луке. Девушка снова проявила искреннюю благодарность, но не более. Он понимал, что совершенно не интересует ее как мужчина, ведь он священник и учитель, но все равно это ранило его гордость. Он хотел, чтобы она посмотрела на него по-другому. Хотел выглядеть мужчиной в ее глазах. Как он вообще смеет предаваться таким мыслям?! Какая гордыня, какое тщеславие, какое святотатство! Чистой воды безумие!

И все же он ничего не мог с собой поделать.

Лежа на своей кровати, он закрывал глаза и полночи метался по постели без сна, вспоминая ее кожу: аромат, гладкость, сияние. Не в силах противостоять искушениям плоти, он предавался рукоблудию, а потом ложился лицом в пол и молился. Хлестал себя по спине кожаной плетью с узлами. Иногда он не спал по нескольку ночей подряд и совершенно потерял аппетит.

Помоги мне, Господи! Рядом с Тобой я хочу быть священником! Рядом с ней – мужчиной!

Следующий урок он провел как во сне, все казалось туманным, смутным и нереальным. Он исправлял написанные ею буквы и не мог сдержать дрожь в руке, даже если опирался запястьем на край стола. Чтобы скрыть свое состояние, он встал и начал диктовать ей слова, но вскоре его рука словно бы случайно прикоснулась к ее плечу. Для нее это ничего не значило, обычное прикосновение, потому что он заглядывал в тетрадь ей через плечо. Ему же показалось, что пальцы обожгло огнем. Совершенно не замечая его страсти, Мария усердно писала, а Сальваго едва сдерживал сбивчивое дыхание.

Для нее это все ничего не значит.

Ее безразличие начало вызывать у него гнев – гнев необъяснимый, невыносимый, но тем не менее пожиравший его изнутри.

Во вторник погода выдалась ясная. В воздухе уже веяло приближением зимы. Мария бежала по улочкам с пергаментом под мышкой, сердце девушки колотилось от предвкушения. Накануне вечером, при свечах, она закончила сюрприз, который готовила для Сальваго. Она прочитала то, что получилось, Фенсу, Елене и другим жителям пещеры. Не имело значения, что это был текст из Нового Завета, из Евангелия от Матфея. Она переписала его по памяти, в несколько приемов, и теперь у нее была собственноручно написанная копия «Заповедей Блаженства». Иудейские друзья слушали Марию внимательно, скорее восхищаясь ее магическими способностями, чем выбором Писания.

– Лучше бы, конечно, что-то из Невиима[15], – добродушно заметил Фенсу.

Мария собиралась подарить пергамент отцу Сальваго. Она аккуратно свернула его и перевязала бечевкой. Прибежав в церковь Святой Агаты, Мария увидела трудившегося на колокольне отца – тот давал стоявшим внизу помощникам указания по смешиванию раствора. Забывшись от радости, Мария помахала отцу рукой, он увидел ее и кивнул, а потом вернулся к работе.

Сегодня Сальваго не ждал Марию, так как не назначал ей урок. Уже несколько дней он был сам не свой. На прошлой неделе он отменил занятия, сославшись на нездоровье. Мария нашла его в ризнице. Он сидел один с печальным видом. Обычно он пил очень мало, но сейчас на полу рядом с ним стояла почти пустая бутылка вина. Увидев ученицу, он не обрадовался. Сальваго принял твердое решение больше с ней не заниматься и положить конец своим мучениям, иначе он опасался за свой рассудок.

– У меня для вас кое-что есть, святой отец! – лучезарно улыбнувшись, заявила Мария.

– У меня сегодня нет времени, Мария, – мрачно отозвался он, вставая и с трудом держась на ногах.

В восторге от приготовленного сюрприза Мария не обратила внимания на его состояние.

– Обещаю, это займет всего минутку! Только выслушайте меня, и я сразу уйду! – выпалила она и развернула список. – «Блаженны нищие духом… – Мария читала без запинок, с выражением, и он был глубоко тронут ее заботой. – Блаженны кроткие…»

Пока она читала, Сальваго изучал ее. Мягкий коричневый джеркин, в длинные волосы вплетена лента. Он смотрел на ее руки, державшие пергамент, нежные и изящные руки, похожие на буквы, которые с каждым занятием становились все более изящными, уверенными и красивыми.

– «Блаженны алчущие…»

Он следил за ее дыханием, смотрел, как ее груди поднимаются и опускаются, на очертания шеи и губы, произносившие столь хорошо знакомые ему слова, и даже не замечал тех мест, где она что-то пропускала или говорила по-своему. Щеки Марии сияли нежным румянцем, сияли жизнью.

– «Блаженны чистые сердцем…»

Закончив, она посмотрела на него, зная, что он будет ею доволен. Дрожащими руками Сальваго взял из ее рук пергамент, внимательно изучил с невероятным удовольствием, а потом посмотрел ей в глаза. Мария улыбнулась. Он шагнул к ней и раскрыл руки, чтобы обнять ее. Удивленно, но без всякого страха она отпрянула.

– Святой отец! – воскликнула она; ее улыбка померкла.

Они оказались невыносимо близко друг к другу, и Сальваго не выдержал, страсть захватила его, и он бросился к Марии. Пораженная девушка пыталась вырваться, но он оказался куда сильнее ее.

Он прижал Марию к столу, начал шарить по ней руками, разорвал веревку, которой был перепоясан ее джеркин. Сорвав с нее рубашку, он добрался до ее груди. Мария закричала, но все звуки заглушались толстыми каменными стенами ризницы и стуком молотка, которым Лука Борг разбивал камни.

Серебряное распятие, висевшее у Сальваго на шее, попало ей в рот. Мария дергалась и вырывалась изо всех сил, пытаясь выплюнуть его, кашляла, плакала и наконец сорвала его с шеи священника. Он попытался заглушить ее крики поцелуем, но она до крови укусила его губу. Мария ударила Сальваго его же собственным распятием, но боль лишь окончательно свела его с ума. Сальваго навалился на нее всем весом, стараясь снять с нее штаны. Наконец ему это удалось, и он уже не мог остановиться, он не замечал ни ее взгляда, ни ее слез. Засунув в нее пальцы, он почувствовал, что там все туго и сухо. Мария закричала от боли, но он ничего не слышал. В ушах стучала кровь, задрав сутану и спустив штаны, он резко вошел в нее, начал совершать ритмичные движения и остановился, лишь когда его семя излилось внутрь Марии. Сальваго застонал от экстаза и боли, жуткой боли. Теперь кричали уже они оба, но он все еще не слышал ее голоса. Он был ослеплен, оглушен и забыл, где они находятся. Его бедра продолжали конвульсивно двигаться, он лежал на ней, тяжело дыша.

Постепенно шум в ушах стих, и Сальваго пришел в себя. Стояла тишина, с колокольни уже не доносилось ни звука. Тишину нарушали лишь рыдания Марии. Сальваго с трудом встал, опираясь о стол. Он наклонился, чтобы натянуть штаны, но в висках тут же предательски застучало. Обернувшись, он взглянул на Марию. Ее лицо было искажено болью, глаза покраснели от слез, волосы взъерошены. Лента, вплетенная в волосы, валялась на столе.

Пергамент упал на пол вместе с подсвечником и песочными часами. Придя в себя и осознав ужас содеянного, Сальваго подошел к ней и прошептал:

– Господи, помоги мне! Мария, умоляю, прости меня! Я не понимаю, что на меня…

– Уйдите! – прошептала она, медленно оперлась на локти и с трудом встала.

У нее в руках было гусиное перо, и только в этот момент он понял, что она воткнула в него перо, и потрогал свою шею. Мария проколола небольшой кровеносный сосуд. Рана была несерьезная, но кровоточила. Шея и рот Сальваго были измазаны кровью, на лицо Марии тоже попала кровь. Он бросил взгляд на стол за ее спиной и увидел, что там тоже кровь – кровь, принадлежавшая ей, понял он, взглянув на ее штаны. Она в отчаянии пыталась поправить порванную одежду, привести себя в порядок, избавиться от этих пятен, от этого ужаса, но только больше размазала кровь. Продолжая рыдать, Мария вытерла щеку, натянула штаны, огляделась и, схватив тяжелый подсвечник, повернулась к Сальваго, готовая размозжить ему череп.

В этот момент в дверь ризницы постучали, и на пороге появился Лука Борг.

– Прошу прощения, святой отец, у нас там незадача… – начал было каменщик, но застыл на месте, увидев кровь, подсвечник в руках Марии и разбитое стекло, а еще искаженное ужасом лицо дочери и растерянное лицо Сальваго.

– Отец! – кинулась к нему дочь прямо по битому стеклу, выронив подсвечник; она в кровь порезала ноги, но даже не заметила этого. – Отец! Он… он сделал мне больно! Он… – Мария разрыдалась и уткнулась отцу в грудь, но тот стоял абсолютно неподвижно, не пытаясь ее утешить.

В замешательстве он мягко, но твердо оттолкнул ее. Мария увидела, как на виске отца бешено бьется жилка. Затуманенным взглядом Лука посмотрел на отца Сальваго и негромко произнес:

– Оставь нас, Мария. Иди домой.

– Но отец…

– Убирайся! Ступай домой!

Спотыкаясь, Мария вылетела из ризницы, пробежала через алтарь, с трудом перелезла через загородку, чуть не сбив с ног двух молившихся прихожан. Выбравшись из церкви, она бросилась бежать куда глаза глядят, но точно не домой. Просто бежать, бежать, бежать подальше от этого ужаса! Биргу показался ей пестрым карнавалом из лиц, звуков и мест – все выглядело чужим и неузнаваемым. Мария мчалась вперед как в тумане, ничего не замечая вокруг. Прошел час, а может быть, и три, и вот она наконец ворвалась в пещеру, сама не понимая, как смогла добраться сюда. В Мекор-Хаким она бросилась Елене на шею и зарыдала в голос. Только через полчаса Мария достаточно успокоилась, чтобы рассказать, что с ней случилось. Ее разрывало множество чувств, от горя до ярости. Она нервно ходила взад-вперед, орала и плакала, пока не сорвала голос. Она обнаружила, что все еще держит в руках его распятие, теперь превратившееся в украшенное рубинами святотатство, сняла цепочку со сведенных судорогой пальцев и швырнула ненавистный предмет в стену. Звякнув, распятие отскочило от стены и упало в какой-то темный угол. Мария колотила по камням кулаками, пока из костяшек не пошла кровь. Она попробовала помыться в источнике. Вода была ледяная, девушку била крупная дрожь. К горлу подступила тошнота. Мария наклонилась, и ее вырвало. Рвота продолжалась до тех пор, пока внутри не осталось ничего, кроме желчи, но спазмы не утихали. Она могла только корчиться и плакать.

Первым из мужчин домой вернулся Коул, потом Виллано. Они насторожились, услышав рыдания, но Элли прогнала их. Фенсу поднялся по лесенке, которая вела в нишу Елены, заглянул к ним и обеспокоенно шепнул:

– Я могу чем-то помочь?

– Уходи, – покачала головой Елена.

Фенсу дважды просить не пришлось. Ему совершенно не хотелось связываться с женскими неприятностями.

Наконец далеко за полночь, совершенно обессилев, Мария свернулась калачиком и положила голову Елене на колени. Подруга гладила ее по волосам, обнимала и укачивала при свете свечи.

– Как он мог?! Как?! Это было так больно, Елена, так больно! Я кричала, но он не останавливался!

– Твой отец убьет его, – кивнула Елена.

– Да! Я молюсь об этом!

– Но от этого будет только хуже.

– Что может быть еще хуже?

Елена промолчала. Сальваго был не из простого народа, а на Мальте только рыцари обладали такой же властью, как служители Церкви. Ах, Мария, милая Мария, что же с тобой будет?

Мария снова заплакала, ее тихие рыдания наполняли пещеру, тело содрогалось. Элли принесла ей чашку теплого козьего молока с медом. Мария с благодарностью взяла чашку и выпила до дна. Потом ее снова вырвало.

Наконец на рассвете ей удалось уснуть.

Глава 19

В Биргу Мария вернулась только поздним вечером следующего дня в сопровождении Елены. По дороге домой она говорила Елене, как переживает, что жандармы уже арестовали Луку Борга за убийство капеллана церкви Святой Агаты. В обычных случаях любой мужчина имел право отомстить за поруганную честь дочери, но кто знает, что будет, если насильником оказался служитель Церкви? Отец Марии был крепкий мужчина, страшный в гневе. Она бы не удивилась, увидев его на виселице, и все из-за нее.

Глаза Изольды покраснели от слез. Увидев Марию, она разрыдалась, перекрестилась и исчезла в спальне за занавеской. Мария отдернула занавеску. Изольда лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку и рыдая.

– Мама? Что случилось? Где отец?

– Он скоро… будет… – начала было Изольда, но тут же разрыдалась.

Мария не стала расспрашивать ее. В таких ситуациях от матери толку мало. Оставалось только ждать. Что ж, хотя бы Луку не забрали… пока. С некоторым облегчением Мария села рядом с Еленой и тихо заплакала. Она теребила в руках носовой платок Елены, пока совсем не изорвала его. Ожидание становилось все более и более невыносимым. Что бы Лука ни сделал с Сальваго, сложно было угадать, сколько еще гнева осталось в нем, сколько еще ярости выльется на нее.

Сразу же после заката на улице раздались шаги по брусчатке. Мужские шаги. Открылась дверь, и в дом зашел Лука Борг. Мария пораженно смотрела, как он вешает на вбитый в стену крюк сумку с инструментами. Он что, был на работе? Нет, этого просто не может быть!

Повернувшись, он увидел девушек. На лице Луки плясали отсветы масляной лампы. Он молча смотрел на них.

– Отец? – наконец тихо спросила Мария. – Что ты с ним сделал, отец?

– А что она делает в моем доме? – в свою очередь спросил Лука, не сводя глаз с Елены.

– Простите, – тут же встала Елена. – Я уже ухожу.

– Она здесь, потому что я пригласила ее, – вмешалась Мария, схватив подругу за рукав.

– Это мой дом!

– Все в порядке, Мария, – тихо сказала Елена. – Увидимся позже.

– Если уйдет она, уйду и я! – возмутилась Мария.

– Ни в чем себе не отказывай! – отрезал Лука.

Разговор с самого начала пошел не так.

– Отец, прошу тебя! – Мария поднялась. – Я должна знать. Что ты сделал с этим… что произошло… – Она даже не смогла договорить.

Лука посмотрел на нее как на чужого человека, без тени нежности или заботы.

– Что произошло? – повторил он. – Произошло то, о чем я тебя предупреждал. Ты сама во всем виновата. Ты опозорила себя и навлекла бесчестье на меня. Ты ослушалась меня и предалась гордыне. Когда ты уже поймешь, где тебе место? Когда ты перестанешь пытаться быть кем-то, кем не являешься?

С кровати доносились сдавленные рыдания Изольды.

– Но отец… – ошарашенно покачала головой Мария, – при чем тут гордыня? Он сделал мне больно! Он обидел меня, отец! Я ни в чем не виновата!

– Хочешь, чтобы я говорил о твоем позоре вслух? – процедил Лука, трясясь от ярости. – Что ж, изволь! Он сказал, что ты пыталась соблазнить его! Набросилась на него как последняя шлюха, и он остановил тебя, прежде чем ты окончательно не осрамилась! Я уже видел однажды, как ты обнимала его! Обнимала его!

Мария вспомнила, что отец говорил о том дне, когда отец Сальваго согласился обучать ее и она порывисто обняла его в знак благодарности. Девушка просто потеряла дар речи, но потом взяла себя в руки:

– Это ничего не значило! Выходит, ты веришь ему, а не мне? Ты веришь, что он ничего не сделал! Но ты же сам все видел!

– Ничего я не видел!

– Ты видел кровь!

– Его кровь! Ты ранила его в шею, я сам видел!

– Ну а зачем мне это было делать, если он не пытался обидеть меня?

– Потому что он пытался не позволить тебе сделать все так, как ты хотела!

– А что он скажет, если у меня будет ребенок от него?! Что это непорочное зачатие?! Ну конечно! Он же святоша!

– Что за богохульство! – взревел Лука. – Богохульница и шлюха! Заткни свой грязный рот!

– Хочешь посмотреть? – крикнула Мария. – Хочешь посмотреть, как изнасиловали твою дочь? – В ярости она сорвала с себя джеркин и начала расстегивать штаны. – Я покажу тебе, что он со мной сделал!

Лука схватил дочь за запястья, рывком поднял в воздух и прижал к стене. Мария задела плечом полку, миски и чашки полетели на пол. Вблизи его лицо исказилось от ярости практически до неузнаваемости, в каждом слове сквозили злоба и презрение.

– Ты знаешься с этой распутницей и одеваешься как шлюха! Думаешь, я поверю тебе, что ты девственница? Что за чушь ты несешь! Покажи, что ты не девственница, и я спрошу у тебя только одно! – орал он с побелевшим от гнева лицом. – Кто был первым?

Мария попыталась ударить его, но он перехватил ее руку и швырнул дочь на пол. Стоя рядом с ней, он старался держать себя в руках и не наброситься на нее, зная, что в гневе может убить ее, на что, впрочем, имел полное право. Его бы судили мужчины, понимающие его позор, понимающие его горе и потерю и дочери, и чести.

– Больше никого не было, отец! Как ты мог обо мне такое подумать? Он вообще не мужчина, а животное! Я не соблазняла его! – Мария злилась на себя за то, что рыдания мешают ей говорить, что голос звучит слабо и неубедительно, но все же продолжила: – Я ничего не делала! Я просто училась читать!

– И своим чтением ты, Мария, призвала дьявола к порогу нашего дома! Твоя бессмертная душа в опасности! Но я и так бы все понял, даже если бы он ничего не сказал мне! Я тебя знаю!

И тут до Марии наконец дошло. Она с трудом встала на ноги и тихо сказала:

– Теперь я все поняла. Ты ничего с ним не сделал, отец, да? Он солгал тебе. Ты знал, что он врет, но он нашел способ надавить на тебя.

Вот тут-то он ее и ударил. Сильнейший удар в висок, от которого у нее искры полетели из глаз, сбил Марию с ног. Она упала и сильно ударилась головой о пол. Она поморгала, пытаясь прояснить зрение, но ничего не видела, в ушах шумело, из носа шла кровь, пронзительные крики матери доносились как будто бы издалека. Елена подбежала к ней, но Лука крикнул, тяжело дыша и продолжая сжимать кулаки:

– Убирайся отсюда! Забирай с собой и вторую шлюху, и выметайтесь прочь из моего дома!

Мария убежала из ризницы, оставив ошеломленного Луку Борга стоять посреди комнаты с тяжелой кувалдой в руках – этим инструментом он разбивал камни. По лицу каменщика тек пот.

– Я… я никогда не видел ничего подобного, Лука! – в панике затараторил Сальваго, запинаясь. – Она набросилась на меня. Я пытался оттолкнуть ее, но она не унималась. Ты же знаешь, если она чего захочет… Она никак не желала уходить, – покачал головой священник. – Я в таких делах неопытен и проявил излишнюю грубость. Прошу, простите меня! Я вышел из себя! Я говорил ей, что она подвергает опасности свою душу, но тут она пришла в ярость, Лука, и поранила меня, – добавил он, показывая ему испачканное в крови гусиное перо и рану на шее.

Немигающим взглядом Лука смотрел на него, пытаясь осознать, что видят его глаза. Он посмотрел на кровь на воротничке Сальваго. С этим все было ясно, понял Лука.

Но потом он перевел взгляд на стол, покрытый пятнами крови, а вот это объяснить было уже не так легко. Крови было слишком много, да и место странное. Сальваго поймал его вопросительный взгляд и тут же продолжил:

– Вот видите? Тут все залито моей кровью! Я сам виноват, не надо было соглашаться учить ее чтению! Вы были правы! Вы и сами это знаете. Вы сами сказали мне, что я зря трачу время. Но о таком я даже и помыслить не мог, даже помыслить не мог!

Зажмурившись, Лука усиленно думал. Он увидел такое, что никому не пожелаешь, увидел то, что превосходило его понимание.

– Но, святой отец, как же она смогла…

– Все было так, как я сказал, Лука! Посмотрите на меня! – Сальваго показал на кровоточащую ранку на шее. – Я не стану выносить сор из избы, Лука! Я никому об этом не расскажу, все останется между нами, и честь вашей семьи не будет запятнана! Вы же понимаете, что скажут люди. Я не желаю вам такого унижения!

Лука обеими руками сжал кувалду. Мышцы на руках ходили ходуном, он сжимал руки и отпускал, сжимал и отпускал. Со лба градом лил пот.

– Все будет в порядке, Лука! Вот увидите, мы с вами достроим звонницу! Вы ведь хотите продолжать работать на Церковь, правда? А я не хочу искать другого каменщика, но как нам работать вместе, если между нами раздор? Сами подумайте, Лука! Другой работы до весны вы не найдете. Мы во всем разберемся и вместе поможем ей. Конечно, хорошо бы запереть ее дома, но не будьте с ней слишком строги. Она просто порывистая девушка. Она ведь всегда была такой, правда? – наставительно спросил священник, и Лука кивнул. – Вот именно! Если бы не она, Нико не оказался бы в плену у корсаров, правда? Это ее большая слабость, но время и терпение могут все изменить! Главное, что вы не обесчещены, Лука! – с жаром продолжил священник, поправляя сутану; Лука посмотрел на него невидящим взглядом. – Мы просто должны сделать вид, что ничего не произошло, пока пономарь не вернется из Мдины. Мы же не хотим, чтобы он о чем-то узнал? Я бы очень не хотел, чтобы об этом узнал епископ. Боюсь, он причинит вам много неприятностей, хотя я, со своей стороны, разумеется, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Боюсь, для него будет главным защитить честь Церкви, причем любой ценой! Он не допустит такого пятна на репутации, – без умолку тараторил Сальваго, опускаясь на колени и собирая бумаги и осколки стекла. – Думаю, нам с вами стоит обсудить конструкцию крыши, как вы считаете?

Лука медленно отложил в сторону кувалду, опустился на колени и стал помогать ему.

Разобравшись с Лукой Боргом, Сальваго провел две ночи и два дня на коленях, пытаясь заключить сделку с собственной совестью и со своим Богом.

Колокола прозвонили к заутрене, потом к службе первого часа. Но он не слышал. В дверь скромно постучал пономарь:

– Святой отец, пора служить мессу.

– Я болен, – сказал ему Сальваго, – оставь меня!

Колокола прозвонили к вечерне. Но святой отец не поднимался с колен.

Прости меня, Отец мой, ибо я согрешил. Избавь меня от этих горестей. Помоги мне обрести чистоту души. Яви мне волю Твою!

Он не мог ни есть, ни спать. Всю ночь он пролежал на каменном полу, не чувствуя холода. На рассвете он сорвал с себя одежду и отхлестал свое мужское достоинство, пока кожа не превратилась в кровавое месиво. Он плакал и бил кулаками в стены. Никогда ни к одному человеку не испытывал он такой ненависти, какую сейчас испытывал к самому себе. Он все время думал о тьме, обуявшей его душу. Молился, чтобы Господь даровал ему силы уйти из лона Церкви. Решал во всем покаяться епископу. Нет, этого будет мало! Сняв с себя сутану, он предаст себя в руки властей! Сколько раз он вставал и направлялся к двери, чтобы сделать это!

Но каждый раз останавливался, вспоминая об уроках своей буйной юности, об уроках, которые он часто проповедовал своей пастве. Прошлые грехи человека не должны определять его будущее. Он все еще способен посвятить жизнь Христу!

Я хороший священник!

Он знал, что это действительно так, и не мог перестать думать об этом. Да, грех с Марией был ужасной, ужасной ошибкой, но он же совершал и хорошие поступки! Настолько хорошие, что казалось, это был какой-то другой человек!

Нет! Не другой! Я сам!

Например, в крошечной больнице при церкви Санту-Спириту в Рабате были одеяла и лекарства лишь потому, что Джулио Сальваго проследил за этим. Например, Мариола Заммит до смерти не истекла кровью при сложном переломе только потому, что Джулио Сальваго нашел ее в поле, наложил шину и жгут и на собственном хребте протащил три мили до врача. Крещения и рождения, свадьбы и похороны – сколько душ спаслись благодаря ему одному! Бесчисленные благие деяния, большие и малые, о которых никто не узнал, за которые ему не досталось ни славы, ни почестей. Дела, которые он совершал со смирением в сердце, не ожидая и не прося награды. Добрые дела во имя Божье!

Я способен на многое, Отец мой, если на то будет воля Твоя! Я смогу извлечь из этого урок и снова посвятить душу Христу! Что еще в силах человека?

Он обязательно найдет способ искупить грехи, например новыми благими деяниями! Спасение еще возможно.

Отец мой, если это возможно, да минует меня чаша сия! Помоги мне обрести покой, хоть моя вера и несовершенна! Отныне я отрекусь от плоти своей и буду служить лишь Тебе как истинный сын Церкви!

Разве жизнь, проведенная в служении Церкви, не есть истинное искупление? Однако возможно ли истинное раскаяние без покаяния, без исповеди? Можно ли получить прощение, не покаявшись? Если он исповедуется, то возможность служить Церкви малыми делами в приходе Святой Агаты или великими делами, дай-то Бог, в Ватикане будет утрачена навсегда. Раз за разом он прокручивал все эти мысли у себя в голове. И если логика казалась ему сомнительной, а в глубине души он, разумеется, знал об этом, то избавлялся от этих сомнений, исправлял свои ошибки добрыми деяниями, чтобы добро снова победило зло!

В чем он ни на секунду не усомнился, повторял он себе, так это в желании нести слово Христово и исполнять волю Его Церкви.

Я должен узнать волю Твою, Господи!

Он знал священника, который когда-то убил человека. Этот священник служил смиренно и преданно. Он знал священников, у которых были тайные жены, и священников, которые тратили пожертвования прихожан на мирские дела. Хорошие люди со своими изъянами. Хорошие люди, продолжавшие служение.

Он не готов отказаться от Церкви. Он не может позволить уничтожить все содеянное им добро одной исповедью епископу, потому что если он исповедуется, то все пропало, а значит, множество добрых, невинных душ, заслуживающих спасения, пострадают из-за всего лишь одного грехопадения с Марией. Один грех не уничтожит меня! Один грех не должен уничтожить хорошего священника!

Он был уверен, что Мария не станет поднимать шум. Остается только молиться, чтобы она не понесла. Так или иначе, он найдет способ загладить свою вину перед ней.

Прости меня, Господи, ибо я согрешил. Помоги мне и дальше исполнять волю Твою во благо! Огради меня от тьмы и помоги мне узреть свет духа Твоего!

Подняв лицо от ладоней, он услышал колокольный звон, и на этот раз встал, наконец понимая, что ему делать. Пришло время позаботиться о своей пастве.

Аминь.

Мария прожила у Елены неделю, а потом еще одну и еще. В Биргу она даже не появлялась. С каждой неделей ужас потихоньку отступал. Она пасла коз и ходила по скалам. Якобус знал, что с ней произошло нечто ужасное, но чувствовал, что это какие-то женские дела, поэтому старался держаться от нее подальше. Мария очень много спала, много плакала и просила совета у Елены.

– Ты должна перестать думать об этом, – повторяла ей Елена. – Теперь уже ничего не поделаешь. Можно сделать только еще хуже!

Однажды утром Марию стало тошнить. Желудок был неспокоен, ей казалось, что ее вот-вот вырвет. Она попила воды, но это не помогло. Встала на колени, но рвоты не случилось. Мучаясь от странных ощущений, она вдруг поняла: это недомогание, которое случается перед рождением ребенка. Она спросила у Елены, надеясь на заверения подруги, что дело в чем-то другом.

– Может, это просто лихорадка, – как ни в чем не бывало ответила Елена, но настоящий ответ читался в ее взгляде; Мария все поняла и тут же сникла. – Если это… оно, можем сходить к Лукреции, она даст тебе специальное средство.

Мария не понимала, чего хочет, но точно не хотела никаких снадобий от Лукреции. Мария места себе не находила, у нее совершенно пропал аппетит, а чувство голода сменилось постоянной тошнотой, изводившей ее днем и мешавшей спать по ночам. Под глазами появились темные круги.

Я хочу отомстить ему, думала она.

Я должна послушаться Елены, думала она в следующую минуту, я должна забыть о том, что произошло. Раньше Мария легко принимала решения, теперь же она сомневалась и меняла решения по десять раз в день. Она была не в состоянии делать даже самые простые вещи. Стоило Фенсу или Якобусу сказать хотя бы слово о погоде или о море, как она могла тут же разрыдаться на ровном месте.

Как-то раз в воскресенье утром она пришла на мессу в церковь Святой Агаты. Звонница была еще не завершена. У основания валялись осколки камней и кучи песка. Значит, отец еще не закончил работу.

Мария зашла в церковь. Скамей там не было, поэтому все стояли. Девушка спряталась в толпе прихожан и смотрела на него. Он читал Новый Завет и улыбался прихожанам. Благословляя их, он выглядел совершенно нормально, и это казалось ей просто безумием. В какой-то момент он заметил ее и смертельно побледнел, как будто в церковь ворвался морской бриз и унес собой весь цвет с его щек. Мария стояла с высоко поднятой головой и смотрела ему в глаза. По выражению лица отца Сальваго было непонятно, о чем он думал, но вскоре он отвернулся от нее. Мария перекрестилась и вышла. Долго, бесцельно она бродила по улочкам Биргу. Постояла рядом со своим домом, заметила мать в окне, потом окно закрылось.

В тот вечер она подошла к церкви перед вечерней, потому что хорошо знала, в котором часу он обычно возвращается от сестры. Вскоре раздался цокот копыт, послышался грохот колес по мостовой. Он остановил повозку, но даже не шелохнулся. Пыль осела. Казалось, они молчали вечность.

– Что тебе нужно? – наконец спросил он.

Недели молчания убедили его в том, что он прав, что Мария ничего не станет делать, и теперь ее появление нарушило его недавно обретенный покой.

– Не знаю, – сказала она. – Нужно, чтобы вы извинились за то, что сделали со мной.

– Все это время я молился за тебя, – ответил он, поднося руку к шее. – Ты украла мое распятие. Верни его.

– Распятие? – ошеломленно покачала она головой. – Вас беспокоит кусок серебра? Лучше бы вы думали о том, что такое распятие.

– Тебе повезло, что я не заявил в жандармерию о пропаже. Мое терпение имеет границы, Мария! Считай это предупреждением. А сейчас, будь добра, уйди с дороги!

Из лавки вышел сапожник с куском жесткой кожи в руках и весело поздоровался:

– Доброго вечера, господин капеллан!

Сальваго вежливо кивнул ему в ответ и собрался ехать дальше, но Мария не сдвинулась с места.

– Кажется, я беременна, – сказала она достаточно громко, чтобы сапожник услышал.

Мастер вздрогнул и поспешил обратно в лавку.

Сальваго побледнел и выпустил вожжи из рук, услышав то, чего боялся больше всего. Придя в себя, он снова взялся за вожжи и невозмутимо произнес:

– Тогда тебе стоит обратиться к Богу.

– У Бога нет члена, святой отец! – придя в гнев от его равнодушия, крикнула Мария. – Я обращаюсь к Его слуге, у которого все в наличии!

Изо всех сил пытаясь контролировать нарастающую ярость, Сальваго процедил:

– Уйди с дороги, Мария!

Священник хлестнул мула, и повозка рывком двинулась вперед. Марии пришлось отскочить в сторону, чтобы тяжелые деревянные колеса не раздавили ей ноги. Одно из колес подпрыгнуло на ухабе, попало в лужу и окатило ее грязью.

Глядя, как его силуэт исчезает в лабиринте узких улочек, Мария постепенно начала понимать, чего хочет. Елена ошибалась. Мария не собирается быть кроткой, бессловесной игрушкой в руках судьбы.

В Марии Борг не было кротости. Ни капли.

Она отправилась в Университá, к властям. Истинными хозяевами острова, конечно же, были рыцари ордена Святого Иоанна, но Университá все еще обладал некоторым весом в решении определенных вопросов, включая суды над преступниками, нарушившими королевский закон. Там судили мелких воришек и сажали их в колодки, причем судили сами мальтийцы, а не приезжие рыцари, которым не было дела до несчастий простолюдинов. Мария не знала, как у них там все устроено, но надеялась, что тут ее услышат. Она опасалась, что ее развернут прямо с порога, но ей на удивление дали зайти внутрь, и теперь она оказалась среди нотариусов, сборщиков податей и мелких чиновников, пришедших сюда по своим делам.

– Где мне найти хакима? – спросила она у проходившего мимо чиновника.

Хаким был главой гражданского и уголовного суда, в юрисдикцию которого входила вся Мальта, а также начальником милиции. С тем же успехом можно было спросить, где найти папу римского. Чиновник слегка улыбнулся. И прошел мимо, ничего не ответив.

Мария пошла к другим чиновникам, не зная ни их ранга, ни должностных обязанностей: к фалконьеро, сокольничему, и бальи, смотрителю тюрем. Они оба прогнали ее, даже не выслушав.

Наконец она добралась до какого-то катапана, мелкого чиновника, который занимался мерами и весами и знал ее отца.

– Заходи, Мария, присаживайся, – показал он на скамейку в комнате, где работало еще шестеро мужчин, и сам присел рядом с ней. – А теперь, – снисходительно сказал он, явно посмеиваясь над простушкой, осмелившейся прийти сюда, – расскажи, что за серьезное дело тебя так беспокоит!

Веселье его длилось недолго. Когда она закончила свой рассказ, его лицо стало мертвенно-бледным. Нервно оглядевшись, он убедился, что остальные служащие заняты своими делами и не слышат их разговора, и прошипел:

– Глупое дитя! Никогда никому не говори о том, что рассказала мне! Никому, поняла? Хочешь оказаться в тюрьме? Хочешь, чтобы посадили и твоего отца? У этой сказки хорошего конца не будет!

– Это не сказка! – возмутилась Мария. – Он… он взял меня силой. Что вы с ним сделаете? Я хочу увидеть хакима!

– Это совершенно невозможно!

– Прекрасно! – повысила голос Мария, и все присутствовавшие оглянулись и посмотрели на нее. – Прекрасно, если вы настаиваете, я расскажу свою историю всем, кто есть в этой комнате! Возможно, хоть кто-то…

– Сиди тут! – перебил ее катапан. – Попробую найти магистрата, – бросил он через плечо, выходя из комнаты.

Через полчаса он повел ее наверх по лестнице, мимо ряда кабинетов, где работали чиновники разного уровня. Они вошли в комнату с высоким потолком, с виду ничем не отличавшуюся от прочих. Там за массивным дубовым столом, под огромным красно-белым гербом сидели двое мужчин. У одного из них были грубые черты и длинная черная борода, он что-то писал в толстом журнале. Рядом с ним сидел крупный мужчина с седой окладистой бородой и живыми серыми глазами. Сердце Марии упало. Она сразу узнала его. Это был человек с портрета в доме сестры Сальваго. Один из самых влиятельных дворян Мальты, один из четырех судей.

Перед ней сидел барон Антонио Бука собственной персоной, муж Анжелы Буки.

Зять отца Сальваго.

Он равнодушно посмотрел на девушку. Мария набрала побольше воздуха, не теряя решимости довести дело до конца. Сидевший рядом с Букой чиновник сделал ей знак подойти поближе. Видимо, это магистрат, один из высших судейских чинов, подумала Мария. Выражение его лица было суровым, но не злобным. Мария начала свой рассказ заново, но не успела дойти и до половины, как он замахал на нее руками:

– Замолчи, дитя! Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Тогда этим делом должен заниматься твой отец, а не ты. И конечно же, Церковь. Даже если бы я захотел дать ход этому делу – между прочим, я не собираюсь этого делать, – оно выходит за рамки моей компетенции. А теперь оставь нас. И покрой голову, ты выглядишь неприлично.

– Я так легко не сдамся, – упрямо сказала Мария. – Я хочу видеть хакима!

– Я и есть хаким, – ледяным и не терпящим возражений голосом произнес судья.

Сначала у Марии начались жуткие спазмы, потом – кровотечение. Она испытала невероятное облегчение, но все равно рыдала, рыдала как ребенок, сама не понимая почему. Последнее время она вообще часто плакала без причины: когда любовалась закатом, ела сыр или смотрела, как играют дети. Плакала из-за всяких глупостей, по мелочам. От слез ей не становилось легче, они как будто лишали ее сил.

Набравшись смелости и борясь со смущением, Якобус попытался подарить ей морских ракушек, чтобы развеять ее тоску.

– Оставь меня в покое! – ответила она. – Уходи!

Он ушел, повесив голову, и ей стало еще хуже, но она ничего не могла с собой поделать.

Мария отправилась во дворец епископа в Биргу. Входная дверь была солидная и тяжелая, высотой с ее дом. Во дворе Мария подошла к слуге и спросила, где можно найти епископа. Слуга показал ей на небольшой дверной проем в дальней части двора, за садом.

Заглянув туда, Мария увидела ризничего, расставлявшего свечи в шкафу. Она попросила аудиенции у епископа, но не стала рассказывать ризничему, в чем дело, и тот приказал ей убираться.

– Я не уйду. Скажите ему, что дело касается одного из его священников. У меня есть жалоба.

– Да, дитя? И в чем же состоит твоя жалоба?

– Я буду говорить только с самим епископом.

– Значит, ты не будешь говорить ни с кем! У его преосвященства есть дела поважнее!

Марии удалось спрятаться в саду. После полудня она увидела, что епископ идет в ризницу. Выскочив из своего укрытия, она напугала его. Ризничий злобно посмотрел на нее, но Мария не обратила на это внимания и спокойно обратилась к Кубельесу:

– Меня зовут Мария Борг. Ваш священник, отец Сальваго, взял меня силой и обесчестил. Я хочу знать, что вы собираетесь с этим делать.

– Это очень серьезное обвинение, дитя мое, – помрачнел епископ.

– Просто спросите его об этом, ваше преосвященство. Это все, чего я прошу.

– Не сомневайся, обязательно спрошу.

Мария ожидала, что он посмеется над ней или грубо откажет, как и все остальные, поэтому его искренний и простой ответ застал ее врасплох.

– Спасибо вам, ваше преосвященство, – сбивчиво поблагодарила она епископа и, обнадеженная, ушла.

Кубельес тут же вызвал Сальваго к себе. Священник исхудал, черты лица заострились. Под глазами проступили темные круги. Руки слегка дрожали. Было видно, что он не спал несколько дней кряду.

– Я приболел, ваше преосвященство, – ответил Сальваго на вопрос епископа о здоровье. – Небольшая лихорадка, вот и все. Скоро пройдет.

Кубельес не стал подбирать выражения и напрямую предъявил Сальваго обвинения Марии. Священник посмотрел епископу прямо в глаза, твердо и уверенно.

– Дитя сошло с ума, – ответил он. – Я просто учил ее читать.

– Читать?! Девчонку? Зачем?

– Это было очень глупо с моей стороны, ваше преосвященство. Вина лежит исключительно на мне, и теперь я это понимаю. Боюсь, она привязалась ко мне. Стала приставать, но я отверг ее, и теперь она обезумела от гнева.

Епископ задумчиво посмотрел на него. Кубельес считал Сальваго надежным и преданным слугой Церкви, хорошим пастырем для прихожан, который без устали трудился над тем, чтобы людям в приходе Святой Агаты лучше жилось, и доказательств тому было много. Никаких слухов и сплетен о нем не ходило, потому что иначе епископ обязательно знал бы об этом. У Кубельеса не было никаких оснований сомневаться в его словах.

– Это все очень неприятно, – произнес епископ. – Потому что я собирался поговорить с вами совсем по другому вопросу. Я получил письмо от архиепископа. Он написал мне, что уже поставил вас в известность о том, что следующей весной им понадобится священник, хорошо владеющий французским, немецким и латынью, – сообщил он Сальваго, который хорошо умел читать и писать на всех трех языках, а также на мальтийском, сицилийском и двух диалектах итальянского. – Я так понимаю, необходимо провести научные изыскания в Святом Престоле по поручению Тридентского собора. Времени это должно занять около трех лет, возможно, больше. Поручение небольшой важности, но крайне почетное. Он направил мне запрос, понимая, что, как ни жаль мне будет с вами расставаться, я, разумеется, дам свое благословение. – Епископ задумчиво посмотрел на Сальваго. – Честно говоря, если это дело будет предано огласке, мы окажемся в крайне неловкой ситуации.

Пораженный, Сальваго опустил глаза и скромно произнес:

– Я потрясен вашей чуткостью, ваше преосвященство. Надеюсь, что смогу оправдать ваше доверие. Девчонка больше не станет нас беспокоить. Я хорошо ее знаю. Она поймет, что встала на путь зла, и свернет с него ради спасения своей бессмертной души!

– Будьте добры, проследите за этим, – кивнул Кубельес.

Следующим утром Мария появилась в церкви и наблюдала за ним с высокомерием и обвинением во взгляде. Он провел службу, а потом послал за Марией пономаря. Тот привел ее к нему с черного хода и тут же откланялся. Сальваго плотно прикрыл дверь. Мария изо всех сил старалась не подавать виду, как ей страшно.

Он подошел к ней вплотную и, вперив в нее взгляд, спросил:

– Я смотрю, у тебя было много дел, Мария?

– Да, – не отводя взгляда, кивнула она.

– Ты вмешиваешься в дела куда более великие, чем ты, Мария. Ты вообще не понимаешь, что делаешь. Брось эти глупости! Не знаю, что ты задумала, но ты не добьешься своего! У тебя нет ни единого шанса, поняла?

– Не я начала это, святой отец. Я просто хочу положить этому конец. Вы сами говорили, что, если согрешил, надо покаяться. Покайтесь, и я больше никогда не потревожу вас. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Очень хорошо. Каюсь. Мне правда очень жаль, что так вышло.

– Вам следует покаяться не передо мной, а перед моим отцом, – ответила Мария, готовая к такому повороту событий. – И перед епископом.

– Кто ты такая, чтобы говорить мне, что делать!

– Покаяние в руках Господа, разве нет?

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, дитя! – помрачнев, повысил голос Сальваго. – Держись от меня подальше, Мария! – злобно добавил он. – Не заставляй меня идти на крайние меры, иначе тебе конец! Ты даже не догадываешься, что я могу тебе устроить!

– Вы и так уже устроили мне больше, чем я могла себе вообразить!

– Значит, у тебя бедное воображение!

Мария снова пошла во дворец епископа, но ее не пустили за ворота.

На следующее утро она дождалась, когда прелат выедет из дому в еженедельную поездку в Мдину, и запрыгнула в повозку сзади.

– Боже правый, дитя! – ахнул Кубельес, от испуга схватившись за сердце. – А нельзя ли заявлять о своем появлении как-то поспокойнее?

– Ваш ризничий не впустил меня, и у меня не оставалось выбора. Я знаю, что вы собираетесь сделать, – произнесла Мария таким спокойным, сдержанным голосом, что Кубельес заволновался по-настоящему – с обезумевшей бабой было бы легче разобраться.

– Я допросил отца Сальваго. Он заверил меня, что твои обвинения беспочвенны. Свидетелей произошедшего, кроме твоего отца, нет.

– Он не видел всего.

– Дон Сальваго говорит, что твой отец подтвердит его слова.

– Он вынудит моего отца сделать это.

– Значит, весь мир сговорился против тебя, дитя? Думаю, тебе следует молиться и просить прощения за лжесвидетельство.

– Молиться и просить прощения должен он, а не я, ваше преосвященство.

– Я знаком с Джулио Сальваго много лет. Он хороший слуга Церкви.

– И еще лучший лжец!

– Возница! – крикнул епископ, и возница тут же натянул вожжи и спрыгнул с козел. – А теперь, – твердо сказал Кубельес, – мое терпение иссякло. Оставь меня!

– Вы должны что-то сделать, – произнесла Мария, не двигаясь с места.

– Без сомнения, – кивнул Кубельес, – конечно, я стану молиться за тебя.

Епископ кивнул вознице, тот грубо схватил Марию за руку и вышвырнул на мостовую. Потеряв равновесие, она упала. Возница снова сел на козлы и принялся погонять мулов.

Поднявшись из пыли, Мария смотрела им вслед. Церковь дала ей свой ответ.

Якобус ничего не понимал. Казалось, что Мария в мгновение ока утратила весь свой огонь, свою искру. Она сидела в пещере совершенно одна и смотрела на пламя. Остальные обитатели пещеры сторонились ее. Иногда по ночам ему казалось, что он слышит ее плач. Интерес к козам она совершенно утратила. Он сшил ей одеяло из кроличьих шкурок. Мария приняла подарок с благодарностью, но без тени былой нежности.

Должно быть, думал Якобус, она изменила отношение к нему, потому что он невежда и слишком прост для женщины, которая умеет читать. Но дело, конечно, было не в этом, ведь он-то не изменился, а остался таким же, как и раньше. Якобус пытался разговорить Марию, но разговор быстро заходил в тупик.

Из дорогостоящего дерева, привезенного рыцарями ордена с Сицилии и позаимствованного у ордена Фенсу, Якобус смастерил лютню, собрав грушевидную деку из крохотных кусочков. Это был настоящий триумф упорства и терпения. С виду инструмент был просто замечательный, но звучал жутко. Над звуками лютни хохотали все, кроме Марии.

Не находя себе места, Якобус пожаловался Фенсу, который к этому времени уже узнал обо всем, что произошло, от Элли.

– Не беспокойся, Якобус. Ты тут ни при чем. Просто один человек… один человек глубоко оскорбил ее.

– Я убью его! – сжимая кулаки, воскликнул Якобус.

– Не получится, – и глазом не моргнув соврал Фенсу. – Он уже покинул остров и больше не вернется. Лучшее, что сейчас можно для нее сделать, – дать ей время. С ней все будет хорошо, вот увидишь!

Но Якобус не мог сидеть сложа руки. Ему хотелось расспросить Марию, показать, что ему не все равно, что она может положиться на него, что он всегда ее защитит. Но о таком разговоре не могло быть и речи. Даже если бы он и набрался храбрости, то не смог бы найти подходящих слов, чтобы выразить все, что чувствовал. Такие разговоры не были его сильной стороной.

Как-то раз в пещеру пришел ее отец. Подойдя к входу, он принялся звать ее. Сначала она делала вид, что не замечает его. Но это глупо, подумала Мария, потому что он все звал ее и звал. Я ничего плохого не сделала, сказала она себе, готовясь к очередной вспышке гнева, и спустилась по крутой тропинке туда, где росло рожковое дерево. Отец выглядел подавленным и от этого даже более опасным. В его голосе сквозило отчаяние.

– Прошу тебя, Мария, забудь обо всем этом. Перестань поднимать шум.

– Не я это начала.

– Но сейчас ты поднимаешь шум из-за того, что случилось.

– Чем он тебе пригрозил? Что выгонит? – спросила Мария и по глазам отца поняла ответ.

– Мне не важна эта работа, Мария, но твоя мать будет страдать.

– Пока из всех нас пострадала только я, отец.

– Ты сама в этом виновата. А теперь еще и втягиваешь в это других, – добавил он, и в его глазах снова блеснул гнев. – Я вырастил… – начал он и не закончил, остановившись, словно силы покинули его, словно он вдруг понял, что эти разговоры бесполезны, что дочь не урезонить ни поркой, ни избиениями, ни уговорами. – Тогда к черту всех нас! И все из-за твоей гордыни! Наш конец будет на твоей совести! – выкрикнул он и пошел прочь.

Мария смотрела ему вслед, чувствуя, как к горлу подступают слезы. Она казалась себя мелочной и глупой. Всем, кого она знает, от нее одни только неприятности. Да, она злилась на отца, но совершенно не хотела причинить вред ему или матери. И все же она знала, что дело еще не сделано. Ее гнев был сильнее чувства вины. Что бы там ни говорил Лука Борг, отступать ей было уже некуда.

Оставался только один путь, таинственный и непонятный. Все знали, что истинными хозяевами Мальты были рыцари ордена Святого Иоанна. Если кого-то надо было повесить, то этим занимались рыцари ордена. Если крестьянин крал кролика из чужих владений, то рыцари ордена приковывали его к веслу на галерах. Даже хаким из Университá преклонялся перед великим магистром. Мария смутно себе представляла, как именно орден связан с Церковью, но знала, что великий магистр вхож к самому папе. Говорили, что даже епископ не обладает таким влиянием в Риме.

Как бы то ни было, она была уверена, что орден заставит Сальваго поплатиться за то, что он совершил.

Она явилась к воротам форта Сант-Анджело и потребовала, чтобы ее пустили к великому магистру, ожидая, что паж прогонит ее.

– Его здесь нет, – презрительно ответил мальчик.

– Тогда я подожду.

– Жди сколько хочешь, лишь бы за воротами.

Она ждала несколько дней подряд, зная, что рано или поздно магистр выедет за пределы замка. Лишь через три дня ее заметил один из рыцарей, спросил, что ей нужно, а когда услышал ответ, сообщил ей, что великий магистр в Испании. Мария со злостью взглянула на хихикавшего пажа.

– А ла Валетт?

– Уехал по делам, – ответил рыцарь.

– К кому тогда обращаться, если у меня есть серьезная жалоба?

– На кого?

– На священника.

– К епископу.

Упав духом, Мария ушла из форта.

– Ты должна оставить все это в прошлом, – уговаривала ее Елена. – Тебе не победить его. Как ни старайся, ты не сможешь причинить ему такую же боль, какую он причинил тебе.

Отчасти Марии хотелось именно этого. Ей было отвратительно обивать пороги присутственных мест и залов, замков и церквей, пытаясь достучаться до высокомерных людей, которые не желали ее слушать и что-то делать. Она даже толком не понимала, чего именно хочет. Она и правда хочет, чтобы он покаялся? Или хочет отомстить ему? Хочет возмездия? Справедливости? Или чего-то другого? Она понимала лишь то, что ее боль не прекратилась, став каким-то бесконечным кошмаром. Ей казалось, что она постоянно ощущает его внутри, чувствует, как он терзает и разрывает ее тело. Иногда от воспоминаний о том дне она приходила в ярость. Иногда начинала рыдать.

Она ненавидела себя за слабость. Она ненавидела его за то, что он сильнее, за то, что ей приходится бояться его. В каком-то смысле она завидовала своей матери, которая умела прятаться от мира под платком и слезами. Ей бы тоже хотелось так спрятаться, но это было не в ее природе.

В конце концов, думала она, Елена права. Какая разница, чего она хочет, ведь ее голос все равно ничего не значит против голоса Сальваго, столпа Церкви. Христовой.

Глава 20

На этом все могло бы и закончиться, если бы не Очищение Пресвятой Девы Марии.

Из Европы подули ледяные зимние ветры. Стояло начало февраля, время праздника Сретения Господня, когда Благословенная Мать принесла младенца Иисуса в храм. По традиции в этот день все приходские священники Мальты и Гоцо встречались с великим магистром. Он обращался к ним с речью на злободневную тему, а потом они дарили ему богато украшенную свечу. С каждым годом свечи становились все более изысканными и великолепными, а местные свечные мастера соревновались за то, кому выпадет честь отлить ее. В стране, где отношения между орденом, аристократией и Церковью часто были натянутые, а крестьяне вообще оказывались бессловесными заложниками их борьбы, Сретение всегда праздновали пышно и с большой верой в лучшее. На праздник приходили не только священники, но и самые важные горожане, пускали туда даже простолюдинов. Эта церемония, повторявшаяся из года в год, и натолкнула Марию на очередную идею, и она тут же рассказала о ней подруге. Елена решила, что это отличная шутка, но вскоре поняла, что Мария настроена совершенно серьезно. Это была уже не просто месть, а чистой воды безумие.

– Не делай этого! – попыталась отговорить ее Елена. – Ты навлечешь еще больше неприятностей на свою голову! С тем же успехом можно пойти пописать на осиное гнездо!

– Ну что еще он может со мной сделать?

– Не знаю! И знать не хочу, и тебе не советую!

– Я все решила. Ты мне поможешь или нет?

– Конечно помогу, – со вздохом согласилась Елена.

Посреди ночи они прокрались в церковь Святой Агаты, запаслись всем необходимым, сложили в мешок и принесли в пещеру. Елена работала над свечой до тех пор, пока та не стала выглядеть в точности так, как хотела Мария. Потом Мария взяла нож, решительно порезала себе ладонь, накапала кровь на блюдце и завершила свое творение клочками козьей шерсти.

Отойдя подальше, она с гордостью посмотрела на то, что получилось. Несмотря на опасения Елены, Мария была непоколебима в своей уверенности. Стоило ей только вспомнить о нем, как любые сомнения тут же исчезали.

В четыре утра они тайком пробрались в церковь Святого Лаврентия при монастыре ордена Святого Иоанна, где и должна была состояться церемония. Темные своды церкви слабо освещались вотивными свечами и двумя масляными лампами, подвешенными на цепи к потолку. Стены церкви покрывали дорогие гобелены. Над священным алтарем висело изображение Дамасской Богоматери, которое хранилось у рыцарей со времен их исхода из Святой земли.

На деревянном столе перед алтарем уже стояло около двух дюжин свечей, принесенных сельчанами, желавшими, чтобы священник освятил их на Сретение. В самом центре, на серебряном блюде, покрытый алым дамасским шелком, разместили подарок от приходских священников для великого магистра. Мария сдернула покрывало, и девушки увидели творение Маттеуса Карноха, известного ювелира. Свеча была просто великолепна, отлита в форме форта Сант-Анджело. В основании крепости на барельефах из меди и олова были изображены религиозные сцены: Богоматерь, введение во Храм, кораблекрушение апостола Павла. Девушки взяли это удивительное произведение искусства и заменили его своим, а потом аккуратно вернули покрывало на место.

– Наша не такая большая, – заволновалась Елена.

– Зато она лучше, – отозвалась Мария. – Не переживай, никто не заметит подмены, все будут смотреть только на великого магистра! А потом будет уже поздно, – добавила она, пряча работу Карноха под стол, где ее скрывали складки скатерти, доходившие до самого пола.

За час до рассвета они вышли из церкви и остановились отдохнуть у низкой стены возле гавани.

– Теперь надо просто подождать, – сказала Мария.

– Не думаю… не думаю, что смогу, – слабо отозвалась Елена. – Мне нехорошо.

Мария посмотрела на пепельно-серое лицо подруги, у которой нервы были не такие крепкие, как у Марии.

– Иди домой, отдохни, – сказала Мария. – Увидимся вечером.

– Я не хочу оставлять тебя одну…

– Ерунда! Со мной все будет в порядке. Я просто спрячусь и посмотрю, как пройдет вручение, а потом расскажу тебе все до мелочей!

До рассвета Марии нужно было сделать еще одно дело – найти подобающую одежду. То, что ей требовалось, она легко взяла в доме родителей, даже не разбудив их.

Тремя часами позже началась служба. Старый великий магистр, одноглазый испанец де Омедес, умер, и состоялись выборы нового. Им стал француз Клод де ла Сангль, суровый и порядочный человек. Поверх простого черного плаща с капюшоном у него на шее сиял восьмиконечный золотой крест.

Его свита состояла из двадцати рыцарей, среди них бóльшая часть Священного капитула, в который входили главы лангов Оверни, Прованса, Франции, Арагона, Кастилии, Англии, Германии и Италии – восьми национальных групп ордена Святого Иоанна. За ними шествовали несколько рыцарей Большого креста – самые старшие и уважаемые члены ордена. Затем стояли избранные мальтийские аристократы, потом священники и простые братья, которые сидели на почетных местах вдоль нефа. Был там и Маттеус Карнох, с нетерпением ожидавший появления своего творения. Крайне редко на острове в одном месте собиралось столько представителей дворянства и Церкви одновременно.

В самом конце зала оставалось немного места для простолюдинов. Среди них и затерялась Мария Борг. Ее фигуру скрывал черный плащ, а лицо – барнуза. Одеяние было тяжелым, в нем было ужасно жарко и тяжело дышать. Ей приходилось все время поправлять капюшон и вуаль, но зато не было ни единого шанса, что ее кто-нибудь узнает.

Службу вел монастырский капеллан. Монах пропел песнь Симеона Богоприимца, его низкий голос гулко разносился под сводами церкви. Затем последовали молитвы и песнопения. Великий магистр произнес торжественную речь о примирении ордена и духовенства Мальты, объявил о планах постройки новых фортификационных сооружений и привоза больше зерна с Сицилии. Он говорил по-французски, поэтому Мария, а также три четверти присутствовавших дворян, монахов, священников и, конечно же, весь простой народ ни слова не понимали из его речи. Мария попыталась разглядеть Сальваго, но в церкви собралось слишком много людей. С сожалением она отметила отсутствие епископа Кубельеса, который, вообще-то, должен был сидеть на почетном месте рядом с великим магистром, но его заменял архидьякон Мдины, помпезный и недалекий человек.

Великий магистр закончил речь, четверо священников, в том числе архидьякон, встали с мест и двинулись к столу для вручения подарка. Взяв огромный серебряный поднос за четыре угла, они торжественно понесли его, затянув хорал, и поставили перед де ла Санглем.

– Ваше высокопреосвященство, во имя Отца и Сына и Святого Духа примите от нас этот дар – символ победы света над тьмой, – торжественно произнес архидьякон, и великий магистр благосклонно кивнул.

Собравшиеся в церкви подались вперед, чтобы разглядеть шедевр Карноха, произведение искусства, которому суждено навеки украсить алтарь часовни Святой Анны в форте Сант-Анджело. Такие свечи предназначались для услады глаз, их никогда не зажигали. Такие свечи делались на века.

Архидьякон изысканным движением сдернул с дара алое покрывало. Далеко не сразу все осознали, что предстало их взорам, и в церкви воцарилась звенящая тишина. Наконец кто-то ахнул, кто-то забормотал слова молитвы. Маттеус Карнох перекрестился и съежился в своем кресле.

Все собравшиеся лицезрели большой макет церкви Святой Агаты. На звоннице возвышалось серебряное распятие Джулио Сальваго с кроваво-красными рубинами. С распятия стекала настоящая кровь, окрашивая фасад самой церкви. Для тех немногих, кто не узнал распятия, на звоннице красовались инициалы «Д. С.». А под ними маленькими кровавыми буквами на фасаде было четко и красиво написано:

КАПЕЛЛАН ОСРАМИЛ ДОМ ГОСПОДЕНЬ

Великий магистр в гневе воззрился на архидьякона. Священник затрепетал и покраснел так сильно, что стал такого же цвета, как и отрез шелка у него в руках. Наконец, взяв себя в руки, он быстро прикрыл шелком свечу. По церкви прокатилась волна перешептываний и возгласов. Конечно, свечу увидели далеко не все присутствовавшие, однако увидевших было достаточно. Службу быстро свернули, песнопения опустили, проповедь забыли. Благословение длилось вдвое меньше обычного, давал его архидьякон. Он наконец обрел дар речи, но теперь тараторил так, будто у него горел язык.

Дворяне, рыцари и клирики прошествовали к выходу из церкви сквозь толпу расступавшихся перед ними простолюдинов. Спрятавшись среди них, Мария придерживала барнузу так, чтобы оставалась лишь узкая прорезь для глаз. Она разглядывала побелевшие от шока лица достойнейших мужей острова, искаженные яростью лица праведников, безразличные лица, втайне наслаждавшиеся грядущим скандалом, и наконец увидела то лицо, которое искала. Мария даже не знала, что принесло ей больше удовольствия: страдание, гнев или страх, читавшиеся на этом лице. Шел он неуверенно, на лбу блестели капельки пота, взгляд опущен в пол. Он ее не заметил.

Мария улыбнулась под покровом барнузы, но в ее улыбке не было радости. Она знала, что заставила его страдать. Нанесла удар, от которого он не скоро оправится. Но месть оказалась скорее горькой, чем сладкой на вкус. Этого было мало. Всего лишь раз в жизни она чувствовала настоящую ненависть – к тем, кто забрал Нико. Ненависть оказалась безграничной, и Мария знала, что и здесь будет то же самое. Ей искренне захотелось оставить всю эту историю в прошлом, последовать совету Елены и забыть о случившемся. Однако она сомневалась, что сможет так поступить, пока Сальваго ходит по земле. И все же эта маленькая победа принесла ей некоторое удовлетворение.

Мария не спеша прошлась вдоль южного берега в сторону утесов Дингли. На небе сияло солнце, согревая ее и напоминая ей о том, что жизнь продолжается. В первый раз за многие недели она услышала крики чаек и долго смотрела, как они кружатся в потоках воздуха. В первый раз за долгое время у нее в животе заурчало от голода.

Возможно, та свеча все же светила куда ярче, чем ей казалось.

День уже подходил к концу, Мария все еще была довольно далеко от пещеры, и тут она увидела дым, клубящийся у входа в тоннели рядом с рожковым деревом. Дым был черный, не похожий на дым очага. Мария бросилась туда, крича на бегу:

– Где вы? Елена? Фенсу? Вы в порядке?

Землю под деревом заливала кровь, повсюду валялись клоки шерсти.

Козы.

Мария ринулась в пещеру, но ей пришлось остановиться. Валил такой густой дым, что дышать было невозможно.

– Есть кто живой?

Тишина. Обернувшись, у воды Мария увидела Элли с четырьмя детьми и бросилась к ним, поскальзываясь и оступаясь, разбивая локти и коленки и даже не замечая этого. Элли стояла на мелководье и пыталась выловить из воды хоть какие-то вещи, пока их не унесло волнами. У нее был совершенно потерянный вид.

– Элли? Элли? Ты в порядке? Что случилось?

– Когда мы пришли домой, они уже уходили. Меня не забрали, потому что я с детьми. Но они увели Фенсу, и Елену, и Якобуса, и…

– Кто, Элли? Кто – они? Куда их забрали?

– Не знаю, – растерянно прошептала Элли. – Мой мизрах. Посмотри, что они сделали…

Она держала обрывок картины. Размокший в морской воде, он разваливался прямо у нее в руках. Элли попыталась выйти на берег, но споткнулась и разбила колено об острые камни. Кровь смешалась с морской пеной, и вокруг ее ног расплылось алое пятно. Мизрах или, точнее, то, что от него оставалось, упал на камни. Элли зарыдала и попыталась поднять его, но плотная бумага уже почти растворилась, цвета расплылись, фигуры на картине стали неузнаваемы.

Мария помогла ей встать. На берегу лежала кучка вещей, которые Элли удалось вытащить из воды. Любимую «Мегиллу» Фенсу, пергамент со словами на иврите, порвали и бросили в воду. Обломки железного горшка и осколки шофара, в который трубят на Рош ха-Шану. К хлопковому покрывалу для Шаббата пристал кусочек рога, ткань трепетала и билась на ветру.

– Кто это сделал, Элли? Сальваго? Он был здесь? – Мария схватила Элли за плечи, пытаясь вывести ее из шока. – Это был священник, Элли?

– Нет, – покачала головой Элли, прижимая к щеке обрывок мизраха. – Жандармы из Мдины. И еще кто-то. Кто-то из судей, по-моему. Сказал, что Фенсу украл подсвечник. Откуда он узнал, не понимаю. Подсвечник нашли, Фенсу так его и не переплавил. Я говорила, что надо переплавить, но он ему уж очень нравился… Сказали, что мы охотимся без разрешения. Это правда. А чье разрешение, кроме Господа, мы должны получить, чтобы добывать себе пропитание? Забрали шкуры в качестве улик. И этрог тоже забрали. – Медленно подняв глаза на Марию, Элли пришла в себя. – Они знают, что мы евреи! – вдруг ахнула Элли, зажимая рот рукой.

Мария с трудом удержалась на ногах, голова закружилась, земля закачалась у нее под ногами.

– Они знают, – повторила Элли. – Но почему они ничего не сказали? Жандармы только сказали, что Елена – блудница. – Элли снова впала в транс. – Только представь себе! Елена бы никогда… Якобус ударил его за такие слова, и его тоже забрали. Но он же еще ребенок, он не понимал, что делает… Мария, прошу тебя, помоги мне найти остатки мизраха! Фенсу так его любил, у него сердце разобьется, – забормотала Элли, шаря в камнях. – Они сожгли все, что не смогли сломать: солому, матрасы! И нас сожгут! Мне нужно где-то спрятать детей! Они сказали, что Фенсу отправят на галеры на три года за охоту без разрешения, если вообще выпустят из тюрьмы за кражу! Нет, тут что-то не так! Нельзя посадить человека в тюрьму, если ты его сжег! – бессвязно бормотала себе под нос Элли; ее тихий голос был почти неразличим в шуме прибоя. – Зарезали нескольких коз, сказали, что зажарят на Сретение сегодня вечером, а остальных забрали. Мария, они все забрали, все! И нас они тоже зарежут, зарежут, как коз!

У Марии голова шла кругом. Это я его сюда привела. Это я во всем виновата.

– Оставайся с детьми, Элли! Дождитесь, пока Коул и остальные не вернутся из Мдины, и бегите отсюда! Спрячьтесь! Я пойду к ним.

– Нет! Они спрашивали, где ты. Они хотят и тебя арестовать!

– За что?!

– Какая разница, – вытирая глаза, прошептала Элли.

На Марии все еще был непривычный утренний наряд – плащ и барнуза. Она поспешила в Мдину, пряча лицо и слегка сутулясь, как все женщины.

Елену она нашла на площади. Ее подвесили в ритуни, большой сети, закрепленной на балке. Обычно проституток просто выгоняли из города, в крайних случаях – секли розгами. Ритуни предназначалась для более серьезных нарушителей закона. Преступник мог провисеть в ней без еды и воды несколько дней. Внизу собрались зеваки, показывали на Елену пальцем, смеялись и дразнили ее. Некоторые из ее клиентов узнавали Елену и ускоряли шаг, уводя семью подальше. Поплотней запахнув барнузу, Мария подошла к сети и услышала тихий плач подруги.

– Елена! – прошептала Мария, и Елена тут же встрепенулась и вытерла глаза.

– Зачем ты сюда пришла?! Уходи! Они и тебя заберут! – хрипло прошептала она.

– Ты в порядке?

– Да, но очень хочу пить. У тебя есть вода?

– Сейчас принесу… – начала было Мария, но тут к ней подошел стражник и отогнал в сторону.

В тот вечер Мария пряталась до наступления темноты, а потом пробралась по опустевшим улицам обратно на площадь, высматривая стражников, которые иногда патрулировали улицы даже после закрытия ворот.

– Елена, я принесла воды! – шепнула она, поднимая бурдюк, но сквозь ячейки сети он не пролез, поэтому пришлось просунуть только горлышко.

– Спасибо, – сказала Елена тихим, охрипшим голосом, когда напилась. – Это все по приказу магистрата Буки, – с горечью сказала она. – Я напомнила ему, что и он побывал у меня в клиентах. Разумеется, он заявил, что это ложь, и сказал, что они вскипятят святую воду и ошпарят мне бедра и только потом отпустят.

– Это не Бука, – безутешно покачала головой Мария, – это дело рук Сальваго. Ты была права, Елена, а я ошибалась. Но я и подумать не могла… Зачем я это сделала?! Это я во всем виновата!

– Ты не сделала ничего плохого, Мария! Это все он! Не дай ему победить тебя!

На глаза Марии навернулись слезы. Она забрала у Елены бурдюк и схватила подругу за руку. Он уже победил, подумала она про себя, а вслух сказала:

– Ты знаешь, где Фенсу? И Якобус?

– Нет. Знаю только, что обоих высекли. Наверное, они в яме или в тюрьме.

В яму обычно кидали преступников после наказания.

Послышались чьи-то шаги, и Мария быстро спряталась. На площадь не спеша вышли двое мужчин. Они остановились, посмотрели на ритуни и сидящую в ней шлюху и, тихонько посмеиваясь, пошли дальше.

– Тебе лучше уйти! – сказала Елена. – Здесь ты в опасности!

– Вернусь завтра, – пообещала Мария и пошла к яме.

Заглянув туда, Мария никого не увидела. Значит, они в тюрьме. Туда без денег точно не пробраться, подумала она и прибежала обратно к Елене:

– Где у тебя в пещере спрятаны деньги? Они нужны мне на взятки!

– Они все нашли. Все забрали.

Мария была вне себя от горя и не знала, что ей делать. У Коула и остальных жителей пещеры денег наверняка нет. Больше помощи просить не у кого. Найдя укромное местечко на скалах около Биргу-Крик, она свернулась клубочком и лежала, слушая, как волны бьются о борта лодок. Заснуть ей не удавалось, ее мучило чувство вины и страх за друзей. Сколько жизней будет разрушено из-за того, что я решила отомстить ему?

Над полуостровом Шиберрас занялся рассвет, и Мария поняла, что ей остается лишь одно.

Она пришла туда сразу после рассвета. Она знала, что он будет ждать ее. Дверь в ризницу была приоткрыта. Собрав всю свою смелость, Мария вошла. Сальваго сидел за столом и смотрел на пламя догоревшей почти до конца свечи. Он повернулся к Марии, и она сразу поняла, что он тоже всю ночь не сомкнул глаз.

– Значит, вы такой трус, что будете вредить моим друзьям. А я думала, что вы просто снова изнасилуете меня, а потом убьете.

У Сальваго не дрогнул ни один мускул на лице. Молча он достал что-то из лежащего на столе холщового мешка. У Марии чуть сердце не остановилось, когда она увидела, что это, но виду не подала.

– Ах да, твои друзья. Идиоты, которые побывали в пещере, даже не поняли, что нашли, – медленно произнес он, крутя в руках шкатулку для хранения этрога. – Изящная работа. В ней ведь хранят этрог, если я не ошибаюсь? Удивительно найти такую вещь в пещере, правда? – Сальваго посмотрел на нее. – Кажется, ею пользуются евреи для своих грязных ритуалов. Кладут в нее какой-то фрукт, по-моему. – Он многозначительно замолчал. – А знаешь ли ты, Мария, что станет с евреями в Царстве Божьем?

– Не понимаю, о чем вы, – быстро ответила она. – Мои друзья – обращенные христиане. Я сама молилась вместе с ними. Если воры, ограбившие пещеру, отдали вам все, что нашли, где же распятие? Вот чему они молятся. Так они вам и скажут, и я поклянусь, что они говорят правду.

– Вот уж ни капельки не сомневаюсь. Ты наверняка готова жизнь отдать за них, – улыбнулся Сальваго. – Интересно, как на костре поведут себя детишки? Или твоя подруга… как ее там? Элли? Что она скажет, если ей к глазу поднести раскаленное железо? – спросил он и по глазам Марии понял, что победил. – Но это все такая морока. Я бы, конечно, пошел на все, чтобы выбить правду из твоих друзей. Но ты вполне можешь положить всему этому конец. Разве ты не понимаешь? Мне надо просто сказать жандармам, что вышла ошибка, и твои… обращенные христиане вернутся к своей обычной жизни. И я оставлю тебя в покое, Мария Борг.

– Чего вы хотите? – тихо спросила она, понимая, что ей не удается скрыть свой страх.

– Для начала поклянись, что перестанешь врать. Чтобы я ни о чем этом больше ни слова не услышал ни от кого.

– Я не вру.

– Прекрасно, – пожал плечами он. – Тогда разговор окончен. Мне пора. У меня еще много дел. Надо вершить правосудие над шлюхами, ворами и маранами.

Каждой клеткой своего существа Марии хотелось сопротивляться, но у нее не осталось выбора, ровным счетом никакого выбора. Елена подвешена в сети, Фенсу и Якобус в тюрьме. Все друзья, какие у нее только были в этом мире, в смертельной опасности из-за нее. Из-за нее одной.

– Не беспокойтесь, – сказала она и кивнула. – Я больше ни слова не скажу об изнасиловании.

– Этого мало, Мария, – встал перед ней Сальваго. – На колени!

– Пожалуйста! Не заставляйте меня делать это! Я больше никогда никому ничего не скажу! Даю слово, а я слово держу!

– На колени! – повторил он, и Мария медленно опустилась на колени на холодный каменный пол. – Изнасилования не было. Повтори.

– Изнасилования не было.

– Поклянись именем Спасителя твоего!

– Вы хотите умножить свои грехи, вынуждая меня совершить еще один? – тихо спросила она, уже не чувствуя даже боли.

– Говори!

– Не было никакого изнасилования. Клянусь!

– Именем Господа моего Иисуса!

– Прошу вас, не заставляйте меня! – прошептала она.

– Именем Господа моего Иисуса!

Мария закрыла глаза и почувствовала, как по щеке течет горячая слеза.

– Клянусь именем Господа моего Иисуса, – едва слышно прошептала она, но знала, что он услышал.

– А теперь ты пойдешь и скажешь то же самое епископу и навеки смоешь это пятно со своей души!

Обратной дороги нет, спорить уже было не о чем.

Конечно, она пойдет к епископу и все ему скажет. Конечно, она должна смыть это пятно со своей души.

Во дворец она ехала как в тумане. В голове все смешалось. Сначала они тряслись в повозке, потом их впустил ухмыляющийся ризничий, и они зашли в покои епископа. Она снова упала на колени, слезы струились по ее щекам. Доменико Кубельес, с добротой и сочувствием на лице, исповедал ее, и она созналась, что солгала. Он прикоснулся к ее лбу и перекрестил, отпуская грехи. Потом помолился за спасение ее души. Возрадуйся, дитя мое. Теплое молоко в серебряной чаше, чтобы унять ее слезы. Вручи свою душу Господу. Обратно в повозку ей помог сесть отец Сальваго, прикасаясь к ней бережно, как к фарфоровой статуэтке. Спустя минуту, час или год, когда он сказал ей, что пора выходить, его лицо исказилось от страха? Или от гнева? У него и правда в глазах стояли слезы, когда он уходил, а жандарм уводил ее, взяв за плечо?

Она не помнила. Все происходило будто во сне. Все смешалось, потерялось в скрипе железных петель, когда на нее надели тяжелые колодки и она повторила слова, которые ей велели произнести, она повторяла их раз за разом, во весь голос, даже когда горло сводило судорогой, а губы совсем потрескались, она повторяла их три дня подряд, чтобы их услышали все: рыцари, священники и простой народ.

Я соврала про дона Сальваго. Стоя на коленях под безжалостным палящим солнцем, она повторяла эти слова снова и снова и плакала, и все видели глубину ее раскаяния. Я соврала про дона Сальваго. Пусть Господь сжалится над моей душой.

Священник сдержал слово.

Елену, Фенсу и Якобуса отпустили в один день с ней. Она была рада, что ни они, ни другие жители Мекор-Хаким не видели ее в колодках. Ее видел только отец. Как-то вечером она подняла глаза и заметила его на другом конце площади.

Жандармы сказали, что все их имущество, включая коз, конфисковано. Они вернулись в Мекор-Хаким и начали жизнь заново.

Якобус рассказывал героические истории о том, что перенес в тюрьме, морщась, когда Элли промывала оставшиеся на спине кровавые следы от плетей, но стараясь не ударить в грязь лицом перед Марией. Теперь он восхищался ею еще больше, чем раньше. Он попал в тюрьму, защищая честь Елены. В открытую они об этом не говорили, но Якобус понимал, что у Марии тоже были неприятности, и он решил, что ее взяли по той же причине.

Елена сидела у источника, держа в руках кусочек обугленной материи – все, что осталось от ее вещей. Мария сидела рядом в полном отчаянии, так как понимала: у Елены отобрали все, что у нее было. Деньги, свечи, коз – все. У Елены самой в глазах стояли слезы, но она все равно пыталась утешать Марию, зная, как подругу гложет чувство вины.

– Помни, что во всем виноват священник, а не ты, – говорила она. – Он забрал у нас только наше имущество, но не наши мечты.

В пещере было больше тайников, чем жандармы смогли бы обнаружить и за целую неделю, и Фенсу обнаружил менору, надежно спрятанную подальше.

– Ты должен разбить ее, – сказала Мария, оставшись с ним наедине. – Дон Сальваго нашел шкатулку для этрога. Он все знает.

– Я и так слишком часто отрицал свою веру, – поначалу отказывался Фенсу. – Возможно, пришло время быть готовым умереть за нее.

Но у него была Элли, и дети, и все остальные. В конце концов он прислушался к ее доводам, и они с Коулом развели жаркий костер и расплавили менору, а на вырученные от продажи серебра деньги купили все самое необходимое.

– Однажды мы все восстановим, – просто сказал он, глядя в огонь. – Наш дом – Мекор-Хаким, источник жизни. У нас будет новая менора.

Мария черпала силы из их силы, но, глядя на плавящуюся в огне менору, понимала, что ей нужно сделать еще кое-что. Она не могла позволить дамоклову мечу вечно висеть над их головами.

Она долго продумывала свой план, проверяя каждую деталь. Вместе со всеми собирала траву песколюба, чтобы набить ею тюфяки, помогала очищать пещеру от пепла и золы, выбирала мусор из источника. Фенсу купил новые ложки, горшок для жаркого и все самое необходимое. Мария, Елена и Якобус ходили в поля в поисках диких коз, чтобы завести новое стадо. Медленно, но верно жизнь возвращалась на круги своя.

Воскресным утром, еще до рассвета, Мария тихо пробралась к устью одной из дымовых труб пещеры, где хранилось оружие. Нащупав расселину в скале, она пошарила там и достала аркебузу, старинное испанское кремневое ружье. Поискав еще немного, она нашла порох и мешочек с дробью, завернула все в подол платья, пролезла через дымоход и вышла через один из потайных ходов. Потом спрятала все в ущелье и вернулась в пещеру.

Никто даже не заметил, как днем, поддерживая огонь в очаге, она взяла горящий уголек и положила его в маленькую жаровню – металлическую коробочку с дырками для воздуха. Чуть позже она сказала всем, что пойдет на прогулку, забрала из ущелья оружие и пошла к дороге из Мдины в Биргу, продолжая прокручивать в голове свой план. Молиться она не стала, ибо боялась, что усомнится и решимость покинет ее. Когда дело будет сделано, она заложит тело камнями, и никто никогда не узнает, что с ним стало.

Теперь ей хотелось лишь одного: положить этому конец.

Мария нашла груду камней с карьера, которые кто-то сбросил возле скал. Здесь было достаточно мест, где она могла спрятаться и иметь хороший обзор дороги из Мдины. Скоро он будет возвращаться по этой дороге в Биргу после еженедельного визита к сестре.

Мария достала ружье. Раньше она никогда не стреляла, но много раз упражнялась с аркебузой во время учебных тревог, которые устраивал Фенсу, поэтому хорошо знала, что делать. Ружье показалось ей тяжелым и неудобным, но Мария не спеша приступила к делу. Времени у нее было достаточно.

Насыпав порох в ствол, она засунула туда свинцовый шарик. Вставила фитиль на место, всыпала затравочный порох в пороховую полку. Когда все было готово, Мария проверила, что уголек в жаровне все еще тлеет, прикрыв ее ладонью и заглянув в одну из дырочек.

Там, в темноте, красным светом мерцал уголек.

Темно-красным, как рубины на распятии.

Темно-красным, как запекшаяся кровь.

Теперь оставалось только ждать.

Прошел почти час, и на дороге появились клубы пыли. Сердце Марии заколотилось, она вжалась в скалы и запалила фитиль угольком. Тот затрещал, потом стал гореть более равномерно, прямо над пороховой полкой. Оставалось только нажать на спусковой крючок.

Наконец он появился в ее поле зрения – спокойное лицо ничего не подозревающего человека, погруженного в свои мысли. Мария попыталась не отвлекаться на него, не терять необходимой сосредоточенности. Она подняла ружье, руки задрожали от тяжести, уперла приклад в плечо, а ствол для надежности положила на камень.

Сейчас ты умрешь за то, что сделал с Еленой, Фенсу и Якобусом. Тщательно прицелившись, Мария рассчитала, где он окажется, когда ей надо будет нажать на спусковой крючок.

Сейчас ты умрешь за то, что сделал со мной.

Он подъехал уже довольно близко, копыта осла стучали по каменистой дорожке, повозка подпрыгивала на ухабах. Ей в глаза попал дым от пороха, Мария быстро протерла их и поморгала, пытаясь смахнуть навернувшиеся на глаза слезы. Прицелилась прямо в центр груди – в висящее на груди распятие – и с удивлением заметила, что у него появилось новое. Видимо, старое носить было не с руки, в чем бы там ни покаялась эта шлюха.

Ладони вспотели, но руки делали свое дело. Во рту пересохло, как в пустыне. Мышцы болели от усилий держать ружье неподвижно. Мушка, казалось, живет своей жизнью, прыгая с распятия на живот, а потом на кончик носа. К тому же еще и повозка все время подпрыгивала на дороге. Наконец, сделав глубокий вдох, Мария нажала на спусковой крючок. Запал коснулся пороха, и ружье выстрелило.

Тяжелый свинцовый шарик вылетел из дула и ударил Сальваго в голову в тот же самый момент, когда раздался выстрел. Погода стояла безветренная, поэтому облако дыма долго не рассеивалось. Отдачей Марию отбросило на спину, и она лежала на камнях, оглушенная и задыхающаяся. Плечо отчаянно болело, рядом с ней в пыли валялась аркебуза. Задыхаясь, Мария с трудом встала и выглянула из-за скалы.

Сальваго сидел на козлах. Он удивленно дотронулся рукой до того места, где пуля царапнула кожу, а потом посмотрел на окровавленные пальцы. Медленно до него стало доходить, что произошло. Он привстал и осмотрелся.

И тут он увидел ее.

Мария понимала, что у нее нет времени перезаряжать ружье, но под джеркином на поясе висел нож. Если он бросится на нее, она его просто зарежет. А пока она взяла камень поувесистей и стала ждать, с вызовом глядя на него, провоцируя его подойти, и боясь, что он это сделает.

Он не двигался с места. Она бросила в него камень и попала в плечо. Взяла с земли следующий камень.

Сальваго продолжал сидеть совершенно неподвижно и смотреть на нее. На секунду Марии показалось, что он пытается что-то сказать ей. Священник сглотнул и зашевелил губами, но слова умерли где-то глубоко внутри.

Он хлестнул осла и через минуту исчез.

Отъехав подальше, Сальваго остановился и вылез из повозки. От шока его стошнило. Может быть, послать за ней жандармов, подумал он, хотя какой в этом смысл.

Она попыталась отомстить, но у нее ничего не вышло. А что с ней будет дальше – уже не важно. Тем вечером он попрощался с сестрой и ее мужем и теперь ехал в гавань. Вскоре он поднимется на борт корабля с зерном, отбывающего в Сиракузы, а там пересядет на другой, следующий в Чивитавеккья.

Врата Рима.

Врата Ватикана.

В конце концов Святая церковь призвала своего сына и готова принять его в свои объятия.

Книга четвертая. Аша

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Господина Славного Царства, султана Ахмеда

В чем разница между турками и османами? Все очень просто. Турком можно стать только по праву рождения. Осман же – подданный империи. Осман – это состояние ума.

Это самое состояние ума потомков чресл Эртогрула, вождя небольшого племени, которое помогло анатолийцам победить монголов. Его сын Осман первым получил меч султана – меч дома, носящего его имя, имя османской династии.

В пророческом сне Осман увидел, что его потомки будут править огромным царством, центром которого станет Константинополь и власть которого превзойдет все великие империи прошлого: персов, римлян и арабов. Он увидел, что царство это раскинется от Кавказа до Балкан, а подданные будут черпать воду из Нила, Тигра, Евфрата и Дуная. Он видел, как на севере империи падает снег, а на юге бушуют песчаные бури.

Решив воплотить эту мечту, Осман объединил разрозненные кланы туркмен, суровых кочевников, которых называли гази и которые скакали по степям Евразии на выносливых низкорослых лошадях. Монголы оттеснили эти племена на запад. Турки проникли в Анатолию и по приказу султана начали осаждать границы Византийской империи, восточной части бывшей Римской империи, которая уже и так была близка к распаду.

Третий султан по имени Мурад закрепился на полуострове Галлиполи у европейского побережья Дарданелл, и оттуда его армии стали совершать набеги на Европу, чем привлекли внимание ее вздорных хозяев. Один за другим византийские города покорялись османам, которые вскоре захватили всю Анатолию, Балканский полуостров и Крым, в конце концов взяв под контроль практически все Черное море.

Наконец, собрав достаточно сил, они двинулись на главную цель – Константинополь. Известный с античных времен под названием Византия, город стоял на пересечении множества путей, морей и континентов, культурных и торговых связей. В 1433 году Мехмед, седьмой султан османов, осадил город с применением артиллерии, причем его канониров обучали европейцы. Ученики превзошли своих учителей, и город, который веками не сдавался под натиском гуннов и славян, арабов и аварцев, все же пал под огнем орудий Мехмеда.

На этом завоевания не закончились. Девятый султан Селим, известный как Селим Грозный, победил армии мамлюков, присоединив к Османской империи Дамаск и Каир, Палестину и священный город Иерусалим, а затем Арабский полуостров со священными городами Меккой и Мединой. Благодаря этим завоеваниям султан Османской империи стал калифом, духовным лидером ислама.

Процветание империи было связано не только с военной мощью или улыбкой фортуны. Первый султан империи Осман заложил основы для ее развития, принципы, которым следовали его преемники и которыми руководствуются и по наши дни: справедливость прежде силы и богатства, а также терпимость ко всем народам, населяющим землю. Под османским владычеством жили люди разной религиозной, расовой и культурной принадлежности. Сама империя была мусульманской, а султан был первейшим защитником истинной веры, но во многих областях империи существовали другие религии. Османы их не запрещали, а просто облагали налогом. Суннитский меч нашего султана неизменно карал лишь язычников и еретиков-шиитов.

Второй султан Османской империи Орхан начал практику использования христианских наемников для сражения с кочевыми племенами, что впоследствии привело к появлению девширме – системы набора самых умных и сильных мальчиков из христианских семей с Балкан и из других провинций. Гениальность этой системы состояла в создании касты одаренных, образованных мужчин, которые были преданы одному султану, что позволяло ему уделять больше внимания делам имперского значения, а не придворным интригам, мучившим все прочие династии. Возможно, девширме более, чем что-либо другое, способствовало расцвету Османской империи. В Европе можно было оставаться невеждой и не обладать силой характера, но занимать высокие должности по праву рождения, а куда более одаренные люди навсегда оставались крестьянами в силу своего происхождения, а в Османской империи продвижение происходило лишь по заслугам и способностям.

К моменту прихода к власти десятого султана Сулеймана османская мечта сбылась: империя, которой он правил, не имела равных за всю историю человечества.

Из тома II. Дом Османов. Султаны

Глава 21

Топкапы. Стамбул

Меня называют Аша.

Это персидское имя, которым меня нарек господин Тургут. Оно означает «защитник огня».

Не бойся, Мария. Я все еще Нико.

Я никогда не забываю о тебе и каждый вечер молюсь о том, чтобы и ты не забыла меня. Я верю, что тебе сопутствует удача, а также нашим матери и отцу.

Я живу в серале, Обители Блаженства, бриллианте в короне Стамбула, Обители Счастья. Над воротами дворца написано: «Да сделает Аллах вечным царство хозяина его». Хозяин – падишах Сулейман, Господин обоих миров, Тень Бога на земле, Властитель шей человеческих. Каждый раз произнося его имя, я должен повторять все это. Есть у него и другие титулы, и лучший из них – Кануни, или Законодатель, ибо это действительно отличает его от прочих смертных.

Я пишу это при свете свечи, спрятавшись под одеялом. Сейчас три часа ночи – так говорят мне песочные часы, отмеряющие нам время для молитвы. Другого времени писать тебе у меня нет. Мы заканчиваем службу около полуночи и встаем с рассветом, а днем каждую секунду находимся под надзором. Даже сейчас мне грозит не просто наказание, а смерть. С вышек за нами наблюдают евнухи. Они ревностно выполняют свою работу, но даже они не могут следить за всеми постоянно. Большую опасность для меня представляет паж ключа, который вместе со стражниками обходит дозором наши дормитории. Если меня застанут за письмом в час, предназначенный для сна, его плеть рассечет мой живот. Если он прочитает это письмо, то я лишусь головы, ибо мысли, которые я хочу записать, запретны и вместо Аши все сразу увидят лжеца Нико. Здесь никто не знает, что я родом с Мальты. Попав сюда, я солгал, чтобы найти работу на верфях и сбежать. Увы, судьба не была ко мне милостива, и я остался, но они считают меня венецианцем. И все же я должен писать, должен доверять свои мысли бумаге, чтобы они стали реальными, иначе, боюсь, я могу навеки потерять тебя.

Я писал это письмо в голове тысячи раз, но лишь теперь, через три года, могу начать писать его. Разумеется, сначала я писать не умел. Султан обучил меня письму через своих учителей, как он учит всех своих детей. Кроме музыки и поэзии, нас учили греческому и персидскому, турецкому и арабскому, а особо способных – даже итальянскому и испанскому, чтобы в один прекрасный день, когда мы станем повелителями всего мира, наши подданные понимали нашу речь.

Ля Иляха илля Ллах ва Мухаммадун расулю Ллах! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его!

Я выбрал эти слова просто потому, что у меня они получаются красивее всего. Должен признать, я пишу их с гордостью. Говорят, моей руке дано выводить самые красивые буквы во всей школе, талант каллиграфа здесь очень ценится. Мы молимся пять раз в день, и пять раз в день я повторяю эти слова. Мои губы произносят их, но мое сердце молчит.

Я все еще Нико.

Научиться писать легко. А вот украсть перо, бумагу и чернила сложно. За всем постоянно наблюдают. Особые люди следят за всеми подробностями жизни во дворце. Специальный человек следит за бумагой, другой – за перьями, третий – выдает чернила, и если что-то не сходится, то головы летят с плеч. Раньше у меня не было подходящего тайника, где я мог бы хранить письмо, когда напишу его. Я проводил все время в Кючюк ода, или Малой палате, где за мной наблюдали, даже когда я шел справить нужду. Теперь меня повысили до второй ступени под названием Бююк ода, или Большая палата. Мы живем в дормитории. Это огромное каменное здание. Иногда здесь дрожит земля, поэтому стены покрыты трещинами, а значит, в тайниках тут нет недостатка. Одна такая трещина есть рядом с моей постелью, и я могу прятать там всякие мелочи, прикрывая затем камешками. Поэтому при любой возможности я буду писать тебе понемногу. Я молюсь о том, чтобы однажды встретить торговца, которому смогу доверять, и тогда я попрошу его передать тебе это письмо, ты получишь его и прочтешь.

Я учусь в школе Эндерун, которая находится во дворце. Говорят, это лучшая школа на всем свете. Сюда меня привел Тургут-реис – да-да, тот самый Тургут, который набегами разоряет наши острова! «Забудь свое прошлое, – сказал он мне в день нашего знакомства, – ибо оно не существует». Он стал моим покровителем при дворе Сулеймана, но однажды я убью его. Клянусь, я сделаю это! Что бы он ни говорил, прошлое у меня есть: я все еще Нико, и это письмо тому доказательство!

В один год со мной сюда привезли шесть тысяч мальчиков моего возраста, отобранных по всем владениям султана, от Египта до Балкан. Все они мечтали попасть в эту школу, где когда-то учился и сам падишах. Ага щупали наши черепа в поисках ушибов, мы проходили разные испытания. Из шести тысяч отобрали сто человек, и я стал одним из избранных. Судя по всему, мой череп достаточно правильной формы для дома Османов, а мое лицо, как все говорят, приятно глазу. Теперь я ичоглан, личный паж султана.

Остальных мальчиков, которые не вошли в число избранных, послали в школы за пределами дворца. Самая простая из них находится в Галлиполи, там обучают морскому делу. Я думал притвориться дурачком, чтобы меня отправили туда, ведь из той школы будет легче сбежать, но перед уходом Тургут сказал мне: «Ты пытаешься одурачить их, но произведи на них хорошее впечатление. От этого зависит твое будущее и твоя жизнь». Я сказал, что не пытаюсь никого одурачить, но он лишь улыбнулся в ответ. С облегчением я думаю о том, что среди всех людей лишь он способен читать мои мысли и заглядывать в мое сердце. Искандер, мой лалá, то есть наставник, подозревает, что я не тот, за кого себя выдаю, и, хотя ему нет равных в воинском деле, умом ему никогда не сравниться с Тургутом. Искандер пытается вывести меня на чистую воду, проверяет, испытывает, но у него ничего не выходит. Я бы мог дурачить его дни напролет, а вот с Тургутом так не получится. Он все понял, но по недоступным моему разумению причинам не выдал меня. Его покровительство много значит для меня, и несмотря на то, что он уже давно отправился на войну с флотом неверных – прошу прощения, сестра, наших христиан, – я верю ему. Он был прав: здесь не важно, кем ты родился, важно лишь, что ты собой представляешь. Даже мальчик столь низкого происхождения, как я, может стать великим визирем – вторым человеком в империи после самого султана. Османы плохо относятся к проигрышам и неудачам. Плохая учеба ничего не принесет, чего-то добиться можно лишь благодаря хорошей учебе, усердию и совершенствованию. Я должен добиться успеха, а тогда найду способ сбежать. Вот что я повторяю во время молитвы. Когда-нибудь у меня появится шанс, и я не упущу его.

Я хочу стать реисом галеры. Нет ничего свободнее моря, нет ничего более достойного, чем вести корабль в битву, нет вкуса слаще, чем вкус победы над врагами. Бог свидетель, когда у меня будет своя галера, я смогу отправиться, когда и куда пожелаю. Если у меня будет своя галера, то я смогу обратить свои орудия на Тургута или на любое торговое судно. Если у меня будет своя галера, я буду сам себе хозяин. Клянусь тебе, что в один прекрасный день сам султан проводит меня через Врата Величия в бухту Золотой Рог, где я взойду на борт этой галеры. Он будет думать, что я стану действовать в его интересах, но на самом деле я уплыву и смогу сам вручить тебе это письмо. Вот ради чего я играю с ними в феникса – они пытаются убить христианского мальчика по имени Нико и из пепла его души воскресить мусульманина по имени Аша.

Здесь со мной хорошо обращаются, особенно по сравнению с моей прошлой жизнью в Алжире. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, как мне жилось там, хотя очень хочется забыть об этом. Большинство рекрутов здесь славяне с Балкан или с завоеванных тюркских территорий. Здесь нет евреев или цыган, но есть богемцы и венгры, поляки и русские, черкесы и французы. С Мальты, кроме меня, нет никого.

Как и я, все пажи по рождению христиане, которых забрали в качестве девширме, дани. В отличие от меня, все они приняли ислам. Они должны сделать это добровольно, иначе последствия будут ужасными. В тот год, когда я попал сюда, один паж решил, что не сможет добросовестно следовать божественному пути. Он был еще недостаточно большой, чтобы служить рабом на галерах султана, а это хуже смерти, поэтому его лала решил смилостивиться над ним и просто отсек ему голову. На глазах у всех остальных. Его голова скатилась к моим ногам, и взгляд невидящих глаз уставился прямо на меня. Я чувствовал, что он порицает меня, даже после смерти. Мне стыдно, что я не проявил такой же силы веры. Тешу себя надеждой, что ты не осудишь меня за то, что я не отдал все за моего Господа и не вышел из этого места через Врата Смерти.

Почти все, кого забрали в качестве дани, станут янычарами. Если мне не удастся стать реисом галеры, то я хотел бы стать агой, начальником янычар, но пока надо мной все смеются и говорят, что мне предначертано писать, заниматься наукой и жить при дворе. Мои учителя говорят, что я рожден, чтобы писать историю османов, а не творить ее. Они говорят про Ашу, так как Нико не намерен делать ни того ни другого. Янычары – лучшие солдаты султана, элита элит. На всем свете с ними могут сравниться разве что рыцари ордена Святого Иоанна, хотя я и то не уверен. Они просто сверхлюди. В совершенстве владеют луком, мушкетом и ятаганом, большинство говорит на четырех языках. Я видел, как их всех собрали в первом дворе и они часами стояли без движения и звука, сложив руки в молитвенном положении, подобно святым. В белых фетровых шапочках они напоминали мраморные изваяния. Но нет, они не статуи, они сражаются за султана от Трапезунда до Дамаска, от Будапешта до Смирны. До начала учебы в доме Османов я даже не знал, что в мире есть такие города. Закончив свое обучение, янычары покидают казармы в сапогах, подбитых железными гвоздями, а в руках несут факелы, пылающие во имя ислама. Говорят, что они наполовину из железа, а наполовину из огня. Говорят, что однажды они пойдут на Рим, захватят папу и сделают ему обрезание. Я не верю в такое святотатство, но если кто в мире и способен совершить такое, то разве что янычары.

Нас учат ездить верхом и стрелять, метать копье и бороться. Правду говорят, в физических занятиях я действительно не равен албанцам – они самые неукротимые из всех мальчиков – или даже сербам, хорватам. И боснийцам – их дух будто бы рожден для войны! Я всегда стараюсь выйти из схватки с ними победителем, но обычно первой проливается моя кровь. Сейчас мне удается всегда побеждать только в играх на запоминание, в которые с нами играют учителя, чтобы сделать нашу память идеальной. Они показывают нам двадцать камней разного цвета в разном порядке, потом перемешивают их и просят выложить как было. Я всегда могу сделать это безошибочно с первого раза. Только я. Иногда мне кажется, что память – это мое проклятие. Я помню все: каждое слово, каждую историю, которую когда-то слышал, каждую суру и каждый стих. В этой школе я больше хотел бы добиваться успехов в физической подготовке, потому что друзей здесь находят благодаря силе, а не хорошей памяти. Однако мои способности дают мне преимущество. Я учусь быстрее других и за месяц смог освоить то, на что у других уходит полгода, а с годами это преимущество будет лишь возрастать, потому что мудрость станет куда важнее физической силы. Все предметы даются мне легко. Кроме языков, мы изучаем ишарет – язык жестов, используемый при дворе, а также историю, геометрию, географию, математику и законы и, разумеется, шариат.

Главного белого евнуха зовут Кызляр-ага. Он хранитель ворот и глава нашей школы. Жестокий и беспощадный толстяк уже не раз вызывал меня к себе для проверки. Проверке подвергаются в основном мои нервы, потому что навлечь на себя его недовольство боятся все, ибо он ужасен в гневе. Видимо, я прохожу его проверки достаточно хорошо, так как пока он ни разу не приказал высечь меня или отрубить голову, слава Аллаху! Не обращай внимания, я привык здесь так говорить.

О Мария, песочные часы уже наполовину пусты! Близится час, когда муэдзин призовет нас на молитву, а я еще о многом должен тебе рассказать! Моя рука не поспевает за моими мыслями.

Четыре раза в год мне, как и всем пажам, выплачивают жалованье, а дважды в год выдают новую одежду: два нарядных алых кафтана и легкие хлопковые рубахи на лето. Я ношу шапку, а волосы у меня отросли, как у Иосифа, сына Иакова, во время долгих лет рабства. Длинные волосы должны напоминать нам о том, что мы рабы султана. В этом нет ничего постыдного, так как все мужчины и женщины – рабы султана. Пажам не позволено отращивать бороду, ибо борода – символ свободы. Впрочем, мне это не важно, ведь у меня на лице волосы все равно не растут.

Раз в неделю нам положено посещать хамам, баню. Впервые я столкнулся с этой пустой тратой времени в Алжире, а тут с этим еще хуже.

Сначала мне не нравилось мыться, но теперь я с удовольствием вдыхаю ароматы бани и мускуса и привык к чистоте. В шелковой одежде и без грязи, думаю, ты бы меня не узнала. От меня пахнет, как от розы. Даже мою одежду стирают душистым мылом. Еды здесь так же много, как и прочих чудес. Османам неведом голод. Здесь растут фиги и дыни, сливы, груши и даже красная вишня. Здесь подают рыбу-меч на виноградных листьях и шашлычки из баранины. Я видел такое собственными глазами, но должен признать, что нас кормят чаще всего рисом, бульоном и кунжутным маслом. Однако еды всегда предостаточно, а если мы хорошо себя ведем, то получаем еще и сладости.

На всей земле нет места прекраснее, чем это. Рай атласов и шелков, белого мрамора и розовой яшмы, тисненой кожи. Все покрыто позолотой и изразцами, перед цветами которых меркнет даже сотворенная Аллахом радуга.

Сераль имеет вытянутую форму и с трех сторон окружен водой. Иногда по вечерам мне удается забраться на крепостной вал. Я сижу там и наблюдаю за солнцем и луной, за бесчисленными звездами и бесчисленными кораблями, бороздящими Босфор. Мне кажется, я мог бы смотреть на все это вечно, но я напоминаю себе, что вижу лишь два континента и два моря царства нашего султана и это еще далеко не все. Истинное величие невозможно ни увидеть, ни представить.

Я видел лишь небольшую часть дворца, но могу сказать, что он больше, чем весь наш Биргу. И куда зеленее, что, впрочем, как ты понимаешь, несложно себе представить. Это настоящие райские кущи с фонтанами и бассейнами, повсюду растут деревья и цветы со всех уголков света: тюльпаны и розы, сирень и гиацинты, самшиты и нарциссы – цветы, названия которых когда-то были мне незнакомы, как и их вид и запах. Днем воздух оживает благодаря их краскам, а ночью – благодаря сладким ароматам.

Тут повсюду бродят павлины и страусы, гуляют газели и олени. В фонтанах сверкают золотые рыбки и серебристые карпы. Я пил свежую воду из фонтанчика из чаши на шелковом шнуре. Чаша была золотая! Каждый день во дворец приходят вереницы посланников с дарами для султана.

Посланники приезжают из величайших дворов Европы, из Франции, Венеции и России, но Великолепным они все называют султана, а не своих правителей. Дары передаются главному хранителю, и их такое несметное количество, что султан увидит далеко не все. По подаркам видно, насколько поклоняются ему дарители. В основном я знаю об этом лишь по слухам, но собственными глазами видел изумруд размером с яйцо. Бриллиантов здесь как песка под ногами султана, а в его карманах всегда достаточно асперов и золотых монет, чтобы раздавать их своим подданным. Пажам, в обязанности которых входит раздевать султана перед отходом ко сну, разрешается оставлять себе все, что ему оказывается не нужно. Я бы от такой работы не отказался.

Жизнь в серале продумана до мелочей, и вся вращается вокруг своего центра – Великого Господина, каждая прихоть которого исполняется, а желания предвосхищаются и удовлетворяются еще до того, как он успел чего-либо пожелать. Каждый день ему приносят свежайшую воду из источника в холмах над Эюпом, а охраняют султана янычары. У него есть податель маринадов и хранитель королевского подноса, чья единственная задача – подавать падишаху серебряную ложку. Есть точильщик ножниц и хранитель платьев, главный мастер тюрбанов и хранитель орнаментов имперского тюрбана. Эти пажи, к коим, возможно, присоединюсь и я, когда-нибудь станут министрами, визирями и бейлербеями – и каждый будет владыкой в своем царстве. Их так много, всех и не перечислить: мастер салфетки, пажи, которые стоят у постели султана с зажженными свечами в руках, чтобы не дать наемным убийцам напасть на падишаха во сне. Есть те, кто охраняет его сон и следит, чтобы ночью простыни на его ложе никогда не сминались. У них нет никаких других занятий, кроме как следить за тем, чтобы его величество никогда не ощутил ночной прохлады. В один прекрасный день, если я буду хорошо писать и учиться метафизике и геометрии, то удостоюсь чести собственноручно поднести Властителю Времени какое-нибудь изысканное яство. Пока я вижу его только издали – словно проплывающее по небу облако. Если падишах идет в нашу сторону, тут же раздается тихий свисток – сигнал, что нам следует спрятаться и не обременять взгляд султана своей заурядностью.

Конечно, у султана есть главный повар и контролер масла. Только у главного кондитера здесь четыреста подручных и пятьдесят дегустаторов, которые следят за тем, чтобы уста султана не осквернил яд. Бесчисленные сотни поваров кормят всех, кто живет здесь – в центре правления, учебы, закона и религии – в саду Аллаха, в центре мира. Одной рукой (и с помощью трехсот подручных) бостанджи-баши, главный садовник, следит за цветами и кустарниками, а другой держит ятаган государства, которым без промедления срубает головы предателям и возмутителям спокойствия. Головы бросают в кипяток, просаливают и вывешивают на ворота, через которые проходит Цветок империи. Так устроен сераль Сулеймана: сверху – кровь, снизу – шелка.

Здесь можно найти кого угодно, лучшие мастера своего дела с достоинством трудятся на благо империи: доктора и философы, астрологи и зодчие, плотники и разносчики воды, пилильщики и конюхи. Сулейман – отец всем нам.

Помимо остальных предметов, я обучаюсь еще и ремеслу. Здесь так делают все, от пажей до янычар. Это османская традиция, хранящая нас от тягот. Даже у султана есть ремесло: он золотых дел мастер. Я решил стать резчиком по дереву. Мне дают экзотические породы дерева со всех уголков земли, и я вырезаю подставки для Корана из атласного дерева с Цейлона, миниатюрные галеры из ароматного сандала. Моя лучшая работа – это резные настенные панели, на которых я вырезал тугру – печать султана. Мне доставляет удовольствие, что они очень ценятся. Мне сказали, что одну из них повесил в своем дворце сам великий визирь. Обожаю запах стружки и ощущение от острых инструментов в руках. Из мастерской открывается потрясающий вид на море. Я вижу настоящие галеры, бороздящие Мраморное море по поручениям султана, и они подогревают мое желание когда-нибудь стать командиром корабля. И когда этот день настанет, все станут звать меня капитаном, реисом.

Аша-реис. Как приятно это звучит!

В стойлах дворцовых конюшен стоят сорок любимых жеребцов падишаха, а также кони его пажей и визирей, с которыми он упражняется в верховой езде или отправляется на охоту. Есть лошади, выращенные, чтобы мчаться как ветер, а есть лошади боевые. Здесь есть быстроногие арабские скакуны, мощные ахалтекинцы, ловкие кабардинцы и благородные персидские породы. На последних ездят акынджи. Это легкая кавалерия султана, сеющая ужас в сердцах его врагов. Этим коням живется лучше, чем любому простому мальтийцу. За каждым ухаживают несколько конюхов, он ест отборное зерно из обтянутого бархатом ведра, уздечка украшена драгоценными камнями, чепрак расшит сапфирами, а стремена – из чистого золота. Они никогда ни в чем не нуждаются.

По праздничным дням я видел удивительных существ, которых называют слонами. Величиной они больше нашего дома и легко могут раздавить человека одной ногой, при этом нравом они смирные, как косули. У них длинные серые носы, обхватом с мою грудь, и они прыскают из них водой! А еще есть жирафы – желтые животные с длинными шеями таких гигантских размеров, что могли бы выглядывать из-за стен крепости Сант-Анджело! Клянусь, Мария, это правда! А еще тут есть львы и другие чудные звери, которые умеют делать разные фокусы, – например, голуби с жемчужными браслетами на лапках выполняют разные кульбиты в воздухе для услады глаз султана. Кроме соколов и ястребов, для охоты используют и сов, надевая на них опутинки из кожи и шелка. Я не рассматривал их испражнения, но думаю, что там можно найти аметисты и рубины.

Я бы мог несколько недель кряду писать тебе о разных чудесах, хотя собственными глазами видел лишь малую толику. Кажется, будто Аллах – то есть Господь Бог – решил сотворить рай на земле и оставил ключи от рая султану. Когда мы с тобой разлучились, поначалу я был в отчаянии, я и до сих пор мечтаю о том, чтобы обнять тебя, но сейчас я нахожусь на коленях Сулеймана, а бывают места и пожестче.

Близится рассвет. Да хранит тебя архангел Джабраил! Не сомневайся, что скоро я напишу еще, если будет на то воля мироздания и главы белых евнухов.

Глава 22

– Дом Османов повелевает всем живым и мертвым. Несет добро и противостоит злу. Ваше дыхание, ваше тело, ваша жизнь принадлежат ему. Султан – ваш отец и защитник! – Голос Искандера гремел над шеренгами пажей.

Одетый в великолепные шелка и кожу, он восседал на крепком ахалтекинце и слыл непревзойденным воином, образцом боевой славы, красоты и дальновидности османов. Оливковая кожа, рельефные мышцы, орлиный нос и навощенные, лихо закрученные черные усы, высокие скулы и холодный как сталь взгляд черных глаз. Он распоряжался жизнью и смертью двадцати пажей, которые восхищенно смотрели на него, не сводя глаз со своего лалы, наставника и учителя, внушавшего им неподдельный ужас.

Остальные лалы тоже ездили перед своими отрядами, произнося схожие речи, готовя своих пажей к играм, которые вот-вот должны были начаться. Слова Искандера Нико знал так же хорошо, как первую суру Корана, потому что наставник постоянно повторял их. Конь Искандера бил копытом и грациозно гарцевал туда-сюда, словно подчеркивая каждое сказанное хозяином слово.

– Ради вашего отца-султана я научу вас бегать быстрее ветра, драться яростнее дьявола и служить как проклятые, – говорил он. – Или научу вас умереть в попытках сделать все это.

Сегодня должны были состояться те самые опасные игры, и все пажи знали, что кому-то из них действительно, возможно, предстоит умереть.

Да, Искандер научит их не только жить, но и умирать. Он был обучен всем премудростям дворцовой жизни: умел играть на скрипке и тростниковой флейте, мог подшить шелковое платье и приготовить обед из семи блюд. Он обучал своих учеников искусству ведения хозяйства во дворце и боевым искусствам на поле брани: борьбе и стрельбе из лука, владению мечом и стрельбе из ружья. По каждому из этих предметов у них были отдельные преподаватели – цвет империи, лучшие из лучших, – но обучение всегда происходило в присутствии лалы.

Искандер никогда не заводил шашней со своими пажами, предпочитая мальчиков, обучавшихся у других лал. Его непредсказуемое поведение было связано с другими пороками. Глаза часто наливались кровью от выкуренного гашиша, а еще поговаривали, что он готов прыгнуть в костер ради опиума. Нико точно знал одно: из доброго учителя Искандер мог в мгновение ока превратиться в жесточайшего инквизитора. Он постоянно проверял их, испытывал, стараясь очистить школу Эндерун от слабых, неумелых и нетвердых духом. Из двадцати мальчиков, начинавших обучение под его началом, до выпуска доходило обычно около пяти.

Сегодня на руинах Ипподрома, гигантского стадиона, построенного Септимием Севером, еще кому-то будет суждено покинуть школу, если они не отличатся на поле брани в том самом месте, где когда-то император Константин и шестьдесят тысяч его подданных наблюдали за гонками на колесницах и публичными казнями, куда иногда приходил сам султан и восседал на троне из лазурита, чтобы посмотреть, как его величайшие воины соревнуются в умениях и силе. Сегодня двум командам пажей из школы Эндерун предстояло соревноваться в мастерстве. Одна команда была подпоясана красными кушаками, другая – зелеными, а судить их собирался сам ага янычар. Он сидел под шелковым навесом рядом с Кызляр-агой, начальником школы Эндерун. Оба мужчины обладали огромной властью, но были разительно не похожи друг на друга: закаленный в боях, загорелый жилистый воин и округлый, белокожий, склонный к полноте евнух.

По обе стороны павильона столпились зеваки. Воины заняли лучшие места. Кроме янычар, там были пейки, пешие гвардейцы, сипахи, кавалеристы, и солаки, лучники султана. Они были одеты в золотые одежды и позолоченные головные уборы, атласные шапочки и стеганые тюрбаны. Опытные воины собирались хладнокровно оценивать мастерство пажей и тайком делали ставки. За воинами стояли члены гильдий и торговцы, в чьих кошельках тоже звенело заготовленное для ставок серебро.

– Война не знает пощады, – сказал своим пажам в красных кушаках Искандер. – Война разрушает. Однако в ней есть экстаз, не сравнимый ни с чем другим в жизни. Тот, кто умирает на поле битвы, держа собственные кишки в руках, и знает, что погибнет в битве во имя Аллаха, станет танцевать на собственной крови, потому что скоро окажется в раю рядом с пророком! Однажды каждый из вас умрет за Сулеймана, сына Селим-хана, сына Баязид-хана, сына Мехмед-хана, завоевателя этого города, который невозможно завоевать! Во имя Сулеймана, величайшего из султанов, вы, собравшиеся здесь сегодня, однажды отправитесь на завоевание всего мира! Аллах велик! – воскликнул он, потрясая над головой знаменем отряда.

Скакун под Искандером встал на дыбы и забил копытами в воздухе.

Охваченные общим безумием, пажи красной команды, среди которых был и Нико, хором закричали в ответ:

– Аллах акбар!

На другом конце Ипподрома команда зеленых тоже закричала:

– Аллах акбар! Аллах акбар!

Услышав этот крик, Искандер поскакал в их сторону, его зеленый кушак развевался на ветру. Лала имел обыкновение сражаться против собственных пажей, чтобы лично проверить их слабые места.

Команды собрались на противоположных концах Ипподрома: красные – у порфирового обелиска Феодосия, которому было более трех тысяч лет и который привезли сюда из египетского города Гелиополиса, а зеленые у витой колонны из трех переплетенных бронзовых змей. Их огромные головы когда-то поддерживали золотой треножник, стоявший в храме Аполлона в Дельфах, – одно из сокровищ античного мира. Его привез сюда император Константин, чтобы украсить и восславить Константинополь, свой Новый Рим.

На поле между ними виднелись остатки стены, на которой когда-то стояли огромные статуи. Стена заканчивалась пилонами, отмечавшими места поворота для колесниц, участвовавших в бегах. Сейчас от стены остались лишь развалины, обломки мраморных колонн, жалкие останки славы былых дней. Бóльшую часть камня увезли с Ипподрома и использовали для постройки новых величественных зданий османского Стамбула. Ареной для игр, в которые играли османы, – важных игр – стали не стадионы, а весь мир. И вот на этих руинах былой славы пажам и предстояло сойтись и сразиться за честь стать теми, кто принесет новой империи славу в будущем.

Нико и его друзья нервно готовились к началу. Пажам выдали нагрудные доспехи из плотной кожи и латуни, шлемы с наносником и тяжелые дубовые копья, примерно в два раза превышавшие их собственный рост и толщиной с запястье. Концы были притуплены и обернуты тканью, чтобы на играх не было много смертельных исходов, однако эти предосторожности не всегда помогали.

– Я есть хочу, – проворчал Шабух, худой болгарин, которого, казалось, может унести ветром. – Можешь мне доспех затянуть?

– Да ты все время есть хочешь, – отозвался Нико, затягивая кожаные ремни под мышками Шабуха, а потом поднял руки, чтобы друг сделал то же самое с его доспехом.

– Тоже правда, но вот зачем ага устроил игры во время Рамадана, когда мы постимся и у нас сил нет, чтобы отлить, не то что на драку?!

Сегодня был последний день девятого месяца по лунному календарю. В течение этого месяца нельзя было ни есть, ни пить с рассвета до заката. Поэтому сил у всех пажей было немного. Кызляр-ага выбрал день проведения игр именно так, чтобы проверить, на что способны его пажи в таком состоянии.

– Ну лучше бы тебе найти силы отлить на Титуса, – вмешался здоровяк Насрид, македонец, у которого шея была в обхвате как талия Шабуха. – Он сегодня играет за зеленых, а на коне он сам дьявол!

Титусом звали албанского пажа, самого сильного воина среди всех мальчиков. Он быстрее всех бегал, лучше всех стрелял из лука и всегда побеждал в борьбе.

– Он наверняка набросится на тебя, Шабух, потому что ты самый хилый, а первая кровь – самая сладкая!

– Самая сладкая – последняя кровь, – спокойно ответил Шабух, – если поедем вместе, то вместе одолеем его.

Нико тоже чувствовал слабость от голода, но живот у него сводило не поэтому. Он уже однажды участвовал в этих играх, через год после того, как попал во дворец. В тот раз он сломал ногу, но дело было не в физической боли, а в унижении. Вот чего Нико боялся больше всего и сейчас – не боли, а поражения. Нико до смерти боялся упасть в первом же раунде или даже в первых трех.

– Повезло тебе, что скачешь на Муджахиде. – Насрид одобрительно посмотрел на коня Нико. – Этот мальчик достоин императора! Вот только с наездником ему сегодня не повезло!

– Надеюсь, ты прав, – ухмыльнулся Нико.

Он еще никогда не садился на Муджахида, великолепного гнедого персидского скакуна. Пажам все время давали ездить на разных лошадях, чтобы они научились лучше чувствовать животное и умели управляться с любым. Нико погладил ноги коня, проверяя колени и берцовые кости, бабки и копыта. Насрид прав. Муджахид действительно был великолепен.

Ласково разговаривая с конем, Нико протянул ему пригоршню сладкого редиса, который сберег специально со вчерашнего обеда. Вообще-то, Нико собирался украдкой съесть его сам, но решил не нарушать уразу, соблюдаемый в Рамадан пост. Муджахид очень деликатно взял редис с его ладони, и Нико подумал, можно ли лошади нарушать уразу и есть в течение дня, но потом вспомнил, как конюх рассказывал, что этот мерин был захвачен с французского галеона среди дюжины собратьев.

– Значит, ты, Муджахид, тоже евнух, – сказал он. – Но добрый христианин. Ешь, ешь, друг мой, – тихо бормотал Нико, глядя, как Муджахид тычет мордой в его ладонь, прося еще лакомства. – Лети как стрела, – прошептал он, гладя коня по морде, и Муджахид тихонько заржал, натягивая поводья и показывая всаднику свою готовность.

Загудели трубы, и пажи запрыгнули в седла.

Нико стоял в линии красных и с тревогой смотрел на агу янычар. Тот держал в руках чевген, посох с кистями из лошадиного волоса и цепочками с колокольчиками. Когда они зазвенят, начнется стремительная и беспощадная игра.

Цель игры проста: метнуть копье в голову, лицо, спину или грудь противника и сбить его с коня. Выигрывает та команда, игрок которой последним останется в седле. В этой игре все методы были хороши, а правил почти не было. Копья можно было использовать на свое усмотрение. Вдоль поля выстроились в ожидании санитары-носильщики.

Постепенно на Ипподроме воцарилась тишина.

– Ну, с Богом! – шепнул Нико Насриду и Шабуху, наклонился вперед и похлопал Муджахида по шее.

Незаметным движением ага потряс чевгеном. Зазвенели колокольчики, и спокойствие, царившее на поле, тут же взорвалось.

С противоположных концов Ипподрома две линии всадников с ревом ринулись друг на друга, издавая леденящие душу крики. Нико тоже орал что есть мочи, казалось, сердце может выпрыгнуть из груди. Муджахид рванулся вперед, раздувая ноздри, и скакал уверенно и быстро. Нико знал, что этому коню доводилось бывать в бою. Две линии стремительно сближались на полном скаку, обходя в галопе обломки колонн и развалины стены. На пути было так много препятствий, что Нико, Насриду и Шабуху не удалось скакать рядом, как они планировали. Их быстро разделили, и каждый оказался один на один со своим противником.

Нико выбрал себе цель – рослого боснийца – и направил Муджахида к нему. За секунду до того, как их кони поравнялись, он бросил копье, целясь в грудь противника, и сразу понял, что бросок оказался неудачным. Копье прошло далеко от цели, лишь задев плечо боснийца, и в ту же минуту албанец Титус выпустил копье в свою первую жертву. И выбрал он не Шабуха, а Нико. Древко мелькнуло в воздухе, но Нико успел пригнуться, обхватив Муджахида за шею. Копье пролетело мимо и воткнулось в землю в тот самый момент, когда Муджахид галопом промчался мимо нападавшего. У западного конца стадиона, у самых зрительских рядов, Нико резко остановил коня. Он оказался в каких-то сантиметрах от янычар, но они стояли как вкопанные и даже глазом не моргнули.

Нико повернулся к полю, над которым вздымались густые клубы пыли. Сердце бешено колотилось в груди. Таких раундов будет около дюжины: краткие вспышки на молниеносной скорости, несколько секунд дикой битвы, а затем краткая передышка, пока очищают поле. Когда пыль осела, Нико увидел, что в первом раунде из седла вылетели шестеро пажей. Трое встали на ноги сами и с позором бежали с поля. Трое лежали без сознания, и их быстро унесли санитары. Участники игр бросились подбирать свои копья и передавать их всадникам, оставшимся в седле и готовым к следующей атаке.

Нико посмотрел на ряды красных, увидел, что Шабух и Насрид остались на конях, и с радостью поднял копье вверх. Ощутив привкус крови во рту, он понял, что прикусил губу, и улыбнулся от такой смешной травмы и от восторга, что ему удалось выжить в первом раунде.

Я все еще в седле!

Ага дождался наступления тишины – той особой тишины янычар, которая так раздражала тех, кто знал, как легко эта тишина может смениться убийственным хаосом и оглушительными боевыми криками. Лошади фыркали и ржали, били копытами, готовые ринуться в бой. Наконец снова прозвенели колокольчики чевгена, и, словно две огромные волны, ряды всадников снова бросились навстречу друг другу, сталкиваясь в водовороте копыт, пыли и криков. Копья свистели в воздухе, сея хаос. Дерево сталкивалось с деревом, копья с копьями. Пажи кричали, смеялись и орали, шлемы звенели под ударами противников.

Посреди битвы один конь вдруг резко остановился, сбросив всадника на землю. Когда накал страстей немного утих, санитары кинулись, чтобы утащить его с поля, но тут же в панике разбежались, потому что несколько всадников развернули коней и снова ринулись на своих противников, не дожидаясь сигнала аги. Их кони налетели на санитаров, платье одного из них зацепили копыта жеребца, и его отбросило в сторону, словно травинку. Через секунду он с трудом поднялся на ноги, хотя у него горлом шла кровь. Пытаясь справиться с головокружением, он выплюнул зуб и громко расхохотался в унисон с толпой, а потом, словно бы играючи, кинулся выполнять свой долг и вытащил лежавшего без сознания в пыли пажа с поля, схватив его за щиколотки.

Каждый раунд требовал проявления силы, храбрости и хитрости. Насрид смог на лету перехватить копье, размахнулся им, как дубинкой, и бросил в нападавшего, попав ему прямо в лицо и сбив его с коня. Обе стороны аплодировали ему: о таких вещах потом будут слагать легенды. Другой паж на скаку свесился с седла, уворачиваясь от нападения, и его копье попало между передними и задними ногами его собственной лошади. Древко застряло, и лошадь вместе со всадником рухнула на землю с такой силой, что у зрителей захватило дух. Казалось, они оба не переживут такого падения. Через несколько секунд храбрый конь все-таки смог встать и ускакал с поля под одобрительные возгласы толпы. Паж вставал тяжелее, и его приветствовали не так радостно, как коня.

Нико несколько раз использовал свое копье для обороны, держа его посреди древка и отражая удары нападающих. Один удар пришелся ему в бедро, зацепил ногу и щеку, но копье все-таки отскочило в сторону. Нико вскрикнул от боли и чуть не упал, но удержался в седле, пронесся мимо нападавшего, размахнулся копьем, как дубинкой, ударил своего противника в грудь и выбил его из седла. Первая победа! Ему даже не верилось в такую удачу. В конце этого забега он пустил Муджахида по кругу, тот встал на дыбы и забил копытами в воздухе. На лице Нико сияла победная улыбка.

Я все еще в седле!

Еще три пробега, потом пять. Звенел чевген, ревел Ипподром, летали копья. Ломались кости, текла кровь, санитары сновали туда-сюда. Албанец Титус обошел Насрида сзади, резко натянул поводья, с разворота метнул копье и сбил Насрида. Нико бросился на помощь другу, но было уже поздно. Насрид упал на землю. Нико пустил копье в спину удаляющемуся албанцу, но не попал и крикнул:

– Я тебя достану, сын Сатаны!

Титус, даже не оглянувшись, рассмеялся в ответ.

Каждая следующая волна боя показывала Нико, насколько ему повезло с лошадью. Муджахид проявлял стойкость, когда она была нужна, и предвосхищал события почти так же хорошо, как и Нико. Он знал, когда реагировать на давление икр всадника, а когда принимать решения самому, если всадник был занят боем. Знал, когда замедлиться, а когда ринуться вперед, когда развернуться, а когда пойти в галоп. Коренастый боевой конь был оружием не хуже копья, которое Нико держал в руках. Достигая конца поля и готовясь к следующему забегу, Нико всякий раз чувствовал его силу и поддержку. Конь оказался великолепен, и Нико хорошо понимал, что во многом он все еще в седле только благодаря ему. На одном из забегов Нико увидел, что прямо на него мчится Искандер. Стараясь не подавать виду, что заметил его, Нико попытался выбрать себе другого противника, чтобы не дать учителю возможности выбить его из седла и назвать слабаком, но Искандер не собирался допустить этого. Он хотел встретиться с Нико лицом к лицу и на меньшее был не согласен. Он наблюдал за передвижениями Нико по усыпанному обломками мрамора полю и двинул своего жеребца на перехват. Стиснув зубы, Нико поднял копье и направил его на Искандера, но другой паж оказался быстрее. Его копье попало Искандеру в правую руку, и тот выронил копье. На секунду Нико остановился, не желая пользоваться преимуществом над лалой, который оказался безоружен. Слишком поздно он вспомнил слова, которые учитель так часто повторял им: «Если есть преимущество, пользуйтесь им, чего бы это ни стоило». Искандер проскакал мимо Нико и остался невредим.

В следующий раз, когда они встретились на поле, Нико привстал в стременах, замахнувшись со всей силы, метнул копье, но промахнулся. Копья встретились на полпути в воздухе, и Искандер попал Нико прямо в шлем. Оглушенный, Нико каким-то чудом все-таки удержался в седле. Он остановился на восточной стороне поля, тяжело дыша, чувствуя во рту вкус крови, смешанной с пылью и пóтом. В ушах звенело от удара, во рту пересохло, горло саднило, ребра и бедро болели, но Нико испытывал эйфорию.

Я все еще в седле!

После десяти забегов в седле осталось четырнадцать зеленых и двенадцать красных, среди них Нико и Шабух. Во время перегруппировки Нико и Шабух успели переговорить.

– Пора отомстить за Насрида, Аша! – ухмыльнулся Шабух, зло глядя на Титуса, ехавшего по другой стороне поля.

Шабух говорил с трудом, и Нико заметил, что у него изо рта течет кровавая слюна, губа была разбита, челюсть явно сломана. Но маленький болгарин дышал огнем, а крови как будто бы не замечал.

Ага снова прозвенел чевгеном, и лошади ринулись в бой. Нико и Шабух скакали на расстоянии шести корпусов друг от друга, направляясь прямо к Титусу. Нико зашел с левого фланга, Шабух – с правого. Титус заметил их приближение, выбрал в качестве первой цели Шабуха, метнул копье, и оно оцарапало Шабуху плечо. Титус резко повернул налево, пытаясь пойти Шабуху наперерез. Но друзья ожидали этого и развернулись быстрее, зайдя с двух сторон. Нико взмахнул копьем, Шабух схватил его за другой конец, и они подняли его на уровень груди. Титус не сразу понял, что происходит, и они ударили его на полном ходу, сбросив с коня.

Шабух победоносно заорал, его конь встал на дыбы. Лицо заливала кровь, он кивнул Нико, широко улыбнулся, потерял сознание и выпал из седла.

В ожидании следующего забега Нико дрожал от голода и жажды и пытался справиться с тошнотой от столь мощного выброса адреналина. Голова болела от жары и удара Искандера. Ему отчаянно хотелось пить, но красный шар солнца все еще висел над Ипподромом, окутанным пыльной завесой. Рамадан закончится лишь с заходом солнца, когда нельзя будет отличить белую нитку от черной. Нико попытался сплюнуть, но слюны не было. Однако все эти тяготы меркли перед одной-единственной мыслью:

Я все еще в седле!

На поле оставалось восемь бойцов. По сигналу аги Искандер поскакал на Нико, обозначая, что бой неизбежен. Их кони пошли по кругу, Искандер замахнулся и метнул копье. Первый удар пришелся Нико в грудь, второй в плечо. Нико дал отпор, ударив лалу в щеку, прямо под шлемом, разодрав лицо, но лала даже не поморщился. Нико снова ринулся в бой, потрясая копьем. Искандер поднял свое, и древки столкнулись. Они чувствовали, что вокруг них кипит бой, но не видели ничего, чувствовали, но не слышали рева толпы. Они ощущали лишь пыль и грязь на зубах и близость друг друга. Они управляли лошадьми с помощью ног, Муджахид старался выбрать наиболее выгодную позицию по отношению к ахалтекинцу Искандера.

Нико перехватил копье поудобнее и попал прямо в руку Искандеру, переломав ему пальцы, и тот чуть не выронил копье.

Тогда Нико ударил снова, на этот раз в рукоятку копья противника. Копье упало на землю, и лала остался безоружным. На долю секунды Нико снова замедлился, не решаясь воспользоваться преимуществом, а вот Искандер не сомневался и тут же схватил древко копья Нико. Какое-то время они боролись в ближнем бою, кони терлись боками друг о друга и ходили кругом, пока наездники сражались за победу.

Несмотря на полученные травмы, Искандер был куда сильнее и опытнее. Он толкнул копье в сторону Нико, а потом резко дернул, и Нико с трудом сохранил равновесие. Искандер снова пошел в атаку, прижав острие копья к горлу Нико, и тот охнул, схватившись за горло. Искандер сдал назад, замахнулся копьем и попал ученику прямо в ребра. Нико дернулся, горло свело судорогой, грудь горела, ноги стали как ватные, в глазах потемнело. Он потерял сознание еще до того, как упал на землю.

В конце концов победили зеленые. Из их команды в седле осталось трое. Капитану команды Искандеру приз вручал сам ага янычар. Это был шелковый мешок сушеных ушей, трофеи после битвы при Мохаче, состоявшейся тридцатью годами ранее. Ага собственноручно срезал уши с голов венгерских воинов, а значит, зеленым была оказана особая честь. Искандер был тронут до глубины души.

На этот раз на играх не погиб никто, но два пажа пребывали в глубокой коме. Еще один потерял руку, попав под тяжелые копыта. Легких травм и ранений было не счесть: выбитые и сломанные зубы, переломы, раны и ссадины. В целом эта игра прошла без таких серьезных последствий по сравнению с игрой в дротики, которую обычно устраивали полубезумные акынджи, но зрители остались довольны. Придя в сознание в госпитале для пажей, Нико выслушал рассказ Насрида о его последней схватке с Искандером, которую Нико начисто забыл. Насрид пришел в себя как раз вовремя и успел все увидеть. Разумеется, друг немного приукрашивал события, и под конец его рассказа уже казалось, что Нико вообще не упал с коня, а поверг наземь самого Александра Великого и заработал мешок с ушами для команды красных. Нико был вне себя от гордости. Он не просто не выпал из седла в числе первых, а еще и оказался на волосок от победы над собственным лалой.

Все трое друзей были в плачевном состоянии: у Нико оказались переломаны ребра, лицо Насрида превратилось в один огромный синяк, нос сломан, губа рассечена, большой палец раздроблен. Шабуху доктор зафиксировал челюсть повязкой из коричневой ваты. Насрид клялся и божился, что это тюрбан, побывавший в заднице верблюда. Несмотря на сломанные кости и зубы, Шабух захохотал. Морщась от боли, остальные пажи присоединились к нему. Казалось, это самый замечательный день в их жизни.

В этот момент в дверях появился Искандер с рукой на перевязи и повязкой на голове. По его лицу было совершенно невозможно сказать, что на уме у лалы, и Нико с трудом сдержал победоносную улыбку. Однако счастье длилось недолго. Искандер осведомился о самочувствии других пострадавших на играх, а потом подошел к койке Нико и внимательно посмотрел на него:

– Что и требовалось доказать, Аша.

– Спасибо, господин, – покраснел Нико.

– Ты доказал, что тебе повезло обладать блестящим умом, потому что воином тебе не стать, – продолжил лала с совершенно серьезным видом, но Нико все еще надеялся на то, что учитель шутит. – Дважды у тебя было преимущество, и дважды ты им не воспользовался.

– Но господин… – попытался возразить Нико.

– Никаких «но»! – перебил его Искандер. – В бою секундное промедление стоило бы тебе жизни. Более того, оно бы стоило жизни твоим боевым товарищам. Султану нужны командиры отчаянной храбрости. Его знамя достойны нести только те, кто готов сразу же воспользоваться любым преимуществом на суше и на море. У тебя нет шансов, Аша. Сегодня ты показал, что идеально подходишь для пера, а не для меча султана. Я не доверю тебе вести людей в бой.

– Господин, поверьте мне…

– Из-за своей слабости ты два часа пробыл без сознания и пропустил вечернюю молитву. За такую невнимательность тебе придется пропустить и ифтар, – закончил свою речь лала и ушел.

Нико было не так жалко, что он пропустит праздник, как то, что Искандер не оценил его мастерства. Без одобрения лалы паж мог и не мечтать когда-нибудь оказаться в открытом море на собственной галере.

Разочарование не прошло, а вот голод Нико удалось утолить, потому что Насрид смог утащить с праздника полфляги лечебного вина. Друзья немного выпили в честь окончания поста.

Вскоре Нико лежал на животе на коврике рядом с койкой. Наступила Лейлят аль-Кадр – ночь, в которую Мухаммеду было ниспослано откровение Корана. Ночь Могущества. Нико шептал слова молитвы, не обращая внимания на боль в теле и не переставая думать об играх.

Хвала Аллаху, Господу миров, всемилостивому и милосердному, Владыке Дня воздаяния…[16]

И тут Нико пришла в голову мысль, от которой он испытал тихую радость.

Что бы там ни говорил Искандер, я не провалился. Я почти победил его.

Я ичоглан, паж самого султана. Бог велик.

Нико вернулся к молитве.

Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи.

Веди нас прямым путем, путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал Твой гнев, и не заблудших…

Сам того не заметив, Нико забыл произнести слова другой молитвы.

Я должен рассказать тебе о принце Джихангире. Я пришелся ему по нраву.

Если честно, даже не знаю почему. Он на несколько лет старше меня.

Он родился с искривленным позвоночником, у его шеи странный изгиб, а на спине горб. Он ходит, согнувшись пополам, одна нога у него толще и короче другой, и с виду он представляет собой плачевное зрелище. Его называют Джихангир Калека или Кривой, разумеется не в лицо, а за глаза, когда рядом нет никого из высокопоставленных чиновников. Так шепчутся за его спиной, но на самом деле никто не испытывает злобы к младшему сыну султана, его все любят. Отец сделал его правителем Алеппо, но все знают, что правит не Джихангир, а мудрые и талантливые визири, которых Сулейман приставил к нему, чтобы те направляли его благоприятнейшим образом. Он часто приезжает в Стамбул, чтобы побыть рядом с отцом, который любит его сильнее прочих сыновей.

У принца есть ручная обезьянка, которая очень его развлекает. Обезьянку привезли из Африки, из леса, где, как говорят, деревья растут друг к другу плотнее, чем нити персидского ковра. Воистину удивительное существо! Плотный пятнистый мех, блестящий на солнце, вокруг глаз голубые круги, хитрый взгляд и белая бородка делают ее похожей на мудрого старичка. Красоты и ловкости в ней куда больше, чем в принце.

Однажды утром на прогулке обезьянка сорвалась с поводка и сбежала от Джихангира. Поднялся переполох, ибо принц обожал обезьянку. Во дворе собрались великие и простые люди: министры и евнухи, дворецкие и пажи. Обезьянка неслась по двору словно ветер, направляясь к Вратам Блаженства. Одетые в синее янычары султана, самые устрашающие воины во всем мире, пытались преградить ей дорогу, но ятаганов обнажить не могли. Обезьянка свернула и направилась к мечети, потом – к входу в гарем. Она двигалась куда быстрее своих преследователей, которые никак не могли понять, чего же хочет зверек – помолиться, найти себе подругу или сбежать. Наконец ей преградил путь один из евнухов, огромный мужчина в высоком тюрбане. Я бы не удивился, если бы обезьянка запрыгнула ему в объятия, потому как у него были широкая грудь, длинные руки и огромные ладони. Евнух был больше похож на обезьяну, чем даже сама обезьяна. Но нет, обезьянка метнулась к фонтану. Казалось, ее вот-вот загонят в угол, но тут она перемахнула через головы преследователей и снова выбежала во двор. Все собравшиеся присоединились к погоне, и, поскольку мы находились в третьем дворе, во дворе самого султана, все почтительно молчали, если, конечно, не считать обезьянки, которая вопила, как сотня демонов.

Повинуясь причудливым поворотам судьбы, обезьянка бросилась прямо ко мне, так как у меня за пазухой был спрятан гранат, и запрыгнула мне на руки. Стыдно признаться, но от неожиданности я упал на спину и выронил гранат, а обезьянка схватила его, но мне каким-то чудом удалось поймать ее поводок. Вскоре ко мне прихромал сам принц. Он был настроен дружелюбно и хорошо воспитан, но от души посмеялся над моим падением, а потом забрал у меня обезьянку вместе с гранатом. Искандер, мой лала, успел заметить запретный плод, который я собирался съесть вечером после молитвы. За этот проступок мне всыпали десять ударов плетьми по животу. Лала сказал, что если бы мне не удалось поймать питомца принца, то мне бы всыпали все двадцать.

Джихангир пригласил меня отобедать с ним. Нас обучают искусству светской беседы, но должен признать, что нервничал перед беседой с настолько высокородным человеком. Оказалось, что я волновался понапрасну. Принц быстро сделал так, что я почувствовал себя в своей тарелке. Думаю, болезнь, испортившая его позвоночник и ногу, как-то повлияла и на его ум. Он человек непростой, но его совершенно не волнуют дела государственной значимости, хотя он правитель провинции и может унаследовать трон Османов. Он много говорил о своем старшем сводном брате Мустафе, наиболее вероятном наследнике, который в тот момент был правителем Манисы. Джихангир его боготворил и рассказал мне много историй из их детства, проведенного в серале, да и вообще говорил в основном он, а не я. Признаюсь, что меня немного отвлекал роскошный стол, накрытый для нас. Все чудесные ароматы дворцовой кухни, об источниках которых я многие годы мог лишь догадываться, внезапно обрели форму на столе принца. Нам прислуживали слуги и пажи вроде меня, которые теперь пытались подольститься ко мне – простому мальчишке из Венеции (прости меня, но, если постоянно врешь, нужно повторять ложь как можно чаще)! – не меньше, чем к самому принцу. Я сидел на подушках из красной кожи, а мою салфетку окаймляла золотая бахрома! Стол был уставлен чашами с виноградом, персиками и медовыми дынями. Я съел приличное количество фруктов, дымящегося жареного барашка и целого голубя в соусе, а еще три порции сладкого батата. На десерт подали лед с фруктовым соком. Его делают из снега, который привозят на верблюдах с горы Олимп и хранят в огромных подвалах дворца. Следующую ночь я провел без сна. Меня рвало от изобилия, к которому мой желудок не привык, но даже это не испортило мне удовольствия от такой трапезы!

За столом у меня была возможность разглядеть принца, пусть и украдкой. Черты лица нельзя назвать ни правильными, ни красивыми, но вполне приятными. Кожа имела сероватый оттенок. Джихангир часто улыбался моим простым словам, сказкам или остротам. Это удивило меня, потому что улыбаются в серале не часто, здесь основной добродетелью считается суровость.

Потом он достал книгу и попросил меня почитать. Это был сборник басен на турецком. Этот язык не доставлял принцу особого удовольствия, сказал он, а вот сказки ему нравились. Поэтому я читал и с ходу переводил на персидский – язык поэзии и культуры, и этот фокус, похоже, пришелся ему по душе. Казалось бы, такая мелочь, как и поимка его обезьянки, но именно такие мелочи и вращают колесо Фортуны. Мой лала всегда говорил нам, что удача важнее умений, ибо удача есть не что иное, как обращенная к нам улыбка Всемогущего.

С тех пор, всякий раз бывая во дворце, принц посылал за мной. Говорил, что ему легко в моем обществе, а мой голос услаждает его слух. Он часами сидел во дворе, а я читал ему, пока он играл со своей обезьянкой или кидал камешки в фонтан. Если мне казалось, что он меня не слушает, и я останавливался, он тут же отвлекался от игры и нетерпеливо говорил:

– Читай, Аша!

На моем месте мог бы оказаться кто угодно. Во дворце было множество сказочников, чьи таланты в этом деле превосходили мои в сотни раз, актеры, которые всю жизнь занимались рассказыванием историй. Но принц хотел, чтобы ему читал я.

Он очень любил играть в игры и заниматься другими бесполезными занятиями, и я с радостью составлял ему компанию. Хорошо известно, что все принцы дома Османов пишут стихи, и Джихангир тоже пытался писать, в основном газели из пяти или пятнадцати строк. Вся османская поэзия посвящена любви – теме, о которой и калека-принц, и его невежественный юный собеседник знали крайне мало. Но незнание нас не останавливало. Он писал несколько слов, посвящая их воображаемой возлюбленной:

Охвачен штормом океан моей души,

измучен пламенем

любви к тебе.

Волны твоей любви

безжалостно швыряют принца…

Или еще что-нибудь, столь же ужасное. А потом, если его мысль останавливалась, я предлагал ему какое-нибудь слово, разумеется ненавязчиво, ибо мне бы и в голову не пришло учить принца искусству стихосложения. Он подхватывал мое жалкое предложение и продолжал сочинять. Вместе мы сочинили таким образом несколько стихотворений, хотя мой вклад, разумеется, был крайне скромен и в основном состоял из строк Бакы, довольно известного поэта, которые я запомнил на уроках. Бакы явно не испытывал таких затруднений с женщинами и поэзией, как принц и его верный паж.

Джихангир переписывал все в книгу, с которой никогда не расставался. Он мог бы приказать записывать за ним писцу, но принц гордился своим почерком, ибо рука его была некрасива, но выводила изящные буквы. Закончив записывать, он читал мне вслух то, что получилось. Тогда стихи были еще не очень хороши, походили на османское золото с мальтийской патиной, но они в любом случае нравились принцу, и он хвалил меня, словно я сделал нечто важное.

Должен сказать, что его внимание не навредило моей судьбе. Главный белый евнух был доволен тем, что я доставлял удовольствие Джихангиру – когда принц счастлив, это на руку всем окружающим, – хотя от занятий меня это не освобождало.

Если принц проводил со мной четыре часа, то ночью мне приходилось спать на четыре часа меньше, чтобы выполнить все остальные обязанности. Если шесть часов, то спать вообще не приходилось. Только моему лале не нравилось происходящее. Он постоянно расспрашивал меня о моих встречах с принцем. Искандер не доверяет мне. Конечно, он вообще никому не доверяет, такова его работа – уничтожать тех, кто недостоин служить султану, но он так смотрит на меня, что я чувствую: он считает меня не таким, как все, словно знает, что вся моя жизнь – ложь.

Именно благодаря встречам с принцем как-то раз я провел целых пятнадцать минут в присутствии самого султана. Сулейман не обратил на меня особого внимания – ладно-ладно, вообще не обратил внимания, – но был крайне внимателен к своему младшему сыну. Они вдвоем гуляли по роскошным садам четвертого двора, а я держался на расстоянии, следуя за ними как тень, стараясь не тревожить, но в любой момент готовый сделать все, что потребуется. Султан известен своей склонностью к меланхолии, и в его присутствии запрещено даже улыбаться. Груз ответственности за целый мир действительно велик, и в последнее время слишком многое требовало его внимания. Плечи султана, заметил я, сгорбились, как и у его сына-калеки. Однако я знаю, что – Аллах мне свидетель! – когда они вместе прогуливались в саду, Властитель Времени рассмеялся! Негромко, но все-таки рассмеялся. Сын явно имел на него благотворное воздействие и дарил ему радость, тогда как остальные сыновья сражались за право унаследовать трон, что крайне его печалило. Джихангир был единственным, кто не представлял для него угрозы. Все знали, что из-за его врожденных уродств он никогда не станет претендовать на священный меч Османов и не попытается занять трон султана. Этого было достаточно, чтобы уберечь его от яда интриг и заговоров, отравлявших души других сыновей. Должен признаться, что иногда все это кажется мне сном – что сын Луки Борга ходил по таким прекрасным садам рядом с сыном самого Сулеймана.

Глава 23

Алиса.

О Мария, рука моя дрожит, когда я пишу это имя! От ее красоты у меня перехватывает дыхание, ее имя – песня моей души! Когда я думаю о ней, то чувствую всем сердцем те самые стихи, которые мы с Джихангиром не умеем писать.

Я бы никогда не нашел ее, если бы не тоннели, а тоннелей я никогда бы не нашел, если бы не Насрид.

Впервые я увидел ее, спрятавшись в темноте за конюшнями в ожидании Насрида, который должен был вернуться с опиумом.

Но я забегаю вперед. Из-за нее это происходит со мной постоянно. Сейчас я все объясню тебе.

Сераль был построен султаном Мехмедом II, да будет благословенно его имя! Дворец располагался в оливковой роще на руинах византийского акрополя. Крутые террасы напоминали гигантские ступеньки лестницы, ведущей к морю, и путь им преграждали лишь древние опорные стены. Подземные акведуки, построенные Юстинианом, доставляли свежую воду в огромные цистерны под Старым городом, находились они и под дворцом. Некоторые, например цистерна Филоксена, такие огромные, что для поддержки потолков требуется тысяча и одна колонна. В этих пещерах можно было поместить целый галерный флот. Это знает любой школьник. За последнюю тысячу лет землетрясения разрушили многие из них. Другие были заброшены и застроены, а затем забыты, точнее, были забыты, пока Мехмед Али, первый паж меча Сулеймана, не обнаружил их около тридцати лет назад, когда наш господин, блистательный владыка Европы и Азии, реставрировал дворец. С тех пор тоннели и каналы как магнит притягивали к себе пажей, причем все из них были либо храбрецами, либо глупцами. Есть множество способов попасть в тоннели, в том числе как минимум три из третьего двора: из жилых покоев султана, из школы Эндерун, где живу я, и из гарема. Все это мне рассказал Насрид, а ему рассказал Абдул Матан, а тому – Абдул Рашид, а уж Абдул Рашид узнал об этом от самого Мехмеда Али.

Наземная часть сераля представляет собой переплетение садов и коридоров, покоев, бань и залов, мечетей, мастерских и кухонь. Подземная часть выглядит похожим образом: лабиринт тоннелей, стен, помещений и каналов. Многие из них завалило после землетрясений, другие же тянутся на много километров, от Алай-Мейданы, Площади войска, где получают плату за службу янычары, до Палаты Аудиенций, где послы заморских стран допускаются до встречи с султаном. Они находятся и под Вратами Блаженства, и под павильонами и висячими садами, и под зверинцем, и под конюшнями.

Насрид – мой лучший друг, он тоже паж. Его привезли из Македонии, где он был третьим сыном в семье православного крестьянина. Его забрали в девширме, когда комиссары султана забирают самых сильных и самых умных мальчиков из всех деревень. Насрид, бесспорно, и силен, и умен. А еще выносливый, упорный и бесстрашный. Когда он играет на лютне, кажется, что сейчас запоют ангелы, но он может ударом кулака свалить медведя. Он полюбил опиум, и, чтобы достать его, Насриду приходится делать вылазки в Стамбул, где этого добра много. Его привозят на верблюдах из Каппадокии. Янычары принимают по четверти драхмы в день, половину драхмы – перед боем. Вот что начисто лишает их страха. Насрид угостил и меня, но мне не понравилось: голова стала как ватная и очень хотелось спать.

Помимо опиума, Насрид обнаружил в Стамбуле и еще кое-что, чего нет у нас в серале: женщин. Если и есть какая-то османская традиция, которая мне противна, так это то, что вход в гарем строго-настрого запрещен. Мы никогда не видим женщин, даже на церемониях. Конечно, на Мальте все ходят в барнузах, но там женщин можно увидеть и на улице, и в церкви, а здесь их вообще прячут от глаз посторонних. Женщин охраняют черные евнухи, которым удаляют не только яйца, но и… само достоинство. Прости, что пишу о таких вещах.

В любом случае отсутствие женщин приводит к тому, что в мужчинах просыпается очень много желания, а в хамаме, в банях, чего только не происходит. Насрид утверждает, что решение этой проблемы находится в портовых кварталах, пользующихся дурной репутацией. От дворца они находятся довольно близко, но стены здесь столь толстые, что это, можно сказать, другая страна. Он уговорил меня пойти с ним если не в город, то хотя бы под землю. Я отказался, но он обвинил меня в трусости, и тут уже деваться было некуда.

Нам никогда бы не удалось осуществить то, что мы задумали, если бы мы не подкупили Касиба, белого евнуха, который за всем тут наблюдает. Я смеюсь над ним, потому что его имя означает «плодовитый». Но плодовит Касиб только в способах курения опиума, и своими аппетитами в этом он превосходит даже Насрида. Надо просто давать ему драхму-другую, и тогда он закрывает глаза на наши вылазки, хотя каждый раз напоминает, что если нас поймают, то он первый обвинит нас в нарушении правил.

Я хорошо знаю, что будет, если нас поймают, поэтому каждый раз, когда я тайком выбираюсь из дормитория в хамам, а оттуда – к печи, которая нагревает воду для бань, у меня от страха сводит живот. Вот там-то, за дровяником и кирпичами, и можно найти вход в этот темный запретный мир. Вход расположен недалеко от огня, и надо изловчиться, чтобы пройти там и не обжечься, но все пажи школы Эндерун – ловкачи. Мы отправляемся в такие походы только раз в неделю, в тот единственный вечер, когда у нас нет занятий. В свободное время некоторые спят, некоторые играют в игры, а мы с Насридом уходим во тьму.

В первый раз мы с ним потерялись, потому что никому из нас не пришло в голову взять с собой свечи. Мы бродили по тоннелям в полной темноте, то и дело задевая головой своды, и минут через десять были вынуждены вернуться. Неужели, можешь спросить меня ты, пажи школы Эндерун, надежда империи, так глупы? В следующий раз мы прихватили с собой фонарь и пошли по знакам, о которых Насриду рассказали наши предшественники: разбитая колонна, голова статуи, странный ряд изразцовых труб. Время от времени через дыру в стене сюда проникают тонкие лучи света и помогают нам ориентироваться в темных переходах. Немного освоившись, мы стали делать свои пометки мелом на стенах и складывать камни в кучки. На третий раз нам удалось найти выход, который искал Насрид. Катакомбы вывели нас в старый резервуар для воды, который уже давно не используется. В город я с ним не пошел, несмотря на все его уговоры и поддразнивания. Насрида не было почти два часа, и с каждой минутой я все больше волновался. Дом Османов не любит неповиновения, за малейшее нарушение можно лишиться головы. Жесткая дисциплина благотворно влияет на порядок в доме султана. Каждый человек, от великого визиря до самого простого евнуха, знает свои обязанности, они впечатаны в него так же, как вытатуированная на плече орта, говорящая о том, где служит воин. «Храни верность долгу, и сохранишь голову. Разве сложно это запомнить», – сказал я Насриду, когда он наконец вернулся. Но к тому моменту он уже погрузился в опиумные грезы, поэтому улыбнулся и ответил: «Забыть куда проще».

В следующую вылазку я не стал ждать его все это время, а решил тоже осмотреть окрестности. Я прополз вдоль сломанной трубы и в какой-то момент ощутил запах моря. Через трещину в опорной стене я увидел синие воды Золотого Рога практически на расстоянии вытянутой руки. Я видел галеры, выстроившиеся у причала в порту Галаты – с командами и без. Лучшие корабли принадлежали лично султану, другими судами владели торговцы со всех уголков земли. В гавани кипела работа: шла погрузка и разгрузка, рыбацкие лодки, изящные каноэ и каики скользили по воде, словно водомерки. Я увидел прекрасное судно из бука с одной мачтой и четырьмя веслами и подумал, что с помощью Насрида вполне справился бы с его командой и уплыл бы отсюда. Однако, признаюсь, с Насридом я обсуждать такое не спешил. Он был вполне счастлив здесь и доволен жизнью пажа, особенно когда ему удавалось достать опиум, и я сомневался, что он вообще когда-либо захочет сбежать отсюда. Для того чтобы захотеть покинуть красоты Топкапы, необходимо воистину сильное желание. Я знал, что нужно выждать, пока у меня не появятся верные единомышленники.

Впервые я увидел ее во время нашей пятой вылазки. Пробираясь между конюшнями и скотным двором под дворцовой стеной, я протиснулся между двумя огромными колоннами и оказался в проеме каменной стены. Изнутри по стене шла лестница, в моменты опасности по ней поднимались стражники, чтобы быстро оказаться на посту. Мне кажется, что начало лестницы, находившееся под землей, когда-то было частью бокового прохода в старом акрополе, так как еще можно было различить что-то напоминающее оконные и дверные проемы, уже давно заложенные кирпичом, закрытые и позабытые. Одна сторона выходила на восток, во внутреннюю часть дворца. Я оказался за решеткой водосточной трубы. Одна часть решетки поднималась наверх, по стене, а другая лежала на земле. Впрочем, мне места хватало.

Внезапно я услышал смех, подобный звону колокольчиков в раю. Подобравшись поближе, я вдохнул аромат жасмина, заглянул через решетку и сначала увидел огромную негритянку, такую страшную на вид, что я чуть не вскрикнул от ужаса. Ее лицо было обезображено, и вуали на ней не было. Таких женщин, как я узнал впоследствии, очень ценят в гареме и берут их туда служанками, потому что мужчины никогда на них не покусятся.

Негритянка отошла, и я увидел нескольких девушек в большом саду. Я различал лишь их силуэты, да и то если прижимался лицом к решетке, поскольку та часть стены, за которой я спрятался, находилась не прямо напротив них, а под углом.

Именно в этот момент я острее всего ощутил, как опасно то, чем я занимаюсь. Если пажа ловили на лазании по сводам и аркадам переходов под сералем, ему полагалась легкая взбучка. Если его ловили во второй раз, то изгоняли из дворца. Но того, кто, пусть даже случайно, осмелился бы взглянуть на женщин из гарема – если, конечно, нарушитель не был кастратом, – ждала немедленная смерть. Тогда я еще не знал, что заглянул не в гарем, что вижу не наложниц из сераля, а всего лишь их служанок.

Даже рискуя головой, я ничего не мог с собой сделать. Я не мог отвести от них глаз – от первых женщин, которых увидел после прибытия во дворец, не мог перестать слушать их веселое щебетание. Судя по разговору, мне казалось, что там, на противоположной стороне сада, их целая дюжина, хотя мне было видно только четыре или пять. Они сидели на скамейках и занимались то ли шитьем, то ли вышивкой. Лишь ее лицо я смог разглядеть, и у меня не было никаких сомнений, что во всем царстве Повелителя повелителей нет лица прекраснее! Она подошла ближе к моему укрытию, что-то напевая себе под нос, и принялась разглядывать цветы, как будто бы искала самый красивый. На ней была овальная шапочка с прозрачной вуалью, закрывавшей только левую половину лица. Я видел ее сияющие глаза, которые особенно ярко сверкали на фоне гладких черных волос. Высокие скулы, изящный носик и идеальные губы! Затаив дыхание, я долго рассматривал ее, испытывая неописуемое ощущение покоя и чуда, нежности и восторга, которые снизошли на меня, и я уже не так боялся смертной казни, как кары самого Аллаха за то, что тайно созерцаю такую красоту.

Видимо почувствовав мое присутствие, она резко повернулась к стене и посмотрела прямо на меня. В страхе я вжался в стену, не понимая, видит ли она меня. Да, видит, понял я, когда она зажала рот рукой, и по ее взгляду я понял, что она думает. Мужчина! Мне показалось, что я расслышал тихий вскрик, а может быть, у меня просто разыгралось воображение. Остальные девушки ничего не замечали. Мы смотрели друг на друга, и нас разделяло всего шагов десять, не больше. Она залилась краской и снова принялась разглядывать цветы, бродя по саду и прикасаясь к пионам, гиацинтам и розам. Подойдя еще ближе, она снова посмотрела на меня – на этот раз с явным интересом.

Знаю, я выглядел глупо или хуже того – как полный идиот. Единственной надеждой было то, что лицо скрывала тень решетки, но, видимо, она так ничего и не заметила. Не успел я улыбнуться ей, как кто-то хлопнул в ладоши, и девушки засобирались уходить. Мне кажется, что, перед тем как уйти, она улыбнулась мне в ответ – о святые небеса!

Мы не сказали друг другу ни слова, но с тех пор я не мог думать ни о ком, кроме нее.

На следующей неделе я пришел туда в то же время, надеясь, что жизнь в серале подчиняется строгому расписанию, что она снова будет там.

Увы, начался дождь. В саду было пусто, как и в моем сердце. Изморось вскоре обернулась настоящим ливнем, и мне пришлось ретироваться, так как водосток начал заполняться водой.

Прийти еще через неделю у меня не получилось. Пажей вызвали на спортивную площадку над Золотым Рогом. Хотя здесь многие курят опиум, это считается преступлением. Туда привели торговцев опиумом в колодках. Поглазеть пришло и много горожан, падких на зрелища такого рода. Иногда на торговцев запрещенным товаром выпускали медведей. Но на этот раз янычары решили показать свою безупречную меткость в стрельбе из лука с огромного расстояния.

Они не ошиблись. Интересно, сколько опиума употребили сами палачи, думал я, прежде чем выстрелить из своих луков? Однако, скажу тебе, на меткость это никак не повлияло. Все это зрелище вызвало у меня сильное беспокойство и за Насрида, и за себя самого, ведь мы оба играли в очень опасную игру, но куда больше меня тревожило то, что я пропускаю еще одну неделю и опять не увижу ее.

Вернулся я лишь через три недели. Аллах наконец услышал мои молитвы! Она была там! Я украл розу из сада перед мечетью Бешир-Ага и оставил ее на решетке. Я уже рассказывал тебе, что бостанджи-баши, главный садовник, является еще и начальником стражи султана, и не знаю, какое наказание могло ждать меня за такую кражу, но мне все сошло с рук. Белая роза была само совершенство, как и все розы сераля. Я отошел от решетки и стал ждать, когда она подойдет к моему укрытию. Наконец она дотронулась до цветка и взяла его, подержала в руках и хотела спрятать под платье, но передумала. Видимо, это было слишком опасно. Я смотрел, как тонкие пальцы ее изящных рук аккуратно обрывают лепестки цветка. Их ей удастся спрятать. Меня с головы до ног пробрала дрожь, когда я понял, что она намерена любой ценой сохранить хотя бы часть моего подарка. Потом она быстро отошла в сторону. Я продолжал смотреть на нее до очередного хлопка, за которым, как всегда, последовали перешептывания и смешки, а потом женщины ушли. Я не сводил с нее глаз и был вознагражден сторицей. Она обернулась и посмотрела на меня! На этот раз сомнений у меня не осталось.

Я снова увидел ее улыбку.

Падишах на две недели уехал в свой летний дворец в Ускюдаре в сопровождении около трех тысяч придворных, в том числе и пажей. И я не мог видеться с ней, оказавшись вдали, в новой обстановке. Но даже новизна не отвлекала меня от мыслей о ней. Каждую ночь она являлась мне во сне. Мне было интересно все: как ее зовут, откуда она, что ест на ужин. Я вспоминал ее аромат и мечтал прикоснуться к ней. Тревожился, что мое длительное отсутствие убедит ее в том, что я утратил к ней интерес. Потом тревожился, что совсем потерял голову из-за женщины, с которой мы еще не перемолвились и словом. Я рассказал о ней Насриду, а он посоветовал мне попробовать опиум, потому что это, сказал он, безопаснее.

Вернувшись в сераль Топкапы, я совершил ради нее еще одно преступление. Первым была кража розы. Вторым стало то, что я выковырял из рукояти своего кинжала драгоценный камень. Конечно, мой кинжал, как и все, что у меня есть, принадлежит султану, так как ему принадлежит все на свете. Камень был не из дорогих. Царь царей вряд ли бы хватился такой потери, но его подручные наверняка отрубили бы мне руку. Это была обычная сине-зеленая бирюза, такого же цвета, как ее глаза. Посмотри на сияющие на солнце волны в гроте подле Зуррика, где мы с тобой играли в детстве, – вот так сияют ее глаза, они будто излучают свет.

Я оставил камень на выступе у решетки и видел, как она взяла его. И вновь она улыбнулась. Если мне отрубят голову за мои преступления, ее улыбка все равно стоит этого. Она подобна восходу солнца!

Прошло несколько недель, мы не виделись. Уйти из-под надзора наших наставников нелегко, даже если евнух действует с тобой заодно. Я учился прилежнее обычного, чтобы у Искандера не было повода придраться ко мне и чтобы не выставить его в дурном свете перед Кызляр-агой, который был так же строг с лалами, как и они с нами.

В нашу следующую встречу она подошла к решетке поближе. Она знала, что я там. Я видел, что она ищет меня, и более того – я увидел радость в ее глазах, когда она заметила меня.

– Меня зовут Аша. Я паж, – набравшись храбрости, прошептал я, хотя мне отчаянно хотелось сказать ей, что я Нико, вот только человека с таким именем в серале нет.

– А меня – Алиса, – тихо прошептала она, и ее голос ворвался в мое сердце, словно свежий ветер с моря.

Ее голос искрился, как и ее глаза. Больше мы не успели ничего сказать друг другу, так как вскоре раздался ненавистный хлопок – сигнал, что ей пора уходить из сада, и она поспешила прочь.

Еще целых девять недель все, что мы знали друг о друге, было: Аша и Алиса, паж и служанка.

Понемногу я стал замечать, что время стало тянуться совсем иначе: минуты казались длиннее, а неделя вообще превратилась в вечность. Бесчисленное количество вечностей между нашими встречами. Помню, как-то раз я приложил к уху песочные часы и слушал едва различимое шуршание песка, символизировавшее течение времени. Теперь же я уверен, что услышал бы падение каждой песчинки!

Поскольку увидеть я ее не мог, оставалось лишь предаваться грезам. Каждое утро я просыпался с мыслями о ней, я начинал думать о ней еще до омовения перед салят аль-фаджром, утренним намазом, и не заканчивал даже после ночного намаза, салят аль-иша. Не сомневайся, Мария, я не забываю возносить молитвы и нашему Господу. Но даже после этих молитв я лежу без сна и думаю о ней, что днем, что ночью. Моя голова была занята чем угодно, кроме того, чем мне полагалось заниматься. Однажды, работая в мастерской, я чуть не отрезал себе палец резцом, и лекарю пришлось наложить мне шов. Разговаривая сам с собой, я упал в фонтан в саду и поставил себе синяк под глазом. Думаю, если бы я начал думать о ней еще больше, то, скорее всего, убился бы. Но я ничего не мог с собой поделать. Я спрашивал себя: что она сейчас делает? Работает в саду? Шьет? Смотрит на закат? Глядит вот на ту звезду? Думает обо мне? Слышала ли она пушечный залп, знаменовавший закат? Слышала ли призыв муэдзина? Она сейчас радуется? Грустит? Сердится?

Наверняка она принцесса, дочь Сулеймана, а кем еще может быть такая красавица? Я приходил в отчаяние от мысли о том, что такая чудесная женщина недосягаема для такого, как я. Но потом вспоминал, что в славном царстве Османов я могу жениться даже на дочери самого султана, если докажу, что достоин ее руки. От таких мыслей я чувствовал себя глупцом, но других у меня просто не было. Стоило мне закрыть глаза, и я видел ее взгляд, ее лицо, ее улыбку. Стоило мне положить руку на грудь, как я чувствовал биение ее сердца. Стоило мне услышать пение жаворонков во втором дворе, и я тут же различал в их трелях ее смех. Желудок мой был беспокоен; есть я мог с трудом. А о том, какие мысли посещали меня по ночам, когда я лежал в своей постели один, не стану даже тебе рассказывать.

И все это после одной встречи, на которой мы обменялись лишь парой фраз. Знаю, ты думаешь, что я сошел с ума.

Наконец на прошлой неделе мы снова увиделись! На этот раз она храбро подошла к самой решетке. Думаю, она подговорила своих подруг помочь ей, потому что они загораживали ее от надсмотрщицы. Я взялся рукой за решетку, и, к моему удивлению, она накрыла мою ладонь своей.

Наши пальцы соприкоснулись!

У меня нет слов, чтобы описать это касание, его красоту, его огонь! Даже сейчас я могу вспомнить это ощущение в малейших подробностях. Ее кожа была нежнее самого тонкого шелка, из которого нам шьют одежду.

– Заходи сюда, за решетку, на следующей неделе, – смело произнес я, сам не веря тому, что говорю. – Я открою тебе.

– Что?! – ахнула она, пораженная этой мыслью не меньше, чем я сам.

– Ты вернешься через половину поворота песочных часов, до хлопка в ладоши!

– Я не могу!

– Тогда через половину от половины!

– Я не приду!

– Ты такая красивая!

– А ты такой глупый! Они убьют тебя, если застанут здесь!

– Увидимся через неделю, – повторил я, и мне было все равно, права она или нет.

Я слышал, что в ее отказе не было стали, а скорее податливая глина. Я знал, что она придет.

А теперь, Мария, мне пора откладывать перо и бумагу, так как приближается время утреннего намаза. Сегодня вечером, иншалла, я снова увижу ее!

Да благословит тебя Аллах! То есть Господь Бог, разумеется.

Глава 24

– Половину оборота песочных часов, – тихо произнесла она, проскальзывая за решетку.

Когда она прошла мимо, он почувствовал щекой дуновение воздуха и ощутил ее аромат. Руки, державшие решетку, дрожали от несказанной удачи. Она рискует жизнью, чтобы увидеться со мной!

– Мне казалось, ты говорила «полный оборот».

– Я ничего не говорила, – улыбнулась она, и эта улыбка растопила его сердце. – Это ты сказал «половину».

– Что ж, тогда договоримся так: полтора оборота – то, что надо. Верну тебя сюда через полтора оборота часов! – заявил он, и Алиса захихикала.

Аша аккуратно поставил решетку на место, внезапно чувствуя себя ужасно неуклюжим и неловким. Они сели на корточки, прислушиваясь и оглядываясь. От ее близости его обжигало, словно жарким пламенем. В саду было пусто – только пение птиц и звуки голосов с другого конца.

– Нам всегда дают одинаковое количество времени, – прошептала она. – Не больше! Подруги согласились помочь мне! Сегодня они затеют игру в мяч, и если ничего не случится, то меня не хватятся.

Он с трудом понимал, что она говорила, настолько его завораживал сам звук ее голоса и отчаянный стук его собственного сердца.

– Ничего не случится. Пойдем, Алиса! Мы недалеко. Просто выберемся туда, где можно будет посидеть.

Повернувшись, Аша повел ее в свое подземное убежище. Он заранее убрал с дороги самые большие камни, чтобы она не споткнулась, но заметил, что она двигается так же ловко, как и он сам. Внизу склона, под сводчатыми потолками на большой мраморной плите горела свеча, освещая огромные колонны, которым могла быть тысяча лет. Большинство колонн были сломаны и превратились в груду обломков, но некоторые все еще гордо стремились ввысь, поддерживая части потолка. Их рифленые капители находились всего лишь метрах в десяти над плитой. Перед свечой был небольшой водоем – часть канала, по которому вода все еще поступала в цистерны и фонтаны. Рядом со свечой он расстелил отрез ткани, чтобы им было куда присесть.

– Значит, ты не сомневался, что я приду? – спросила она, разглядывая все эти приготовления.

– Нет! То есть да! Я надеялся, что придешь, – прошептал он в ответ.

– Когда я впервые увидела тебя, – улыбнулась она, – то решила, что ты дух. Даже сейчас я не уверена, что ошибалась. Я думала, только крысы бегают по трубам под сералем и подглядывают за его обитательницами! Что ты за человек?

– Я везунчик, если так посмотреть. Я ичоглан в школе Эндерун, – гордо добавил он.

– В дворцовой школе! – восхищенно ахнула она. – В один прекрасный день паж может стать губернатором!

– Может, – горделиво кивнул он, пропуская мимо ушей явную лесть, – но я намерен стать капудан-пашой или великим визирем. Я еще не решил, – похвастался он.

Он немного рассказал ей о школе, занятиях и жизни в третьем дворе. Их миры разделяла лишь пара сотен шагов, но по ее глазам было видно, что он как будто описывает жизнь на Луне. Алиса жадно ловила каждое его слово.

– Но я хочу узнать и о тебе, – остановился он. – Желаю знать, как такая принцесса оказалась здесь, рядом со мной, в моем великолепном подземном дворце!

– Я родилась в Бриндизи, в Неаполитанском королевстве, – начала она свой рассказ. – Во время очередного набега корсаров с Варварийского берега меня взяли в плен. Они пришли ночью и забрали всех мужчин, женщин и детей. Всех стариков выстроили в ряд и вырезали им желчные камни в качестве талисманов. Мальчиков приковали к веслам, женщин постарше изнасиловали, а остальных, более ценных, – она скромно опустила глаза, – оставили на продажу. Нас продали на Корфу. Прежде чем попасть сюда, меня трижды покупали и продавали.

– Однажды ты станешь одалиской аги, – вздохнул Нико, приходя в ужас от одной мысли об этом.

– Могла бы. Но уже не стану, – с горечью произнесла она и продолжила свой рассказ: – Мой третий хозяин погрузил нас на корабль, направлявшийся в Обитель Счастья. Шкипер напился и поздно ночью позвал к себе женщин из наших кают, а наш хозяин ничего не услышал. Шкипер выстроил нас в ряд, заставив снять одежду. Он выбрал меня для ночи наслаждения. Настоящая свинья, вонючий и толстый! Надо было подчиниться, но я не смогла. Я выхватила нож у него из-за пояса и попыталась ударить его, но лишь оцарапала ногу. В отместку он попытался перерезать мне горло. Мне повезло, я увернулась, и ему удалось это лишь наполовину, – печально произнесла Алиса и отодвинула вуаль, показывая шею.

Ее идеальную щечку рассекал огромный шрам, начинавшийся над ухом и заканчивавшийся на горле, в неровном свете свечи казавшийся еще более выпуклым. Казалось, это след не от острого лезвия, а от тупой алебарды или пилы. Нико охнул, не успев взять себя в руки, и она заметила его невольную реакцию.

– Теперь понимаешь… что происходит с мужчинами, когда они видят мое лицо. Шкипер бы прикончил меня, но на мои крики прибежал наш хозяин, и за этот шрам негодяй заплатил жизнью. Я же заплатила своим будущим. Меня бы продали еще раз, и на этот раз за куда меньшую цену, но мне повезло, что в плен я попала вместе с двоюродной сестрой. Среди всех нас она была первой красавицей. Здесь ее называют Дурр-и-Минау, Жемчужина Небес. Она убедила работорговца позволить мне остаться с ней в качестве служанки и заплатила ему. Теперь я служу ей, хотя мы обе собственность султана.

– Ты все равно очень красивая, – прошептал он и осторожно дотронулся до ее шрама.

– Здесь темно, – отстранилась она и качнула головой так, что вуаль снова прикрыла шрам, – и врать ты не умеешь. Надо было отдаться ему или позволить ему убить меня. Все было бы лучше, чем так. Теперь мне никогда не стать ни женой, ни наложницей. Ни один знатный мужчина не посмотрит на меня. Я уродина, как и все, кого ты видел во дворе. Только поэтому мне удалось сбежать сюда. Евнухи следят за бриллиантами, а не за дешевыми побрякушками… А теперь мне пора.

– Прошу тебя, ты же только пришла!

– Ты же знаешь, что я не могу… Уже совсем скоро их позовут в дом, и тогда меня хватятся.

– Тогда приходи на следующей неделе, – взмолился он.

Она внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, говорит он серьезно или хочет поиздеваться над ней, увидев ее лицо, но по взгляду тут же поняла, что он не шутит.

– Если получится. Если ты хочешь.

– Хочу! Если не сможешь, то буду ждать тебя на следующей неделе или через две! Хоть через тысячу, если понадобится! Буду ждать до тех пор, пока солнце не забудет, что поутру ему надо вставать!

Она сжала его руку, и у Нико перехватило дыхание.

Алиса выскользнула обратно в сад и исчезла среди деревьев, а он все смотрел ей вслед. Девушки еще играли в мяч, Алиса присоединилась к ним, и он услышал ее голос. С облегчением вздохнув, он понял, что она в безопасности, и с удивлением отметил, как непривычно беспокоиться о другом человеке. В груди разлилось приятное тепло.

Она очаровывала его и беспокоила одновременно. Он ненавидел мужчину, который так с ней поступил, но ее история в каком-то смысле успокоила его, она была ему знакома: гнев, который она испытывала, огонь, горевший в ее глазах, когда она говорила о корсарах. К тому же вопреки его ожиданиям она была не из королевской семьи, чего вполне можно было бы ожидать от такой красавицы. Обычная рабыня, как и он сам. Больше всего его беспокоило ее отношение. Она честно рассказала ему о своем прошлом – спокойно, почти безразлично. Он так не смог. Интересно, что бы сказала Мария, если бы услышала его историю. Он ничего не рассказал ей про Нико, про его сестру, про Мальту, про отца-каменщика, про дом, где чистил выгребную яму. Он повторял себе, что так вышло, что это не важно. Он лишь хотел произвести на нее впечатление, а Аше это было сделать куда легче, чем Нико. И все равно ему было стыдно, что он обманул ее. Она вела себя куда проще и искреннее. Она показала ему свои шрамы.

Исчезнув в подземных переходах, он остался в темноте ожидать возвращения Насрида.

Юный паж стоял перед Искандером, скрестив руки на груди и опустив глаза в пол.

– Я поговорил с Ашой, как вы просили, господин, – сказал он.

– Ты соблюдал осторожность?

– Мы были на уроке стрельбы из лука. Разговор сам повернулся в ту сторону. Я все сделал, как вы сказали. Он ничего не заподозрил.

– И что тебе удалось узнать?

– Я… я не уверен, господин… – замялся паж, не желая навлечь на себя гнев лалы, но не желая и предать своего товарища-пажа.

– А ты будь уверен, да поскорее, – холодно отозвался Искандер.

– Как известно моему господину, детство я провел в Венеции, пока у меня не началась новая жизнь в доме султана, да славится его имя!

Разумеется, все это Искандеру было известно и так. Юный паж был первым уроженцем Венеции, который попал в школу после Аши, поэтому Искандер и выбрал его.

– Продолжай!

– Господин, если Аша действительно из Венеции, то он вырос в какой-то дыре. Я попросил его рассказать о жизни в Светлейшей Республике, и он сначала даже не понял, о чем я говорю. Все венецианцы называют свой город Светлейшая Республика, точно так же как здесь все знают, что живут в Обители Счастья. Он не смог ответить даже на простейшие вопросы. Он знает про портовые районы и гильдии, может подробно описать арсенал, но не знает ни одного квартала, ни одной площади! Он ничего не знает ни о соборе Святого Марка, ни о доже, ни о его дворце!

– Я сам из Пескары, это недалеко от Венеции, и я тоже мало что знаю о доже, – нетерпеливо перебил его Искандер. – Почему это важно?

– Дож, господин, – это же правитель республики! Его дворец знают все, как солнце или звезды на небе. Все жители Венеции видели его, но не Аша! Он ничего мне о нем не сказал. Кажется, он даже не знал о его существовании. Это как если бы кого-нибудь из здешних, кто живет в Касымпаше, или в Галате, или в любом другом квартале Стамбула, попросить назвать имя нашего султана или описать сераль, в котором он живет. Только полный слепец или слабоумный не сможет ответить на такой вопрос.

Искандер задумался. Конечно, Аша не слеп и не слабоумен, к тому же у него прекрасная память. Может быть, это все ни о чем не говорит, но что-то в этом Аше не давало Искандеру покоя. Его преданность Аллаху была вне всяких сомнений. Паж мог наизусть рассказывать огромные отрывки из Корана, а многим до сих пор с трудом давалось даже чтение, и все же Искандеру чего-то в нем не хватало. Ко всем пажам, попадавшим в школу не по девширме, относились с большим подозрением. Став мужчинами, пажи будут сидеть на вершине империи, обсуждать государственные секреты и занимать высочайшие должности. До возвышения их следует проверять и перепроверять, ошибок быть не должно. Одной из множества обязанностей Искандера было видеть пажей насквозь и отсортировывать тех, кто не подходит для такой службы или не заслуживает доверия, отправляя их в ворота бесчестия или к фонтану палача.

Если Аша лжет о своей семье или о том, откуда он родом, то Искандер обязан узнать почему.

– Очень хорошо, – сказал он пажу, – можешь вернуться к занятиям.

Через неделю она не пришла, и через две, и через три. Последнее время он ждал ее до последнего, пока даже Насрид не начинал тянуть его за рукав, уговаривая поскорее уйти. Они бежали по подземным коридорам, понимая, что опаздывают, и успели выскользнуть из-за печи в хамам в тот самый момент, когда Искандер пришел их искать, но первыми заметили его и быстро обнялись с такой нежностью, которая Искандеру была хорошо понятна. Какое-то время он понаблюдал за юношами, а потом приказал им отправляться в свою комнату.

Нико лежал на постели, совершенно безутешный.

Но через неделю она появилась! Как будто солнечный луч скользнул по саду, а потом осветил подземелье, и по выражению ее лица Нико тут же понял, что она ждала этой встречи не меньше, чем он. Задыхаясь от радости, они зашептались, он взял ее за руку, и они побежали к подземному бассейну. Там они долго сидели и болтали обо всем на свете, вне себя от счастья и от опасности, говорили очень быстро, понимая, как мало у них времени и как много им нужно сказать, словно нужно было уместить в один час две жизни. Она рассказывала ему о жизни в гареме, о том, чему научилась сама и чему ее научила двоюродная сестра: как использовать сурьму, которой надо подводить глаза, как применять хну, как играть на лютне.

– Меня этому не учат, – вздохнула она. – Я просто служанка. Они учат только Дурр-и-Минау, а она учит меня.

Нико очень хотел рассказать Алисе правду о себе, но он так и не собрался с духом. Если она задавала ему вопросы, он уходил от ответа и говорил о занятиях в школе: о владении разными видами оружия и верховой езде, о военном деле. Он хвастался приходившими к пажам учителями, среди которых был наставник самого султана в вопросах религии. Он с почтением рассказывал о книгах законов султана и с умным видом рассуждал об османском искусстве. Но ни слова не сказал о Мальте и оставшейся там семье.

Не успели они и глазом моргнуть, как Алисе нужно было уходить.

В следующую их встречу она принесла ему пиалу с шербетом, украденную со стола хозяйки. Шербет был сделан из фиалок, сахара и лимона. Она все отдала ему. Он цитировал наизусть стихи Джихангира, выдавая их за свои. Рассказал ей про арсенал в Венеции и великодушно пообещал когда-нибудь отвезти ее туда.

– Прекрасно, – ответила она, – а я покажу тебе Самос! Это лучшее место на свете, хотя я и мало где побывала. Это остров, куда мы заходили на корабле по дороге сюда. Там были такие красивые горы и птицы! Если бы я могла выбирать, где жить, то обязательно отправилась бы туда!

– Прекрасно, – отозвался он, – значит, я отвезу тебя туда!

Оба рассмеялись над такими глупыми мечтами. Пока их империей было подземелье, а океаном – канал. Им удалось немного поисследовать окрестности. Далеко заходить они не решались, боясь, что опоздают вовремя вернуться. Нико поднес фонарь к одному из подземных бассейнов, и Алиса увидела, как в воде блеснула рыба. Он показал ей подножие огромной статуи: изъеденные коррозией бронзовые пальцы ног – вот и все, что осталось от забытого бога. Они нашли остатки фрески, высохший фонтан, полуразрушенные бани. Взяв Алису за руку, Нико повел ее по коридору, где и сам не ходил раньше. Они прошли по узкому проходу, часть пути проползли, вдыхая запах влажной соломы и животных, напоминавший запахи конюшни. Внезапно с другой стороны крепостной стены послышалось низкое, неприятное рычание, и они замерли как вкопанные. Видимо, они подошли слишком близко к клеткам, в которых содержались дикие животные. Молодые люди понятия не имели, что за существо могло издавать такие звуки, и решили не выяснять, развернулись и, хохоча, бросились бежать в темноту. В тот день она на прощание дотронулась до его щеки и легонько поцеловала в лоб, а он чуть не потерял сознание.

Они никогда не проводили вместе больше часа и ни разу не встречались две недели подряд. Иногда они не видели друг друга месяцами, ибо должны были исполнять свои обязанности: заботиться о хозяйке, выполнять требования Искандера, отправляться в поездки за пределами дворца. Всегда получалось так, что кто-то мог прийти, а кто-то – нет. При любой возможности он оставлял ей записку – листок, на котором было написано что-то трогательное, чтобы она знала, что он думает о ней. При любой возможности она оставляла у решетки лепесток, ракушку или локон своих волос. При виде ее подарка сердце выскакивало у него из груди, он ощущал ее тепло, но этого всегда казалось мало.

Лежа в постели по ночам, Нико чувствовал себя виноватым, так как радовался, что из-за шрама Алиса больше никому не нужна. Она не утратила чувства собственного достоинства и от этого стала ему еще дороже. Шрам делал ее душераздирающе уязвимой. Если бы не увечье, они бы никогда не познакомились. Если бы не это, она бы даже не посмотрела в его сторону. Благодаря шраму ее совершенство и красота становились не настолько ошеломляющими.

Нико вспомнилась Амира, которая в какой-то прошлой жизни отнеслась к нему с добротой и пыталась пробудить в нем плотские ощущения. Разумеется, у нее ничего не вышло, ведь тогда он был еще ребенком, испуганным, глупым и растерянным. Однако Нико понимал: то, что он переживает сейчас, связано не только с возрастом. До встречи с Алисой он вообще не знал, что такие чувства существуют на свете. Ему хотелось обнять Алису, оказаться с ней на шелковых простынях без ограничений во времени и в широте исследования. Интересно, доведется ли нам когда-нибудь познать друг друга? – думал он. Эта мысль обжигала огнем его чресла, и этот огонь не угасал.

К следующей встрече он приготовил ей сюрприз. Ему потребовалось множество ухищрений и два спуска в катакомбы, чтобы все подготовить. Он провел Алису в их зал и торжественно усадил на обломок мрамора. Там он зажег свечу, от нее зажег еще одну, а потом еще. Алиса ахнула от восхищения: в свете трех свечей она увидела три резных деревянных кораблика. Один – ялик с латинским парусом из настоящего хлопка. Второй – галера с двадцатью четырьмя парами весел. Третий, самый великолепный – трехмачтовый галеон с амбразурами по бортам и крошечными деревянными пушками на палубе.

– Капудан-паша приветствует тебя, – торжественно поклонившись, произнес он, – да прогремит его флот салютом в честь прекрасной дамы!

Он поставил на каждый кораблик по свече и запустил их в темный водоем, края которого терялись в темноте. Покачиваясь на воде, кораблики освещали порфировые колонны и выложенные изразцами арки Константина.

– До самого Бриндизи и дальше, – провозгласил он, – пусть дрожат враги султана перед лицом его могучего флота!

Нико обернулся, посмотрел на Алису, и ее восхищенное лицо не разочаровало его. Блики свечей танцевали на воде и отражались в ее глазах. Ему отчаянно захотелось поцеловать ее. Он слегка подался вперед, собираясь поцеловать ее в щеку, но замер, когда она прикрыла рукой рот и посмотрела на него широко открытыми глазами, словно бы засветившимися изнутри еще сильнее. Одна из галер загорелась, потом огонь быстро перекинулся на другую из-за скипидара, которым он накрахмалил парус, и лака, которым покрыл палубу. Нико быстро подвернул штаны и босиком вошел в воду прямо по острым камням, ранившим ему ноги. Почти дойдя до горящего кораблика, он поскользнулся и оказался в воде по пояс. Алиса тихонько смеялась, и звуки ее смеха ласкали ему слух.

По-дурацки улыбаясь, он встал на ноги и еще раз попытался дотянуться до галеры, и наконец у него это получилось. Сжимая в руках тлеющие остатки галеры, он пошел обратно.

– Я приказал спалить ее, – объяснил он. – Ее захватили корсары!

Алиса хохотала до упаду. За свою относительно непродолжительную жизнь Нико не видел ничего прекраснее и точно знал, что никогда больше не увидит.

В следующую встречу он решил обязательно ее поцеловать. Почти весь отведенный им час Нико собирался с духом, но наконец коснулся губами ее щеки, а потом локона у виска. Нико вдыхал аромат ее духов и масел, и ему казалось, что он выиграл билет в рай. Алиса откликнулась на его поцелуй, подставила губы и прижала его руку к своей груди. Другой рукой она дотронулась до щеки, и они долго смотрели друг другу в глаза, в их взглядах была страсть, но в то же время и полное спокойствие, уверенность и знание того, что их души сливаются воедино, и это ощущение было куда приятнее и чувственнее, чем плотские касания, хотя они и обжигали, заставляя кровь бурлить в жилах.

– Иди сюда, – прошептала она, и они опустились на мраморную плиту.

Его рука скользнула под ее платье, а она дрожащими пальцами старалась развязать пояс его штанов. Потом все было как в дымке, все превратилось в восхитительную смесь вкусов и прикосновений. Он целовал ее шею, колени и бедра.

Он накрыл ее своим телом и стал двигаться, инстинктивно понимая, что будет дальше. Она застонала, и ее стон почти заглушил другой звук. Где-то над ними, далеко наверху, в мире, о котором они совершенно позабыли, раздался хлопок в ладоши. Алиса замерла, ее глаза расширились от ужаса.

Они слишком задержались!

Алиса оправила платье и бегом бросилась наверх, Нико – за ней, пытаясь на бегу завязать штаны. Он отодвинул решетку, им показалось, что скрежет такой оглушительный, громче пушечной канонады, что каждый евнух и палач в Топкапы обязательно его услышит. Даже не попрощавшись, Алиса выбежала в сад и вскоре пропала из виду. Нико мог только смотреть и слушать, тяжело дыша и чувствуя, как сердце сжимается от страха, но так ничего и не услышал.

Несколько недель он не знал, успела ли она вовремя, удалось ли ей скрыть свой проступок, выпустят ли ее когда-нибудь в сад. Он слышал женские голоса, но не находил ни следа ее пребывания в саду. У решетки не появлялось ни лепестков, ни камешков, ни ракушек. Лежа в постели по ночам, Нико молился, чтобы Бог защитил ее, сохранил ее для него. Закончив молитву, он понимал, что на самом деле не закончил, вставал с постели, стелил коврик, ложился на пол и молил о том же Аллаха.

Он ненавидел себя за то, что думал только о себе, позволил себе полностью забыться и потерять счет времени. Его страсть могла стоить ей жизни. Он знал, что, если поцелует ее снова, произойдет то же самое, и твердо пообещал никогда больше себе такого не позволять – до тех пор, пока не обретет свободу. Такие размышления ввергли его в пучину отчаяния.

Все, о чем он мечтал, казалось невозможным. Пока они остаются пажом и служанкой во дворце султана, у них никогда не будет больше времени, по крайней мере, пока он не поднимется при дворе достаточно высоко, чтобы забрать ее себе. Никто не мог пообещать, что на следующий же день она не исчезнет, что невидимые руки не схватят ее и не увезут неведомо куда. Возможно, он больше никогда ее не увидит.

Раньше Нико постоянно откладывал побег, но теперь ставки были слишком высоки. Он хотел освободить ее из плена, вытащить ее отсюда, и мысли об этом полностью поглотили его. Он строил планы о галере, о том, что нужно сделать, чтобы заполучить ее. Планировал украсть оружие из арсенала и захватить небольшой корабль. Они с Алисой поплывут по Золотому Рогу, выйдут из Мраморного моря в Эгейское, дойдут до самого Бриндизи, и там он попросит ее руки. Нет! Они поедут на Самос, на остров ее мечты! Нико не мог думать ни о чем другом, но пока даже не знал, все ли в порядке с Алисой.

Разумеется, тосковать у него времени не было. Каждый момент его бодрствования был наполнен выполнением обязанностей, но на всех уроках и занятиях он продолжал думать о ней. Глубокой ночью он писал письма Марии, доверяя пергаменту все свои страхи.

Дорогая сестричка,

у меня печальные новости о Джихангире, принце, который сделал меня своим другом.

Настал день, когда султан должен был возглавить поход на Персию, чтобы изгнать шаха с Павлиньего трона. Собравшаяся перед сералем и готовившаяся к выступлению армия представляла собой величественное зрелище! Тот, кто не видел подобных зрелищ, не может и представить, с каким размахом это происходит! Отряды военных маршировали под громогласный аккомпанемент пушечной канонады, в экстазе кружились дервиши из ордена Бекташи[17], доводя войска до исступления. На холме собралось не меньше солдат, чем песчинок в бархане, солдаты были одеты в шелковые одежды, доспехи, тюрбаны и шлемы, стальные лезвия сверкали на ярком солнечном свете. Эти войска рождены, чтобы воплощать то, о чем говорили имамы во всех мечетях, что в мире есть два дома: дом ислама и дом войны, и те, кто не может узреть свет первого дома, должны ощутить жар второго. Признаюсь, что и у меня кровь закипела в жилах при виде всего этого, поскольку я знал, что ни одна страна на свете не сможет долго сопротивляться сиявшей в тот день в лучах солнца мощи, которая собралась перед Обителью Счастья.

Войска медленно потекли за ворота, и небо вдруг потемнело. Солнце скрылось за темными тучами, шедшими так низко, что вскоре они заслонили даже минареты Айя-Софии. Гром и молнии присоединились к канонаде, все еще гремевшей по городу. Северный ветер с Черного моря привел Босфор в волнение. Я счел это предзнаменованием – вот какое будущее ждет еретиков-шиитов из Персии, хотя, возможно, я должен был уже тогда понять, что это дурной знак, предвещавший, что вскоре дом Османов погрузится в скорбь. Все говорило о том, что день для путешествий неблагоприятен, но если османы обнажили мечи, то уже не уберут их в ножны.

Белоснежно-золотистая галера с султаном на борту вышла из порта. Изящный корабль длиной около восьми футов управлялся сорока королевскими гребцами, одетыми в белые одежды и голубые шапочки. Корабль был просто образцом искусства судостроения, но шторм так швырял его по волнам, что даже нам, наблюдавшим за происходящим с берега, стало не по себе. Только Царь царей, казалось, ничего не замечал, и даже буйству природы было не под силу поколебать его спокойное достоинство.

После отплытия султана принц Джихангир взошел на борт корабля поменьше, с тридцатью шестью веслами, и тут в борт ударила сильная волна. Сходни не были правильно оборудованы для принца с его нетвердой походкой. Он оступился, но трое личных охранников помогли ему удержаться на ногах, хотя двое из них упали, пока галера выходила из гавани. Не знаю, почему у турок так – они живут у воды, как и мальтийцы, но почти никто из них не умеет плавать. Шелковые одежды мелькали в волнах, пока мужчины беспомощно били руками по воде, захлебывались и тонули. Однако больше всего нас беспокоило, что за борт упала и книга со стихами Джихангира. Двое умевших плавать янычар храбро бросились в волны, но книгу им достать не удалось. Принца это крайне расстроило, и в ту ночь капитан корабля лишился головы. Что ж, справедливое возмездие.

Мы смотрели вслед уходящим кораблям, пока принц не присоединился к султану на побережье Азии и не поехал в бой во главе армии. В ожидании его возвращения я несколько месяцев переписывал стихотворения в новую книгу. Для этого хранитель рукописей выдал мне пергамент и тростниковые перья, и сам глава белых евнухов благословил меня на этот труд. Разумеется, я записывал стихи по памяти и молил Аллаха о прощении за то, что имел наглость поправлять некоторые слова принца Джихангира и заменять их на другие, более изящные, на мой вкус, и более достойные руки моего господина. Если моя каллиграфия где-то выходила неидеальной, я выкидывал лист и начинал заново.

Все книги в серале – удивительные произведения искусства. Богато украшенные кожаные шкатулки с золотой окантовкой и изысканными гравировками. Готовые листы пергамента складывали и переплетали по десять, а затем помещали в такую шкатулку.

Должен признаться, я гордился тем, что у меня получилось. Шкатулку я тоже сделал сам из сандалового дерева. На верхней крышке я выгравировал «Аль-Фатиху», первую суру Корана, а на дне – стих, посвященный султану. Принц наверняка пожелал бы этого: с одной стороны – Господь, с другой – Его Тень. Я намеревался отправить книгу Джихангиру в дар от преданного пажа из дворца. Конечно, это мелочь, как и мартышка, благодаря которой мы познакомились. Когда книга была закончена, я послал ее с одним из скороходов, регулярно доставлявших грузы из сераля в лагерь падишаха.

Дальнейшую часть истории я узнавал постепенно. Сначала мы получили срочные новости по голубиной почте, а потом от тех, кто возвращался с востока. Их рассказы не всегда были последовательны, но суть сводилась к одному и тому же.

Джихангир умер этой зимой в Карамане.

Во дворце мало что ценится дороже драгоценных камней, разве что сплетни, и большинство сплетен ходит о жене султана. Она славянка по рождению, рабыня, как и все, кто здесь живет. Иностранные послы называют ее Роксоланой. При дворе ее зовут Хюррем, или Приносящая Радость. Султан же называет ее не иначе как Райский Эликсир. Разумеется, сам я никогда ее не видел. Никто, кроме султана и его евнухов, не должен видеть ее лица, поэтому моей шее повезло, что я не посещал те части катакомб, которые находились под ее покоями. Не обязательно видеть ее, чтобы понять, насколько султан очарован ею. За шесть поколений султанов он был первым, взявшим себе жену. Других женщин в гареме он не удостаивает своим вниманием, хотя мог бы получить любую.

Говорят, что Хюррем столь же хитра, сколь и обворожительна. Она желает, чтобы на трон взошел один из ее старших сыновей от Сулеймана: Селим или Баязид. Если Мустафа, старший сын Сулеймана от его первой наложницы, взойдет на трон, то обязательно прикажет убить сыновей Хюррем, таков османский обычай. Хюррем пыталась добраться до него бесчисленное количество раз всеми возможными способами. Однажды она послала Мустафе в дар богатое платье, но тот был достаточно умен, чтобы сначала нарядить в него раба, и раб умер в страшных мучениях, ибо подклад платья был пропитан ядом. Были и другие попытки. Говорят, что и он пытался отомстить ей, но безуспешно. Кроме Сулеймана, лишь рука Аллаха может касаться Хюррем.

Поговаривают, что, не сумев добиться своего таким способом, Хюррем убедила султана, что Мустафа замышляет против него заговор. Если кого-то начинают подозревать в заговоре против султана, то жизнь этого человека висит на волоске вне зависимости от того, насколько оправданны подозрения. Даже любимый друг детства Сулеймана, великий визирь Ибрагим-паша ощутил на своей шее шелковые веревки палача, когда Сулейман решил, что тот сосредоточил в своих руках слишком много власти. В доме Османов царит родственная любовь, но она меркнет перед любовью к трону. Во имя этой любви умерло множество сыновей и братьев. И вот теперь самого сына Сулеймана обвиняют в заговоре против отца и подстрекательстве армии к мятежу.

Во время военной кампании Сулейман пригласил Мустафу в свой шатер, спрятался за льняной ширмой и смотрел, как на него напали огромные немые воины. Мустафа дрался яростнее семи тигров, защищая свою жизнь, крича, что невиновен в измене, но немым воинам протыкают барабанные перепонки, чтобы такие крики не поколебали их решимость, и вырывают язык, чтобы они никому не могли рассказать о содеянном. Сулейман горько плакал, глядя, как немые окружают Мустафу и затягивают тетиву лука у него на шее. Царственных особ всегда лишают жизни таким способом, чтобы никто не пролил их священную кровь.

Сулейман скорбел о почившем сыне, но приказал выставить его тело напоказ перед входом в свой шатер, чтобы янычары видели, какая судьба ожидает предателей. Мудрый султан боится своих янычар не меньше, чем они боятся его.

Тем утром принц Джихангир был в лагере. Он пришел к шатру отца, не зная, что его там ожидает. Он был так привязан к своему единокровному брату Мустафе, будто они появились на свет в один день из одной утробы. Однажды в Топкапы мне довелось видеть их вместе, и они были неразлучны. Простой в обхождении Джихангир вызывал у всех, кто его знал, такую же симпатию, как у отца.

Увидев мертвое тело своего кумира, Джихангир завопил, застонал и потерял сознание. Он погрузился в глубокое беспамятство, и даже лучшие лекари султана не могли пробудить его. Месяц он провел в забытьи, а потом оставил этот мир. Доктора сказали, что сердце принца не выдержало. Так и было. Его сердце не выдержало разлуки с Мустафой. Это знаю даже я. Когда Сулейман вернулся во дворец, всех пажей собрали для приветствия. Мы стояли на холме у королевской гавани. Даже с расстояния было видно, что свет в сердце султана померк. Мы чувствовали то же самое. Не было ни одного человека, который не любил бы нежного душой принца. Сулейман приказал построить в память о Джихангире огромную мечеть. О Мустафе говорить, разумеется, не полагалось.

В коридорах дворца шепчутся, что смерть Мустафы приведет к гибели дома Османов, ибо лишь он мог стать достойным преемником своего отца. Мой друг Насрид говорит, что смерть Мустафы и Джихангира играет против меня. Если бы Джихангир не покинул нас, то наверняка возвысил бы меня. Мой друг Шабух говорит, что смерть Джихангира мне на руку. До тех пор пока я развлекал его, шансов покинуть сераль и отправиться в море у меня не было.

Правду обо всем этом мы не узнаем никогда, как не узнаем и о том, какую роль во всем этом сыграло Божественное провидение. Я знал лишь одно: Джихангир был принцем, а я – простым пажом, но мне было очень жаль его. Мне будет его не хватать.

Глава 25

Четвертую неделю Нико ждал ее у решетки, а потом и пятую – и все напрасно. Он уже было решил сознаться во всем Кызляр-аге, ведь только тот смог бы узнать, что с ней стало. Нико было бы достаточно просто узнать о ее судьбе, и дальше он сам бы передал себя в руки палача, только бы узнать, что она в безопасности.

На уроке греческого Нико не смог ответить на вопрос, причем два раза подряд. Когда туман в его голове рассеялся и он понял, что произошло, перед ним стоял Искандер и в упор смотрел на него. В глазах Искандера искрилось любопытство.

– Задумался о своих тайнах, Аша? – тихо спросил он. – Поведай мне свои тайны.

– Нет, господин! Никаких тайн, я лишь… – начал оправдываться Нико, но запнулся и просто тупо смотрел в холодные глаза лалы, понимая, что выдал себя.

– Что ж, я знаю хороший способ вернуть тебе способность сосредоточиться, даже если у тебя и не развяжется язык, – процедил сквозь зубы Искандер.

Он заставил Нико забраться на крепостную стену над Бююк ода и простоять там восемнадцать часов кряду без воды и еды. Стена была шириной ровно с его стопу, и падение означало бы верную смерть, но Нико с легкостью выстоял не шелохнувшись, потому что его держали ее невидимые руки. Ему не было видно той части сераля, где жила она, но ему показалось, что он видит ее с подругами в саду, и она посмотрела на него, радостно помахала рукой и побежала к стене. Залезла на фиговое дерево и принесла ему фрукты и прохладной воды. Сначала они шептались, потом говорили в полный голос, поскольку во дворе не было никого, кроме них. Она оставалась с ним весь день с самого рассвета, в жару, когда с него градом лил пот, после заката и до ночи, когда холодный ветер с Босфора остудил пропотевшую за день одежду и его начала бить дрожь. Лишь когда он спустился со стены, она выпустила его из своих объятий, и тогда у него подогнулись колени, он упал и погрузился в забытье.

Две недели спустя она наконец пришла – и не в грезах, а наяву! Проскользнула за решетку, увидела слезы радости в его глазах и бросилась целовать и обнимать его.

– Любимый, мой Аша, со мной все в порядке! Прости меня, я не могла прийти раньше! В тот день евнух заметил мое опоздание и что-то заподозрил. Все эти дни он следил за мной, и я не могла прийти. Я бы все равно пришла, так как у меня уже не было сил терпеть, но я не хотела подвергать тебя такому риску. А потом вчера Аллах улыбнулся нам – евнух отравился едой, и его забрали!

Нико стоял, опустив голову, пока не успокоился и не взял себя в руки. Он не хотел, чтобы Алиса видела слабость пажа школы Эндерун.

Они побежали вниз и уселись на берегу подземного моря. Взяв ее за руку, Нико сразу перешел к разговору о том, что волновало его все это время:

– Ты не думаешь сбежать отсюда?

– Сбежать?! – Она посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Да, Алиса, сбежать! Я понимаю, что это кажется невозможным, но я знаю, что все получится! У меня получится! Мы сбежим с тобой, а еще у меня есть друзья-пажи, которые с радостью отправятся с нами! – возбужденно говорил он. – Мы украдем галеру и…

– Сбежать куда? – спросила она и посмотрела на Нико таким взглядом, что ему показалось, будто его окатили ледяной водой с головы до ног.

– Как – куда? Домой, – растерянно ответил он.

– Домой! С чего это мне хотеть домой? В Бриндизи повсюду грязь, особенно после весенних дождей. Там отец, который бил меня каждый день, и нечего есть! Всех, кого я знала в деревне, забрали корсары или убили, но даже если бы и нет, вернись я туда, у меня не будет ни денег, ни положения, ни будущего! Мне придется выйти замуж за кузнеца, а моим замком будет свинарник! Меня забрали из этого ада, и я попала в рай, где даже с таким лицом я ем яблоки и сливы, пью медовую воду! Да, я всего лишь служанка, но мои волосы покрашены хной, а одежды сшиты из шелка! Госпожа учит меня логике, греческому и подношениям пяти чувств. Я знаю, что она никогда не станет первой женой султана. Он не смотрит ни на кого, кроме Хюррем – Приносящей Радость, и не желает других женщин. Но она понравится какому-нибудь мужчине, наверняка важному, и тогда я останусь рядом с ней. Он будет жить во дворце и вытирать ноги о места вроде Бриндизи. Если бы я вышла замуж – хотя кто меня возьмет! – мой супруг сделал бы то же самое! – с горячностью сказала она и помотала головой, словно желая отогнать все эти мысли. – Так что спасибо тебе, Аша, но ни одному мужчине, которому я небезразлична, и в голову не придет отвезти меня домой!

Получив такую отповедь, Нико почувствовал себя настоящим болваном и грустно сказал:

– Ты мне небезразлична! Просто я подумал…

– Я знаю, ты хотел как лучше. Но не вышло. А если ты попытаешься убежать, тебя убьют! Они поймают тебя… – зашептала она, забыв о Бриндизи и начав волноваться за него. – Если с тобой что-нибудь случится, я умру! Пообещай мне, что никогда не попытаешься сбежать!

– Что ж, хорошо, – перебил ее он, стараясь вернуть самообладание. – Я останусь здесь и стану великим визирем, а ты выйдешь за меня замуж. Мы завоюем Бриндизи и сотрем его с лица земли!

– Я думаю, тебя ждет великое будущее, Аша, Защитник Огня! – Засмеявшись, она прикоснулась к его рукаву. – Но тебе нужно найти нормальную женщину, не из служанок. Скажи мне, неужели Венеция, твоя родина, настолько прекрасна, что ты так рвешься вернуться туда? – Она хитро посмотрела на него. – Или ты соврал мне, Аша? Может быть, в Венеции ты не сын корабельных дел мастера, а принц? Поэтому ты мечтаешь покинуть этот дворец и вернуться в свой замок?

Нико почувствовал себя подлым и испорченным. Впервые она повторила произнесенную им ложь. Она думала, что он не тот, за кого себя выдает. Ее вопрос вызвал у него беспокойство, поскольку у него возникли сомнения, которых раньше никогда не было, ведь до встречи с Алисой он жил только ради того, чтобы в будущем сбежать и вернуться домой. Все, что он делал, все, через что он прошел, – все было ради этого.

– Там моя семья, вот и все, – тихо ответил он. – Мой дом.

– Здесь у тебя тоже есть семья. Разве дом Османов – не твой дом? Разве султан тебе не отец? Разве пажи тебе не братья? Разве я… – Алиса смутилась и замолчала, но Нико тут же взял ее за руку.

– Я бы с радостью женился на тебе, но только когда буду тебя достоин!

Она прижала его ладонь к щеке, и на ее глаза навернулись слезы.

– Хотела бы я решать такие вещи, – прошептала она, – тогда я бы согласилась не задумываясь. Но мою судьбу вершить не мне.

В письме Марии той ночью он четыре раза повторил слова «я все еще Нико». Закончив писать, он сполз с кровати на холодный каменный пол – так его мучило чувство вины за приятные хлопковые простыни. Перед тем как уснуть, он достал из тайника монету, которую Мария подарила ему, казалось, целую жизнь назад, и долго крутил ее в руках.

Я все еще здесь, Мария. Я все еще Нико.

Муки совести не давали ему уснуть. Его жизнь складывалась хорошо, это он прекрасно понимал. В детстве ему казалось, что небеса на востоке полны демонов-сарацинов, но, попав сюда, он обнаружил, что их нет. Конечно, жизнь в Топкапы не была идеальной, в ней всегда присутствовал страх. Это чувствовали все, кто жил в серале: вездесущая рука смерти, знание о том, что малейшее неповиновение или нарушение правил могло заставить палача хладнокровно поднять свой меч. У османов было две руки: карающая из стали и бархатная, предлагавшая знания и возможности, указывавшая путь к великой красоте, а не просто поклонению Аллаху. Даже Аллах перестал казаться Нико исчадием ада, ведь он так долго жил рядом с Ним. Переживая за участь Алисы, он молился и Богу, и Аллаху, и его молитвы оказались не напрасны. Кто из богов помог ему?

Нико понимал, что со временем его намерение сбежать отсюда начало слабеть, и это беспокоило его. Он скучал по Марии, скучал по-настоящему, а по родителям почти никогда. Отец был жесток с ним, мать была обижена на всех и вся. В этом они походили на саму Мальту.

Однако он не был готов отказаться от себя прежнего и искал какой-то срединный путь.

Почему я должен выбирать? Почему я не могу быть и тем и другим?

По подсчетам Нико, за два года, прошедшие с их знакомства с Алисой, они виделись всего одиннадцать раз. Он в подробностях помнил каждую встречу, каждое слово и прикосновение, прикосновение ее губ и ее дыхание на своей щеке, шепот, которым она поверяла ему свои мечты. Их страсть друг к другу пока так и не нашла выхода. Это решение далось Нико тяжело, но он поклялся никогда больше не подвергать ее такому риску. В любом случае он знал: им невероятно повезло, что у них были хотя бы такие отношения. Большинство мужчин в серале годами даже не видели женщин, а он два года наслаждался блаженством любви.

В следующую, двенадцатую встречу их хрупкий мир в одночасье рухнул.

Впустив Алису в подземелье и поставив решетку на место, Нико заметил, что она плакала.

– Что такое? Что случилось?

– О Аша, я уговариваю себя, что моя судьба написана давным-давно, что все к лучшему, но…

Алиса вытерла слезы, и он увидел, что она вся дрожит. С дико колотящимся от ужаса сердцем он опустился на колени рядом с ней и с трудом произнес, как будто слова застревали у него в горле:

– Судьба? Что?..

– Я покидаю дворец.

Нико смертельно побледнел, прикрыл глаза и попытался справиться с подступившей тошнотой.

– Прошу тебя, нет, только не это! – прошептал он. – Когда?

– Думаю, завтра.

– Завтра?! Этого не может быть! Не может быть! – воскликнул он, крепко обнимая ее.

– Мою хозяйку выбрали одной из восьми наложниц в дар для гарема бейлербея, – отстранившись, сказала она, гладя его по лицу. – Торговец уже здесь. Когда он закончит погрузку кораблей, мы отплывем вместе с ним. Больше я сюда не приду.

– Я знаю, что торговцы здесь, их много. Кызляр-ага устраивает для них пир сегодня вечером. Все пажи должны прислуживать гостям. Откуда он? Из Александрии?

– Из Алжира.

– Худшей дыры нет на земле, – не выдержал Нико и тут же пожалел о сказанном.

– Пусть так, но мне… мне придется отправиться туда.

– Я убью торговцев! Потоплю их корабли, – глухо произнес он.

– Ты такой милый, Аша, милый и глупый! Не стоит спорить с судьбой!

– Сбежим сегодня! Уйдем по тоннелю прямо сейчас! Я…

– Ты не должен так поступать, а я не могу, – покачала головой Алиса, дотронувшись до его щеки. – У нас ничего не готово. Если нас поймают, то убьют обоих! Я не хочу расстаться с тобой так!

– Тогда я поеду за тобой!

– Ты знаешь, что я молюсь об этом! Но ты должен следовать пути Аллаха, а не моему. Ты должен прожить жизнь, предназначенную тебе, а я – предназначенную мне, – тихо проговорила она, прижав его руку к губам и целуя ее, и он почувствовал тепло ее слез. – Я позволила себе думать, что наши судьбы переплетаются в замысле Аллаха. Ах, Аша, Аша! Я так тебя люблю! Я не вынесу этого!

– Ты никогда не потеряешь меня, – крепко обнимая ее, сказал Нико.

– Мне нужно идти. Нам еще предстоит много приготовлений. Я так боялась, что даже не смогу попрощаться с тобой.

– Приходи сюда ночью, после пира.

– Не проси меня об этом, Аша!

– Прошу тебя! Умоляю!

– Я попробую заручиться помощью моей госпожи, – подумав, кивнула она. – Я постараюсь, Аша. Ты знаешь, что я все для этого сделаю.

– Я найду тебя в Алжире! – И он, нарушив данное себе обещание, поцеловал ее жарко и страстно, чувствуя на щеках ее слезы.

– Да, о да, Аша! Забери меня из Алжира!

Они оба знали, что это совершенно невозможно. Куда бы ее ни отправили, она будет спрятана за стеной гарема вместе со своей госпожой и станет вечной тайной, затерянной внутри лабиринта.

Когда Нико поставил решетку на место, Алиса обернулась, просунула пальцы сквозь решетку, и он покрыл их поцелуями, а потом поцеловал ее в губы.

– Я буду любить тебя вечно, – сказал он, и теперь слезы заструились по его щекам.

– А я тебя!

– Увидимся вечером, – прошептал он.

Алиса сжала его ладонь в своих руках, а когда отпустила, Нико понял, что это была их последняя встреча.

Алиса исчезла среди деревьев, и свеча любви погасла, а вместе с ней из его жизни ушел свет.

Торговец из Алжира возлежал на пышных подушках на ложе, покрытом мехами. На нем было белое платье и зеленая бархатная феска – знак того, что он хаджи, человек, совершивший хадж, паломничество по святым местам. Он сидел во втором дворе Топкапы под длинным портиком, где стоял низкий праздничный стол длиной более семидесяти метров, предназначенный для более чем сотни почетных гостей. Стол был такой большой, что гости, сидевшие в одном конце, с трудом могли разглядеть, что происходило в другом. Впрочем, затруднений это не доставляло, поскольку там было достаточно развлечений для всех: акробаты и борцы, карлики и клоуны, музыканты и танцоры. Туда-сюда сновали пажи и прислуга с огромными серебряными подносами, уставленными едой и напитками.

Юный паж опустился на колени, омыл руки торговца розовой водой и тщательно вытер каждый палец. Алжирец любил бывать в серале, единственном месте на земле, перед которым мерк его собственный дом. К его глубокому сожалению, вина здесь не подавали, но, в конце концов, это все же священное место самой Тени Господа. Торговец излучал удовольствие, взгляд затуманился от гашиша, в руках он держал серебряную чашу, наполненную изысканным хушафом, райским персиковым напитком с амброй и мускусом. На пир были приглашены самые крупные торговцы, каждый из них привез дары хозяину дома, Кызляр-аге. Помимо заведования школой Эндерун и внутренним двором Сулеймана, глава белых евнухов исполнял обязанности главы торговой палаты и был одним из самых богатых и могущественных людей в империи. У него были свои торговые суда, возившие грузы из Аравии на базары Алжира.

В каждый приезд в Стамбул алжирца приглашали в сераль. Его корабли укрепляли флотилию султана, его итальянские шелка украшали покои султана, а его флорины оседали в карманах Кызляр-аги. Хозяин тоже не оставался в долгу перед гостем, у которого на шее висела подаренная в тот вечер золотая цепочка с великолепным египетским изумрудом в форме полумесяца. Это был редкий дар для особо почетного союзника.

Следующим утром четыре судна торговца отбывали в Алжир, как всегда нагруженные предметами роскоши. На этот раз его личное судно предназначалось для перевозки самого драгоценного груза – плодов гарема, красавиц, обученных искусству любви, ведению светской беседы и хозяйства. Султан подарил красавиц бейлербею, и алжирцу выпала честь доставить этот дар получателю.

Торговец витал в облаках, погрузившись в транс под завораживающие, соблазнительные звуки струнных канунов, жалобные вздохи танбуров, длинношеих лютней, и магических персидских тростниковых флейт, но куда больше его интересовал мальчик, игравший на флейте.

Внезапно торговец заприметил одного из пажей. В нем было что-то привлекательное, что-то смутно знакомое. Он обслуживал гостей за другим концом стола, позади музыкантов. На нем была синяя рубашка, атласные штаны и вышитые туфли. Торговец стал внимательно наблюдать за ним. Паж обернулся, алжирец наконец увидел его лицо и тут же поставил чашу на стол, приподнялся на подушках и заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Сначала он не поверил своим глазам, но чутье не обмануло его. Пульс алжирца участился, кровь прилила к шее и голове, гулко пульсировало в висках.

Уже не мальчик, а юноша. Детская угловатость исчезла, но внешне он не сильно изменился. Прекрасное лицо, запечатлевшееся в памяти торговца, лицо, которое он тысячи раз видел в ночных кошмарах: парень смотрел на мертвое тело любимого сына алжирца, лежавшего на верфях с пробитым черепом.

Да, он знал это лицо как свое. Лицо убийцы.

Но как же мальчишка оказался в серале?! Ведь он должен был утонуть в море! Какая разница! Этот паж родом с Мальты, и зовут его Николо Борг.

Эль-Хаджи Фарук поборол в себе желание вскочить и в ярости забить мальчишку до смерти прямо на месте. В доме султана такие выходки немыслимы. К тому же куда спешить? Мальчишка его не заметил и, пока продолжает прислуживать гостям на другом конце стола, вряд ли заметит. Фарук снова откинулся на подушки и принялся напряженно думать, продираясь сквозь туманившую мозг дымку.

Можно объявить во всеуслышание, что Нико – убийца. Но тут в результате быть уверенным нельзя. Алжирец хорошо знал, что пажи занимают высокое положение в доме султана. С этим будут разбираться кади, судьи, которые могут принять решение не в его пользу. Возможно, за отсутствием доказательств по делу, с которым, вообще-то, должен разбираться алжирский бейлербей, они просто прогонят Нико из дворца, а это недостаточно серьезное наказание для убийцы его любимого сына Юсуфа.

Фарук понял, что у него есть только один вариант: надо попросить доброго друга Кызляр-агу устроить ему встречу с мальчишкой сегодня же ночью. Ничего необычного в такой просьбе не будет. Кызляр-ага сочтет, что Фарук питает к мальчишке исключительно плотский интерес, да и в любом случае не станет задавать ему лишних вопросов. Они вели дела вместе уже много лет. Кызляр-аге принадлежало два судна из небольшого флота Фарука и еще одно грузовое. Однако для большей убедительности Фарук сдобрит свою просьбу кошелем венецианских дукатов. Нико приведут к Фаруку в хан, где он ночует, а там с пажом произойдет трагический несчастный случай. Все будут скорбеть по нему. Фарук лично предложит награду за головы тех негодяев, которые посмели нагло потревожить покой султана, убив одного из его слуг. Фарук хлопнул в ладоши, подозвал одного из юношей и потребовал немедленной встречи с хозяином.

Через полчаса дело было сделано. Искандеру приказали проводить пажа Ашу за пределы дворца. Искандер поискал Ашу среди пажей, обслуживавших гостей, но не нашел его и спросил у другого пажа, где он.

– Аша заболел, господин, – ответил ему паж, – наверное, он у себя.

Искандер тут же отправился в Бююк ода и зашел в комнату, где спал Аша. Его койка была пуста, как и все остальные в дормитории. Все пажи выполняли разные обязанности на пиршестве в честь почетных гостей. Искандер заглянул в туалетную комнату, но и там никого не оказалось. Он пошел к Касибу, евнуху, стоявшему в карауле на дверях, и начал расспрашивать его.

– Мож-ж-жет быть, он в комнате для омовений, – заикаясь от страха навлечь на себя гнев грозного лалы, предположил евнух.

– Немедленно найти! – отрезал Искандер. – Я подожду его в дормитории!

– Слушаюсь, господин, – пропищал Касиб и торопливо ушел, жалобно повторяя себе под нос молитвы.

Искандер вернулся в дормиторий и сел на койку Аши. На полке рядом с дверью тускло горела масляная лампа. По стене, отбрасывая длинную тень, быстро пробежал паук. Погруженный в раздумья, Искандер рассеянно наступил на него, и из стены, прямо над полом, вывалился камешек. Лала попытался задвинуть его обратно ногой, но что-то мешало. Он наклонился и вытащил из стены камень. Положив его на пол, Искандер заглянул в отверстие. Там было темно, тогда он снял с полки лампу и поднес ее к отверстию.

В свете лампы он увидел стопку бумаг.

Разочарованный Нико вылез из-за печи. Он опоздал на свидание, так как ему пришлось прислуживать на пиршестве. Алиса уже побывала на их месте и ушла, оставив у решетки камешек, вокруг которого была обернута прядь волос. Он едва разглядел в темноте ее подарок. Теперь это все, что у него осталось, и больше уже не будет ничего. В отчаянии он хотел было попробовать проскользнуть в гарем, но понял, что это безумие. Когда они покончат с ним, ей тоже придется несладко.

Тихо поставив решетку на место, Нико выбрался через купальни, вышел в коридор и там столкнулся с Касибом. Пепельно-серое лицо евнуха блестело от пота, но, увидев Ашу, он обрадовался и сделал ему знак быстро следовать за ним. Нико завернул за угол и застыл как вкопанный.

На его постели сидел Искандер, склонив голову и наморщив лоб. Нико перевел взгляд с лалы на отверстие в стене, на лежащий на полу камень, а потом на стопку бумаг на коленях у Искандера.

Письма.

От шока Нико чуть не вырвало. Инстинктивно он чуть не бросился бежать, но бежать было некуда. К тому же у него кружилась голова и дрожали колени, поэтому он с трудом стоял на ногах.

Искандер видел, что Нико вошел в комнату, но от писем не оторвался. Он продолжал неторопливо читать, его темные глаза медленно двигались от слова к слову. Закончив страницу, Искандер взял следующую, аккуратно складывая прочитанное в стопку на постели. Писем было много, очень много, подумал Нико, понимая, что своими руками привел себя к верной смерти. Он молча смотрел, как растет стопка доказательств его вины. На этой странице – ересь. На следующей – измена. Вон на той – богохульство.

За такое его не просто изгонят из дворца через ворота бесчестья, о нет. Его жизнь – все его жизни! – фальшивая жизнь, новая жизнь, старая жизнь: всем им конец. До наступления ночи просоленная и прокипяченная голова двуликого Аши украсит Врата Блаженства.

Наконец Искандер закончил чтение. Положив на место последнюю страницу, он посмотрел на пажа:

– Что ж, Аша, как всегда, должен отдать должное твоему непревзойденному почерку. Теперь мне понятно, как к тебе обращаться. Нико. Сын каменщика. У меня были подобные мысли, но я даже не предполагал не то чтобы всего, но и большей части того, что ты здесь изложил. Я никогда не мог найти доказательств и был готов отказаться от этой идеи. Ты поражаешь меня глубиной двуличности и качеством обмана. Султан будет расстроен потерей пажа с такими выдающимися способностями, с такими… талантами.

– Господин, я… я все вам объясню, – заикаясь, произнес Нико. – Я просто писал…

– Замолчи!

Искандер встал. Увидев ужас в глазах Нико, он понял, что тот будет либо сражаться, либо попытается сбежать. Во внутреннем дворе оружия Искандер не носил. Но он был лала. Ему не нужно было оружие ни с Ашой, ни с любым другим пажом, беспокоиться было не о чем.

Несмотря на то, что узнал, Искандер не собирался отклоняться от указаний, полученных от господина насчет Аши. Он выполнит все в точности, как ему приказано. Не исполнить приказ Кызляр-аги можно было лишь ценой головы. В свое время Искандер разберется с парнем. Спрятав письма Нико за пазуху, он взял Нико за плечо и вывел его из дормитория. Они прошли по коридору мимо стражника, затем мимо Палаты Аудиенций, вышли через Ворота Блаженства во второй двор – Двор правосудия. Справа находился Зал совета, где собирался правящий диван – министры и визири, вершившие правосудие и управлявшие империей от лица султана, который иногда втайне наблюдал за слушаниями разных дел через скрытое окно. Ни подданные, ни визири не знали, слушает их султан или нет. Сейчас Нико казалось, что взгляд султана обжигает ему спину. Возвышавшиеся посреди двора, словно минареты, темные кипарисы шелестели на ветру. Газели щипали траву у шепчущих фонтанов и поглядывали на шедшего через двор пажа. Стояла прохладная осенняя ночь, и слуги с алебардами то и дело подносили к входу в гарем ведра с углем для жаровен.

Они приблизились к позолоченным железным дверям у зубчатых стен ворот Орта-Капы. Предназначенные для содержания узников восьмиугольные башни с коническими крышами возвышались по обе стороны ворот. За двойными дверями находилась комната палача, где дворцовые немые, вооруженные мечами и луками, ожидали его приказов. Нико прекрасно знал обо всем, но никогда еще не ощущал ужас этого места, абсолютную власть, быстрое правосудие, незыблемые правила, близость смерти. Все красоты Топкапы меркли перед этим бездонным страхом. Он вошел в первый зал, думая, что здесь и встретит свою смерть. Все его мысли были об Алисе и Марии.

Алиса. Сегодня ночью, когда она будет спать, к ней придут евнухи и передадут ее немым палачам. А ведь он мог бы не упоминать ее имени в письмах! Зачем он подверг ее такому риску? И храбреца Насрида, с его вылазками в Стамбул за опиумом. И даже надушенного евнуха Касиба. Из-за Нико на все их шеи еще до наступления зари опустится острый топор правосудия.

К удивлению Нико, Искандер подтолкнул его в спину, за ворота, мимо палача.

– Куда мы идем, господин? – спросил он.

– Туда, куда приказал Кызляр-ага.

Через заросли ив Искандер с Нико спустились по извилистой дорожке с холма. У морских ворот из кованого железа стояла дюжина стражников, но они пропустили их, не задавая вопросов. Одежда Нико и Искандера говорила об их высоком положении при дворе. Они дошли до конца деревянного пирса, и Искандер вызвал одну из дворцовых шлюпок, небольшую быструю лодку, которая должна была переправить их через Золотой Рог в торговый квартал Галата.

Оказавшись за пределами дворца, Нико стал думать о побеге, так как перед ним забрезжил слабый лучик надежды. Он знал, что просто убежать не получится. Искандер был старше, но он легко догонит Нико. Драться тоже бессмысленно. По знаку Искандера Нико поднялся на борт шлюпки, и та слегка качнулась под его весом. У него мелькнула мысль подождать, пока они не дойдут до середины бухты, а потом перевернуть шлюпку и уплыть, но Искандер был одним из редких жителей Стамбула, кто умел плавать. Казалось, этот человек может все и не имеет ровным счетом ни одной слабости.

Они пересекли бухту и сошли на набережной Галаты, около растянувшихся вдоль берега причалов, где выстроились в ряд торговые суда. За ними стояли галеры флота султана. Пройдя сквозь ворота, они направились по мощеным улицам мимо общественных хамамов и частных складов в сторону башни в центре квартала. Миновали чарши, главный базар, где днем ходили толпы покупателей в поисках кафтанов из Дамаска, тандыров из Алеппо, ковров из Персии. Все товары были разложены вдоль длинных проходов, причем каждый из них был посвящен определенному типу товаров. Сейчас на рынке не было ни души. Мимо прошел стражник, совершавший ночной обход. Нико взглянул на висевший у него на поясе сверкающий ятаган и тут же почувствовал, как Искандер сжал его плечо покрепче.

Они прошли мимо рынка специй и расположенной там мечети, мимо огромных цистерн с водой, стоявших рядом с пожарными насосами. Здесь были попрошайки и мулы, бродячие собаки и пьяные моряки, благочестивые священники и шейхи гильдий. На Нико обрушился шквал запахов и звуков: гашиш, сурьма, сандаловое дерево и что-то жаренное в меду. Он слышал шепот молитв, кто-то читал Аль-Фатиху, слышал шелест шелковых одежд и тихий стук сандалий по булыжникам. Ощущал затылком свежий ночной воздух.

Искандер сам рассказывал пажам, что близость смерти обостряет все чувства и проясняет ум. Используйте эту ясность, говорил им Искандер. Пользуйтесь любым преимуществом.

Нико понятия не имел, как это сделать, и шаг за шагом приближался к собственной смерти. Искандер был прав: он никогда бы не стал доблестным воином.

Наконец они добрались до деловой части квартала, где жили и вели свои дела торговцы, и, свернув на темную улицу, остановились перед одним из ханов, двухэтажным постоялым двором из дерева и камня с высоким фасадом. Путешествующие торговцы часто останавливались тут в отдельных комнатах. Жилые комнаты находились на втором этаже, а на первом размещались конюшни, лавки, кофейни и мастерские, где сырье обрабатывали, превращая в готовые товары для продажи на рынках.

Похоже, Искандер хорошо знал это место. Он распахнул ворота и завел Нико внутрь. Они перешагнули деревянный порог и оказались в большом внутреннем дворе. Повсюду бегали куры, блеяли овцы. В будке смотрителя у входа никого не было. Во дворе было темно и мрачно, и у Нико появилось нехорошее предчувствие, его сердце гулко ухало в груди.

Они поднялись по крутой деревянной лестнице на площадку, где путь им преградили внутренние ворота, за которыми оказались большие покои, состоявшие из двух комнат. Искандер тихо хлопнул в ладоши два раза, зашелестели занавески, и из-за них появился крупный мужчина на голову выше Искандера, с мощными мускулистыми руками. Судя по одежде, это был моряк. Он открыл ворота и пропустил их внутрь, слегка склонив голову набок. Нико понял, что мужчина – немой, и при мысли об этом у него тут же пересохло во рту. В Стамбуле, Обители Счастья, немые, как правило, занимались одним делом. Хватка Искандера ослабла, и от этого Нико стало еще тревожнее. «Возьми себя в руки», – сказал он себе и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться и отогнать нарастающий ужас. Нико переступил через порог, Искандер и немой последовали за ним, не отставая ни на шаг.

Постепенно глаза Нико привыкли к сумраку. Он оказался в большой комнате, тускло освещенной двумя настенными лампами с небольшими фитилями. На полу лежали толстые ковры, стены закрывали роскошные декоративные панели, над которыми находились стрельчатые окна, обеспечивавшие приток свежего воздуха. Двускатную жестяную крышу поддерживали толстые балки. Вдоль стен, между шкафами и полками, стояли деревянные ящики и кожаные сундуки с товарами. Здесь явно жил состоятельный торговец.

Эль-Хаджи Фарук сидел спиной к гостям в дальнем углу комнаты и словно загипнотизированный смотрел на угли в жаровне. На высоком тюрбане красовался эгрет на медной булавке.

– Мир вам, эфенди, – низко поклонился ему Искандер. – Я привел к вам пажа по приказу Кызляр-аги.

Фарук не пошевелился, как будто не услышал. Искандер подошел поближе, готовясь повторить еще раз, но Фарук, все так же не двигаясь, произнес:

– И тебе мира и милости Аллаха и Его благословения.

Наконец обернувшись, торговец посмотрел на Нико, и тот похолодел от ужаса. Он сразу узнал алжирца, хотя его лицо еще больше округлилось и стало одутловатым от вина и разгульной жизни. С их последней встречи прошла целая жизнь, и вот они снова оказались рядом, преодолев сотни лиг, поэтому сначала происходящее показалось Нико нереальным. Но сомнений не было, и Нико ощутил, как от нахлынувших воспоминаний кровь застучала в висках: Мехмед и его дубинка, долгая ночь в сарае с крысами в ожидании наказания, бегущий к морю Леонардус. И Юсуф. Конечно же, Юсуф, умерший на берегу от руки Нико.

Торговцы из Алжира! Нико должен был вспомнить о Фаруке, когда Алиса рассказала ему, куда ее увозят! Но во дворец приезжало много торговцев из Алжира и множества других владений султана, к тому же Нико уже давно запретил себе вспоминать о Фаруке, да и мысль о том, что он никогда больше не увидит Алису, затмила его разум.

– Так, значит, тебя зовут Аша, юноша? Так сказал мне Кызляр-ага, – язвительно улыбаясь, заговорил Фарук. – Я ждал тебя, Аша.

Пораженный Нико попятился. Еще минуту назад он страдал из-за отсутствия выбора. Теперь выбор у него появился: смерть от руки Фарука впереди и смерть от руки Искандера за спиной. Он быстро оглядел комнату, ища какое-нибудь оружие.

Искандер сразу же почувствовал, что от Фарука исходит угроза. В обычной ситуации Искандер вышел бы и подождал снаружи, пока дело не будет сделано, но сейчас лала не собирался уходить. Да, на следующий день Аше отрубят голову, но в данный момент они находятся за пределами дворца, а значит, он несет ответственность за пажа.

– Оставь нас, – сказал Фарук Искандеру, обращаясь к нему как к прислуге. – Возвращайся в сераль. Я сам отведу мальчика обратно, когда мы закончим наши дела.

– Для этого, эфенди, – вежливо ответил Искандер, – мне необходимо разрешение Кызляр-аги, но, к сожалению, он мне его не давал.

– Кызляр-ага – мой добрый друг, – мрачно отозвался Фарук. – Он прикажет тебе сделать так, как я говорю.

– У него много друзей, эфенди, но для меня он – господин. Он дал мне все необходимые указания, – любезно улыбнулся Искандер, давая понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит.

От Фарука исходили волны злобы, но его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Такого поворота он не ожидал, но эту проблему решить будет несложно. Он тщательно выбрал себе помощника из команды одного из своих судов. Ассад был проверенным наемным убийцей из немых, он помогал Фаруку устранять врагов от Антиохии до Орана. Несмотря на жажду мести и уверенность в клинке своего наемника, Фарук не хотел недооценивать Нико, который из мальчика превратился в мужчину, да еще и в мужчину, подготовленного и обученного лучшими воинами султана. Фарук собирался убить Нико собственноручно, Ассаду же было приказано обеспечить результат. Торговец взглянул на мужчину, который привел к нему Нико. Тот выглядел опытным и опасным, но он был лишь рабом дворца, не более того. Значит, Фаруку и Ассаду просто надо будет избавиться от двоих вместо одного, а потом удвоить вознаграждение, которое он посулит тому, кто обнаружит негодяев, свершивших черное дело.

– Разумеется, я понимаю, – с улыбкой произнес Фарук, поднимая руки в знак примирения. – Благословен Кызляр-ага, имеющий столь преданных слуг. Прошу, прости меня, – добавил он и украдкой взглянул на Ассада, который по взгляду хозяина сразу понял, что от него требуется, а потом повернулся к столику, где стоял фарфоровый кувшин и блюда. – А теперь вместе с моими извинениями нижайше прошу тебя принять скромное угощение, пекмез и кофе.

Его рука потянулась было к подносу, но вместо этого опустилась на рукоять богато украшенного меча, лежавшего рядом. Взявшись за меч обеими руками, Фарук резко развернулся и замахнулся на Нико. В ту же секунду Ассад бросился на Искандера, вращая булавой, и завязалась битва не на жизнь, а на смерть.

Меч Фарука со смертоносным шипением разрезал воздух, но Нико был готов к нападению и успел отпрыгнуть в сторону. Фарук быстро восстановил равновесие, развернулся и замахнулся снова. Нико откатился в сторону по полу, пытаясь схватить Фарука за ноги и повалить, но смог лишь зацепить край его одежды. Рядом с ногой Нико в ковер вонзился меч, юноша откатился подальше, вскочил на ноги, быстро озираясь в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия или хотя бы для защиты. Фарук решительно наступал на безоружного противника, бешено вращая мечом, но клинок встречал на пути лишь воздух, а потом отсек часть настенной панели.

На другом конце комнаты Искандер уже быстро обезоружил нападавшего, булава валялась на полу. Борьба завязалась яростная и стремительная. Вцепившись друг в друга, противники ударились о стену, упали на сундуки и покатились по полу.

Может, Фарук был и стар, и не в лучшей форме, но желание убить придавало ему сил. Он безжалостно теснил Нико к стене. Нико оступился и упал на один из висящих на стене гобеленов, но быстро сориентировался, сорвал гобелен с крючков, присел и ударил тканью по мечу Фарука, поймав клинок за кончик. Мощным ударом Нико отбросил Фарука к стене, сжав клинок, лишь часть которого была защищена гобеленом, и лезвие глубоко вошло в его ладонь. Другой рукой Нико дотянулся почти до рукояти, развернул меч острием к себе, схватил его, как посох, и притиснул алжирца, все еще сжимавшего рукоять, к стене. Фарук мертвой хваткой вцепился в меч, завязалась ожесточенная борьба, мужчины дрожали от напряжения, молча сражаясь за оружие. Их лица находились всего в дюйме друг от друга, глаза в глаза. По физической силе Фарук, безусловно, уступал Нико, который прижал лезвие меча к груди алжирца, усилил давление, и клинок уперся торговцу в горло. Фарук начал задыхаться.

В отчаянии он ударил Нико коленом в промежность и вырвался, но Нико быстро перехватил его. Продолжая бороться за меч, противники врезались в стену, потом в полку с фарфором, повсюду со звоном разлетелись осколки, и мужчины упали на пол. Фарук стукнулся головой о жаровню, но тюрбан смягчил удар.

Нико оказался сверху и снова прижал плоскость клинка к горлу Фарука, продолжая давить. Тот попытался просунуть пальцы между клинком и горлом. Все это время торговец не сводил глаз с Нико, но сейчас ненависть в его взгляде наконец уступила место страху. Хватка ослабла, лицо алжирца посинело, губы побагровели, из горла вырывались хрипящие звуки. Нико навалился на меч всем весом и не отпускал, даже когда почувствовал, что противник перестал сопротивляться.

В нескольких метрах от него стоял Искандер. Он победил наемника, но из раны на голове текла кровь. Безжизненные глаза Ассада уставились в потолок, булава пробила ему череп. Искандер бросился к Нико, схватил его за ворот кафтана и дернул назад. Нико вырвался и снова бросился на Фарука, намереваясь сломать ему шею, хотя этого и не требовалось.

Искандер наступил на меч, чтобы не дать Нико схватить его, и со всей силы ударил пажа кулаком в висок. Нико упал и отлетел к жаровне, Искандер кинулся на него, но Нико успел откатиться в сторону, схватил жаровню за раскаленные ножки, обжигая руки, быстро вскочил на ноги и со всей силы ударил учителя по голове. По всей комнате разлетелись угли, но жаровня лишь задела лалу по подбородку.

На какой-то момент удар оглушил его, и он зашатался. Сжимая жаровню, Нико попытался встать на ноги. Если Искандер успеет оправиться от удара даже частично, то бой будет окончен. Слегка покачиваясь, лала шагнул вперед.

«Всегда пользуйся любым преимуществом, – так учил его лала. – На войне как на войне».

Нико снова размахнулся, но на этот раз сил не хватило и удар пришелся Искандеру в грудь, раздался громкий треск, и Нико понял, что сломал какую-то важную кость. Оглушенный Искандер остановился и потряс головой, но в его черных глазах не было ни тени страха. Он опустился на колени, схватившись одной рукой за грудь, а другой пытаясь дотянуться до жаровни. Лала не собирался сдаваться. Нико приготовился ударить его еще раз, но тут Искандер стал задыхаться, упал на бок и перекатился на спину. Его глаза были открыты, но пошевелиться он не мог.

Разгоряченный и утомленный долгой борьбой, Нико выронил жаровню и тяжело осел на пол. Попавшие на ковер угли разгорелись, языки пламени трепетали возле двери. В комнате было очень сухо, и огонь быстро перекинулся на стену. Следующей загорелась полка, потом гобелен. Языки пламени лизали дверной косяк и порог, затем взметнулись по деревянным балкам к потолку, и помещение стало наполняться густым черным дымом.

Кашляя, Нико встал на ноги и пошел к двери, но в последний момент вернулся к Искандеру. Пошарив в карманах лалы, он достал письма. Искандер из последних сил схватил Нико за руку – в его глазах так и не появился страх, он был готов сражаться до последнего, но тело было парализовано. Нико оттолкнул его руку и засунул письма за пазуху. Встав, он поднял меч Фарука и посмотрел на Искандера, размышляя, стоит ли добивать врага, но дым и огонь решили все за него. Промедление грозило смертью, и Нико бросился к двери.

Выбравшись из помещения, Нико согнулся пополам, откашливаясь и жадно глотая свежий воздух, распахнул верхние ворота и сбежал по лестнице во двор. В будке сторожа так никто и не появился. Нико вышел на улицу. Обернувшись, он посмотрел на постоялый двор, на дверь в покои Фарука. Нико беспокоило то, что он не прикончил Искандера, что лала каким-то чудом вдруг появится в дверном проеме. В таком случае Нико был готов закончить начатое. Однако дверь оставалась закрытой. Из стрельчатых окон валом валил густой черный дым, но терялся на фоне ночного неба. Нико долго стоял, глядя на дверь, и постепенно страх отпустил его. Пламя уже перекинулось через окна на балки верхнего этажа, и тут на противоположном конце двора кто-то со всей мочи заорал:

– Пожар!

Пожары в Стамбуле случались часто и уносили множество жизней.

Даже самому султану немедленно сообщит о пожаре девушка из гарема. Она молча появится перед ним в платье цвета пламени.

Из дверей и переулков повыскакивали люди, толпа собиралась так же быстро, как распространялся огонь. Буквально через несколько секунд повсюду раздавались крики, люди смотрели на огонь, не понимая, как с ним бороться. Свинцовая крыша начала плавиться, языки пламени вздымались в небо. Вскоре организовали пожарную бригаду: люди выстроились от постоялого двора до колодца и передавали по цепочке ведра с водой, но хан было уже не спасти. Единственное, что еще можно было сделать, – не дать огню перекинуться на соседние дома и хотя бы спасти квартал. Нико смотрел, как пожар превращается в сущий ад, лицо обдавало волнами жара. Огонь бушевал в доме, ломая стены и вырываясь из окон. Пламя стонало и трещало, пожирая все на своем пути, подобно разгневанному божеству.

Нико не сдвинулся с места, пока не убедился в том, что ничто – и никто – не выживет в таком огне. Потом он быстро пошел прочь, вниз по ведущей к гавани улице, проталкиваясь сквозь толпы людей, двигавшихся в противоположном направлении. Миновав несколько перекрестков, он замедлил шаг, свернул в переулок, остановился и сел на землю. У него кружилась голова, подступала тошнота, казалось, его вот-вот вырвет. Он опустил голову между колен и стал глубоко дышать, чтобы справиться с пережитым ужасом. Мозг Нико бешено работал, пытаясь осознать, что произошло.

Подняв голову, он посмотрел на великолепный Стамбул, освещенный лишь светом серебряного полумесяца и рассыпанными по одеялу ночного неба звездами. Темные воды Золотого Рога, за ним – стены сераля и покатые оловянные крыши кухонных помещений дворца. За сералем возвышался величественный купол Айя-Софии, а справа от него – незаконченный купол Сулеймание. Слева – невысокие темные холмы азиатского берега, за низкими стенами мерцали огоньки. Он наблюдал, как рыбак на Босфоре закидывал сеть для ловли барабульки. Другие выставляли по фальшборту факелы, пытаясь ярким светом привлечь макрель, которая шла на нерест из холодного Черного моря в более теплые воды пролива.

Надо возвращаться, подумал Нико, и чем быстрее, тем лучше. Он уже встал, но тут же сел обратно и задумался. С тех пор как он попал в Обитель Счастья, он выходил за пределы сераля раз пять-шесть, причем всегда под надзором драгоманов, учителей, евнухов или янычар.

Впервые за многие годы он остался в одиночестве. Внезапно он оказался на свободе.

Нико вдруг осознал, что перед ним открывается множество возможностей.

В порту на погрузке стоял французский галеас. Можно залезть на него по якорной цепи и спрятаться в кормовой части. Или можно украсть небольшую лодку – турецкая плоскодонка или каноэ вполне подойдет, ведь он планировал побег тысячи раз. Еще можно попробовать раздобыть лошадь. Да, вот что надо сделать – украсть лошадь и отправиться в путешествие по суше, через темные просторы Европы, простиравшиеся по правую руку от него. Хватятся его не раньше чем через двенадцать часов, а когда выяснится, что он пропал, никому и в голову не придет подозревать его в побеге. Они решат, что он погиб при пожаре вместе с Искандером. За ним не отправят погоню. Он мог бы сойти за паломника любви и благодаря своему уму добраться через Румелию в Адриатику. Оттуда – в Неаполь и на Сицилию.

А оттуда – домой.

Я свободен.

Это все случилось так внезапно и неожиданно. Но думать о побеге Нико почему-то было неприятно.

Свобода делать что? И зачем?

Он беззвучно застонал. Я все еще сын Мальты!

Нет! Мальта предала меня! Родина и судьба – не одно и то же! Почему они должны быть связаны?

Нико заметил, что у него дрожат руки, и дело не в пережитом им за последние часы.

Я – Нико, я – Аша. Я – мальтиец, я – осман. Я – христианин, я – мусульманин. Я – брат Марии, я… возлюбленный Алисы. Я – сын Луки, сын Леонардуса, сын Сулеймана.

Он не понимал, кто он. Только знал, что почему-то ему уже не так хочется сбежать, а может быть, никогда так сильно и не хотелось.

Алиса права: здесь я что-то собой представляю. И разве я уже не свободен, как свободен любой житель этой империи? Разве я не иду по золотому пути?

Алиса…

Все его думы захватила Алиса. Ведь она все еще там, во дворце. Фарук мертв, и, возможно, все изменится! Возможно, ее не отправят в Алжир! Госпожа Алисы останется во дворце и будет отдана другому. Через пять лет, всего лишь через каких-то пять лет он сможет жениться на ней.

Да, так и следует поступить. Другие причины не нужны. Он должен остаться ради нее.

Через десять минут Нико подошел к берегу и надменно приказал лодочнику отвезти его к павильону у морских ворот Топкапы.

Весь следующий день Нико провел у себя, притворяясь, что занимается, и отчаянно ожидая новостей. Он хотел было уговорить Насрида пронести в сераль лишнюю драхму опиума для Касиба, чтобы снова проскользнуть в подземелье и отправиться на поиски Алисы, но быстро понял, что толку от этого не будет. Даже если она все еще в гареме, то не сможет прийти на место встречи еще как минимум неделю. Потом ему пришло в голову спуститься к Золотому Рогу, найти корабли Фарука и разузнать, там ли его возлюбленная. Но пытаться покинуть пределы дворца сейчас было бы слишком опасно. За ним могли прийти в любой момент. От беспокойства у Нико сводило живот, а на лбу выступала испарина. Он был уверен, что вскоре его просоленная голова будет красоваться на пике над воротами для устрашения окружающих.

Евнухи пришли за ним после вечернего намаза и увели в покои хранителя врат. Кызляр-ага величественно восседал на низком табурете. Нико с облегчением вздохнул, не увидев в комнате немых, но в присутствии главы белых евнухов он, как всегда, испытывал тревогу – ледяной тон голоса, бледное лицо, безволосое и восковое, белая феска, темные круги под крошечными, глубоко посаженными глазами. Нико радовался, что правила предписывали ему не поднимать глаз на Кызляр-агу и стоять, скрестив руки на груди и глядя в пол. К тому же эта поза помогала скрыть порезы и ожоги на руках, а также ложь во взгляде. Смиренно склонив голову, Нико произнес:

– Мой господин?

– Ты ходил вчера вечером в Галату с Искандером?

– Да, мой господин. Я так понял, что таков был ваш приказ.

– Так оно и было. Ты встречался с торговцем из Алжира Эль-Хаджи Фаруком?

– Да, мой господин, да будет благословенно его имя!

– Что ему от тебя было нужно?

– Две вещи, господин, – отвечал Нико, покраснев от необходимости врать и от того, с какой легкостью ему далась эта ложь. – Во-первых, он хотел меня для… удовольствия.

– А во-вторых? – нетерпеливо перебил его глава белых евнухов, которого не волновали плотские утехи.

– Он знал моего отца в Венеции. Как записано в моей истории, отец погиб во время кораблекрушения, а меня спас великий Тургут. Эль-Хаджи Фарук узнал меня, когда я прислуживал на пиру, и решил кое-что передать мне.

– И что же?

– Украшенный драгоценными камнями меч, господин. Он сказал, что этот меч принадлежал моему отцу. Он принес его с корабля, сказал, что всегда возит его с собой. Вернувшись в сераль, я передал меч янычарам на оружейном складе.

– А почему ты вернулся домой один, без Искандера?

– Он приказал мне возвращаться, а сам остался с Эль-Хаджи Фаруком.

– Почему?

– Не могу знать, господин. Мой лала не объясняет мне, почему он что-то приказывает. Мое дело – выполнять приказы.

– В том хане, куда он отвел тебя, ночью случился пожар. Погибло много людей, – бесстрастно произнес Кызляр-ага, показывая ему большой драгоценный камень в форме полумесяца; камень потускнел, но все равно было ясно, что это изумруд. – Пожар был внушительный. Вот все, что осталось от хаджи. Этот камень я подарил ему лишь вчера, – неторопливо сказал он, внимательно глядя на Нико. – Ты видел пожар?

– Нет, господин, – ответил Нико, стараясь не морщиться от боли, потому что в рану на руке попал пот. – Пожара я не видел.

– Вот как. Это странно, как странно и то, что Искандер не вернулся в сераль. В последний раз его видели вместе с тобой. Он не из тех людей, кто пренебрегает своими обязанностями. – Кызляр-ага пристально посмотрел на пажа, пытаясь понять, что у того на уме.

– Судьба иногда совершает ужасные повороты, господин, – спокойно ответил Нико. – Вдруг он погиб во время пожара, не приведи Аллах! А возможно, он просто решил посетить одно из судов Эль-Хаджи Фарука.

– Янычары обыскали суда перед отплытием, – покачал головой евнух, и сердце Нико на мгновение остановилось.

– Перед отплытием, господин? – хрипло спросил он, пытаясь справиться с головокружением.

– Конечно. Зачем им тут оставаться? К тому же я приказал им срочно отплывать. Дело должно жить дальше, даже без Фарука, – добавил Кызляр-ага, решив, что на этом разговор закончен. – А теперь перейдем ко второй причине, по которой я призвал тебя.

– Да, господин, – пробормотал Нико, не в силах думать ни о чем, кроме того, что Алиса уже покинула сераль.

– С благословения Искандера твое имя было внесено в списки на повышение, и ты станешь пажом внутренних покоев. Если на то будет воля султана, то ты будешь кафтанли, старшим пажом.

Нико низко поклонился, зажмурившись от разочарования. Для любого другого пажа такое повышение, дававшее возможность служить непосредственно падишаху, стало бы вожделенным шагом на пути к величию. Но теперь, когда Нико узнал, что Алису увезли, его вновь охватили сомнения. Ведь он вернулся ради нее, а без Алисы у него не было желания оставаться во дворце. Такое повышение означало для него лишь смерть мечты о море, о том, чтобы стать капитаном собственной галеры и отправиться искать ее, сбежать или просто отправиться путешествовать по миру. Если у тебя есть своя галера, то у тебя есть выбор. Теперь же ему суждено умереть визирем, но сначала пережить еще тысячу других смертей на пути к собственной.

Я совершил ошибку, в отчаянии подумал он. Нужно было бежать.

Глава 26

Дорогая сестра,

удивительные события в моей жизни происходили после поисков сокровищ с тобой: встреча с корабельных дел мастером, затем с корсаром, потом со служанкой, а совсем недавно с обезьянкой. Именно благодаря этой обезьянке я вижу руку Аллаха, которая вершит мою судьбу. Возможно, я должен был разглядеть эту руку с самого начала.

Меня вызвали на аудиенцию к самому падишаху сразу же после салят аль-зухр, полуденной молитвы. Сердце мое замерло. Сам Властелин Эпохи назвал меня по имени: Аша.

Я вошел в его покои, смиренный и бессильный, словно лист, дрожащий в порывах ветра. Монарх, чьи одежды должны сиять, словно небеса, был одет так же просто, как и я, в скромное платье из зеленой шерсти. В ухе у него была жемчужная серьга, а тюрбан украшал сверкающий рубин. К моему изумлению, я увидел, что рядом с властителем не было ни других пажей, ни слуг. Мы оказались наедине.

Поцеловав его колено и подол его платья, я простерся перед ним, не решаясь дышать, пока он не попросил меня встать. Представь себе мое изумление, когда, поднявшись, я увидел, что в руках он держит книгу стихотворений, которую я написал для Джихангира.

– Расскажи нам, как появилась эта книга, – приказал падишах.

Голос его напоминал не раскаты грома, как того можно было бы ожидать, а шелест бархата. Я настолько растерялся, что чуть было не ответил ему вслух. В присутствии его величества никто не имеет права ни говорить вслух, ни даже шепотом. Нас обучают общаться с помощью ишарета, языка жестов, известного всем в серале. В присутствии султана все, кроме его приближенных пажей, говорят только на ишарете, чтобы выказать таким образом свое безмерное почтение перед ним.

Используя жесты, я начал объяснять ему историю книги, и тут он попросил меня говорить вслух! Я даже не сразу понял его и чуть не потерял голос от оторопи. Взяв себя в руки, я рассказал ему о встречах с принцем, о том, как мы вместе писали стихи, и о том, что книга была утрачена во время шторма. Пока я говорил, представь себе, как я был изумлен, увидев, что Властитель шей человеческих – тысяча извинений, но это действительно так! – сентиментален, словно женщина, в том, что касается поэзии его сына. Во всех коридорах дворца ходят слухи, что султан подозрителен и высокомерен. Я ничего такого в нем не заметил. Готов поклясться, я видел, как его взгляд затуманился, а голос дрогнул от неподдельного горя. Мне кажется, именно в этом ключ к пониманию моего повелителя. Он самый могущественный человек на свете. В одном бою двадцать тысяч его врагов погибло за три часа, а он лишь сделал замечание по поводу погоды. Неся на своих плечах все заботы и тяготы мира, падишах снисходил до слез, лишь когда речь шла о его любимом сыне Джихангире.

Султан сделал мне знак подойти ближе и собственноручно возложил мне на плечо носовой платок – знак величайшего благоволения. Я испытал неведомое мне раньше смирение, и он заговорил со мной, как с сыном:

– Мы вспоминаем Ибрагим-пашу, доброго друга нашей юности. У него тоже был быстрый ум, талант к языкам и удивительная память. На то, что сделал ты, мог быть способен только он.

– Господин слишком добр ко мне, – скромно ответил я.

Я хорошо знал, что в свое время Сулейман приказал задушить своего лучшего и единственного друга Ибрагим-пашу, и надеялся, что никогда не стану настолько близок к падишаху.

– Ты умело владеешь пером, и нам говорят, что история этого дома льется с твоих губ так, будто она записана у тебя прямо в голове. Нам будет приятно принять тебя на службу к нам в числе тридцати девяти пажей нашего величества.

Одним из тридцати девяти! Сороковым был сам Сулейман, и стать рядом с ним – безмерная честь, однако я не вожделел этого. Я промолчал, но падишах видел людей насквозь и сразу понял по выражению моего лица, о чем я думаю.

– Однако мы полагаем, что ты этого не желаешь.

– Это правда, мой повелитель, – ответил я и пристыженно опустил голову.

– Тогда скажи нам, чего ты желаешь, – велел он. – Скажи нам, как ты хочешь служить дому Османов.

Услышав это, я храбро ухватился за возможность сбежать из дворцовых оков, которые, казалось, были предначертаны мне судьбой. Османы всегда пытаются совместить желание и способности, но я не смог продемонстрировать своих способностей моему учителю. Нервно сглотнув, я решил пойти на риск.

– Я хотел бы служить на ваших галерах, мой повелитель, – выпалил я.

– Твои учителя говорят, что ты больше подходишь для службы во дворце, – возразил султан.

– Они мудры, о повелитель, и их мудрость не знает пределов. Я не стремлюсь доказать, что они не правы, но хотел бы доказать, что в море от меня будет больше пользы.

Я прекрасно знал, что султан не скупится на щедрые подарки тем, кто доставляет ему удовольствие. Великолепный дворец для визиря, награбленные богатства для аги, шкатулку с драгоценностями для бея. Мне же, пыли на дороге, по которой ступает его туфля, он пожаловал право служить ему так, как мне угодно. Для меня это был огромный подарок, а для него – сущая мелочь, такая же мелочь, как и обезьянка, благодаря которой я попал к нему на аудиенцию. Разве не говорят, что Аллах с легкостью удовлетворяет Свои желания? Поистине все произошло так легко.

Утром я уезжаю и начинаю обучение.

Прибыв в Галлиполи, Нико узнал жуткие новости.

Когда флот, принадлежавший Кызляр-аге и покойному Эль-Хаджи Фаруку, проходил мимо берегов Лесбоса, на них напали христианские корсары. Одну галеру потопили, другой удалось уйти, а все остальные захватили в плен. Команда галеры, которая все-таки добралась до места назначения, рассказала, что всех командиров убили, мусульманских гребцов взяли в рабство, а христианских – освободили.

Потопили галеру самого Фарука, самое большое из судов. Пушечное ядро попало прямо в склад пороха, произошел взрыв, и галера быстро пошла ко дну. О судьбе находившихся на борту женщин ничего известно не было, хотя вряд ли кто-то из них смог выжить.

В скорейшем порядке было организовано преследование, в погоню отправили быстроходные галиоты. Для бывалых мореходов это было обычное дело. Подобные стычки между старыми врагами случались постоянно. В таких случаях говорили просто: «Малеш, мактуб» – «не важно, так предначертано Аллахом». Придет и их час, и путь им будут освещать светильники на масле из сердец неверных.

На памяти ныне живущих так было всегда, и ничего не менялось: мусульмане убивали христиан, а христиане – мусульман. Чаша весов склонялась то в одну сторону, то в другую, пока противники боролись за преимущество в битве. Единственное, что оставалось неизменным, – кровавый цвет моря.

Однако Нико не мог отнестись к известию с такой же легкостью. Его ненависть к человеку, на совести которого была смерть Алисы, не знала границ.

Речь шла о корсаре, уже давно нападавшем на флот султана, безжалостном головорезе, легендарном капитане по имени Ромегас.

Его корабли бороздили морские просторы под красно-белым крестом – цветами ордена Святого Иоанна.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Императора Всех Земель Бога, султана Ахмеда

Покинув дворец Сулеймана, Николо Борг, теперь известный как Аша, два года провел в школе мореплавания в Галлиполи. Талантливый паж оказался еще более талантливым мореходом. Казалось, он был рожден для этого. Став капитаном, еще два года он прослужил во флоте корсаров под началом Тургут-реиса. Тургут носил почетное звание командующего флотом султана, но на самом деле в мирное время его флот существовал совершенно независимо. Будучи выдающимся тактиком, Тургут плавал, куда ему вздумается, бывал на Сицилии, в Неаполе и на Майорке, а однажды пошел на запад, пересек Гибралтар и захватил корабль в Атлантике. Он всегда оказывался умнее своих врагов, для него это был своеобразный спорт: он дразнил их и насмехался над ними. Монархи европейских стран были бессильны остановить его. Даже королева Елизавета в Лондоне регулярно получала сообщения о его набегах.

Эти годы в истории Средиземноморья были богаты на события.

Галеру, принадлежавшую ордену Святого Иоанна, под названием «Сан-Джакомо» победил в бою турецкий корабль под названием «Родосский галеон», на который был временно направлен Аша-реис для обучения сражениям на больших судах. Писали, что никто не сражался с неверными столь же яростно, как он. В том же году на Мальте рыцарь Жан Паризо де ла Валетт стал великим магистром ордена, что вызвало некоторые опасения в Блистательной Порте, где его считали преданнейшим – и опасным! – защитником христианской веры. Предсказатели говорили, что грядет великая битва.

Однако султана это мало занимало. Любовь всей его жизни, Роксолана, скоропостижно умерла, и он скорбел по ней, чувствуя себе более одиноким, чем когда-либо. Баязид и Селим, его оставшиеся в живых сыновья от Роксоланы, боролись друг с другом в Анатолии за то, кто подхватит меч Османов. Однако Сулейман, несмотря на глубину своего горя, был еще не готов передать трон наследникам.

Франция и Испания, враждовавшие сорок лет, наконец примирились. Император Карл отрекся от трона Священной Римской империи и Испании, ушел в монастырь и передал корону своему сыну Филиппу. Не будет преувеличением сказать, что Филипп не был ровней своему отцу. В борьбе за то, кто станет главой Священной Римской империи, он уступил австрийскому Габсбургу, Фердинанду, а потом отчаянно пытался доказать отцу, что все же достоин короны. Возможно, величайшим событием 1560 года для Филиппа стала судьба его флота на Джербе. Он решил воспользоваться возможностью усилить испанское влияние на Средиземном море, пойдя войной на Триполи. Десятью годами раньше этот оплот Средиземноморья захватил Тургут, отбив его у ордена. Филипп заручился поддержкой христианских союзников и собрал армию под началом вице-короля Сицилии герцога Мединасели, а флотом командовал итальянский адмирал Джованни Дориа, внучатый племянник Андреа Дориа. Корабли прибыли на Мальту в середине зимы, уже изрядно потрепанные. Численность войск сократилась в десять раз из-за лихорадки, бушевавшей на острове и стоявших на якоре судах. Умерло около пяти тысяч. Христианские командиры мыли завшивевших моряков уксусом, топили корабли и снова поднимали их на поверхность в надежде, что морская вода очистит корабли и смоет заразу с палуб.

Командующие флотом Филиппа поступили бы мудро, если бы увидели в эпидемии лихорадки дурное предзнаменование и повернули бы обратно. Однако вместо этого они отправились к побережью Африки, где их ожидала напасть похуже лихорадки: Тургут-реис и турецкий адмирал Пияле-паша. Жадный до любой добычи, вице-король решил, что будет легче захватить Джербу, базу Тургута у побережья Туниса, чем Триполи. Великий магистр дал свое согласие, однако предостерег от возможного поражения. Джербу, дом легендарных пожирателей лотосов, захватить непросто. Ла Валетт согласился помочь, но только если силы союзников пойдут на Триполи. Вице-король принял его предложение. После неудачной попытки похода на Триполи он нарушил данное ла Валетту обещание и напал на Джербу. Предполагая возможность такого поворота событий, великий магистр заранее приказал своим командирам немедленно возвращаться на Мальту, если окажется, что флот идет на Джербу. Лишь его предусмотрительность спасла корабли и рыцарей ордена от последовавшей катастрофы.

Битва при Джербе вообще была не битвой, а настоящим разгромом. Серьезных боев там практически не было, разве что один.

Из тома IV. Адмиралы султана

Дорогая сестра,

в последний раз я писал тебе четыре года назад. Надеюсь, что все это время Аллах улыбался тебе и благословил тебя удачей.

Я служил на разных кораблях и галерах султана. Последнее мое место пребывания – Джерба, остров неподалеку от побережья Африки. Здесь мы с разгромом победили могучий флот испанского короля Филиппа. В начале боя я сидел на командном мостике своей галеры и наконец-то мог писать тебе свободно, никого не боясь и не прячась. По иронии судьбы, как я ни пытался сохранить все адресованные тебе письма, они пошли на дно вместе с той галерой. Прости, я забегаю вперед.

Мой корабль – мой новый корабль – десятый в нашей небольшой эскадре. Десять, как всем известно, счастливое число. Султан появился на свет в первый год десятого века от хиджры пророка. Он – десятый султан в линии Османов. Его назвали в честь Соломона, сына царя Давида, и он превзошел его и богатством, и мудростью. Во время осады Вены Сулейман не раз вызывал габсбургского императора Карла на бой, чтобы в честной битве решить судьбу города, но трусливый Карл, конечно же, отказался.

Ради этого человека я хожу по морю.

С тех пор как он разрешил мне служить на море, в моей жизни было множество неожиданных поворотов. Как же удивительна и непредсказуема судьба! Сейчас по левую руку от моего корабля идет галера реиса Али-аги, того самого человека, чья галера увезла меня с Мальты в Алжир почти десять лет назад.

Бесчисленное количество раз я засыпал, мечтая в один прекрасный день отомстить ему. Когда я впервые увидел его в битве на море, то еще не знал, кто он. К концу дня я решил, что он хороший человек, хороший капитан и хороший союзник в бою.

Я познакомился с ним на корабле человека, чья галера сейчас идет по правую руку от моей. Его я тоже не раз обещал себе убить. Тургут-реис. Сейчас я вижу его. Как всегда невозмутимый, он сидит на носу корабля и читает Коран. Уже год, как я приписан к его эскадре и учусь мореходному делу. Он хороший учитель и преданный слуга Всевышнего. Когда он убивает, а в последнее время это случается часто, то из необходимости. Он никогда не убивает бессмысленно или беспощадно. Не могу сказать того же о других наших спутниках, но Тургут действительно таков.

Он называет меня хафидом, внуком.

О Мария, как изменился мой мир! Я часто размышлял над тем, что стало с моими обетами отомстить. Не уверен в своем ответе, хотя думаю, что на самом деле все очень просто: реальность оказалась сильнее сантиментов. Что, спрашиваю себя я, сделал со мной Али-ага? Забрал с голой, скудной земли и наставил меня на лучший путь? Я пишу это не для того, чтобы оскорбить нашу родную землю, но Мальта и твой дом тоже, и ты наверняка понимаешь, что я имею в виду. Биргу не сравнится со Стамбулом.

А Тургут? В детстве он казался мне сущим дьяволом во плоти. В реальности он обычный человек из плоти и крови, всегда был добр ко мне и то ли по воле случая, то ли по предначертанию судьбы спас меня от верной смерти в открытом море, посадил на шелковые подушки и открыл мне путь к красоте, знаниям и новым возможностям. Как я могу желать ему зла?

Мне пришлось столкнуться и с другими сторонами реальности. Ты наверняка помнишь, как я мечтал командовать кораблем ордена Святого Иоанна, как я восхищался их величием, когда они выходили из гавани! Как я мечтал плавать по морям под их красно-белыми знаменами! И да, мне хорошо дается морское дело – умолчим сейчас о том, что я потерял корабль, – но в жилах семьи Борг течет кровь простолюдинов, и эта мечта навсегда осталась бы глупой мечтой, ведь только благородные по рождению могут вступить в орден Святого Иоанна. И лишь во флоте Сулеймана я бы смог стать капитаном или даже – если на то будет воля Аллаха! – капудан-пашой.

И наконец есть еще одна важная правда, которую я теперь признаю. Мои драгоценные рыцари дважды ранили меня: когда не попытались спасти меня, а потом, что куда более печально, когда убили мою возлюбленную Алису. Меня охватила такая ненависть к ним, что несколько лет я не мог даже писать тебе, страшась, что яд этой ненависти коснется и тебя. Это было глупо, но я действительно думал об этом.

Когда-то в Алжире я знал садовника, простого человека по имени Иби. Как-то раз он сказал мне слова, которые я хорошо запомнил: «Если будешь пытаться мстить за все плохое, что тебе сделал этот мир, то потратишь на месть всю жизнь». Теперь я отказался от желания отомстить Али-аге и Тургуту, но думаю о том, что станет с моей жаждой мести еще одному человеку, по имени Ромегас. Он забрал у меня Алису. Я знаю, что в морских сражениях это обычное дело, но она погибла от его руки. Уже четыре года я не могу спокойно спать по ночам. Я никогда не забуду о нем.

После битвы за Джербу я снова стал размышлять о том, кто я такой и какова природа ненависти и мести.

Вкратце расскажу тебе о том, что произошло, и о том, как я потерял корабль. У меня служит замечательный первый помощник капитана, египтянин по имени Фероз, раньше он служил у Тургута. Тургут сказал мне: «Фероз не даст тебе пойти на дно, пока ты сам не научишься этому искусству». Признаюсь, именно благодаря талантам Фероза у меня все так хорошо получается. Он обучил моих матросов, равных которым не найти во всем флоте, он знает каждую бухту и каждый морской бриз почти так же хорошо, как наш повелитель.

Гребцы на моем корабле – да, это христианские рабы – стараются ради меня. Да-да, ради меня. Надо мной часто смеются из-за этого, но я обращаюсь со своими людьми лучше, чем другие капитаны. На то есть две причины. Во-первых, у меня есть тайна – я не желаю зла христианам. Во-вторых, что намного важнее, я обнаружил, что они работают куда лучше, если их хорошо кормить. Гребцы на других галерах питаются галетами и уксусом, а моим людям дают козье молоко, сыр, оливковое масло и кукурузу, а иногда даже фрукты. Из-за этого Али-ага обзывает меня Фруктовой Головой.

Даже при таком питании жизнь галерного раба ужасна, и, хотя я с ними хорошо обращаюсь, они все равно ненавидят меня, но, клянусь бородой пророка, как они гребут! Я пользуюсь кнутом меньше, чем другие капитаны, и лишь один раз за последний год приказал отрубить гребцу голову. Другие капитаны смеются над моей мягкостью, но, как реис, я знаю, что поступаю мудро. На Джербе я потерял не только корабль и письма к тебе, но и моих гребцов. Один из них мне особенно запомнился, потому что он был с Мальты! Звали его Берак. Настоящий бык! Родом из Мджарра, одноглазый, с волосами белыми как снег, который приносят с вершин гор для шербета самому султану, хотя Бераку не было еще и тридцати. Берак все время грубо обзывал меня вполголоса по-мальтийски, считая, что турок-реис не поймет его родного языка. Он знал такие ругательства, что покраснел бы сам Леонардус! Я слушал его с удовольствием, но никогда не заговаривал с ним, так как не хотел, чтобы команда узнала обо мне больше, чем им было положено знать. Я был другом Бераку, а он даже не догадывался об этом. Я обращался с ним уважительно, поскольку он был главным гребцом и умел выжать из команды невероятные скорости. Когда мы прибывали в порт, я всегда распоряжался, чтобы ему привели женщину за мой счет, а также позволял ему в свободное время на скамье изготавливать изделия, которые он продавал на рынке и на вырученные деньги покупал себе безделушки. Он был со мной все четыре года, пока не случилась битва за Джербу.

Джерба! Какая радость для нас, какое унижение для сына Карла! Какой мощный союз: победоносный турецкий флот во главе с адмиралом Пияле-пашой и флот корсаров во главе с Тургут-реисом, к которому я пока приписан! Мы знали, что корабли Филиппа вышли из Триполи и направляются в сторону Джербы, песчаного острова с финиковыми пальмами и оливковыми рощами, где живут суровые берберы, упрямством превосходящие своих ослов. Мы приготовились к схватке, но наши разведывательные корабли сообщили нам невероятную новость: флот Филиппа зашел прямо в лагуну и встал там на якорь, словно у себя дома, в порту Барселоны. Возможно, они попали под заклятие пожирателей лотосов, подобно спутникам Одиссея. О такой удивительной удаче на войне можно только мечтать! Но что есть удача, если не благосклонная улыбка Аллаха, который в тот день поистине улыбался нам.

Некоторым командирам флота Филиппа сообщили о нашем приближении, и многим галерам, в том числе шедшим под флагом трусливого герцога Мединасели, а также тем, что принадлежали адмиралу Дориа, удалось выйти из лагуны в открытое море, но они не вступили в сражение, а обратились в бегство. Наши галеры были быстроходнее, и повелитель Тургут дал знак мне и еще нескольким кораблям отправиться в погоню, а сам с остальной частью флота занялся кораблями, оставшимися в лагуне. Завязалось несколько боев одновременно.

В сопровождении еще двух галер я гнался за двенадцатью кораблями противника. Это было не таким уж безрассудством, как может показаться на первый взгляд. Наши галеры были хорошо оснащены и подготовлены к сражению, их же суда, за исключением двух, сразу же уступивших мне, явно были не готовы ни к чему, кроме бегства. Это не были корабли ордена, но на борту я видел рыцарей. Их невозможно не узнать по красно-белым одеждам.

Мне не хватает слов, чтобы точно описать, как происходит битва на море, с какой яростью и скоростью несется над водой смерть. В моменты сражения возникает странное ощущение, будто по венам текут одновременно огонь и мед, а еще появляется страх – я никогда не признаюсь в этом никому, кроме тебя, Мария, – но страх быстро расступается, как волны перед носом моего корабля.

Наши галеры сошлись на полном ходу. Опуская подобности, скажу, что мои люди – и команда, и рабы, и янычары – показали себя безупречно, действуя слаженно и четко, что очень важно в такие моменты. Фортуна улыбалась мне, и я быстро снес мачту одного из кораблей, и его тут же захватила одна моя галера.

Я направился к следующему кораблю. На палубе стоял рыцарь и смотрел на меня так, словно бросал вызов лично мне. Никогда не забуду его широкой белозубой улыбки, черной кустистой бороды и вьющихся волос. На плече у него сидела обезьянка, злобного вида существо с большими клыками, сохранявшее смешное в такой ситуации спокойствие. Наши корабли прошли ярдах в двадцати друг от друга, и бой захлестнул нас. Небо потемнело от тучи стрел, непрерывно грохотали аркебузы. Многие погибли с обеих сторон. Разойдясь, мы снова начали сходиться.

Второе схождение оказалось последним. Я провел маневр быстрее, чем он, и врезался в его левый борт на уровне весел, протаранив корпус посередине. В тот же момент выстрел из его катапульты пробил огромное отверстие в корпусе моей галеры на уровне ватерлинии, и оба корабля начали тонуть.

Грохот сражения сменился жуткими криками, вырывавшимися из горла рабов. Прикованные к своим скамьям, они готовились к смерти, молясь Богу и Аллаху, ища утешения для обреченной души. Мою галеру было не спасти, высаживаться на корабль противника не имело смысла. Во время битвы море – великий уравнитель: наступает момент, когда на воде равны все, кроме рабов. Я приказал Ферозу и боцману расковать столько рабов, сколько успеем. Пока мы снимали с них цепи, в нас выстрелили с другого корабля, и боцман упал, пораженный в затылок. Другие капитаны очень скорбели по нему. Как можно умереть такой глупой смертью! Хороший человек погиб, снимая кандалы с христианских свиней.

Прежде чем наша галера пошла ко дну, мы с Ферозом успели освободить только восемь скамей, то есть сорок восемь человек. Несчастным с остальных шестнадцати скамей в тот день было суждено встретиться с Создателем, но мы сделали все, что могли. Море превратилось в мешанину из тел, ящиков и пушек. Многие утонули в мгновение ока.

Я помогал своим матросам и в какой-то момент оказался на расстоянии двух локтей от рыцаря, командовавшего тем кораблем. Никто из нас не поднял оружия друг на друга. Его обезьянка, сидя у него на голове, бешено верещала, и в творившейся кругом неразберихе я быстро потерял его из виду.

В волнах мелькнула белоснежная голова Берака, как и все мальтийцы, он оказался отличным пловцом. Задыхаясь и отплевываясь, он поблагодарил меня за то, что я снял с него цепи.

– Будь благословен, Аша-реис! – радостно крикнул он, будто был на увеселительной прогулке. – Если еще увидимся, клянусь, я убью тебя быстро и милосердно!

Берак поплыл к другим галерам противника, где его наверняка возьмут на борт и он наконец-то снова станет свободным человеком. Я был рад, что, кроме него, и многие другие гребцы добрались до галер и их подняли на борт. Должен сказать, что наши противники о своих рабах так не позаботились. Погибли все мусульманские гребцы с христианского корабля, пойдя на дно вместе с цепями. Таков морской обычай.

Я провел в воде около получаса, пока наши галеры не закончили сражение с противником и не вернулись за нами. Всего из моих людей выжило восемьдесят человек, включая Фероза.

В ту ночь командующие собрались в замке владыки Тургута. Он был в приподнятом настроении, не уставая поражаться невероятной глупости командиров флота Филиппа. Мы разгромили их в пух и прах. Хотя многим кораблям удалось уйти, потери их были невероятны и бежали они с позором. Бóльшую часть мы захватили в плен – в общей сложности более пятидесяти кораблей и тринадцати тысяч людей. Этого достаточно, чтобы еще долго обеспечивать людьми флот султана.

Господин Тургут поздравил меня с захватом двух кораблей ценой одного.

– Я слышал о твоем бесславном вхождении в воду, – сказал он мне, улыбаясь своей бесовской улыбкой и смеясь над моими злоключениями. – Похоже, ты питаешь странную слабость к рыбам! Помню, как когда-то выловил тебя из моря! Не разделяю твоей любви к воде, но как же я завидую твоей молодости и умению плавать!

– Не сомневаюсь, господин, что вы бы обогнали меня и вплавь! – ответил я, ничуть не преувеличивая, хотя Тургуту уже исполнилось семьдесят пять.

– Может быть, и так, но еще я завидую тому, что тебе довелось сойтись в бою с самим Ромегасом!

– С Ромегасом?! – воскликнул я.

– Да-да, именно он был твоим сегодняшним противником. Али-ага успел хорошо разглядеть его, а он знает Ромегаса в лицо. Ты не сдался и потопил его корабль. Сегодня ты хорошо сражался, Аша-реис, хотя Ромегас и ускользнул!

О Мария, не могу передать тебе, как меня трясло от этой новости! Я смотрел ему в глаза, не зная, что это глаза самого дьявола! Уверен, я мог бы утопить его, так как плаваю лучше его, но вместо этого я занимался тем, чтобы не дать утонуть своим людям.

Вот какой вопрос мучает меня после всего этого, когда я думаю, достоин ли быть реисом: какова цена ненависти? Если бы я знал, кто он такой, полагаю, я повел бы себя иначе. Сорок восемь рабов пошли бы ко дну, потому что я бы даже не услышал их криков и занялся бы убийством одного-единственного человека. Я бы отдал сорок восемь жизней за одну – за жизнь Алисы! Я бы отдал сотню, включая свою собственную, и счел бы это выгодной сделкой. А как же моя ненависть к Тургуту и Али-аге? Со временем моя жизнь изменилась и ненависть прошла. Чего же тогда стоит ненависть?

Его рука не дрогнула, когда он написал следующую строку.

Мне не хватает тебя, Мария.

Однако следующие слова, которыми он всегда заканчивал письмо, на этот раз не давались ему.

Я все еще Нико.

Он посмотрел на орту на руке, въевшуюся в его плоть и в его душу.

Кем же я стал с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз?

У меня был лала по имени Искандер. Он был верным и преданным слугой султана. Жаль, что он умер, пытаясь разоблачить Нико, потому что Нико умер, как и сам Искандер.

Теперь остался только я.

Нико спит внутри меня, но меня зовут Аша.

Это персидское имя, дарованное мне господином Тургутом. Аша, Защитник Огня, а Огонь – это султан Сулейман, Повелитель Двух Горизонтов. Он – мое солнце и моя луна, мои звезды на небе. Он – сталь моего меча и ветер в моих парусах. Он – мой отец, а я – его приемный сын. Да будет его империя вечной! Я буду служить ему верой и правдой, а однажды обойду Каабу семь раз!

Иногда судьба заставляет меня выбирать между Нико и Ашой. Но там, на галере, нет ни Нико, ни Аши, есть только реис, хохочущий от радости быть в море. Мне уже не нужно выбирать между двумя мирами. Мир, который я оставил, живет в моем сердце, а тот, в котором я живу сейчас, дает мне все, о чем я мечтаю. Но я продолжаю горевать по Алисе и хочу отплатить ее убийце. Я молюсь, чтобы это желание не исчезло, подобно моей ненависти к Тургуту и Али-аге. Думаю, этого не произойдет. Я стану искать корабли ордена в надежде перебить их командиров.

Не бойся, Мария! Пророк сказал, что кровные узы крепче стали и не падут никогда. Я все еще твой брат! При Джербе я потерял свой корабль, но у меня есть новый, не столь быстроходный, но достойный. Скоро я построю еще один и назову его «Алиса». Я потерял команду, но у меня есть новая команда, и со временем она станет моей в полном смысле этого слова.

Я потерял мои письма к тебе, но они остались в моей душе.

Все эти годы они не давали мне сойти с ума.

Мне страшно, что ты не поймешь, кем я стал, особенно теперь, когда остальные письма утрачены. Я даже не знаю, писал я их, чтобы отправить тебе, или просто пытался таким образом найти и сохранить себя. Скорее последнее. И это письмо еще одно в череде многих.

Они останутся в моем сердце, как и ты.

Поднявшись с коврика, он подошел к борту. Солнце клонилось к закату, золотой диск медленно опускался в окрашенное оттенками меди море. Наступало время молитвы.

Взяв в руки письмо, он поднес к нему факел. Листы загорелись, ветер быстро раздул огонь, но он не выпускал письма из рук, пока огонь не коснулся его пальцев, и тогда он разжал руки и развеял пепел над морем.

Нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед – пророк Его!

Книга пятая. Мальта

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Тени Господа на земле, султана Ахмеда

Монастырь славнейшего ордена Святого Иоанна Иерусалимского находился в Биргу, старинном рыбацком городке, расположенном на небольшом полуострове за фортом Сант-Анджело, норманнским замком, откуда и осуществлялось управление орденом. Монастырь состоял из соборной церкви Святого Лаврентия; госпиталя, или Священного лазарета; арсенала, где стояли галеры ордена, и отдельных обержей, где во время пребывания в монастыре останавливались рыцари всех восьми лангов ордена. Каждым лангом управлял пилье, как правило занимавший еще какой-нибудь пост в ордене. Пилье Франции обычно являлся великим госпитальером, в его обязанности входил надзор за Священным лазаретом ордена, длительную службу в котором должны были пройти все рыцари ордена вне зависимости от их статуса. Пилье Италии был великим адмиралом, в его ведении находился имевший огромное значение для ордена галерный флот.

Орден возглавлял великий магистр, выбиравшийся рыцарями пожизненно. Он являлся главой Священного капитула, основного органа управления ордена, куда входили самые высокопоставленные рыцари. Всего существовало три класса рыцарей. К первому классу относились рыцари справедливости, потомственные дворяне, чистота линии которых должна была подтверждаться не менее чем до шестнадцатого колена. Ко второму классу относились пресвитеры – духовенство и монастырские капелланы, посвятившие себя работе в церкви и госпитале. Третьим классом считалась служащая братия – рыцари из уважаемых, но не всегда благородных семей, рожденные в законном браке и выполнявшие воинские обязанности. Помимо этого, имелись также почетные рыцари – звание, которое мог даровать великий магистр при согласии капитула.

Рыцари проходили многоступенчатую процедуру принятия в орден, давая обеты бедности, безбрачия, послушания и верности великому магистру. После церемонии новичок должен был три сезона отслужить офицером на галерах, и каждый такой сезон назывался «караван». После этого рыцарь возвращался либо в монастырь на Мальте, либо в свое поместье на континенте, либо в один из приоратов ордена в разных странах, доход с которых шел на нужды монастыря. Затем рыцаря повышали до командира, после чего ему начинали платить жалованье, которое покрывало его расходы. Рыцарь всегда мог получать дополнительный доход, если вкладывал средства в покупку собственной галеры, при условии, что платил ежегодный взнос с этого дохода в ненасытную казну ордена. Рыцарь мог жить в монастыре или приезжать туда крайне редко, принимая участие только в проводимых раз в пять лет собраниях, или являться по зову великого магистра в случаях крайней необходимости.

Рыцари носили два вида крестов. Одним украшали знамена и одежду – это был равносторонний белый крест на алом фоне, и вид этого креста внушал ужас врагам ордена. Второй – ритуальный восьмиконечный крест вышивали на одежде или носили на цепочке. Одни говорят, что каждый конец креста символизирует один из восьми лангов, или языков, ордена. Другие придерживаются менее благочестивого мнения, что каждый конец креста символизирует один из семи смертных грехов, регулярно совершаемых высокомерными рыцарями, а дополнительный, восьмой, предназначен для несуществующего восьмого греха, так сказать, на случай возникновения непредвиденных обстоятельств.

Пестуемая столетиями дисциплина ордена действительно пришла в некоторый упадок. Воины-монахи Иерусалима стали куда более светскими, чем рыцари Родоса, а затем Мальты, а их устремления – скорее плотскими, чем духовными. Теоретически монастырь был цитаделью рыцарей, твердых в своей вере и готовых на все ради общего дела. На практике же монастырь оказался гнездилищем своенравных аристократов восьми разных национальностей. Этих людей объединяли обеты, но нередко разделяла политика, а их семьи принимали активнейшее участие в религиозных и политических конфликтах, раздиравших континент.

Великим магистрам приходилось брать на себя нелегкую задачу: держать таких людей в рамках и не давать им враждовать друг с другом. Никто не относился к своим священным обязанностям более серьезно, чем Жан Паризо де ла Валетт, который после вступления в должность в первую очередь постарался сделать все, чтобы повысить военную подготовку ордена, понимая, что неизбежный конфликт с османами вскоре примет гигантские масштабы. Нет ни малейшего сомнения, что ни один из живших в те времена рыцарей не подходил для этого дела лучше, чем он.

У ла Валетта была ручная львица, настолько преданная ему, что спала у него в ногах, как невинный агнец. Еще у него был попугай. Словарный запас этой старой птицы с Малайского архипелага был невероятно богохулен по сравнению с изысканной речью хозяина. Великий магистр любил охоту и поэзию, и ему не было равных во владении мечом.

Ла Валетт, потомок дворянского рода из Прованса и рьяный поборник веры, не знал снисхождения к слабостям, не прощал неуважения и был внимателен к мелочам.

Даже враги считали его талантливым политиком, храбрым воином и человеком чести. Даже враги понимали, что он, как и Сулейман, не просто великий человек своей эпохи, но и один из лучших умов этого времени. Даже враги понимали, что он, как и Тургут, не просто воин веры, но и человек простой и достойный.

Воистину стоит прочесть, что о нем писал Тургут-реис:

«Из всех неверных, с кем я сталкивался на море, не было человека более талантливого, более несгибаемого в своей вере, чем доблестный рыцарь ла Валетт. В молодости мы сталкивались с ним дважды.

Наша первая встреча произошла, когда его взял в плен Куст-Али, превосходный мореплаватель, которому удалось потопить галеру ордена и заковать в цепи капитана. Целый год ла Валетт провел гребцом на галере. Мне выпало побывать на том корабле и увидеть, что его, не простого солдата, а рыцаря, уважаемого человека, прирожденного лидера, безжалостно приковали к нижней скамье, где в силу особенностей расположения на него с верхних скамей регулярно стекала моча рабов – людей совершенно не его масштаба, христиан куда более низкого происхождения и положения, чем он. Мне было жалко смотреть на такую потерю достоинства, и я приказал пересадить его на другую скамью, где его обдувал свежий морской ветер, а сверху попадала моча лишь его хозяев-мусульман.

Это был акт сострадания, о котором я ничуть не жалею, просто небольшой знак внимания к лучшему среди врагов. Я знаю, что он оценил мою доброту. От судьбы не уйдешь, и в месяце шаввале 946 года я и сам попал в плен [Примеч. ред.: май 1540 года] после долгой погони за превосходящими наши силами неверных. В Генуе меня заковали в цепи, и четыре года я провел на веслах. И по сей день я ношу на спине шрамы от кнутов моих христианских хозяев, и ношу их с гордостью. Я ношу их во имя Аллаха, ведь Ему было угодно, чтобы я послужил Ему так. Я стократно отплатил им за каждый из этих шрамов, однако не жаловался на свою судьбу и не жаждал отомстить за собственные невзгоды.

Будучи закованным в цепи, как-то раз в порту я увидел ла Валетта, которого к тому времени уже давно выкупило братство. Он ступил на палубу корабля – высокий, горделивый и одетый в цвета своего ордена. Бывший галерный раб сейчас держался как монарх. Он был ученым человеком. В первую нашу встречу он говорил на греческом, испанском и итальянском не хуже меня и гораздо лучше по-французски, теперь же он в совершенстве овладел турецким и арабским, которые, несомненно, выучил за время, проведенное в рабстве. Я похвалил его за знания, отметив, что годы на скамье гребцов не прошли даром и теперь он может обмениваться со мной взаимными оскорблениями на моем родном языке – языке поэзии ислама.

– Почту за честь оскорбить вас на любом языке по вашему усмотрению, маэстро. Однако, учитывая ваше незавидное положение, – он показал на мои цепи, – оскорбления кажутся мне неуместными. Таков закон войны.

– Это лишь очередной поворот судьбы, – ответил я. – Однажды колесо Фортуны снова повернется, и я выйду на свободу.

– Мы оба наверняка хорошо запомним этот день, – добродушно улыбнулся он.

Итак, мы оба сидели на скамье гребцов: де ла Валетт на мусульманской галере, я – на христианской, оба были прикованы цепями. Через три года после нашей последней встречи за меня наконец заплатили выкуп. Де ла Валетт сделал так, что враги пожалели, что отпустили его, так и я, подобно ему, каждый день стремлюсь к тому, чтобы и он жалел, что отпустил меня.

Только неверный может считать такую жизнь прожитой зря! Если бы наши паруса наполнял один и тот же ветер, мы бы стали прекрасной командой!

Как и я, он посвятил свою жизнь служению вере. Сражался за свой орден на Родосе, пока Сулейман не отвоевал у них остров. Был губернатором Триполи, пока я не отобрал у рыцарей этот город. Теперь он строит монастырь на Мальте. В один прекрасный день султан и я заберем у него и это.

Однажды мы с ним встретимся, только я и он. В этом не может быть никаких сомнений».

Из дневников Тургут-реиса, хранящихся в мореходных архивах сераля Топкапы

Из тома V. Орден Святого Иоанна, а также из тома III. Корсары и беи Варварийского берега

Глава 27

Мальта. 1560 год

Кристиан де Врис стоял у входа в хирургическую палатку на небольшом полуострове Сенглеа. За его спиной под нещадно палящим утренним солнцем неспешно крутились лопасти ветряной мельницы, а за ней на склоне горы возвышался форт Сант-Мишель, один из трех фортов, защищавших Великую гавань. Главным был форт Сант-Анджело, видневшийся на дальнем конце полуострова, где находился Биргу. На противоположной стороне самого большого полуострова, недалеко от горы Шиберрас, внешний вход в гавань охранял скромный форт Сант-Эльмо.

Кристиан пробыл в ордене уже семь лет. По прибытии на Мальту он, как и все новички, отслужил три так называемых каравана на галерах ордена, что заняло у него в общей сложности три года. Когда эта часть обязанностей была выполнена, Кристиан вздохнул с облегчением. Он ненавидел море и все, что с ним связано: вонь на галерах, жестокость обеих сторон в морских битвах, да и тошноту, которую так и не смог преодолеть. Все эти годы он был корабельным хирургом – сначала неофициально, поскольку у него имелись все необходимые навыки, но не было лицензии. Его отец, граф Арно, слышал об этом положении дел, но не пытался вмешиваться. Он слишком хорошо знал, что ни одному рыцарю ордена Святого Иоанна, какую бы должность он ни занимал, не удастся долго избегать ратных дел, а для чести семьи главным было, чтобы Кристиан оставался в ордене.

Теперь Кристиан работал в Священном лазарете в Биргу, а жил по соседству, в оберже Франции. Большинство рыцарей, закончив службу, покидали Мальту и возвращались на родину зарабатывать деньги для ордена в своих поместьях или с помощью собственных галер охотиться за кораблями неверных. После трех караванов Кристиан мог бы вернуться во Францию, но здесь, на Мальте, ему удалось сдать экзамен по хирургии и получить лицензию. Его совершенно не волновали политические или военные цели ордена, но изначально орден был основан госпитальерами, и их госпиталь в Биргу на тот момент был одним из лучших в мире, поэтому Кристиан с радостью остался там. Он вел практику под руководством великого госпитальера Габриэля Черальты, управлявшего госпиталем ордена. К тому же Черальта был пилье французского ланга.

Кристиан до смерти устал. Два дня он почти не спал, а зрелище, увиденное в гавани, подсказало ему, что и сегодня поспать тоже не удастся. От Гэлли-Крик до самой гавани выстроился длинный ряд галер, ожидавших возможности выгрузить на берег истекающих кровью после битв солдат и рабов. Несколько кораблей с разбитыми в щепки веслами и изодранными в лохмотья парусами уже причалили. С каждым часом сюда прибывало все больше и больше кораблей, в панике спасавшихся бегством с Джербы у побережья Африки. После окончания эпидемии и до прихода Тургута христианский флот потерял около восемнадцати тысяч человек из изначальных двадцати пяти.

Жертв обычно выгружали в Калкара-Крик, на восточном берегу Биргу, неподалеку от Священного лазарета. Но сейчас их было слишком много, и в лазарете не хватало коек. Великий магистр приказал срочно поставить хирургические палатки на свободных пространствах полуострова Сенглеа, чтобы принять всех нуждающихся. Раненых клали на носилки и переправляли на другую сторону залива. Там их грузили на запряженные ослами телеги и везли в белые палатки, где их ждал или нож хирурга, или смерть от лихорадки, после которых в живых осталась лишь одна десятая часть флота.

– Господи, неужели это никогда не кончится? – вздохнул Кристиан.

– Не кончится, так как кажется, что сам Господь Бог сражается против собственных крестоносцев, – отозвался доктор Жозеф Каллус, мальтийский врач; с ног до головы покрытый кровью, он стоял рядом с Кристианом и смотрел на бесконечный поток кораблей, устремляющихся в гавань. – Вот, выпейте, – протянул он коллеге бокал бренди. – У нас есть полчаса до следующей партии.

Усталые, они сели на землю и прислонились к ящикам с провиантом.

Каллус был частным лекарем и обычно не имел дел с орденом, но, когда разбитый флот вернулся с Джербы, поспешил предложить ордену свою помощь. Кристиану нравился старший товарищ, поскольку тот, хотя и не был хирургом, не боялся пачкать руки и лезть в кишки пациента. Каллус даже проходил начальную хирургическую подготовку на галерах ордена, и иметь в распоряжении такие руки в тяжелую минуту было большой удачей. Более того, Кристиан был перед Каллусом в долгу. Именно благодаря его протекции, отслужив в ордене четыре года, Кристиан наконец смог сдать экзамены на хирурга. Конечно, местная лицензия не шла ни в какое сравнение с лицензией парижского факультета, но давала возможность официально вести практику, а Кристиану только этого и было надо.

Из палатки с выражением крайнего отвращения на лице вышел Бертран Кювье, неся в руках ночную вазу.

– Еще один горшок с дерьмом во славу Иисуса, и – клянусь! – я пешком отправлюсь в Константинополь и собственноручно накормлю этим дерьмом главного неверного!

В составе флота Бертран отправился на Джербу и стал одним из немногих счастливчиков, которым повезло вернуться живыми-здоровыми. Теперь же, следуя древней традиции ордена, Бертран трудился в полевом госпитале, помогая докторам ухаживать за пациентами. Хотя рыцари были воинами и аристократами, когда дело касалось ухода за больными, в нем принимали участие все. Выплеснув содержимое горшка в выгребную яму, Бертран пролил часть содержимого на свой сапог и поморщился:

– Иисусе, я должен вернуться в море! Божье дело – убивать язычников, а не лечить христиан!

– Но ты так красиво выносишь дерьмо, да и носишь его с таким шиком! – улыбнулся другу Кристиан, не любивший махать мечом и добавлять работы докторам и могильщикам. – Нам будет жаль лишиться такого одаренного помощника! Вот, выпей-ка! – добавил он, наливая в бокал бренди и протягивая его Бертрану.

– Оставь это пойло себе, – понюхав содержимое бокала, поморщился друг. – Мне нужно что-нибудь покрепче. – Он извлек из кармана жилета флягу, отхлебнул из нее, вытер рот рукавом и посмотрел на гавань с плохо скрываемым отвращением. – Что с них возьмешь, с этих испанцев, – проворчал он. – Зимой они сущая катастрофа, а весной – и того хуже. Под командованием доброго короля Филиппа к лету в живых не останется вообще никого.

– Дело не в испанцах, а в этом дьяволе Тургуте, – возразил Каллус. – Он неуязвим, да и удача неизменно благоволит ему.

– Он покупает удачу ценой неумелости своих врагов, – сплюнул Бертран, глядя на вереницу кораблей.

Унизительному поражению в сражении за Джербу подвергся флот Филиппа, а не ордена. Вице-король Сицилии, командир флота Филиппа, а не великий магистр выставил себя полным посмешищем на всю Европу. Но это было не важно, Бертран и все остальные видели в гавани лишь одно – поражение христиан.

– Что ж, мне пора выносить королевское дерьмо, – сказал Бертран, вставая. – Этого у его людей предостаточно, – хмыкнул он и пошел обратно в палатку.

Кристиан посмотрел на Каллуса, от усталости прикрывшего глаза. Устоять перед таким искушением было невозможно.

– Присоединюсь через минуту! – крикнул он другу, закрыл глаза и моментально уснул.

Через пять минут он проснулся оттого, что кто-то от души пнул его сапогом в бедро. Открыв глаза, Кристиан увидел Жана Паризо де ла Валетта, презрительно смотревшего на него сверху вниз.

– Если вы приболели, фра де Врис, возможно, вам стоит пойти в палатку прилечь на стол, и о вас позаботятся! В противном случае у вас достаточно раненых, нуждающихся в вашей помощи!

– Он уже на ногах еле стоит, ваше превосходительство, – сердито встал на защиту Кристиана Каллус. – Пусть поспит полчаса! Он два дня и две ночи работает без продыху!

– Если того потребует долг, магнификус, будет работать и десять! Мы крайне благодарны вам за медицинскую помощь, а вот в ваших советах, прошу меня простить, не нуждаемся!

Де ла Валетта избрали великим магистром три года назад. И хотя ему было за шестьдесят и он сам двое суток не спал, великий магистр не выказывал никаких признаков усталости. Он не намеревался ложиться спать, пока все корабли не будут приняты. С тех пор как ла Валетт вернулся из рабства на мусульманских галерах, про него ходило множество басен. Рассказывали, что как-то раз один хирург вскрыл француза после боя, но обнаружил, что в его венах вместо крови течет кислота, вместо сердца – осколок льда, а в заднице – прут каленого железа.

Каллус с трудом сдерживался. Доктор всегда недолюбливал великого магистра. Кристиан быстро вскочил на ноги, чтобы защитить друга:

– Великий магистр прав, Жозеф. Я должен быть на своем месте. Вот только ополосну лицо. – Он наклонился над ведром воды и полил себе на руки и на голову.

Ла Валетт направился к хирургической палатке, но тут заметил бутылку бренди, поднял ее и понюхал, а потом снова посмотрел на Кристиана:

– Вы это пили?

– Это моя бутылка, великий магистр, я принес ее, – заслонил собой Кристиана Каллус.

– Если заговорите со мной еще раз, прикажу высечь! – холодно отрезал ла Валетт, не сводя глаз с Кристиана. – Фра де Врис, вы это пили?

– Да, господин.

– Когда выполните свои обязанности, вас ждет семидневное послушание.

– Да, господин.

Семидневное послушание означало, что Кристиану предстоит семь дней провести взаперти в оберже в строгом посте – всего две скудные порции воды и хлеба в день и розги на десерт. Семь дней бесконечного чтения молитвы «Deus misereatur nostri»[18].

Семь дней ада. Кристиан пришел в ужас от ожидавшего его наказания, но виду не показал, иначе великий магистр разозлился бы еще больше. Ла Валетт наложил запрет на любое употребление алкоголя, и его нарушение строго каралось, как и нарушение многих других правил, введенных ла Валеттом, после того как ему достался орден, дисциплина которого находилась в самом плачевном состоянии. Семидневное послушание – это далеко не самое страшное наказание, имелось еще и сорокадневное. Правила ордена были такими же жестокими, как и служившие в нем рыцари. Малейшее нарушение этикета, к примеру споры в церкви или ругань с поваром из-за плохой еды, могло обойтись рыцарю в год на галерах, даже если еда действительно была отвратная, а повара стоило бы вздернуть. За более серьезные нарушения, одним из которых было простое непослушание, рыцаря могли посадить на месяцы или годы, а иногда и навсегда в темницу, крошечную келью без окон в подземельях замка. Там, вне зависимости от благородности происхождения, рыцарю оставалось только молиться о повешении, ибо почти все, кто проводил там достаточно долгое время, сходили с ума.

Ла Валетт вынул из кармана монету и бросил Каллусу:

– За бренди!

Не выпуская бутылки из руки, ла Валетт прошел мимо доктора в палатку.

– Высокомерная сволочь, как и все вы, – тихо сказал Каллус.

– Ты ошибаешься, Жозеф, – возразил Кристиан, вытирая лицо грязной тряпкой. – Некоторые из нас просто сволочи. Будь осторожен в словах, – посерьезнел он. – С ним шутки плохи. Ваши встречи не такие уж тайные, как вам кажется. Если ему станет о них известно, тебя повесят.

Каллус был в два раза старше Кристиана. Он родился на Мальте и чуть было не стал священником, но свернул с этого пути ради медицины. Выучившись на врача на Сицилии, он занял должность корабельного врача на «Санта-Анне» – гордости флота ордена. Когда император Карл подарил Мальтийские острова рыцарям, изгнанным Сулейманом с Родоса, Каллус уплыл с ними в Великую гавань со смешанными чувствами. Его работодатели теперь были хозяевами в его родном доме.

Он ушел с флота и стал врачом города Мдины. В свободное время он охотился за сокровищами, убежденный, что арабы и евреи, когда-то жившие на островах, припрятали здесь свое золото и серебро. Кристиан частенько ходил вместе с ним, скорее, чтобы насладиться прогулками в сельской местности и приятной беседой, чем в расчете найти несметные богатства. Каллус нашел финикийские горшки, пунические черепа, амфоры для вина и масла, изъеденные ржавчиной монеты былых веков, но это все были не те сокровища, которые он жаждал найти.

Во время этих так называемых прогулок Каллус перешел дорогу великому магистру, предъявив судебный иск к владельцу одной из шхун. На Мальте было два суда: один принадлежал ордену, другой – Церкви. Понимая растущее влияние ордена, Каллус подал иск в епископальный суд. Ла Валетт отомстил Каллусу, лишив его должности городского врача Мдины. Лишь спустя три года Каллусу снова разрешили практиковать, и вынужденный перерыв лишь добавил силы его обиде. Как и большинству мальтийцев, ему не нравилось присутствие ордена на острове. Но в отличие от большинства мальтийцев, Каллус имел смелость говорить об этом. Он устраивал тайные встречи, на которых порицал орден и великого магистра, диктатора над тиранами.

– Мои встречи – мое дело, Кристиан! – рявкнул Каллус. – Лучше быстро сдохнуть в петле, чем медленно задыхаться, чувствуя, как она затягивается у тебя на шее.

– Он вернул тебе должность врача.

– Для начала он не имел права отбирать ее у меня!

– А зачем ему право, если у него есть власть? – пожал плечами Кристиан.

– Власть, значит! А права уже никого не волнуют, я так понимаю!

– Когда права станут кого-то волновать, мир перевернется с ног на голову!

– Ты навлек на себя его гнев, страдаешь от его мелких придирок, а все равно защищаешь его!

– Семидневное послушание – не мелкая придирка, друг мой. И вовсе я не защищаю великого магистра. Я просто дразню тебя, – улыбнулся Кристиан.

– И у тебя это, как всегда, великолепно получается, – усмехнулся Каллус, глядя на ла Валетта, ходившего между койками в палатке. – Да ты посмотри на него! Сначала наказал тебя за то, что ты глотнул моего бренди, а теперь угощает им пациентов!

Ла Валетт говорил с больными, молился вместе с ними и готовил их к следующей стычке с неверными. Похоже, из всех рыцарей ордена только он еще не смирился с тем, что поражение при Джербе окончательно и бесповоротно. Магистр пытался высечь искру, способную зажечь костер возмездия.

– Ну это уже не твой бренди, Жозеф, он же заплатил тебе за него. А запреты распространяются только на рыцарей ордена.

– И почему ты пошел в этот орден?! Я все никак не могу понять, как такой человек, как ты, оказался здесь! Ты ведь не монах-фанатик, как все они. Как вот он, к примеру.

– Ты прекрасно знаешь, почему я это сделал.

– Знать не означает понимать, – фыркнул Каллус. – Ты заключил сделку с Господом. Это, конечно, очень благородно с твоей стороны, но люди постоянно заключают такие сделки и тут же их нарушают, как только получают то, чего хотели. Вот ты же нарушил обет послушания и выпил со мной крепкого!

– Я человек несовершенный, Жозеф. Я стараюсь. Терплю неудачу. И единственное, о чем я жалею, так это о том, что после каждой неудачи меня ждет двойное наказание: сначала от моего господина ла Валетта, а потом от тебя. Ты, видимо, моя совесть во плоти! А теперь, прошу меня простить, пойду-ка я в палатку, отвлеку великого магистра, чтобы тот не заметил, чем несет от Бертрана!

Мария Борг стояла на стене форта Сант-Мишель и смотрела на те же корабли. Она видела, как ла Валетт скрылся в палатке. Снова катастрофа, подумала она. Турки, должно быть, почуяли кровь. Все только и говорили о разгроме христиан. Джерба была лишь началом, дальше будет еще хуже. Османы становились все смелее и успешнее с каждым годом, и однажды, как это уже случилось на Родосе, они попытаются загнать рыцарей обратно в их замки на континенте, откуда те прибыли сюда. И тогда больше всех снова пострадает несчастная Мальта. Вернувшись к работе, Мария сосредоточилась на более насущных проблемах. Она заметила погонщика, везущего песок на запряженной ослами телеге, скрипевшей и трясшейся под тяжестью груза. Погонщик собрался сгрузить песок прямо на дорогу, по которой туда-сюда сновали рабочие.

– Стой! – закричала она. – Сюда, к стене!

Погонщик поморщился, но стегнул ослов кнутом и послушно пошел в указанную сторону.

Мария убрала растрепавшиеся на ветру волосы с глаз и повязала на голову платок. Ей недавно исполнилось двадцать два, и она превратилась в женщину удивительной красоты. Зеленые глаза ярко сияли на загорелом лице. Она все так же презирала суровую сицилийскую манеру одеваться, которой следовало большинство местных женщин, носивших длинную черную барнузу из шерсти или хлопка, закрывавшую их с головы до пят. На Марии была юбка чуть ниже колена, завязанная под грудью блуза из промасленной ткани и удлиненный кожаный джеркин. В прохладную погоду она надевала сверху легкий шерстяной плащ. Руки, как правило, оставались голыми, ходила она, как и большинство крестьянок, босиком.

Рядом с ней возник Лука Борг. Его лицо было таким же побитым временем, как стены домов Биргу, лицо испещрили глубокие морщины. Он все еще был крепким мужчиной, но двигался уже медленнее, и спина начала сгибаться под грузом возраста и тяжелой работы.

– Нужен раствор, – пожаловался он. – Мы отстаем!

– У нас нет негашеной извести, отец. У них закончился хворост, чтобы жечь известняк, и я отправила трех человек, через час вернутся с вязанками!

– Смотри, чтобы нам заплатили! А какие углы! Это не камень, а щебень! Разве что пустоты им заполнять! Барбари продал нам использованный материал, будто я за тридцать лет не знаю, что сколько должно стоить! Ворюга обманул тебя, а значит, и меня! Похоже, все надо делать самому!

– Для внутренних стен сгодится. Барбари привез бы нам то, что мы заказывали, только через неделю, поэтому он дал мне очень выгодную цену, отец! Я купила этот камень в три раза дешевле!

Лука хмыкнул, сделал большой глоток воды из бурдюка и, вытерев рот, бросил:

– Смотри, чтоб не надул тебя с остальным!

– Конечно, отец.

Бригада Луки работала над расширением вала форта Сант-Мишель, крепости в южной части Сенглеа, соседнего полуострова с Биргу. Бригада состояла из рабов, в основном мусульман, но было там и несколько православных христиан и евреев. Рабы принадлежали галерам и рыцарям ордена, и орден предоставлял их для работы в бригадах под началом каменщиков вроде Луки, работавших на строительстве укреплений. Помимо рабов, в бригаде было два опытных каменщика, плотник, надсмотрщик и часто сменявшие друг друга крепкие мальтийцы, которых орден вынуждал «добровольно» трудиться во благо веры. Даже с учетом этих «добровольцев» рабочих рук вечно не хватало.

Под руководством великого магистра остров расцвел. Заняв эту должность, он начал амбициозную кампанию по укреплению защитных сооружений острова против турок и их союзников-корсаров. Он пытался модернизировать галерный флот ордена, чтобы обуздать врага, и одновременно с этим много вкладывал в фортификационные сооружения на острове, которые сильно пострадали от пренебрежительного отношения его предшественников. Рвы углубили, стены укрепили, орудия разместили там, где надо, построили дополнительные смотровые башни. Рыцари ордена приезжали в Биргу со всей Европы, каждый из них со слугами и челядью, и всем им нужно было как-то вести хозяйство на новом месте. У Церкви появлялось все больше прихожан. В гавани бурлила жизнь, почти каждый день прибывали груженные зерном и строительными материалами корабли с Сицилии. Торговцы строили новые склады и амбары.

Лука Борг уже не побирался мелкими работами. Теперь он был строителем, с контрактами и бригадой, и все это благодаря Марии. Никто из них не ожидал такого поворота дел, но теперь отец и дочь работали вместе.

После происшествия с отцом Сальваго Мария переехала жить в пещеру Мекор-Хаким, обитателям которой пришлось начинать с нуля. Все в пещере нуждалось в замене: горшки, тарелки, свечи и одеяла. Мария поймала новых диких коз, и у них снова появилось стадо. Денег было еще меньше, чем раньше. Елене приходилось вести себя более осторожно на ее ночной работе, поэтому она стала зарабатывать меньше. Фенсу занимался только плотничеством и перестал воровать – по крайней мере, на время, оправдывался он. Им приходилось тяжело трудиться, но концы с концами сводить удавалось. Но стоило обитателям пещеры немного выдохнуть, как на острове начиналась то засуха, то мор, и они снова голодали. Весь день они охотились, рыбачили или выращивали что-нибудь съедобное. Мария и Елена продолжали мечтать об отъезде с Мальты, но пока денег едва хватало на пропитание.

Уже два года Мария не была в родительском доме. Иногда она видела отца на улице, но они никогда не говорили друг с другом. Однажды до нее дошел слух, что давнее желание ее матери Изольды наконец сбылось и Господь избавил ее от страданий. Мария пошла на службу в церковь Святой Агаты, сама плохо понимая, почему делает это. Вместо горя девушка испытывала скорее чувство вины из-за того, что смерть матери не тронула ее. Тихо проскользнув в церковь, Мария надеялась избежать встречи с отцом, но тот заметил ее. В трудный час у него прошел гнев на дочь. Он был охвачен горем и даже не мог самостоятельно ходить. Мария никогда не считала, что отец с матерью особенно близки, и была очень удивлена глубиной его отчаяния. Она помогла ему дойти до дому и впервые увидела, как он плачет. Это было нечто новое. Отец умолял ее вернуться домой, но его слабость вызвала у нее такой стыд, что она отказалась.

Несколько дней спустя Мария все-таки вернулась проверить, как он. Отец сидел в темноте. Сказал, что у него болит в груди. Он уже давно ничего не ел, не работал и не следил за собой. В доме царила полная разруха. Марии стало жаль отца, и ее решимость пошатнулась. Несмотря на всю боль, которую он причинил ей, она не могла не помочь ему, ведь больше у него никого не было. Она пообещала себе, что поживет с ним, только пока не поставит его на ноги. Ходила на рынок, покупала овощи и готовила ему еду. Прибиралась в доме. Ночью возвращалась в пещеру. Его здоровье, если не душевное, то физическое, улучшилось. Он ни разу не поблагодарил ее и не попросил прощения за былое, но она этого и не ждала.

Через несколько недель Лука вернулся к работе. Он строил склад для торговца зерном. Мария приносила ему простую еду и быстро поняла, что у отца проблемы. За время отсутствия он потерял двоих подмастерьев, которые не дождались его и взялись за другую работу. К тому же ему было еще тяжело думать только о работе. Он оступился на строительных лесах, вывихнул колено, нога распухла, и Лука с трудом ходил. Деньги тем временем заканчивались.

Торговец закупил целый корабль зерна с Сицилии, который должен был прибыть со дня на день, и уже был готов выгнать Луку. Если склад не закончат вовремя, то зерно будет негде хранить, и осенние дожди быстро уничтожат его.

Мария знала, что если Лука не будет работать, то не будет и есть. Ей пришлось помочь ему быстро встать на ноги, бегать по его делам, расплачиваться с торговцами камнем и договариваться о поставках извести. Девушка мало что знала о работе каменщика, но когда увидела отложенные для отца камни, то поняла, что сразу все он в работу не пустит, и купила половину, а на оставшиеся деньги нашла в Биргу еще двоих каменщиков. Она сманила их с других работ, предложив им более высокий заработок. Сначала они косо смотрели на девчонку, но, когда она показала им горсть медяков, без разговоров пошли за ней.

– Ты ослушалась меня, не выкупила камни и слишком много заплатила этим людям! – в ярости орал на нее Лука.

– Но у тебя достаточно камня, чтобы продолжать стройку, и у тебя все еще есть работа, – спокойно ответила она.

Его разозлило не столько ее непослушание, сколько то, что она оказалась права, а он ошибался. Он поворчал, попыхтел и продолжил заниматься своим делом. На самом деле Лука был благодарен дочери за помощь, но не собирался говорить ей об этом.

С каждым днем она делала чуть больше, оставалась подольше. Оказалось, что ей нравится запах, цвет и фактура только что расколотого камня, что ей нравится смотреть, как бесформенная куча камней и песка постепенно превращается в дом. Работа была несложной, но любая ошибка могла привести к обрушению стен и зря потраченному времени. Сама она с камнем, конечно, не работала, но быстро показала себя талантливым организатором и упорядочила процессы, которые под началом Луки были совершенно хаотичными. Лука больше всего на свете любил делать кладку. Ему не нравилось общаться с людьми, не нравилось управлять командой. Он редко брался за работу, для которой, кроме него, требовалось больше двоих человек – еще одного каменщика и разнорабочего. Сам он нередко работал до тех пор, пока у него не заканчивался материал, и только в этот момент вспоминал, что надо озаботиться покупкой нового. Если ему платили за выполненную работу или за метр стены, как тогда было принято, такие задержки стоили денег и расхолаживали команду. Эти задержки были глупыми и случались часто. Мария уловила последовательность выполнения работ и строго следила за тем, чтобы у них в запасе всегда было достаточно материалов.

Теперь она знала, когда лучше покупать франку, мягкий известняк кремового цвета, который добывали около местечка под названием Лука, а когда покупать зонкор, камень пожестче, так как на него был меньше спрос, а значит, и ниже цена. Мария научилась экономить на доставке грузов, объединяя заказы с другими каменщиками. Оказалось, что она отлично умеет торговаться, шепча нужную цену отцу, когда тот договаривался о стоимости с начальником карьера или с торговцем известняком. С помощью ее друга Антонеллуса Гримы, того самого торговца, который привез ей «Придворного», она договорилась о покупке некоторых материалов напрямую из Мессины, избежав работы с посредниками, которые умело использовали дефицит строительных материалов, мучивший Мальту, чтобы заламывать покупателям высокие цены.

Мария была умной, хорошо умела считать и, кроме того, читать. Она вела бухгалтерию и следила за выплатой жалованья и оплатой материалов. Она нашла книгу по архитектуре и со временем научилась читать чертежи и даже делать простые схемы, чем ужасно смущала отца. Было совершенно очевидно, что у нее хороший глазомер и есть склонность к строительству, хотя она и не умела это делать руками. Многие ремесленники видели только камень и не могли представить себе картину целиком, а Мария могла и помогала образу стать реальностью. В обычные времена ее бы даже близко не подпустили к строительству, потому что для этого нужно было стать членом гильдии, а еще потому, что женщины за пределами дома имели право только работать в поле, распутничать и ткать хлопок. Но Мария хотела заниматься этим делом и имела к нему склонность, а гильдии пришли в упадок из-за недостатка мужских рук, имперского отношения ордена и отсутствия уважения к их правам.

Чем больше она узнавала, тем больше отец мог сосредоточиться на своей работе и передать остальные дела ей. Конечно, он оставался мастером, ведь большинство мужчин не принимали Марию всерьез. Даже увидев, на что она способна, они никогда бы не стали слушаться женщину. Но ее влияние неуклонно росло, и вскоре некоторые рабочие даже выполняли ее просьбы, хотя и поворчав, но без подтверждения от ее отца, – главное, чтобы они звучали как просьбы, а не как прямые указания. Марию это не волновало, лишь бы они делали то, что она хотела. Девушка прекрасно понимала: то, чего она добилась, и так просто чудо.

Когда Мария стала руководить делами, у Луки появилось больше клиентов. Он получил контракт на строительство от Университá и даже от Церкви. Когда им предложили поработать в ризнице, Мария сначала не хотела, но Сальваго давным-давно уехал, а епископа она с тех пор не видела.

– Деньги Церкви ничем не хуже любых других, – напомнила ей Елена. – Стряси с них хоть что-нибудь.

Однако самым крупным клиентом пока оставался орден Святого Иоанна, для которого они строили фортификационные сооружения и другие укрепления. Инженер ордена часто появлялся на стройке, охал и ахал, инспектируя работу. Его помощники делали замеры и пометки в учетной книге. Инженер всегда игнорировал Марию и обращался только к Луке, хотя тот постоянно поворачивался к Марии в поисках нужного ответа или расчетов.

Ла Валетт лично инспектировал ход работ, появляясь с целой свитой высокопоставленных рыцарей. Он интересовался всем: высотой стены, глубиной рва, плотностью раствора, обтесыванием камня. Его внимание к деталям всегда оставалось неизменным, шла речь об оберже Франции или о крепостном вале Сант-Эльмо. Он разбирался в строительстве и защитных сооружениях не хуже заправского инженера или каменщика. Тридцатью годами ранее на Родосе он на собственном горьком опыте узнал, что даже самые лучшие защитные сооружения на свете не могут остановить султана. Ла Валетту было известно, на что способна современная артиллерия, что может остановить пушечное ядро, а что – нет. Строить укрепления на Мальте – непростая задача. На острове не было почти никаких природных ресурсов, кроме камня. Большинство материалов приходилось завозить с материка. Не хватало даже пыли, которую использовали для поглощения ударной волны между каменными стенами, поэтому требовались постоянные улучшения конструкции, в чем ла Валетт часто превосходил собственных инженеров.

У Марии никогда не было особых оснований симпатизировать чужакам, но к ла Валетту она относилась с уважением. Они с Еленой продолжали поставлять сыр галерным рабам ордена, и, хотя она была простолюдинкой, великий магистр всегда обращался к ней вежливо и учтиво. В отличие от большинства мужчин, он не относился к женщинам с презрением – просто с безразличием. Его интересовало только выполнение поставленных задач. Если в его жилах и текла ледяная кровь, если он и правил железной рукой, то всегда был честен и прям с ней, чего нельзя было сказать о его помощниках. Если он обещал оплату, она всегда поступала в назначенный день. Если ей нужен был материал из другого места и он мог помочь ей, то всегда делал это. Он уважал людей со способностями и однажды сказал Марии такое, чего ей никогда не говорил ни один мужчина. Она предложила решение, как укрепить покосившуюся куртину, и сделала все на свое усмотрение, не дожидаясь одобрения инженера. Для этого не нужно было особых инженерных навыков, просто наметанный глаз, и она посчитала, что дело пустяковое. Инженер пришел в ярость и стал угрожать, что удержит с нее плату за другую работу. Великий магистр услышал их разговор и поставил инженера на место, при нем сказав Марии следующее:

– Если бы у меня была сотня мужчин, сделанных из того же теста, что и вы, синьорина Борг, умеющих так же думать и находить неожиданные решения, турки могли бы штурмовать этот остров хоть тысячу лет кряду, а мы бы и ухом не повели!

Отношения Марии и отца так и не стали близкими. Они говорили только о делах и никогда не ворошили прошлое. Лишь один раз он попытался начать вести себя как раньше, но быстро понял, что если девочку ему удавалось запугать, то женщину уже не удастся.

– Ты должна жить дома, – начал он, – а не в вонючей яме с ворами и…

Она вкатила ему такую пощечину, что у нее аж ладонь зазвенела. Его лицо покраснело от ярости, массивные руки сжались в кулаки. Она напряглась, готовясь к ответному удару, но его так и не последовало. Он тряхнул головой, и с его языка чуть было не сорвалось проклятие. В этот момент она поняла, что нужна ему больше, чем он ей, и он прекрасно это понимает.

Несмотря на всю свою жестокость и грубость, на самом деле Лука Борг был человеком бесхребетным.

А однажды он попытался вернуть свой авторитет, лишив ее денег. Лука никогда не предлагал Марии платить за все, что она делала. Ему казалось, что ей должно быть достаточно денег на еду. Он предложил ей вернуться домой, предложил крышу над головой и даже был готов – раз в год или что-нибудь вроде того – выдавать ей небольшое жалованье на новую одежду. Казалось бы, чего еще желать женщине? Поскольку подсчеты Мария вела сама, то сама начисляла себе жалованье. Когда они пересчитывали деньги, Мария упомянула об этом, и оскорбленный отец запретил ей так поступать впредь.

– Что ж, хорошо, отец, – твердо сказала она, закрывая учетную книгу и вставая. – Можешь платить столько, сколько захочешь, тому, кто меня заменит. Увидимся на Успение.

Он сдался без промедления и после этого даже не хотел знать, что записано в учетной книге, и позволял ей делать все, что угодно. Стопки серебряных карлино росли в их коробке для сбережений, и вскоре Лука перестал страдать из-за уязвленного самолюбия. У него таких сбережений никогда не было. Несмотря на победу, Мария никогда не брала себе много, но все равно это было гораздо больше, чем она зарабатывала на козах. Все деньги она откладывала лишь для одного: она заглядывала на все корабли, заходившие в гавань, и отдавала капитанам написанные от руки записки. В них предлагалась награда в сто серебряных тари любому, кто сообщит какую-нибудь информацию о местонахождении Николо Борга, который предположительно находился в плену где-то на Варварийском берегу. Все без исключения капитаны смеялись над ее тщетными поисками, но все без исключения брали у нее записки. Сто серебряных тари – огромная сумма, и у Марии пока была лишь малая толика от заявленного. Однако и этого хватило, чтобы у капитанов кораблей, бороздивших Средиземное море, появился интерес. Испанец что-нибудь расскажет венецианцу, а тот – французу, пути которого могут пересечься с турком или даже с берберийским корсаром, а тот мог знать о судьбе Нико. Если он в плену, то его можно выкупить. Главное – не терять надежды.

И все же Марию беспокоило, что, помогая отцу, она предает себя. Ей всегда казалось, что это все временно, но месяц превратился в два, два – в три, и так продолжалось уже несколько лет. Ее жизнь за это время сильно изменилась. Она говорила себе, что раньше занималась этим из жалости к Луке, а теперь делает это по собственной воле и действует в своих интересах. Ей нравилось то, чем она занимается, к тому же она была свободна и в любой момент могла покинуть отца и, уж если на то пошло, Мальту. Возможно, на самом деле она хотела именно этого – свободы выбора. Уехать всегда успею, думала Мария, но сейчас между ней и мечтой стояли еще два человека: беременная Елена и влюбленный Якобус.

Елена всегда принимала меры предосторожности. Когда они вдруг не сработали, первой ее мыслью было избавиться от беременности, которая мешала бы ей зарабатывать на жизнь. Она пошла к Лукреции, знахарке из Рабата, и та сварила ей зелье из змеиной кожи, струи бобра и голубиного помета. Зелье не сработало. Более сильная смесь с добавлением крови летучей мыши тоже оказалась бесполезной. Лукреция попробовала смесь мирры, перца, душистой смолы с тычинками мяты и хохлатки. Елена покрылась сыпью, а глаза пожелтели от разлития желчи, но ребенок внутри ее продолжал расти.

– Малыш смеется над нами, – в конце концов признала Лукреция, – надо рожать.

Елена была настроена решительно и приготовилась к более серьезным мерам. Лукреция договорилась с повитухой. В назначенный день Елена с Марией отправились в Мдину. Зная, что подвергает себя опасности, мертвенно-бледная Елена очень боялась и всю дорогу молчала. Они пробирались через толпу у ворот, когда подруга вдруг охнула и схватилась за Марию.

– Елена! Что такое? Что с тобой?

– Я… я не знаю, – прошептала Елена, положила руку на живот и снова замерла.

Мария взяла ее под локоть, отвела к краю дороги и спросила:

– Ты в порядке? У тебя пошла кровь?

– Да… нет… все в порядке. Просто… нет, мне не больно. Ничего плохого не произошло… просто… – Она посмотрела на Марию, и шок в ее взгляде постепенно сменился изумлением. – Он пошевелился, Мария.

– Хочешь передохнуть?

– Да. То есть нет.

Елена отдышалась, и девушки пошли дальше. Если до этого Елена шла целеустремленно, то сейчас замедлила шаг, словно сомневаясь, стоит ли туда идти.

– Пойдем домой, – вдруг повернулась она к Марии и улыбнулась. – Я оставлю ребенка.

Элли согласилась быть ее повитухой, и в ночь на седьмую новую луну, в канун Рош ха-Шана в пещере Мекор-Хаким родился мальчик. На макушке красовался хохолок ярко-рыжих волос, доставшихся ему от отца, рыцаря из Мюнхена, кожа была молочно-белой, как у матери, а кричал он оглушительно громко – прямо глас Господень.

Элли вымыла его, вытерла и завернула в плотное шерстяное одеяльце, чтобы защитить от холодного ночного воздуха. Обитатели пещеры собрались посмотреть на пополнение. Элли передала малыша Фенсу, а сама занялась Еленой. Малыш завопил.

– Не зря он родился на Йом-Теруа, – улыбнулся Фенсу, – в Праздник труб, день, когда звучит шофар! У малыша такой голос, что рог нам больше не понадобится. Думаю, его слышит сам Элохим на горе Синай, – продолжил он, высоко поднимая ребенка и показывая его всем собравшимся. – Не зная, он родился в день Сотворения мира! Его ждет великая судьба, он являет нам чудо сотворения! – закончил он, передавая ребенка матери. – Назови его Ариэль, Лев Господа, ибо голос его достоин такого имени!

Елена назвала сына Моисей. Раввина у них не было, поэтому на восьмой день Фенсу собственноручно совершил бритмилу, сделав мальчику обрезание с помощью ножа и ложки, причем аккуратно и быстро. Все были довольны, кроме самого Моисея, от могучих криков которого дрожали своды пещеры.

В честь рождения нового члена общины Фенсу объявил празднование в течение всего Йом-Кипура. Ночью Фенсу отправился в Мдину и вернулся с богатым угощением: жареной бараниной, пирогом из шести голубей, апельсинами и медовым апи на десерт. После ужина все рассказывали истории и танцевали, а также выпили немало сладкого вина – не дешевого розолина, который пьют простолюдины, с гордостью заметил Фенсу, а настоящего напитка королей – мускателя, привезенного из Прованса. Элли поворчала, сколько же Фенсу пришлось украсть, чтобы заплатить за такой пир, но даже она заулыбалась, когда Фенсу поднял чашу симхи и провозгласил тост в честь Моисея:

– Пусть тебя никогда не коснется война, страх или чума!

Для собравшихся в пещере война, страх и чума были привычным делом, поэтому благословение Фенсу восприняли с радостью, но им оно казалось таким же маловероятным, как и сегодняшнее пиршество.

Мария подошла к Елене, держа в руках небольшой кожаный мешочек. Елена боялась, что ее попытки избавиться от беременности могли повредить мальчику, и поэтому послала Марию к Лукреции, чтобы та изготовила для малыша защитный амулет. Лукреция содрала с них три скуди, огромные по тем временам деньги, из-за того что малыш был евреем, а у евреев нет души и защитить их с помощью амулета куда сложнее. Мария разозлилась на знахарку, но не хотела расстраивать Елену, поэтому сама доплатила старухе за работу. Опустившись на колени, Мария надела амулет малышу на шею и стала произносить заклинание, как и наказала Лукреция: «Защити его от сглаза…» Закончив, она повернулась к очагу и бросила туда лавровые листья.

Елена радостно улыбнулась. Получив благословение от Фенсу и амулет от Лукреции, она решила, что сделала для Моисея все, что могла.

– Он само совершенство, – сказала она, гладя малыша. – Совершенство и чистота.

Мария отошла в сторону и разрешила Якобусу взять ее за руку.

Терпения Якобусу Павино было не занимать.

Если не считать тех жутких дней, когда корсары забрали всю его семью, для него не было времени ужаснее, чем долгие дни, когда Мария по непонятным ему причинам плакала и страдала, а потом в Мекор-Хаким пришли жандармы и арестовали его самого, Елену и Фенсу.

Месяцами он наблюдал за Марией с расстояния, пытаясь не навлечь на себя ее гнев, что в те дни было сделать несложно. Все время оказывал ей маленькие знаки внимания: оставлял букеты полевых цветов у входа в ее нишу, не отдавал найденные яйца чибиса на продажу, а приносил ей. Долгое время Мария вроде бы всего этого не замечала, просто равнодушно благодарила и смотрела как будто бы сквозь него. Он мучился из-за того, что с ней случилось, мучился из-за того, что не знал, что именно произошло и как ей помочь.

Но время, как известно, лучший лекарь. Фенсу посоветовал ему проявить терпение, и, как всегда, оказался прав. Прошел почти год, и вот однажды вечером Якобус услышал смех. Вся пещера словно заискрилась: Мария снова смеялась!

Мария постепенно пришла в себя, но между ними долгое время ничего не менялось. Он жадно наблюдал за ней, но на расстоянии. Она казалась ему не просто самой удивительной женщиной на Мальте, а самой удивительной женщиной на свете. Ее таланты, которых он никогда не видел у других женщин, росли и проявлялись все ярче. Она лазила по скалам ловко, как коза, и плавала как рыба. Бегала быстрее, чем все обитатели пещеры, да еще и умела читать, а это уже настоящая магия! Ее красота заставляла его терять дар речи. Иногда, когда она уходила в город, Якобус жалел, что Мария не носит барнузу и другие мужчины видят ее. Но покрывала были не для нее, и хотя она сама не особенно интересовалась мужчинами, он знал, что они неизбежно начнут проявлять интерес к ней. Он уже отчаялся и решил, что его чувства к ней никогда не будут взаимны. Якобус никак не мог забыть сказанную когда-то фразу, которая так обидела его: «Ты напоминаешь мне моего брата Нико». В пещере отпраздновали Песах, Пурим, Хануку и снова Песах. Как-то раз вернувшись с охоты, Якобус столкнулся с ней на дороге. Мария возвращалась из Биргу и, к удивлению Якобуса, искренне обрадовалась, увидев его, широко улыбнулась и пошла рядом с ним. Стоял прекрасный летний вечер, тихий и приятно прохладный. Солнце уже опустилось низко, огромный красный диск плыл в дымке над морем и отбрасывал длинные тени на коричневые холмы. Чайки кувыркались между лениво плывущими по небу облаками, окрасившимися в разные оттенки розового и сиреневого. Они вместе шли по дорожке, и Якобус отчаянно пытался придумать, что бы такого сказать.

– Фенсу говорит, ты работаешь у рыцарей, – наконец сказал он.

– Да, – кивнула она. – Мы с отцом строим новый бастион в форте Сант-Мишель.

– Дело серьезное.

– Да не особенно. Так, ставим камни один на другой.

– Все равно они бы не взяли кого попало.

– Там, наверное, человек сто работает, – ответила Мария, и Якобус замолчал, не зная, о чем говорить дальше.

У него наконец появилась возможность, о которой он так давно мечтал, но, подавленный близостью Марии, чувствовал неловкость и косноязычие. Находиться рядом с девушкой оказалось куда сложнее, чем хотеть быть рядом с ней.

– А ты где был? – спросила она.

– Ловил птиц. На Гоцо.

– Дроздов?

– Козодоев.

– А как ты их ловишь?

– Вот этим, – ответил он, показывая ей палку и петлю.

Мария с интересом посмотрела на него, и он начал демонстрировать ей, как он это делает, притворяясь, что ловит птицу, а потом вдруг замер, внезапно поняв, что для женщины, работающей на строительстве бастиона у рыцарей, это все должно выглядеть глупо и смешно. Но она обезоружила его, внезапно рассмеявшись и сделав знак, чтобы он продолжал.

– Возьми меня как-нибудь с собой, – попросила она. – Хочу посмотреть, как ты ловишь настоящих птиц!

– Ты серьезно?

– Конечно! Я вообще ни разу не была на Гоцо!

Якобус прыгал и бегал вокруг нее, развлекал своими фокусами, и Мария смеялась всю дорогу. Они остановились посмотреть на закат, она продолжала расспрашивать его о ловле птиц.

В ту ночь ему было не заснуть от радостного возбуждения.

На следующий день он попросил у Фенсу лодку.

– Ты же и так все время берешь ее, – удивился Фенсу, – раньше почему-то не спрашивал.

– А теперь спрашиваю, – чуть не лопаясь от необходимости поделиться с кем-нибудь своей радостью, произнес Якобус, – потому что Мария попросила меня свозить ее на Гоцо!

– Вот как, – улыбнулся Фенсу. – Понятно. Бери, конечно! А что еще ты с собой возьмешь? – подумав, спросил он.

– С собой?

– Какую-нибудь подстилку. Что-нибудь поесть. Ты продумай заранее.

В следующее воскресенье, когда Марии не надо было на работу, они переплыли пролив и оказались на Гоцо. Якобус отвел ее на скалы, где ловил птиц еще мальчишкой, и расстелил одеяло. Мария привыкла сидеть на земле, но ему показалось, что идея ей понравилась. Он налил ей розолина, сладкого вина из краденого хрустального графина, который ему дал Фенсу, и накормил жареной куропаткой, которую поймал сам, а Элли приготовила. Затем нарезал яблоко, которое выменял на пойманного вяхиря.

– Мне кажется, сам великий магистр не ест так роскошно, – похвалила его Мария.

Потом он показал ей, как ловить птиц на скалах, спустился вниз, обвязавшись веревкой, и долго парил над водой. Каждый раз, когда Якобус поглядывал на Марию, она с жадностью смотрела вниз, не сводя с него глаз.

– Теперь моя очередь! – крикнула она.

– Что?

– Я пришла не просто посмотреть на птицелова! Я тоже хочу летать!

– Но ты не умеешь!

– Сумею! Я смогу! Поднимайся!

Какое-то время Якобус висел на веревке и пытался понять, что делать. Наконец он с неохотой поднялся наверх и подогнал петлю, чтобы она годилась для Марии. Якобус ужасно переживал, глядя, как она стоит на краю. Одно дело – самому качаться на веревке над скалами, искушать судьбу и ловить ветер, и совсем другое – позволить это сделать Марии. Он проверил каждый сантиметр веревки и привязал ее к дереву двойными узлами. Потом накинул себе на пояс еще одну петлю, чтобы контролировать длину веревки, упираясь ногами в камни. Все это время он сбивчиво давал ей инструкции. Затаив дыхание, он смотрел, как Мария начала спускаться по склону, и стал постепенно отпускать веревку.

– На первый раз только вверх и вниз, ладно? Не отталкивайся от скал, просто виси! Поняла?

– Да!

Он отпустил веревку еще немного, приподнял Марию, потом опустил, чтобы она почувствовала вес.

– Все в порядке? – крикнул он.

– Давай еще! – закричала она в ответ.

Якобус отпустил веревку на бóльшую длину и услышал, как Мария хохочет и ахает от восторга. Через некоторое время веревка натянулась, он подошел ближе к краю, чтобы посмотреть, что делает Мария, и увидел, что она отталкивается от скал. Сверху это выглядело как медленный ленивый танец – отталкиваешься, паришь, снова отталкиваешься, опять паришь. Потом Мария стала вращаться на веревке, грациозно вытянув одну руку.

– Я же сказал тебе этого не… – начал было он.

– Я даже не знаю, то ли смеяться, то ли описаться от радости! – заорала она с прямотой, которая, как нередко случалось, привела его в шок.

Якобус понимал, что никто не может указывать Марии Борг, что ей делать, а чего не делать.

– Тогда делай и то и другое! – крикнул он. – Только не против ветра!

Мария провела на веревке целый час. Напугала сову, дотронулась до горлицы и сделала сальто назад. С того дня она перестала сторониться его. Они начали больше времени проводить вместе. Он всегда планировал все заранее, вставал пораньше, чтобы завершить дела засветло и присоединиться к ней, когда она будет возвращаться в Мекор-Хаким.

Они еще не раз ездили на Гоцо, иногда оставаясь там затемно.

Как-то раз она позвала его поплавать. Они пошли в лагуну, где была теплая искрящаяся лазурная вода. Ныряли с высоких скал, чтобы посмотреть, кто нырнет глубже, а потом лежали на берегу, греясь в ласковых лучах солнца. Она лежала на спине с закрытыми глазами. Приподнявшись на локте, Якобус рассматривал ее, удивляясь охватывающей его нежности, и задыхался, глядя на изгибы ее тела под джеркином. Якобусу безумно хотелось придвинуться к ней, прикоснуться, но он знал, что этим можно все испортить. Ему говорили, что есть зелье из вина и крови, с помощью которого можно одурманить и соблазнить любую женщину, но он не хотел, чтобы она досталась ему таким образом. Она сама скажет ему, когда будет готова. Якобус не сомневался, что рано или поздно такое время обязательно наступит.

Однажды они сидели у воды, Мария была такая довольная и счастливая, ее ничто не беспокоило, и тут Якобус не выдержал. Собравшись с духом, он выпалил:

– Мария, я хочу стать твоим мужем!

Вздрогнув, она покраснела и отвернулась. Якобус уже решил, что смертельно обидел ее, но тут она повернулась к нему и неожиданно взяла за руку:

– Благодарю тебя, Якобус. Это большая честь для меня, я и правда так думаю, но пока не хочу замуж.

Он кивнул. Все оказалось не так плохо, как могло бы!

– А когда захочешь, можно это буду я? То есть он? То есть…

Мария рассмеялась, и он понял, что это не тот смех, которым смеются в присутствии возлюбленного или хотя бы поклонника. Так смеются с младшими братьями.

– Я скажу тебе, когда сама пойму.

Для Якобуса этого было достаточно. По крайней мере, она не сказала «нет».

– Знаешь, а он тебе подходит, – сказала ей Елена в ту неделю, когда родился Моисей, а Мария и Якобус как раз в очередной раз вернулись с Гоцо. – Я давно не видела, чтобы ты так улыбалась!

Мария кивнула. Действительно, Якобус – достойный мужчина. В его присутствии ей было очень легко. С ним можно было говорить о чем угодно, кроме того, о чем бы она не стала говорить ни с одним мужчиной. Мария пока не понимала, чего хочет от этих отношений, но и не спешила делать выбор. Она знала, что Якобус не просто любит ее, а боготворит. Она испытывала к нему нежность, и часто он говорил ей вещи, которые трогали ее до глубины души.

Мария не знала, любит ли она его. Да и вообще не очень понимала, что такое любовь.

Он предложил ей выйти за него замуж, но, кажется, был доволен ее ответом и радовался, просто проводя время вместе.

Иногда они держались за руки, гуляя по полям или глядя на море. Однажды она даже поцеловала его в щеку, а он в ответ смущенно поцеловал ее в лоб. Он как будто знал, что на этом надо остановиться, и остановился.

Да, думала Мария. Он мне подходит.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

записанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Властелина Прекрасных Созвездий, султана Ахмеда

Лишь чародею было под силу создать зелье столь же мощное, жгучее и ядовитое, какое создал император Карл, подарив Мальту рыцарям ордена Святого Иоанна. О, это была гремучая смесь!

Хотя орден, Церковь, Святой Отец и инквизиция могли показаться стрелами одного калибра, выпущенные из лука, они описывали совершенно разные дуги, и ни одна из них не была ровной и предсказуемой. Орден был главнее всех, великий магистр являлся князем Церкви, а его орден находился под защитой самого папы. Естественно, это приводило к конфликтам между высокопоставленными служителями Церкви. В ордене был собственный клир под главенством великого приора, у которого не было формальных отношений с епархией. Орден и его члены не платили налоги в епископат не только на Мальте, но и на континенте. Рыцарей судили не на церковных судах, а на судах ордена, если вообще судили. У епископа тоже было свое оружие в этой бесконечной борьбе: он мог даровать постриг своим союзникам, чтобы защитить их от суда ордена. И Церковь, и орден не обращали никакого внимания на Университá, мальтийскую гражданскую власть, которая занималась местными делами и разбирательствами и чье влияние с момента прибытия рыцарей на остров неуклонно падало. Некогда могущественная аристократия могла противиться нежелательным решениям ордена и жаловаться на них вице-королю Сицилии или даже самому королю Испании, но этот путь был таким же каменистым и полным опасностей, как дороги Мальты. В результате многие дворянские семьи просто сбежали с острова, предпочтя изгнание на Сицилии жизни под гнетом ненавистных рыцарей. Те же, кто остался, закрылись в своих величественных особняках за стенами Мдины, смакуя обиду и продолжая цепляться за призрак славного прошлого.

Эта гремучая смесь еще только начинала вызревать. И хотя епископ Мальты был выбран из духовенства ордена, как только он стал епископом, все изменилось, поскольку он обрел положение и власть в лоне Церкви. Сам он считал рыцарей безжалостными политиками, богопротивными монахами, которые нарушали обеты и вели себя так, будто ни один земной владыка им не указ, особенно сам епископ. Бывшие братья-рыцари считали его шпионом Ватикана и представителем вице-короля Сицилии, а значит, и короля Филиппа, чьи интересы нередко расходились с интересами самих рыцарей. Это означало, что, хотя епископ автоматически становился рыцарем Большого Креста и имел право голоса на Священном капитуле, его не допускали до важных встреч. Более того, поскольку епископ был выходцем из ордена, в Ватикане ему тоже не доверяли.

Папа не доверял собственному епископу, епископ не доверял своим же рыцарям, а рыцари вообще никому не доверяли. Разве могут с этим сравниться интриги дворца Топкапы?

Единственная приправа, которая могла сделать эту смесь еще более острой, упала в котел благодаря Святой инквизиции. В те дни, когда на крошечном острове Мальта не требовалось постоянного присутствия инквизитора, было принято решение провозгласить епископа исполняющим обязанности инквизитора: пост был неофициальным, но человеку, занимавшему его, доверяли расследование дел, связанных с вопросами веры, а такие время от времени случались и на Мальте.

Многие годы судьба уготовила нести это тяжелое бремя епископу Кубельесу, и тот, исполняя обязанности инквизитора, осудил отца Иезуальда за ересь и отправил его на костер. В целом Кубельеса считали человеком достойным, но он оказался в невыносимом положении. Тем не менее он мог бы остаться исполняющим обязанности инквизитора, если бы во время правления папы Павла IV на континенте не начались новые религиозные веяния, а об ордене не пошли бы новые слухи.

Церковь презирала Павла. Карл V наложил вето на восхождение Павла на трон апостола Петра, однако Павла это не остановило. Он вернул Церковь в худшие времена Средневековья, во времена ужасных гонений на еретиков, постоянно препирался с Карлом и воевал с его сыном Филиппом. Он приказал обнести еврейский квартал в Риме стеной, поместив евреев в гетто, где, по его словам, Бог приказал евреям сидеть, пока они не признают ошибочность своей веры. Он потребовал, чтобы королева Англии Елизавета признала его власть и вернула Святому Престолу собственность, отобранную ее отцом Генрихом VIII. Павел испортил отношения со всеми монархами Европы, и его похождения во многом создали ситуацию, которой могли воспользоваться османы. Его преемник, папа Пий IV, писал, что к этому моменту сам собор Святого Петра практически находился под осадой еретиков и турок. Во Франции набирал силу кальвинизм, синод храбро собирался прямо в Париже. Пий оплачивал французской короне ее борьбу с гугенотами, но не поддавался давлению и не отлучал от церкви королеву Елизавету, надеясь снизить уровень враждебности и вернуть ее в лоно Церкви. Он изменил политике своего предшественника, прекратил войну с Испанией и оказывал знаки внимания новому императору Священной Римской империи Фердинанду.

Самым сложным делом, с которым столкнулся Пий, оказались постоянные слухи о рыцарях ордена Святого Иоанна. Для проведения расследования на Мальту отправили монаха-доминиканца. Его письма буквально источают яд и проклятия. Орден Святого Иоанна, писал он, тот самый орден, которому доверено защищать истинную веру, заражен немецкими рыцарями, несущими протестантскую чуму. Церковь не может терпеть такое пятно на своей репутации, его необходимо смыть! Пришло время, писал он, прислать на Мальту настоящего инквизитора!

Ла Валетт направил к Святому Отцу посла с просьбой позволить ордену самому судить подозреваемых в ереси без вмешательства Святого Престола. Нет никаких сомнений, писал он, что орден способен вершить правосудие не менее честно и тщательно, чем любой представитель Святой инквизиции. За этим обязуется проследить лично он, великий магистр Жан Паризо де ла Валетт.

Ответ папы вскоре прибыл на Мальту на борту галеры.

Из тома V. Орден Святого Иоанна

Глава 28

К величайшему прискорбию, до нас дошла весть о том, что разрушительный яд ереси просочился в наш город, на остров Мальта и даже распространился среди членов ордена Святого Иоанна. В связи с этим мы призываем епископа Мальты, монсеньора Кубельеса, взять на себя роль инквизитора…

Великий магистр был из тех, кто никогда не теряет самообладания и чувства собственного достоинства, однако, не успев даже дочитать до конца, он стукнул кулаком так, что сидящие за длинным столом из кожи и дуба члены Священного капитула вздрогнули.

– Ну почему все выпадает на мою долю?! – прогремел ла Валетт, вставая. – Мало того что мы остались один на один с грозной Османской империей, так теперь нам еще предстоит бороться с подозрениями и произволом внутри самой Церкви? Повиноваться этому… указу? При этом Святой Отец даже не счел нужным написать мне лично! Отправил послание через Священную канцелярию! Должно быть, вся Европа уже знает о моем унижении!

Швырнув бумаги на стол, ла Валетт принялся мерить шагами зал. Его секретарь, сэр Оливер Старки, быстро подобрал папское послание.

– Мы могли бы добиться большего, чем Кубельес, – сказал сэр Оливер. – В течение многих лет он был епископом и инквизитором и всегда проявлял благоразумие. В нем нет ни капли коварства.

– Боятся не невинного детеныша, – возразил ла Валетт, – а льва! Он инквизитор без зубов. Но теперь, когда его власть усилилась, пропасть между нами станет еще больше. В роли инквизитора он попытается установить над нами незыблемую власть.

– Возможно, нам удастся прийти к согласию через короля Филиппа или императора Фердинанда, – предположил Дегерас, бальи Негропонта. – Поддержка в обмен на…

– Они в жизни не осмелятся, – покачал головой ла Валетт.

Оливер Старки дочитал послание.

– Возможно, все не так уж плохо, великий магистр, – произнес он с надеждой. – Согласно этой бумаге, епископ не должен действовать в одиночку. Вы будете присутствовать на суде все вместе, сир, с приором церкви Святого Лаврентия и вице-канцлером.

Ла Валетт нахмурился:

– Оставьте кости шавкам. Единственная настоящая власть окажется в руках Кубельеса. Любой, кто осмелится ему перечить, сам будет сожжен как еретик.

– По-видимому, не только в его руках, – произнес Старки, читая дальше, и его густые брови сомкнулись от замешательства. – Все это весьма странно, Священная канцелярия как будто не доверяет Кубельесу. Возможно, еще свежи воспоминания о его службе капелланом ордена. Ему в помощь назначен викарий.

– Викарий?! Назначенный Священной канцелярией? И кто же он?

– Об этом ничего не говорится, великий магистр.

– Надо же, викарий, – в раздумье пробормотал ла Валетт. – Кто-то, кто будет заниматься надсмотром за надсмотрщиками. С этим человеком явно следует быть осторожным. Если Кубельес – змея, то тут мы имеем дело с драконом.

Баронесса Анжела Бука изменяла мужу Антонио от случая к случаю, и уж точно реже, чем он ей. Их союз был классическим браком по расчету, устроенным ее отцом. Ни о какой любви, разумеется, и речи не шло. Она видела их союз таким же, какой видела и саму Мальту: бесплодная земля, где растет и процветает разве что тоска. Антонио был вдвое старше ее, рыхлый телом и плоский во вкусах. Главным интересом в его жизни были сицилийские фиги и итальянский виноград. Он родился и пригодился настолько удачно, насколько это возможно на Мальте, тогда как для Анжелы величайшие высоты Мальты всегда оставались ниже беднейших европейских дворов. Она никак не могла понять, почему отец не выдал ее за венецианского или флорентийского купца – в те страны, где жизнь била ключом.

Барон не жалел никаких средств, чтобы развлечь супругу. Ее гардеробу позавидовала бы любая модница Мдины. Шкатулки Анжелы ломились от украшений, а гардероб – от бесконечных пар обуви. Антонио позволил ей обставить дом по своему вкусу, ничем не ограничивая ее фантазии. Анжела заполнила дом книгами, которых он не читал, и гобеленами, мимо которых он ходил не замечая. Он держал для нее конюшню, однако сам никогда не сопровождал жену на конных прогулках, предпочитая мягкую подушку в карете жесткому кожаному седлу. Сколько бы ни было денег, их никогда не хватало надолго.

– Это все равно что зарывать жемчуг в навозной куче, – жаловалась она.

Было у Анжелы и несколько интрижек, однако она тщательно их утаивала, поскольку ее супруг, несмотря на собственные любовные похождения, которые не особенно скрывал, был человеком ревнивым и темпераментным. Анжела никогда не давала ему поводов в чем-то ее заподозрить.

Пока не встретила Кристиана де Вриса.

Будучи членом Университá, ее муж был глубоко вовлечен в дела Санту-Спириту, частной больницы в Мдине. По долгу службы он время от времени встречался с великим госпитальером ордена, одалживая у него припасы или делясь своими. Чаще всего одалживая, ибо орден Святого Иоанна, какими бы ни были его другие обязательства, уделял большое внимание обеспечению своего знаменитого госпиталя.

Однажды вечером великий госпитальер Габриэль Черальта прибыл в особняк Буки, чтобы встретиться с Антонио и доктором Каллусом, мдинским врачом. Великого госпитальера сопровождали многочисленные помощники, в том числе член совета, ответственный за провизию и лазарет. С того самого момента, как Анжела поприветствовала гостей своего супруга, она не могла отвести взгляд от одного из хирургов, темноволосого рыцаря из Парижа, которого представили Кристианом де Врисом. На нем была простая черная мантия ордена. Движения легкие и грациозные, фигура крепкая, но без лишнего веса. Взгляд прямой и дружелюбный. Непохоже было, чтобы он раздевал ее глазами, как это делали другие мужчины.

Хотя она была бы не против.

Супруг не посвящал ее в свои дела, поэтому Анжела осталась стоять в проходе, прислушиваясь к разговору мужчин о цинковой мази, пластырях из пчелиного воска, лекарствах из корня мандрагоры и белены и об имбирной микстуре. Она смотрела на хирурга, стоявшего в профиль. Он внимательно слушал, слегка подавшись вперед. Рыцари, которых ей доводилось встречать, а их было немного, как правило, казались высокомерными и самовлюбленными, предпочитающими привычное общество своих спутников верхушке мальтийского общества, словно напоминая им, что даже самые знатные мальтийцы недостаточно знатны, чтобы стать членами ордена. Кристиан казался менее холодным и замкнутым, нежели его собратья. Он что-то произнес, остальные рассмеялись и закивали. Анжела стояла как завороженная. То, что он был хирургом, лишь добавляло ему очарования. Столь приземленная и низменная профессия для такого аристократа.

Настало время подавать прохладительные напитки. Анжела сочла необходимым проследить за тем, как справляется ее слуга, хотя до этого ему приходилось обслуживать здесь и по сто человек гостей, не вызывая ни малейшего интереса с ее стороны. Когда она вошла, мужчины встали. К ее удивлению, супруг предложил ей сесть с ними за стол. Она заняла место рядом с членом совета, старательно его игнорируя и вслушиваясь в беседу Кристиана с доктором Каллусом о поисках сокровищ и соколиной охоте.

Пока Кристиан говорил, она рассматривала его руки.

Выразительные, тонкие, почти женские. Он очистил апельсин и поднес дольку к губам. По ее телу прошла дрожь от наслаждения своими самыми потаенными мыслями. Она представляла себе, как эти губы целуют ее, как эти руки гладят ее по щекам, скользят ниже, по плечам, по спине и бедрам – ей хотелось ощутить их везде. Она неловко звякнула приборами и чуть не пролила свой напиток. Ее бросило в жар, тело вдруг ослабло. Держа чашку обеими руками, она пыталась унять дрожь. С отсутствующим видом Анжела кивала, даже не слыша, что говорит ей член совета.

Когда мужчины поднялись из-за стола, слишком быстро, как показалось Анжеле, Кристиан улыбнулся ей. Пока ее супруг оговаривал последние детали договора с Каллусом и великим госпитальером, Кристиан завел непринужденный светский разговор с Анжелой. Вспыхнув, она что-то пролепетала в ответ. Мгновение спустя она уже не помнила, о чем шла речь. Когда он шагнул к выходу, она с трудом сдержалась, чтобы не схватить его за рукав. Невыносимо было видеть, как он уходит.

Раньше Анжела думала, что лишь мужчины способны на такой почти животный пыл, но теперь влажными стали ее ладони и подрагивали от возбуждения бедра. До сих пор ни одному мужчине не удавалось так ее возбудить, не прилагая для этого никаких усилий. Однако Кристиан, похоже, ничего не замечал. Он спокойно улыбнулся и пожелал ей хорошего дня.

Когда посетители откланялись, Анжела с трудом пришла в себя. Она не слышала, как супруг поинтересовался, все ли у нее в порядке. Пробормотав что-то в ответ, она удалилась в свою комнату, не замечая его настороженного взгляда.

Ее первая попытка оказалась на удивление робкой. Анжела ничего не знала о том, как обычно проходит день Кристиана, а спросить было некого. Возможностей встретить рыцаря у женщины имелось не много, если, конечно, она не была куртизанкой.

Не могла же Анжела просто взять и постучать в дверь обержа, где Кристиан ночевал вместе с другими рыцарями французского ланга. Не могла она и явиться к нему в лазарет, поскольку женщинам вход туда был воспрещен. А женщине, которая намеревалась сделать то, что собиралась сделать она, следовало проявлять особую осторожность.

Из немногих реплик, которые Анжеле удалось уловить из разговора Кристиана с доктором Каллусом, она узнала, что они договорились отправиться на утреннюю охоту. Каллус собирался обучить своего друга тонкостям соколиной охоты. Тогда все просто. Анжеле оставалось отправиться на прогулку верхом и разыскать их. И что дальше? Она не знала. Придется импровизировать.

Обычно собранная, на этот раз Анжела перепутала день и выехала на конную прогулку днем раньше. Только прождав несколько часов, она сообразила, что ошиблась. Этот эпизод чуть не заставил ее переменить решение.

Он сводит меня с ума, а ведь я даже толком не знаю его.

Однако на следующий день она явилась снова. Она увидела их на отвесном берегу у залива Святого Павла и поехала в их сторону. Они не заметили, как она оказалась рядом, – так их взгляды были прикованы к соколу, кружащему в потоках нагретого солнцем воздуха. Почти поравнявшись с мужчинами, Анжела натянула поводья, спрыгнула на землю и присела на корточки, делая вид, что осматривает подкову. Выпрямившись, она ступила так, чтобы каблук попал между камнями, собираясь притвориться, будто падает. Однако каблук застрял по-настоящему, и Анжела потеряла равновесие. Она упала, издав неподдельный крик. Ушиб оказался самым настоящим. Секунду спустя Кристиан уже был рядом, в то время как Каллус продолжал следить за полетом ястреба.

– Баронесса! – удивленно воскликнул Кристиан. – Вы в порядке?

– Да, – вспыхнув от ощущения его близости, ответила она. – Я частенько езжу здесь верхом. У моей лошади в копыте застрял камешек. Я хотела его вынуть и упала.

Кристиан помог Анжеле вытащить ботинок. Она снова охнула от боли. По крайней мере, мне не нужно притворяться, подумала она.

Кристиан помог ей сесть. Подъехал Каллус, ведя за собой жеребца Кристиана. На руке у него сидел сокол с колпачком на голове. Каллус спустил птицу на землю и посадил в тени. Оба доктора помогли Анжеле снять ботинок. Лодыжка опухла, кожа приобрела зловещий лиловый оттенок.

– Вам необходима медицинская помощь, – сказал Кристиан. – Сильный вывих с растяжением.

– Да, – ответила она. – Я так глупо себя чувствую!

К ее огорчению, оба доктора тут же решили, что ей нужна помощь врача общей практики, а не хирурга.

– Я довезу вас до своего кабинета, – сказал Каллус. – А потом провожу домой. Барон будет волноваться.

– Обопритесь о мою руку, – предложил Кристиан, и Анжела просияла.

– В этом нет необходимости, – поспешно заметил Каллус, прочитав эмоции на ее лице. – Я все сделаю сам. А ты займись соколом.

Кристиан помог Анжеле сесть в седло, а Каллус взял ее лошадь под уздцы.

– Простите, что прервала вашу охоту, господин де Врис, – сказала Анжела с плохо скрываемым разочарованием.

– Голуби будут вам благодарны, – с улыбкой ответил Кристиан. – Берегите ногу. Некоторые говорят, будто Жозеф – хороший врач. Я-то знаю, как обстоят дела в действительности. Но ему везет. Если удача от него не отвернется, он вылечит вас, не причинив вам еще больше вреда.

Анжела с Каллусом рассмеялись.

Итак, она отправилась в обратный путь с Каллусом, а не с Кристианом, ругая себя за несусветную глупость.

Неужели, чтобы увидеться с ним, обязательно калечить себя?

Тем же вечером Каллус нашел повод заглянуть к Кристиану.

– Похоже, она проявляет к тебе интерес, друг мой, – заявил он.

– Правда? Я ничего такого не заметил.

Каллус бросил на него скептический взгляд, но возражать не стал.

– Не так давно ты предупредил меня, чтобы я был осторожен с ла Валеттом. Теперь моя очередь дать тебе такой же совет по отношению к баронессе. Очевидно, что, если ты не проявишь благоразумия, беды не избежать. Я видел ее в гневе. Поверь, он вполне соизмерим с яростью великого магистра.

– Мне она показалась довольно любезной, – возразил Кристиан. – И в отличие от великого магистра, в ее распоряжении нет виселицы.

– Зато у ее супруга есть.

Кристиан рассмеялся:

– Я ничего не делал, Жозеф. И не собираюсь.

– Меня беспокоишь не ты, – произнес Каллус.

Прошло две недели, прежде чем ее лодыжка зажила достаточно, чтобы вновь заняться верховой ездой.

Антонио был обеспокоен самочувствием жены и попросил ее взять с собой конюшего.

– Со мной все в порядке, милый, – заверила она. – Я просто хочу выгулять лошадь. До Дингли и обратно.

На этот раз она выбрала другой путь, прямо на Биргу. Оставив лошадь в общественной конюшне, Анжела спросила дорогу и, закрыв барнузой лицо, погрузилась в лабиринт улочек, петляющих вокруг площади. Быстро нашла нужную улицу – ту, что вела к обержу, где остановился Кристиан. Анжела шла медленно, разглядывая фасады домов, пока не увидела здание с гербом над дверью, свидетельствующим об объединении обержей Оверни и Прованса. Значит, она зашла не туда. Анжела вернулась немного назад и увидела геральдический щит над обержем Франции. Здание, как и остальные, оказалось простым двухэтажным домом. Анжела прождала двадцать минут, но дверь оставалась закрытой, не давая надежды заглянуть внутрь. Несмотря на барнузу, Анжела чувствовала, что нервы ее на пределе. Что, если он откроет дверь и заметит ее?

Обойдя квартал, Анжела прошла по улице мимо церкви Святой Агаты и очутилась перед Священным лазаретом, массивным трехэтажным зданием больницы, принадлежавшей ордену и выходящей задним фасадом на узкий залив Калкара-Крик. Анжела взглянула на галерею, ведущую во внутренний дворик, где виднелись апельсиновые деревья и кто-то набирал воду из колодца. Наконец она заметила, что паж ордена направляется прямо к входу. Окликнув мальчика, Анжела вложила ему в руку записку:

– Передай это фра де Врису.

Не успел паж опомниться, как Анжела скрылась в церкви Святой Агаты. Сердце бешено стучало. В храме было пусто. Анжела зажгла свечу и опустилась на колени перед алтарем.

В тот вечер за ужином Антонио спросил ее между делом, как прошел день.

– Неплохо, – ответила Анжела. – Я решила отправиться в сторону Луки. Но прогулка вышла скучной, лучше бы я поехала в Дингли, как планировала.

– Я сегодня встретил дона Паоло, – сообщил Антонио, накладывая себе полную тарелку еды.

При упоминании приходского священника церкви Святой Агаты Анжела замерла, не донеся вилку до рта:

– Правда?

– Да. Он сказал мне, что видел тебя в Биргу.

Анжела чуть не выронила вилку.

– Я… Думаю, он прав. Церковь Святой Агаты я тоже успела посетить, – спокойно произнесла она.

Бросив быстрый взгляд на жену, Антонио вернулся к еде.

– Биргу от Луки довольно далеко. К тому же твой приход здесь, в Мдине.

– Да, конечно. Просто я подумала о Джулио, вот и все. Я так давно его не видела. Мне захотелось навестить его бывший приход. Я там много лет не была, поэтому решила войти внутрь. Ничего особенного. Обычная прихоть.

– Мм… – промычал супруг, делая глоток вина. – Дон Паоло даже не был уверен, что это ты.

Она поспешила сменить тему. Антонио не давил на нее. Несмотря на опасность, она не могла заставить себя остановиться. На следующее утро Антонио ушел в Университá обсуждать какую-то зерновую сделку. Анжела отправилась верхом в уединенное место к югу от Биргу, рядом с заброшенным амбаром. Она переживала, что он может не найти это местечко или вообще не захочет прийти. Но вот он появился. Его конь легкой рысью скакал вдоль дорожки. На Кристиане была черная монастырская каппа с небольшим вышитым восьмиконечным крестом ордена. Приблизившись к Анжеле, он любезно кивнул:

– Баронесса, рад снова вас видеть. Ваша нога в порядке?

– Да, благодарю вас, фра де Врис.

Она посмотрела ему в глаза, ища в его взгляде подтверждение тому, что он мечтал об этой встрече. Однако вид у него был скорее смущенный.

– В записке было сказано, что речь идет о чем-то важном?

– Так и есть, – ответила она с загадочной улыбкой. – Прошу вас, следуйте за мной.

Она развернула лошадь и погнала ее рысью на восток. Озадаченный Кристиан последовал за ней. Биргу быстро скрылся из виду. Они пересекли широкую пустошь и оказались у подножия холма. Дальше тропинка петляла между камнями, среди заброшенных полей. На старых картах эти тропы были помечены как дороги, а теперь полностью заросли серебристой травой. Через некоторое время вокруг не осталось и следа присутствия человека. Они приблизились к морю, и Анжела остановила лошадь у возвышающейся над водой скалы. Спешившись, она начала расстилать спрятанное под седлом покрывало. Кристиан смотрел на нее с возрастающим беспокойством.

– Баронесса Бука, возможно, сейчас не…

– Пожалуйста, помогите мне, хорошо?

Он неохотно спрыгнул с коня. Анжела лучезарно улыбнулась, ее золотисто-каштановые локоны блестели на солнце.

– Расстелите вот тут, ладно? – попросила она Кристиана, протягивая ему покрывало.

Затем Анжела открепила от седла кожаную сумку, подождала, пока Кристиан не расправит покрывало, и села. Открыла сумку и вынула хлеб, сыр, бутылку бренди, два серебряных бокала. Жестом пригласила его присесть рядом. Не дожидаясь его одобрения, она налила ему до краев.

– Прекрасная выдержка, из вашей страны, – сказала она. – Надеюсь, вам понравится.

Кристиан сел напротив нее, стараясь держаться как можно дальше.

– Я больше привык пить воду, а не вино. Великий магистр запрещает крепкие напитки.

– Разумеется, вы бы никогда не ослушались великого магистра.

– Зависит от бренди, – честно ответил он.

– А как насчет женщин? Общение с ними тоже под запретом? Обет безбрачия незыблем?

Кристиан вспыхнул, непривычный к такой прямоте и настроенный весьма подозрительно:

– Баронесса, я…

Анжела наклонилась вперед и поцеловала его в губы.

От неожиданности он чуть не опрокинул бокал. Приподнявшись, он мягко, но решительно отодвинул ее от себя.

– Простите, – произнес он. – Я не могу.

– Вы находите меня непривлекательной?

– Напротив, баронесса. Вы красивая женщина. – Он отвел взгляд, пытаясь подобрать верные слова. – Вашему супругу невероятно повезло.

– Забудьте о моем супруге! – покраснев, воскликнула Анжела.

– Как вам будет угодно, – ответил Кристиан. – И все-таки он ваш муж.

– Давайте без нравоучений, фра де Врис! У него полно женщин на стороне!

– Как это грустно. Сочувствую вам. Конечно, это не мое дело.

Увидев, что он встает и собирается уходить, Анжела не поверила своим глазам.

– Помочь вам все собрать? – спросил Кристиан.

– Не уходите, – попросила она.

Мгновение спустя она уже сидела одна, пытаясь навести порядок в мыслях.

Бертран сразу же объявил его сумасшедшим.

– Анжела Бука, вероятно, самый лакомый плод на этом Богом забытом острове, а ты не сорвал его, хотя она сама тебя об этом просила? Ты явно не в своем уме! Куда катится этот мир!

– Ее муж – один из членов городского самоуправления, – сказал Кристиан. – Уверен, он бы не обрадовался, узнай, что я топчу его сады. Мне бы не хотелось увидеть, как он расчехляет ружье в мою честь.

– Ну тогда все просто. Возьми ее и ничего ему не рассказывай. Я бы так поступил на твоем месте. А еще лучше – отправь ее ко мне!

– Она красавица, это правда, – рассмеялся Кристиан. – Но заполучить ее в постель не входит в мои планы. Каким бы это ни казалось соблазнительным, я дал обет и не собираюсь его нарушать. Если бы я и проявил слабость, то желательно с женщиной менее… замужней.

– Обет! – фыркнул Бертран. – На всей Мальте не найдется рыцаря, кто время от времени не смазывал бы свой фитиль. Единственный клинок, который интересует орден, – это тот, что мы поднимаем против неверных. И уж никак не тот, что у тебя между ног!

– Как поступают другие рыцари – их личное дело, – возразил Кристиан. – У них свои счеты с Богом, а у меня свои.

– Ты слишком принципиален и щепетилен, фра де Врис. Просто позор для человечества! Я умываю руки.

Украшенная развевающимися знаменами Ватикана, галера величественно прошла мимо оконечности Шиберраса и пушек форта Сант-Эльмо, проскользнула вдоль Гэллоус-Пойнт и вошла в Великую гавань. Весла взмывали в унисон под медленный и безжалостный стук барабана. Реи из тика, деревянные панели на корме отполированы и украшены сценами из жизни Христа. На носу стояли четверо трубачей в широкополых фетровых шляпах и шелковых блузах, колышущихся на ветру. По сигналу капитана они подняли блестящие трубы, чтобы возвестить прибытие пассажира галеры. Однако это было лишь формальностью. Слухи уже распространились по острову подобно пожару, быстро перейдя из наблюдательных башен на берегу в каждый приход и частный дом.

Он здесь.

Рядом с капитаном, в тени навеса из лавандового цвета парусины, стоял викарий инквизитора. Это был высокий худощавый мужчина в черной сутане и длинном черном плаще, с черным пилеолусом на голове. Его лицо было исхудалым и бледным, борода аккуратно подстрижена. Суровые черты приобретали еще более зловещий оттенок в пурпурном свете солнца, проникающем сквозь тент. В одной руке он держал Библию в черном кожаном переплете, а в другой сжимал ароматическую коробочку с апельсиновыми корками и гвоздикой и время от времени подносил ее к носу, чтобы хоть как-то перебить ужасную вонь рабов, которые усиленно работали на веслах под безжалостным солнцем.

На набережной его уже ждали высочайшие церковные сановники, в том числе епископ Кубельес со своей свитой, несколько приходских священников, а также члены различных религиозных орденов. Здесь же присутствовали представители мальтийской знати, включая всех членов Университá и их семьи, которые спешили снискать расположение у высокого гостя.

Представители ордена Святого Иоанна на удивление отсутствовали.

Когда галера приблизилась достаточно для того, чтобы можно было разглядеть лица, викарий поздоровался с епископом формальным кивком, и тот улыбнулся в ответ. Капитан прокричал какую-то команду, и барабан стих. По свистку боцмана рабы опустили весла, галера вошла в гавань и пришвартовалась.

Викарий сошел на берег и легкой походкой зашагал по пристани. Как и положено, он поцеловал перстень епископа.

– Для меня большая радость видеть вас снова, ваше преосвященство. Святой Отец шлет вам свое благословение, а также новый указ.

Он кивнул священнику из своей свиты, и тот протянул ему сверток из промасленной ткани. Викарий вынул закрученный свиток. Перевязанный темно-красной лентой и скрепленный красной восковой печатью, документ представлял собой священное папское письмо от Пия IV. Письмо формально устанавливало инквизицию на Мальте и назначало Кубельеса инквизитором.

Кубельес торжественно принял свиток и отдал его ризничему.

– Лучшего викария Священная канцелярия выбрать не могла, – произнес Кубельес. – Через них Господь улыбнулся наконец бедному острову и Его покорному слуге. Если мы будем нести этот груз вместе, ноша покажется не такой тяжелой.

– Вы слишком добры, ваше преосвященство, – с улыбкой ответил викарий.

– Должно быть, вы устали после долгого пути. Вам надо поскорее устроиться и отдохнуть. Я подготовил для вас комнаты в моем дворце. Боюсь, они слишком аскетичны по сравнению с вашей резиденцией.

– Уверен, они более чем сгодятся, ваше преосвященство. Мои потребности весьма скромные. Все, чем я владею в этом мире, в этом чемоданчике. – Викарий указал на маленький черный саквояж у своих ног.

Они повернулись к представителям высшего общества Мдины, застывшим в терпеливом ожидании. Викарий уже со многими был знаком и вежливо поприветствовал их. Оказавшись перед Анжелой Букой, он расплылся в улыбке.

– Анжела, дорогая, – произнес он, кланяясь и целуя ей руку, – годы по-прежнему не оставляют на тебе ни следа.

– Мне тебя не хватало, дорогой брат, – улыбнулась она в ответ. – Ты должен непременно нас навестить!

– Конечно, как только позволит служба. А сейчас прошу меня извинить.

Епископ с викарием сели в карету, чтобы проехать короткий путь до дворца, расположенного у городской стены. Никто из них не заметил Елену, прижимающую к груди Моисея. Она убежала с пристани, словно встретила призрака.

Якобус усиленно заморгал, пробудившись от глубокого сна. Он допоздна сидел в маленькой лодке Фенсу, опробуя новую технику рыбалки, о которой ему рассказали, – пытался привлечь рыбу с помощью фонариков. Способ оказался неплохим, но до дому он добрался только на рассвете. Все утро он крепко проспал.

Снизу доносился взволнованный шепот. Кто-то горько сокрушался. Вынырнув из сна, Якобус понял, что это рыдает Елена. Он повернулся на бок и перевесился через бортик, но увидел лишь Марию. Должно быть, она пришла, пока он спал. Она не знала, что он здесь. Якобус не хотел подслушивать и собирался как-то продемонстрировать свое присутствие, но не знал как, а потом уже было поздно.

– Я видела его своими глазами, – сказала Елена, рыдая; Моисей тоже плакал, взволнованный слезами матери. – Он… он был в карете вместе с епископом.

– Что ты такое говоришь? – спросила Мария. – Кто – он?

– Дон… дон Сальваго! – выкрикнула Елена. – Они назвали его викарием инквизитора!

Якобус заметил, как Мария оперлась о стену, чтобы не упасть.

– Я думала, все позади, – сказала она.

– Тебе надо спрятаться!

– Нет! – сверкнула глазами Мария. – Ни за что!

– Но, Мария, когда он совершил над тобой насилие, то был обычным священником. А теперь в его руках небывалая власть. Он… он уничтожит тебя… уничтожит всех нас!

Она снова разрыдалась. Они с Марией крепко обнялись.

Лежа над ними, Якобус чувствовал, что наконец упал с одного из своих утесов.

Изнасиловал!

Сальваго!

До этого момента Якобус не знал ни имени, ни преступления. Он смутно припоминал этого священника. Якобус видел его пару раз издалека.

Всю ночь он пролежал, не смыкая глаз и обливаясь потом. Вены на лбу вздулись, голова раскалывалась. Он вспомнил то чувство, которое испытывал, когда его семью уводили корсары, заковав в цепи. Это было ничто по сравнению с тем, что он испытывал, представляя себе, как мужчина – священнослужитель – совершает насилие над Марией.

У Якобуса не было сомнений в том, что ему следует делать.

Он отомстит за нее.

Глава 29

С тех пор как Сальваго покинул Мальту, вся его жизнь была посвящена тому, чтобы смыть с себя грязь греха. Самым главным его прегрешением было и оставалось тщеславие и гордость. Эти грехи лишь усиливались оттого, что он был священнослужителем. Грех этот был смертным, и Сальваго знал, что ему суждено бороться с ним всю жизнь.

Ватикан быстро нашел применение его владению языками. Папа Павел IV, рьяный, хотя и не самый популярный реформатор, вынашивал планы по составлению списка запрещенных книг и авторов. Задача была монументальная: печатные прессы в Европе буквально изрыгали чернила бесконечным фонтаном ереси. Сальваго работал вместе с другими священниками, тщательнейшим образом изучая горы книг, трактатов и рукописей. «Index Librorum Prohibitorum»[19] рос день ото дня и был опубликован в год кончины Павла IV.

При подготовке к возрождению Тридентского собора Сальваго лихорадочно трудился в Палаццо Тун на Виа Лата, переводя документы и помогая папским легатам разных национальностей выправлять всевозможные несоответствия перед созывом собора. Мнение Сальваго никогда не было решающим, ведь его обычный черный пилеолус терялся в море красных и пурпурных. При этом он ловко справлялся со своими обязанностями. Занимаясь переводом и толкованием, он познакомился со всеми выдающимися церковными деятелями и прослыл дальновидным политиком, человеком, умудренным опытом и умеющим деликатно решать бушующие в церковной среде конфликты. Особенно он славился умением ладить с послами католических королей. Те вечно придумывали множество препятствий и отговорок, прежде чем выдать своим епископам полномочия на посещение собора.

Его заметил Виктор Лавьерж, один из шести кардиналов конгрегации Священной канцелярии инквизиции, и назначил своим помощником. В Тренто задача кардинала заключалась в том, чтобы помогать распространять и внедрять доктрину Римской инквизиции. Формально Тридентский собор еще не открылся, когда кардинала Лавьержа срочно вызвали в Ватикан. Папе понадобилось содействие в одном деликатном деле на Мальте. До него дошли сведения о распространении ереси среди рыцарей. Орден имел критически важное значение для Церкви в качестве бастиона, защищающего от турок. Среди его членов были представители высочайшего европейского дворянства. Эти дворянские дома папа безуспешно пытался объединить в борьбе против Сулеймана. При этом папа не мог оставить без внимания обвинения в ереси.

Епископ Мальты Доменико Кубельес был человеком безупречно честным и неподкупным, но он оказался в невероятно трудном положении. Будучи испанцем по рождению и занимая официальную должность помощника инквизитора, он тут же обратился за наставлениями на Сицилию, где по-прежнему процветала суровая испанская инквизиция. Естественный инстинкт, если подумать, однако Святой Отец не мог вынести такого на острове рыцарей. К тому же он оказался не готов согласиться с предложением великого магистра о том, чтобы орден взял сам на себя роль инквизитора. Рыцари и так пользовались немалой независимостью. Необходимо было соблюсти тонкое равновесие между орденом и Кубельесом, а удержать чашу весов под силу было лишь Ватикану.

Вот почему, как объяснил Пий кардиналу, епископу нужен был мудрый пастырь, чтобы провести его по тернистому пути. Он должен быть человеком ученым, осознающим укрепляющуюся роль Церкви; умным, понимающим гордых и тщеславных рыцарей; тактичным и добродетельным, но с железным характером; достаточно сильным, чтобы противостоять ереси в любых ее проявлениях, при этом достаточно дипломатичным, чтобы не переусердствовать во времена, когда турки представляют Церкви не меньшую угрозу, чем еретики.

Даже если найти такого пастыря, его задача будет усложняться тем, что, аккуратно направляя Кубельеса, он будет формально ему подчиняться.

Это казалось невозможным, и Пий уже начал сомневаться в том, что такой человек существует.

А вот кардинал Лавьерж не сомневался:

– Я знаю такого пастыря, Святой Отец.

Аудиенция у Пия длилась два часа. Сальваго вышел переполненный смирением перед возложенной на него великой задачей. Ему выдался случай искупить свои прегрешения, послужить Отцу Небесному, загладить свою вину, искореняя чужие грехи.

Епископ Кубельес нисколько не возражал против присутствия Сальваго. Он был рад появлению антагониста, кого-то, кто возьмет на себя решение неприятных проблем со сложными людьми, а он сможет продолжить свой высокий путь пасторского служения. Когда Сальваго прибыл на Мальту, Кубельес ясно дал понять, что ждет от викария активного участия в борьбе с ересью и бесстрашного столкновения с орденом. Самого же Кубельеса следовало привлекать только в случае крайней необходимости. Обоих полностью устраивал такой неписаный договор.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как Сальваго прибыл на Мальту и расположился в выделенных ему комнатах. Помолившись в часовне, он принялся за дело. Сразу же начинать активное расследование он не мог, ибо прибыл на остров накануне Карнавала, когда официально вся деловая жизнь замирала. Всерьез он приступит к делу лишь после окончания празднеств. А пока самое время заняться бумагами. При свете единственной свечи Сальваго принялся изучать отчеты.

В состоянии гнева сестра кармелитка Маргарита вдребезги разбила статую Мадонны…

Консальво Шеберрас обличает своего соседа, мясника Алессандро Заммита, в двоеженстве…

Случай за случаем. Сколько зла, сколько безумных, запретных деяний! Бесконечные папки с доносами.

Купец Йоханес Димек обвиняется в ростовщичестве. Дав взаймы всего лишь сорок восемь скуди, он затребовал за это трех цыплят…

Мысли Сальваго все время возвращались к ней. Что стало с Марией Борг? При одном воспоминании о ней он ощущал слабость и дрожь, к горлу подступала тошнота. Ему хотелось стереть из памяти этот отрезок жизни. Но стоило ему закрыть глаза, как он видел перед собой ее.

Германский рыцарь брат Абеляр Альтхуссер уличен в произнесении лютеранской ереси… Всего восемь доносов на рыцарей ордена Святого Иоанна, все германцы. Они будут ставить бесконечные препятствия на его пути, придумывать бесконечные хитроумные схемы, чтобы скрыть, утаить…

Он не хотел ее видеть, однако ее красота преследовала его, словно непрошеная спутница. Даже в Риме, где за несколько месяцев его ни разу не посетили похотливые мысли, естественные потребности пробивались наружу против его воли, он просыпался оттого, что она являлась к нему во сне, весь в поту, вымотанный ненавистью к себе, но сгорающий от желания…

Дон Маттео Пизано держит наложницу в Мдине и жену в Биргу…

Он не станет к ней приближаться. Не позволит ей снова себя соблазнить. Нет, не позволит…

Джорджио де Каксаро признался в том, что ел яйца и сыр во время Великого поста…

Перо в его руках разломалось на две части.

Если рыцари и принесли с собой немало всего на Мальту – больше еды и безопасности, больше работы и некое представление о культуре, – ни одно из изменений не доставило жителям острова столько удовольствия, сколько Карнавал.

Он стал кульминацией года, восторженным взрывом красок и эмоций, привлекающим всех без исключения, будь то крестьянин, аристократ или рыцарь. В форте Сант-Анджело, где в обычные дни приводили в исполнение наказания страппадо за самые жестокие преступления, подвешивался огромный камень в знак того, что даже правосудие уходит на трехдневный отдых. Жителям предлагались всевозможные игры – от шашек до карт, от костей до петушиных боев. По Великой гавани курсировали лодки, а по холмам Санта-Маргерита скакали лошади. Рыцари проводили турниры. В Европе турниры уже давно переживали упадок, но мальтийская публика обожала подобные зрелища. Бедным раздавали еду и вино. Балы и приемы, иллюминация и мессы, полный разгул.

Ла Валетт все это терпел, но не более того. При всем своем непререкаемом авторитете, при всей установленной им дисциплине он никогда не забывал, в каких тяжелых условиях служат своему ордену его горячие и ретивые рыцари. Поэтому в дни Карнавала он предавался другим занятиям, охотился и осматривал сторожевые башни на побережье, чтобы случайно не стать свидетелем поведения, за которое нарушителю полагалось суровое наказание.

За три дня до празднования Габриэль Черальта, пилье французского ланга, позвал Бертрана к себе в кабинет.

– Вы должны организовать небольшое представление, – сообщил он удивленному рыцарю. – Разыграть сатирическую сценку. Желательно без политической подоплеки. Что-нибудь легкое для французского ланга. Итальянский, немецкий и испанский ланги обычно устраивают что-то подобное. Я, разумеется, собираюсь их затмить.

– Затмить их, сир?

– Ну конечно! Что касается немцев, для них важна умеренность, Кювье. Для итальянцев будет достаточно тонких шуток. А испанцы оценят, если мы заставим их трепетать. У вас есть все, что для этого нужно. Хотя в умеренности я не вполне уверен.

Бертран подавил стон.

– Как прикажете, глубокоуважаемый. – Он уже собрался уходить, но вдруг остановился и обернулся. – Простите, сир, я всегда готов служить мечом, ведь им я немного владею, в отличие от пера. В ланге есть рыцари, намного более искусные. Почему я?

Черальта едва поднял взгляд от бумаг:

– Потому что мгновение назад вы прошли мимо моей двери и я вас заметил. Не повезло.

– Вот уж действительно, сир. Если вы не возражаете, мне понадобится помощь.

Пилье небрежно отмахнулся, с нетерпением ожидая возможности переключиться на другие дела:

– Выбирайте кого захотите. Скажете, я приказал.

Кристиан пожаловался, что у него есть занятия поинтереснее, например абсцессы и ампутации, однако Бертран не собирался дать ему улизнуть. Тем же вечером, пока Кристиан был в лазарете, Бертран принялся работать над сатирической пьесой. Ему неоткуда было узнать, как это делается. Содержание подобных плутовских пьес часто бывало непредсказуемым и рискованным.

Среди книг Кристиана почти все оказались посвящены медицине и хирургии, но Бертрану удалось отыскать несколько художественных произведений, от «Утопии» сэра Томаса Мора до «Божественной комедии» Данте. Все они показались Бертрану жутковатыми и бессодержательными.

– Нам бы что-нибудь более яркое, – пробормотал он.

Наконец он нашел два тома более подходящего содержания. Один из них принадлежал перу Рабле, французского врача, который оказался сатириком и которого мать Кристиана встречала в Париже. Автором второго был Эразм, голландский сатирик, в прошлом августинец, учившийся в Париже. Копируя из их произведений целые фрагменты, Бертран просидел над своим сочинением всю ночь под остервенелый скрип тростникового пера.

– Пьеса называется «В свете безумия», – гордо сообщил он Кристиану, когда тот вернулся из лазарета.

– Что ж, название вполне подходящее, – прочитав пьесу, согласился Кристиан. – А в остальном слишком экстравагантно для нашей аудитории. Такое угощение на стол великому магистру не положишь.

– Его там не будет. Почти все высокопоставленные господа договорились смотреть немецкий спектакль из соображений политического единства. Разумеется, они много теряют: им придется переваривать баварский юмор, тогда как наши зрители с удовольствием проглотят Рабле. Нашу пьесу увидит лишь мелкая знать, владеющая языком Франции и Прованса, а также простые мальтийские смертные, до чьих пустых голов вряд ли дойдет смысл наших замысловатых шуток.

– Надеюсь, ты прав, – ответил Кристиан и, прочтя сценарий еще раз, воскликнул: – Что за черт! Если нам суждены неприятности, то пусть они случатся не из-за этих жалких строк.

Он перечеркнул несколько слов жирной чертой, заменив их собственными. Затем переделал еще одну строку, а за ней и целый абзац. Уже взошло солнце, а они все сидели, окруженные кипами бумаг, наполняющим комнату смехом и початой бутылкой бренди.

Теперь им предстояло найти актеров. Сначала они собирались пригласить других рыцарей, однако остановились на восьми горемычных пажах, которые, даже прочитав сценарий, не осмелились отказаться. Мастерить реквизит и костюмы усадили мальчишек.

На следующее утро в епископском дворце давали публичный прием. Доменико Кубельес и Джулио Сальваго стояли перед столом, накрытым скатертью из кумачового дамаста, приветствуя бесконечную вереницу посетителей. Очередь тянулась через весь зал, спускалась по лестнице, петляла по красивому тенистому саду, мимо темных дверей, ведущих в подземные кельи, которые никого не интересовали, и выходила прямо на улицу. Просители и поклонники, как родовитые, так и мелкого рода, ожидали, когда придет их черед поприветствовать викария инквизитора, многие пришли не с пустыми руками. Люди несли небольшие подарки, яйца, мешки с мукой и буханки хлеба.

То и дело слышались покашливание, молитвы, передаваемые шепотом сплетни, сдавленные смешки. Люди спрашивали себя, могут ли другие – а именно тот человек – заглянуть в их терзаемую душу и прочесть их тайны. Как бы то ни было, но очередь доказывала идею о том, что лучше увидеть и быть увиденным им, нежели спрятаться и оставить его в недоумении.

Представ наконец перед викарием, некоторые буквально источали елей, другие же потели от страха. Кое-кто умудрялся скандалить, пусть и шепотом, а иные вполголоса передавали слухи о друзьях. Сальваго внимательно слушал, ничего не забывая, время от времени отворачиваясь, чтобы сказать что-то помощнику. Тот тут же удалялся записать, что велено, в книгу, страницы которой были испещрены историями кощунства и отступничества, колдовства, блуда и сводничества. Ничего формального, разумеется, ведь вовсю продолжался праздник. Сальваго собирался заняться этими вопросами в более подходящее время.

Якобус медленно продвигался вместе с остальными, терпеливо ожидая своей очереди.

Он все время ощущал нож под рубахой, холодную сталь длинного лезвия у бедра. Всю прошедшую ночь он не спал. Сидя в кромешной тьме, он слушал тихий свист лезвия, касающегося точильного камня. Лезвие он наточил до такой степени, что можно было освежевать зайца, не повредив тушку.

Все, что ему сейчас хотелось, – вспороть одежды святого отца, отрезать ему яйца и засунуть их в его кричащий рот. Интересно, от чего наступит смерть: от потери крови или от удушья? Жаль, во дворце полно стражи, так что понаблюдать не удастся.

Нет, Якобус опустится перед викарием на колени, приложится к перстню, потом посмотрит ему в глаза, чтобы тот знал своего убийцу. Затем поднимется, вынимая нож, чтобы Сальваго хотя бы на мгновение ощутил страх смерти.

А потом просто зарежет священника, шепча ему на ухо, пока клинок проворачивается у него в животе, чтобы Сальваго знал, за что проливается его кровь.

«За Марию, – скажет ему Якобус. – Это тебе за Марию».

Он нанесет удары любому, кто попробует ему помешать, кроме епископа. Кубельес – представитель Бога, и Якобус не осмелится поднять на него руку. Когда все будет сделано, он убежит и спрячется в пещерах Гоцо, где его никто никогда не найдет.

Если бы только Мария была его женой, он мог бы убить Сальваго, не опасаясь наказания. Священная обязанность всякого мужчины – защищать честь своей жены, матери или сестры, но она ему не жена. Если его поймают, он готов погибнуть в подземной темнице дворца. Они пустят в ход колесо и веревки, остро заточенные инструменты и горячие утюги, но Якобус умрет спокойным, зная, что за Марию он отправил Сальваго на высший суд.

Теперь перед ним оставалось всего пять человек. Он видел суровое лицо священника, его худое тело под одеждой. Убить такого не составит труда.

Якобус шагнул вперед. Четыре человека. На груди викария покачивался крест. Якобус нащупал рукоятку ножа.

Мужчина перед ним подвинулся вперед. Еще один шаг.

Якобус был на удивление спокоен.

Внезапно на башне зазвонил колокол. Кубельес что-то сказал Сальваго, и тот кивнул. Кубельес с извиняющимся видом улыбнулся людям в очереди:

– Дорогие братья, боюсь, долг зовет нас. Да хранит вас всех Господь!

Они с Сальваго направились к двери в конце зала и удалились.

– Расходитесь! – крикнул стражник, размахивая руками, чтобы прогнать толпу. – Прием окончен.

– Ну пожалуйста, господин! – умоляющим тоном произнес Якобус. – Я прождал несколько часов в надежде получить благословение.

– Сожалею. Что ж, не повезло. Возможно, вы еще увидите их нынешним вечером. К полуночной мессе от церкви Святой Агаты до церкви Святого Лаврентия пройдет процессия.

Весь вечер Кристиан провел, ухаживая за больными и угощая их телятиной, сыром и вином. Помимо Рождества, Пасхи и Троицы, Карнавал был единственным временем, когда пациенты лазарета считали себя счастливчиками. Пусть их ноги съедает гангрена или голова объята жаром, зато желудок проведет день в раю, угощаясь разносолами из рук благороднейшего рыцаря-госпитальера.

Выйдя из лазарета, Кристиан тут же встретил на улице Анжелу Буку. Она ругалась со стражником. Позади нее стояли двое лакеев, держа в руках тяжелые корзины с едой. Она заметила Кристиана, и по ее лицу сразу стало понятно: она ждала именно его.

– Фра де Врис! – позвала она его. – Пожалуйста, скажите этому человеку, что я не орда сарацин, чтобы нарушать тишину и покой этих кварталов. Я принесла скромные продовольственные пожертвования, вот и все, а он не пускает меня во двор.

– Прошу прощения, баронесса. Он просто выполняет приказ.

Кристиан щелкнул пальцами стражнику, и тот освободил лакеев Анжелы от ноши.

– Вы очень добры, – произнес Кристиан. – Наши запасы истощены.

Он кивнул Анжеле и собрался уходить, но Анжела последовала за ним, оставив своих лакеев позади.

– Вы собираетесь состязаться на турнире? – поддразнила она Кристиана.

– Боюсь, что нет, – улыбнулся он. – Думаю, мой прадедушка был последним из нашей семьи, кто бился на турнире. Сохранился его портрет, написанный несколькими годами позже. У него там нет одного глаза. И это он еще легко отделался. Мне больше по нраву скальпель. А сейчас я иду помогать своему другу Бертрану с рукописью пьесы.

– Я наслышана о вашей сатирической сценке. Пилье оказал мне любезность и пригласил на вечер.

– Боюсь, после спектакля вам придется прибегнуть к моим услугам хирурга.

– Буду рада, если вы уделите мне внимание, фра де Врис.

Кристиан пристально посмотрел на нее:

– Разумеется, вашего супруга мы будем тоже рады видеть.

– Он, как всегда, занят, – нахмурившись, ответила Анжела.

В эту минуту пилье передавал Бертрану тревожные новости.

Каждый год один из лангов представлял свою пьесу широкой публике на площади. На этот раз была очередь итальянцев, однако утром пришло известие о том, что одна из их грузовых галер пострадала от взрыва мешка с порохом и может затонуть у берегов Гоцо. Двое рыцарей-итальянцев, которых отправили разбираться с ситуацией, оказались как раз теми рыцарями, кто занимался пьесой, поэтому итальянский пилье отказался от выступления.

– Разумеется, представление на площади должно состояться, – сказал Черальта Бертрану. – Мальтийцы ждут. Так что выступать придется нам.

– Но, сир, наша пьеса написана с тем, чтобы поставить ее в нашем оберже для французской аудитории, по большому счету рыцарской. Другим она может показаться такой… такой…

– Не докучайте мне этим, Кювье. Мальтийцы все равно ничего не поймут.

Глава 30

Якобус следил за Сальваго почти весь день, однако ни разу не приближался к нему. Викарий посетил службу в храме Мдины, но добрался туда в карете, в сопровождении всадников. Вечером состоялся прием, но закрытый для общественности. Якобус наблюдал за потоком обритых бенедиктинцев, босоногих кармелитов, отшельников монастыря Святого Августина и приходских священников, входящих и выходящих из епископских ворот. Когда Якобус попытался к ним присоединиться, ему преградили дорогу стражники.

Он хотел убить Сальваго в уединенном месте, с глазу на глаз. Но как узнать, когда викарий вновь появится там, где Якобус сможет подойти к нему вплотную? Возможно, пройдут недели, если не месяцы. О том, чтобы ждать, не могло быть и речи. Внутри у Якобуса полыхала ярость. Честь Марии должна быть восстановлена немедленно! Придется действовать по-другому.

Якобус отправился на площадь, где должна была пройти ночная процессия. Огромное, выложенное булыжником пространство было центром городской жизни. Здесь сжигали еретиков, рассказывали истории, отсюда глашатаи выкрикивали приказы и постановления. С одной стороны площади располагалась церковь Святой Агаты, откуда должен был начаться крестный ход. С противоположной – высилась старая часовая башня в нормандском стиле. Вдоль третьей стороны, там, где находились всевозможные лавки, установили сцену для представления.

Башня имела пять этажей, с окнами на каждом. Наверху был балкон, огороженный деревянными перилами, которые покоились на монументальных консолях. Там находился дозорный, но Якобус точно знал, что тот остается на посту лишь в дневные часы, когда сверху можно разглядеть корабли или надвигающийся шторм. А от зари до рассвета в башне никого не будет. Якобус легко может спрятаться там и наблюдать за происходящим на площади. Идеальный план. Как только пробьет полночь, он устроит толпе еще одно представление.

Было уже поздно, и Якобус поспешил обратно к Мекор-Хаким, где забрал из тайника арбалет и охапку гарпунов. Уже уходя, он наткнулся на Марию. Она принесла еду, и он подумал, что она, наверное, захочет остаться здесь. Она определенно была не в настроении идти на Карнавал. Мария выдавила из себя напряженную улыбку, и Якобус лишь уверился в том, что все делает правильно.

– На охоту? – бросив взгляд на арбалет, спросила она.

– Да, – ответил он.

Какой-то крестьянин подвез его до Биргу на телеге. Уже в пути Якобус сообразил, что не взял ничего, в чем можно спрятать оружие, и стащил кусок мешковины, накрывавшей телегу. Было уже совсем темно, когда он добрался до заполненной людьми площади. Толпа так и напирала. Якобус попытался вычислить конфигурацию внутреннего двора в башне. Дозорный перевесился через перила, чтобы разглядеть площадь. Якобус продирался сквозь толпу. Голода он не ощущал, но все же заставил себя съесть кусок хлеба, зная, что ему понадобятся силы. Хлеб он запил разбавленным вином.

Якобус подошел к сцене, где вот-вот должен был начаться спектакль. Около ста человек зрителей сгрудились вокруг ярко освещенного помоста. Сзади на сцене был натянут занавес, скрывающий актеров.

Ночь выдалась на удивление жаркая. Люди обмахивались бумажными веерами и весело переговаривались в ожидании представления и главного празднества. В десять часов прозвонил колокол. Толпа расступилась, пропуская вперед высокопоставленных лиц ордена, которые заняли места в синих бархатных креслах. На сцену вышел паж и протрубил в трубу.

Якобус снова посмотрел наверх. Дозорный был там. Спокойствие. Времени еще полно.

– Кажется, ты говорил, что никого из высокопоставленных лиц не будет? – прошептал Кристиан.

Через щель в занавесе он разглядывал толпу. Как он и ожидал, среди зрителей оказались и французские и испанские рыцари, и, конечно, мальтийцы. Но были там и высокие чины ордена. Помимо Черальты, который являлся пилье французского ланга и великим госпитальером, присутствовали великий бальи и великий адмирал. Но больше Кристиана взволновало присутствие Оливера Старки, секретаря великого магистра.

– Merde! – пробормотал Кристиан. – Даже сэр Оливер здесь!

Бертран остервенело натягивал на себя костюм.

– Взгляни на это с другой стороны, – сказал он. – Мы должны гордиться тем, что англичане предпочли нашу чепуху немецкой.

Когда протрубил паж, Бертран тяжело вздохнул. Переодетый в королеву Безумия, он отодвинул занавес и вышел на сцену, кокетливо кланяясь публике под громкий смех над его широкими юбками и блузкой с оборками. С комически важным видом он развернул свиток.

– Выдающиеся безумцы и замечательные пропойцы, – прочел Бертран, – устраивайтесь поудобнее и слушайте мою сказку, безумную сказку о том, как я проглотила целую страну и какие сокровища попали в мою утробу.

Под громкий свист на сцену вышел султан Сулейман, одетый в грязное платье и тюрбан, поверх которого возвышалась корона в форме птичьего гнезда, откуда росла высокая трава. Заметив крестьянина, который сидел у острова-стола, усыпанного блестящими сокровищами, султан накинул свою мантию на остров-стол, скороговоркой пробормотал какие-то заклинания и сдернул мантию. Благодаря сценическому волшебству, придуманному Бертраном, – спрятанному под длинной скатертью пажу – драгоценности превратились в гору ржавых железных банок. Крестьянин робко приблизился к султану:

– О великодушный господин, можно хотя бы безделушку из твоей шкатулки?

Султан швырнул его на землю.

Стоя чуть в стороне от толпы, Якобус с отсутствующим видом смотрел на сцену. Мысли его были далеко. На этот раз, взглянув наверх, он увидел, что дозорного на башне нет. Якобус решил выждать еще пару минут, а потом занять задуманную позицию.

Нацепив на себя ослиные уши, на сцену вышел Кристиан. На его груди висела аляповатая табличка со словом «АВЛА» – тщательно завуалированный намек на герцога Альбу, испанца при дворе короля Филиппа. Некоторые французские рыцари засвистели при виде столь противного им человека. Неуклюжий Авла скрестил мечи с султаном, который тут же улизнул с сокровищами. Герцог обнаружил ржавые банки, и глаза его налились гневом. Он накинул на остров-стол свой плащ, перекрестился и снова поднял плащ. Теперь гора ржавых банок превратилась в навозную кучу. Зрители были в восторге. Крестьянин поднялся, чтобы поприветствовать своего нового повелителя.

– О великий господин! – воскликнул он, простирая руки к Авле. – Можно хотя бы крошку из твоего амбара?

Авла одним ударом повалил несчастного на землю.

По узкой тропинке Якобус дошел до железных ворот, ведущих в крошечный двор позади башни. Еще раз поднял голову. Дозорного так и не было видно. Балкон был пуст. А на ворота просто наброшена цепь. Никакого замка. Чувствуя, как по лбу струится пот, Якобус размотал цепь, стараясь действовать как можно тише. На улице было темно, почти все люди собрались на площади. Перебежав двор, Якобус открыл тяжелую деревянную дверь, ведущую внутрь башни, и плотно закрыл ее за собой. Поднялся по лестнице, останавливаясь на каждой площадке, чтобы послушать. С площади доносился смех. Поднявшись на самый верх, Якобус оказался в башенной комнате.

Переодеваясь за кулисами, Кристиан слышал, как переговариваются между собой мальтийцы. Слов он не понимал, а вот смех, радостные восклицания и свист были универсальным языком. Мальтийцы не понимали ни французского языка, ни политического подтекста, ни чего-то еще, кроме глупости и визуальных эффектов, и этого для них было достаточно. Кристиан понятия не имел, как воспримут пьесу официальные представители ордена, чьи лица не выдавали эмоций. В любом случае переживать было уже поздно.

Он вернулся на сцену в солдатской форме с золотистыми шпорами. Несколькими годами раньше бывший папа, крайне непопулярный Павел IV, создал армию под названием «Золотые шпоры». Испанские рыцари ненавидели Павла, поскольку с этой армией он напал на Испанию. А французские рыцари ненавидели его, поскольку злополучная инициатива вылилась в длительную войну между Францией и Испанией.

Солдат напыжился, подпалил деревню, а затем осенил ее крестным знамением. Сделал глоток из фляжки, остановился у дома терпимости приласкать девчонку. Заметил кучу навоза и рядом крестьянина, который как раз поднимался с земли.

– О могущественный господин, можно хотя бы капельку твоей защиты?

Солдат выхватил короткий меч из ножен, сразил им крестьянина и устремил свой взгляд на подожженную им навозную кучу, Толпа восторженно ахнула, когда навоз – с помощью щепотки селитры – с громким треском засверкал.

Якобус сделал несколько шагов по комнате, не выходя на балкон. Как он и предполагал, это было идеальное место для наблюдения. Ничто не закрывало вид на церковь Святой Агаты. Он вынул из мешка арбалет, нащупал гарпуны.

– Что… что ты здесь…

Якобус отпрянул. В тени на полу сидел дозорный с бутылкой в руке. Он еле ворочал языком, пытаясь подняться на ноги.

– Сюда нельзя входить без…

Якобус замахнулся. Дозорный отвел удар и схватил Якобуса за руку. Даже в стельку пьяный, этот человек был чертовски силен. Свободной рукой Якобус занес над дозорным арбалет и с силой ударил его в висок. Дозорный пошатнулся, схватился за рубашку Якобуса и потянул его за собой. Они врезались в стену, а затем рухнули на пол.

Внизу, на площади, никто не услышал, как они борются.

– Не бойтесь засухи Безумия! – крикнул Бертран. – В ее чаше довольно мочи, чтобы разрушить все, никого не пощадив!

Пока Якобус колотил кулаками дозорного, на сцене разыгралась безумная неразбериха, в которой, помимо Авлы, теперь участвовала и королева, переодетая в ведьму, наряженный в клоуна король, воины в старинных доспехах и шлемах – все они плясали под дудку Безумия. В ножнах покачивались мечи, воины прыгали вокруг стола, под которым лежал мертвый крестьянин, и безудержно сражались над дымящейся кучкой навоза.

Тем временем пятью этажами выше дозорный совсем ослабел от непрерывных ударов и перестал сопротивляться. Тяжело дыша, Якобус оттащил его за ноги в угол комнаты. Он слышал звуки ударов дерева о металл, грохот шлемов о пол и грубый смех. Оторвав два лоскута от мешковины, Якобус крепко связал руки и ноги дозорного, потом засунул ему в рот кляп и на всякий случай завязал глаза. Вряд ли дозорный хорошо разглядел его лицо – он и сам боролся скорее вслепую, – но рисковать Якобус не хотел, вдруг тот неожиданно придет в себя.

Якобус ужасно страдал оттого, что ему пришлось так обойтись с ни в чем не повинным стражем, ведь он не собирался причинять вред никому, кроме одного человека. Присев на колени над своей жертвой, он поднес ухо к самой груди дозорного, чтобы убедиться, что тот дышит. От мужчины разило спиртным. Он был жив, но без сознания.

На сцене остался лишь герцог Авла. С победным видом испанец залил водой дымящийся навоз, потом в последний раз накрыл остров-стол своим плащом. Когда Авла поднял плащ, оказалось, что украден и навоз.

Якобус сел, переводя дыхание под поднимающийся со сцены плач Безумия:

– И уступил свет тьме, и никто не спасся! Когда сгинул Разум и пала Вера, осталась лишь Я, вечная хозяйка человечества!

Якобус лег на живот и подполз к балкону. Королева Безумия раскланялась под крики и громкие аплодисменты. Пока артисты выходили на поклон, Якобус осмотрел арбалет, опасаясь, что мог повредить его во время драки. Подняв оружие, он провел по нему рукой. Все в порядке. Арбалет из закаленной стали в форме крестовины. Как и все оружие из небольшого арсенала пещеры Мекор-Хаким, арбалет был старый, допотопный и на первый взгляд неаккуратно выполненный. Но при ближайшем рассмотрении это оружие было не менее смертоносным, чем любое другое. Якобус находился в пятидесяти ярдах от того места, где должна была появиться жертва. Попасть в цель надо первым же выстрелом, времени на то, чтобы перезарядить арбалет, не будет.

Взгляд его упал на одну женщину в толпе, потом на уличного продавца мяса на шампурах рядом с входом в церковь Святой Агаты, наконец на герцога Авлу.

Якобус улыбнулся.

Чтобы убить священника, хватит одного выстрела. Стрела войдет в глаз.

Безбожно потея в своих костюмах, Бертран с Кристианом с беспокойством смотрели, как к ним приближаются первые лица ордена. Особенно их волновало мнение сэра Оливера Старки, который, благодаря своей близости к великому магистру, имел здесь наибольший вес. Он был последним представителем английского ланга на Мальте, большинство его братьев по ордену были казнены королем Генрихом VIII. Все знали, что сэр Оливер является другом кардинала Поула, архиепископа Кентерберийского, которого подвергал гонениям сам папа римский, только что высмеянный в пьесе. Исходя из этого, Кристиан и Бертран надеялись, что спектакль ему понравился, однако первые его слова озадачили друзей.

– Если бы великий магистр увидел этот праздник святотатства, – строго произнес сэр Оливер, – он бы приказал тут же лишить вас обоих сана и приговорил бы к палочным ударам! Молитесь, чтобы он никогда не узнал о вашей выходке, хотя я сомневаюсь, что найдется безумец, который ему о ней расскажет! – Его лицо озарила улыбка. – Во всяком случае, я этого делать не собираюсь, а то придется понести наказание за то удовольствие, что я получил от вашей игры. Прекрасная работа, молодые люди! – Повернувшись к Черальте, он энергично пожал ему руку. – Пилье, думаю, во всем ордене только французы могли представить такую великолепную постановку, основанную, по сути, на одной лишь кучке дерьма. Итальянцы бы просто все изгадили своим утонченным вкусом, ускользнув от задачи пройтись и по викарию инквизитора. Как оригинально вы все придумали, фра Черальта! Чрезвычайно остроумно, чрезвычайно!

Продолжая бормотать слова одобрения, сэр Оливер удалился.

Как только Черальта повернулся к двум своим рыцарям, его улыбка тут же превратилась в ледяную ярость. Великий госпитальер был набожным человеком. Он в пух и прах разнес их суждения и вкусы, а также выбор момента для шуток – приезд викария.

– Чтобы выдержать столько ахинеи, нужно высосать целый трюм арабской галеры. Единственное, что может спасти вас от плети, – это то, что я сам попросил вас заняться пьесой! Я не думал, что вы начисто лишены благородства и вкуса. С глаз долой, пока я не достал оружие!

Молодые драматурги поспешили ретироваться от греха подальше, тем более что Кристиан заметил неподалеку Анжелу Буку. Он тут же утянул Бертрана в другую сторону, и вскоре друзья смешались с толпой. Это оказалось несложно. В тавернах народ вовсю пировал, на улицах танцевали. Акробаты развлекали людей своими кульбитами, пьяные бросали ножички в мишени, повешенные на дверях, куртизанки соблазняли рыцарей, а пекари пели вместе с матросами.

Повсюду костюмы и маски самых разных мастей: из рыболовных сетей и соломы, из мешковины и шелка. Были тут и драконы, и ротозеи, и пираты, и коронованные особы, угрюмые испанцы и веселые венецианцы, галантные флорентийцы и щеголеватые французы, пронырливые корсары и грешники-сарацины, напыщенные морские капитаны и пожирающие их огромные зубастые рыбы. У кого-то маски были простые, у других – искусно выполненные, украшенные перьями и кружевом.

Кристиан и Бертран присоединились к шумной пьяной компании греков с Родоса. Они метали дротики и горланили невпопад под скрипку. Устроили гонки на ослах по такой узкой улице, что там едва помещалось одно животное. У Бертрана оказались с собой неистощимые запасы отменного бренди, которым он угощал через равные промежутки времени.

В одиннадцать сорок Якобус заметил оживление у входа в церковь Святой Агаты. Он аккуратно вставил гарпун. Раз десять повернул рукоятку, натянув тетиву до предела. Обернувшись, он бросил взгляд на башенную комнату. Дозорный не шевелился.

Бертран встретил знакомую куртизанку. Радостно помахав Кристиану на прощание, он исчез вместе с ней в темноте улицы. Кристиан позволил себе затеряться в толпе гуляк. Кто-то нес свечи, кто-то с песнями и танцами вывалился на площадь, где намечалось с десяток разных торжеств. Возле церкви Святой Агаты росла на удивление благочинная и организованная толпа желающих присоединиться к всенощной процессии.

В одиннадцать сорок пять зазвонили колокола церкви Святой Агаты, объявляя об окончании первой службы. Якобус расправил тяги и прицелился. На этот раз глаз выхватил грудь куртизанки и ухо осла. Несмотря на поздний час, воздух казался еще более горячим и влажным. Якобус вытер струйку соленого пота со лба.

Женщина в пышных юбках схватила Кристиана за локоть и толкнула его в тень от часовой башни. На ней была маска кошки. Кристиан решил, что это очередная куртизанка. Обвив его шею руками, она положила голову ему на грудь. Он улыбнулся, закрыл глаза и принялся покачиваться с ней вместе в такт музыке. Это был не танец, а сексуальные движения. Она крепко прижималась к нему всем телом. Кристиан почувствовал возбуждение. «А Бертран прав, не такая уж это плохая идея», – подумал он. Открыв глаза, он стянул с нее маску.

И тут же похолодел. Перед ним стояла Анжела Бука.

Кристиан поморгал, пытаясь вырваться из алкогольного плена:

– Вы…

– Я, – прошептала она и жадно поцеловала его в губы, затем положила руки ему на грудь, потом на ягодицы.

– Баронесса, прошу вас…

Он попытался отстраниться, но она буквально повисла на нем. Его решимость таяла на глазах. Они были лишь двумя гуляками из сотен, затерявшимися среди шума, ярких красок, музыки и темноты. Она была красива, и было поздно. Встав на цыпочки, Анжела запустила руки ему под рубашку, провела пальцами по груди, слегка поглаживая соски. Потом рука ее скользнула ниже, к паху. Кристиан тяжело задышал и прижал Анжелу к себе.

Когда двери в церковь Святой Агаты открылись, Якобус напрягся. Из церкви потянулся поток прислужников. За ними шел алтарный мальчик, неся перед собой латунный крест на деревянном шесте. Сзади следовала целая процессия из поющих призрачных фигур. Их лица освещались свечами и факелами, горевшими на площади. Они должны были пройти вдоль одной стороны площади и спуститься по холму к церкви Святого Лаврентия. Священная процессия явно контрастировала с толпой гуляк у башни, продолжающей веселиться как ни в чем не бывало. В целом площадь представляла собой жутковатое зрелище: христианские гимны и молитвы смешивались со смехом, обильными возлияниями и запретными утехами. Бог с одной стороны площади, дьявол – с другой, подумал Якобус. А на чьей стороне я? Он облизал сухие губы. Застыл в напряженном ожидании.

Стоя в тени башни, с маской дракона на лице, другой человек наблюдал другую сцену. Барону Антонио Буке казалось, что он падает в пропасть. Было трудно дышать. Он пытался побороть слезы ярости и боли. Весь вечер он следил за женой, как и все предыдущие дни. И только сейчас, увидев то, что он так боялся увидеть, барон пожалел о своей подозрительности. Как бы ему хотелось повернуть время вспять, чтобы снова не знать ужасной правды.

Сначала, когда Анжела увлекла мужчину в тенистое место, Бука не разглядел его лица. Но потом он понял, что это де Врис, хирург ордена. А ведь он бывал в моем доме.

Ослепленный мучительной болью, барон рванул себя за воротник и вышвырнул маску, а потом поплелся прочь с площади.

Якобус заметил, что вынесли латунный крест. Позади алтарного мальчика в темно-красном облачении шагал Кубельес. Его руки были сложены в молитвенном жесте. А следом за ним шел исхудавший, весь в черном, викарий. Рядом с ним вышагивал капитан делла верга.

Якобус взвел курок и прицелился Сальваго в голову, чуть ниже пилеолуса.

Часы на башне пробили полночь. Якобус выстрелил. Как только вылетел гарпун, старая веревка лопнула, не выдержав напряжения. Якобус взвыл от боли – оторванный кусок веревки хлестнул его по руке. Над площадью раздался свист, потонувший в общем шуме. Однако епископ Кубельес услышал какие-то звуки сверху, с башни, и поднял голову.

Лопнувшая веревка на секунду задержала полет гарпуна. Он не попал Сальваго в глаз, а прошел через плечо, сломав правую ключицу, вышел чуть ниже лопатки и врезался в землю среди булыжников.

Сопровождавшая викария процессия остановилась в замешательстве. Все начали собираться вокруг лежащего на земле. Поначалу люди решили, что он просто споткнулся, но при виде его лица и быстро растекающейся под ним лужи крови участники процессии в ужасе закричали. Шок от увиденного быстро передавался по толпе. Кубельес обернулся, осознал увиденное, опустился на колени возле Сальваго и бережно приподнял его голову. Глаза Сальваго были открыты, однако лицо было белое как полотно. Из уголка рта вытекала кровь. Епископ подошел к капитану и указал на башню:

– Там! Я что-то слышал! Проверь, быстро!

Капитан выкрикнул приказ. Двое стражников принялись бесшумно протискиваться сквозь толпу.

Якобус пошатывался от боли и потрясения. Он услышал крики, затем увидел поверженную мишень, и его сердце забилось с удвоенной силой. А потом он заметил стражников. Подхватив арбалет, он перепрыгнул через оглушенного дозорного, рванул на себя дверь, ведущую на лестницу, и помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Сквозь топот собственных шагов он услышал, что крики на площади усилились. Сомнений не оставалось – дьявол мертв.

Добежав до площадки третьего этажа, Якобус выглянул в окно. Стражники были уже у ворот. Они сорвали цепь, распахнули ворота и забежали во внутренний двор. Едва достигнув следующей площадки, Якобус услышал, как грохнула дверь башни.

Единственный выход был закрыт.

Якобус выполз в окошко, выходящее во внутренний двор, и присел на корточки на узком выступе. До земли два этажа. Железная ограда, окружающая двор, покоилась на каменном основании. Якобус услышал тяжелые шаги позади себя. Времени на размышление не было, оставалось лишь одно. Сжимая арбалет в руке, ловец птиц выпрыгнул из окна, надеясь приземлиться на одну из опор, а потом еще одним прыжком оказаться на земле. Приземление вышло неловким, одна рука была занята, и он не мог ни за что зацепиться. По инерции он пролетел дальше, туда, где выступающие острые зубцы тянули к нему свои жала, чтобы заколоть его. Якобус изогнулся как мог, чтобы не упасть на пики. Ему это почти удалось, но одно острие вонзилось ему в тело, сломав ребра и войдя в грудную клетку. От смерти его спасло проворство. Тут же перевернувшись, он скатился с зубца и слетел на землю. Арбалет со стуком отскочил в сторону. Кучка подвыпивших прохожих отпрянула, открыв рот, когда прямо перед ними приземлилось такое чудо с небес.

Якобус заставил себя подняться на ноги. Тяжело дыша, крепко прижимая к себе кусок оторвавшейся кожи, он пробежал мимо них и скрылся в ночи, оставив за собой кровавую дорожку.

Не успел Кристиан коснуться губ Анжелы, как услышал звук порвавшейся веревки. Последовавшие за этим крики встревожили его. Оторвавшись от Анжелы, он бросился на шум.

Его заметил один из приходских священников.

– Фра де Врис! Слава Богу, что вы здесь! Скорее, сюда!

Раненый был в сознании, взгляд страдальческий, но ясный. Епископ Кубельес снял белую шелковую столу с шеи и прижал ее к сильно кровоточащей ране.

– Ваше преосвященство, – заметив епископа, поклонился Кристиан и опустился на колени рядом с раненым. – Позвольте мне осмотреть его!

Он убрал белую ткань, под которой разрасталось бордовое пятно. Пощупал рану пальцами, оценивая ее размер. Взглянул на капитана, ножиком выковыривающего что-то из земли среди булыжников.

– Что это?

Капитан продемонстрировал кончик снаряда с острыми зазубринами. Остальная часть гарпуна накрепко застряла между камнями, но и этого было достаточно.

– Это гарпун от арбалета.

Викарий застонал. Кристиан затолкал уголок столы внутрь раны, чтобы унять кровотечение, а потом осмотрел входную рану. Когда он дотронулся до раздробленного ребра, викарий напрягся всем телом и закричал.

– Простите, святой отец. Мне необходимо вынуть обломки кости. А вообще рана чистая. Хорошо заживет.

– Все в руках Господа, – прохрипел Сальваго и поморщился, когда Кристиан наложил на рану жгут. – Рыцарь ордена лечит викария, – слабым голосом продолжил он. – Думаю, великий магистр вас не забудет.

По лицу Кристиана пробежала тень узнавания. Это имя было на устах каждого рыцаря.

– Вы отец Сальваго… Я не могу говорить от имени великого магистра, святой отец, но не сомневаюсь, что он повелел бы мне оказать вам помощь.

«И объявил бы, что гарпун прилетел с неба», – хотел он добавить.

По сигналу Кристиана шестеро мужчин, по трое с каждой стороны, осторожно подняли викария и отнесли его в лазарет, до которого, к счастью, было рукой подать.

Глава 31

Фенсу вернулся в пещеру достаточно поздно. Вечерние часы он провел, собирая серебро по богатым особнякам Мдины, пока их владельцы веселились на Карнавале. Это была его лучшая добыча за много лет.

Он тихонько проскользнул внутрь, стараясь никого не разбудить. Скинул тяжелую сумку возле очага. Прислушался и насторожился. Едва различимый, похожий на мычание звук доносился из дальнего конца пещеры. Со свечой в одной руке и с мечом в другой Фенсу осторожно прокрался вперед, думая, что в пещеру каким-то образом забрался раненый зверь. Фенсу прошел мимо спящей Элли, мимо других обитателей пещеры, мирно посапывающих в своих нишах. Мычание становилось все громче. Теперь стало понятно, что оно идет от кучи соломы в глубине пещеры. Фенсу подошел ближе, держа перед собой свечу.

– Якобус! Что за… – Фенсу присел на корточки; Якобус, смертельно белый, корчился от боли, его рубашка пропиталась кровью. – Элли! – крикнул Фенсу. – Быстро сюда!

Секунду спустя подскочила Элли, моргая спросонья. Увидев Якобуса, она прижала руку ко рту.

– Я принесу бинты, – сказала она и убежала.

Фенсу склонился над птицеловом и осторожно отодвинул ткань.

– Что случилось? – спросил он. – В тебя стреляли?

– Да… нет. Дон Сальваго… Я убил его. Выстрелил… Он мертв. Я…

– Якобус! Очнись! Тебя видели? Они знают, кто ты?

Якобус что-то пробормотал и помотал головой. Он медленно отключался.

– Элли, живее! – Фенсу выругался. – Он истекает кровью!

Обернувшись через плечо, он увидел Марию с круглыми от ужаса глазами. Она кинулась к раненому и обхватила его голову:

– Якобус, Якобус, нет, нет…

Осмотрев рану, Фенсу поморщился при виде кровавого месива. Якобус с трудом дышал, слышно было, как в груди свистит воздух.

– Да поможет ему Элохим, – тихо произнес Фенсу. – Я тут бессилен.

– Доктор Каллус, – сказала Мария.

– Если мы отвезем Якобуса в Мдину, его арестуют. – «А вместе с ним и всех нас», – подумал про себя Фенсу. – Надо попросить доктора прийти сюда!

– У нас нет времени! Я не позволю ему умереть. К тому же его никто не видел. Ты же слышал, что он сказал? Мы что-нибудь придумаем.

– Мы не знаем наверняка.

– Если ты не со мной, то хотя бы помоги мне переложить его в повозку.

Фенсу вздохнул. В этом отношении Мария была похожа на Элли. Уж если что решила, бесполезно пытаться переубедить. Все равно что говорить со скалой. Элли принесла бинты, и Фенсу как мог наложил повязку.

Дорога до Мдины получилась на редкость долгая. Каждая кочка, каждый толчок передавались через деревянные колеса повозки. Мария ехала сзади с Якобусом, а Фенсу правил.

– Ты убьешь его, если не будешь ехать осторожнее, – говорила Мария на каждом ухабе, но что мог поделать Фенсу?

В Мдине она постучала в дверь Каллуса. К ее удивлению, доктор не спал. Ей показалось, что в доме кто-то разговаривает. Похоже было, что у Каллуса проходит какой-то консилиум. Он вполголоса поздоровался, прикрыв за собой дверь:

– Мария! Господи, что случилось?

– Пожалуйста, доктор, с Якобусом беда! Ему нужна ваша помощь!

Каллус зашел в дом и вернулся с фонариком. Якобус лежал без сознания. Каллус осмотрел его грудь и плечо.

– Что произошло? – спросил он.

Фенсу взглянул на Марию, затем объяснил:

– Он ведь птицелов. Охотился на скалах. Упал на острые камни.

– Посреди ночи?

– Мы только что нашли его.

– Такое мне здесь нормально не вылечить.

– Пожалуйста! – умоляющим голосом произнесла Мария. – Вы должны ему помочь.

– Разумеется, но у него серьезная рана. Я не смогу предоставить ему необходимое лечение здесь, в Санту-Спириту. В больнице госпитальеров есть один человек. Хирург, француз из ордена.

– Рыцарь? – Мария в панике покачала головой; вот уж с кем ей совсем не хотелось иметь дело, ведь рыцарь наверняка выдаст Якобуса. – Прошу вас, доктор Каллус! Помогите вы ему! Лучше вас доктора не найти!

– Мария, не говори глупостей! Он мой близкий друг. Я бы доверил ему свою жизнь. С ним у этого человека будет шанс выжить. Единственный шанс!

Кристиан только успел закончить с Сальваго, который теперь спал за одной из загородок, как в лазарете появился запыхавшийся Каллус. Кристиан вышел с ним на улицу. Бегло взглянув на женщину, он обследовал пострадавшего. Тот дышал поверхностно и прерывисто. Кристиан снял повязку, под которой обнаружилась розоватая пена, выходящая из раны. Кристиан ощупал края раны, проверил пульс.

– Он не жилец, Жозеф, – тихо произнес он. – Такое ранение редко заканчивается выздоровлением. Он умрет в течение дня.

– Вы же сказали, что все будет хорошо, – обратилась женщина к Каллусу на итальянском. – Высокомерный рыцарь ордена сдается легко, как ребенок! Да что там говорить, даже ребенок не сдается, пока не попробует!

– Мария! – оборвал ее Каллус. – Придержи язык!

– Не собираюсь! Я не допущу, чтобы Якобус умер! У итальянского ланга есть своя больница. Отнесем его туда, возможно, там найдется хирург!

– Вы зря решили, что я сдался, мадам! – раздраженно произнес Кристиан.

Ему не хотелось вступать с спор с женщиной, но что-то в ее голосе заставило его поднять фонарь.

В теплом желтом свете, разбавленном розоватым отсветом зарождающегося дня, он увидел ее лицо. Возможно, виной тому стал бренди, которого он выпил немало за последние дни, или недостаток сна. А возможно, просто пришел такой час или на него повлияла чистота утреннего света. Как бы то ни было, но, взглянув на нее, он словно вознесся к небесам. Его накрыло волной тепла и смущения. На ней было простое платье, но чувствовалось в ее осанке что-то аристократическое. Глаза живые и выразительные, лицо волевое, но вместе с тем миловидное и очаровательное. Никогда в жизни не встречал он таких красивых, удивительных женщин. Несмотря на откровенную враждебность в ее глазах, он ощутил резкую слабость внутри, как от голода. На мгновение Кристиан замер от этого непривычного, внезапно нагрянувшего чувства.

Ему вдруг показалось, что он знает ее всю жизнь, как будто каждый оттенок ее души знаком ему как свой собственный. По ее взгляду было видно, что он не одинок в своем внезапном благоговейном трепете. Она тоже не могла пошевелиться. Ее изначальная враждебность смягчилась, сменившись завороженностью момента. Она готова была застыдить его, но слова застряли в горле.

Каллус откашлялся.

– Кристиан! Может, лучше занести его внутрь?

Кристиан вдруг осознал, что стоит как истукан, не сводя с женщины глаз. По каким-то неведомым ему причинам спасение этого мужчины вдруг стало для него делом жизненно важным.

– Конечно, – произнес он дрожащим голосом.

Кристиан с доктором Каллусом отчаянно боролись за жизнь пациента. Сердцебиение было слабым и неровным. Якобус пребывал без сознания, благодаря чему Кристиан смог как следует прощупать рану и не спеша вынуть осколки ребра, ближайшего к легкому. В глубину раны он затолкал кусок полотна, пропитанный смесью яичного желтка, живицы и розового масла, и привязал к нему веревку, чтобы его можно было легко достать, если от движения легких Якобуса ткань засосет внутрь грудной клетки. Пока Каллус придерживал веревку, Кристиан затолкал ткань как можно глубже, чтобы создать защитный барьер над легким. Удалив отмершую кожу и перерубленные мышцы на груди и плече птицелова, он промыл все вином.

На швы у Кристиана ушло шесть отрезов кетгута. Дважды ему пришлось останавливаться, потому что пальцы сводило судорогой. Наконец он наложил на рану широкую повязку и загипсовал всю грудь, чтобы предотвратить повреждения от резких движений, оставив лишь узкую щель, через которую при необходимости можно было вытянуть ткань.

Закончив работу, Кристиан остался доволен результатом. На этого пациента он потратил намного больше времени, чем обычно, признался он себе, особенно учитывая смертельный характер раны.

– Теперь остается только ждать.

Он вымыл руки и лицо над умывальным тазом. Несмотря на ранний час, на улице уже вовсю палило солнце, и вода показалась Кристиану божественно прохладной. Он знал, что ему надо поспать. Вытирая лицо, он выглянул в окно. Женщина – Жозеф назвал ее Марией – сидела на крыльце дома напротив и читала тонкий томик в кожаном переплете. То и дело она поднимала встревоженный взгляд. Кристиан снова ощутил, как его накрыло волной близости, граничащей с чудом.

Рядом с Кристианом возник Каллус. Он тоже вытирал лицо.

– Вижу, Мария все еще здесь, – сказал он с равнодушным видом. – Поговорю с ней, когда буду уходить.

– Нет! – поспешно выпалил Кристиан и тут же почувствовал, как краснеет под понимающим лукавым взглядом Каллуса. – Я… все равно собирался уходить. Поговорю с ней сам.

Кристиан поспешно сбежал по ступенькам, пересек двор и вышел на улицу. Мария встала и сделала шаг ему навстречу.

– Я не знал, что вы остались ждать, синьорина, – соврал он.

– Я спрашивала о вас там, у ворот, но меня прогнали. Сказали, я смогу вас увидеть, когда вы будете уходить.

– Мне очень жаль, что вас не пустили внутрь. Но правила есть правила.

– Ничего страшного, – сказала Мария. – Как он?

– Жив, но не более того. Ребро проткнуло легкое. Мы с Жозефом сделали все, что могли.

– Он умрет?

– Не знаю. Иногда такие раны заживают сами по себе, а иногда нет. То, что он не кашляет кровью, – хороший знак. И лихорадка у него умеренная. Если тут что-нибудь изменится к худшему, он умрет так же, как если… – Кристиан внезапно замолчал.

Он и так слишком много ей рассказал. Кристиан разглядел в ней небывалую силу, но в то же время заметил, как к ее глазам подступают слезы и как она борется с ними. Как бы ему хотелось осушить эти слезы!

– Простите, синьорина. Никогда я не чувствую себя более беспомощным, чем если сделал все, что мог, и предоставил пациента Господу Богу. Я бы хотел быть еще чем-нибудь полезным. Но он сильный.

– Спасибо за то, что вы делаете. – Обычно Мария была уверена в себе и в том, что говорит, но сейчас ей приходилось подбирать слова. – Пожалуйста, фра де Врис, если кто-нибудь спросит… В общем, Якобус охотится за птицами среди утесов. Он упал на острые камни. Не знаю, сказал ли вам доктор Каллус.

– Вот как, – произнес Кристиан, внимательно всматриваясь в ее лицо. – По характеру раны я бы не догадался.

– Я сейчас не могу объяснить. Прошу вас! Пожалуйста! Он упал на камни!

Кристиан понимал, что она лжет. И кажется, догадывался почему. Ему не было дела до конфликта между птицеловом и святым отцом. Ведь ему не раз приходилось подчищать за подобными врагами. Если дело не касается ордена, то ему решительно все равно. Мария смотрела ему прямо в глаза, и от ее взгляда он трепетал, как листок на ветру.

– Синьорина, пройдет несколько дней, прежде чем мы поймем, поправится ли он. Я бы хотел пригласить вас во двор, чтобы вам не приходилось ждать тут на жаре…

– Все в порядке. Если можно, я приду еще вечером.

От этой мысли его обдало радостным теплом.

– Разумеется.

Он не сводил с нее глаз, пока она не исчезла из виду.

Жандарм Биргу организовал интенсивные поиски вероятного убийцы. Его люди проследили за кровавым следом, который тянулся от башни и исчезал в районе гавани. Судя по крови и кускам плоти на железных зубцах, человек был сильно ранен. Когда развязали дозорного на башне, он был все еще пьян и ничего путного не вспомнил. Если кто-то что-то и видел, то либо был не в состоянии связать двух слов, либо боялся быть втянутым в страшную историю. Даже остолопы-стражники на городских воротах не заметили ничего подозрительного. Арбалет был обнаружен в кустах рядом с башней, но принадлежать он мог кому угодно.

Оборванная веревка объясняла, почему стрелявший промахнулся. На самом деле и жандарм, и епископ подозревали, что истинной мишенью был не викарий, а сам епископ. Ведь Сальваго прибыл в город совсем недавно и вряд ли успел нажить себе такого заклятого врага.

В поисках раненого мужчины жандарм посетил Санту-Спириту в Мдине, а также больницу итальянского ланга возле тюрьмы для невольников – все безрезультатно. В конце концов он решил наведаться в лазарет ордена. Несмотря на полное отсутствие у жандарма юридических полномочий в стенах ордена, лазарет никогда не отказывал в помощи следствию.

Обменявшись с жандармом любезностями, инфирмарий позвал Кристиана де Вриса, лечившего Сальваго.

– Я только что осмотрел викария, – сказал Кристиан. – Ранение болезненное, но не угрожающее жизни, если, конечно, не присоединится инфекция. Он много спит. Если все пойдет хорошо, он пробудет здесь еще день или два, после чего его можно будет перенести в епископский дворец.

– Слава Богу! – произнес жандарм и перекрестился. – А теперь я хочу спросить вас, не обращался ли к вам мужчина с серьезными повреждениями?

Кристиан взглянул на инфирмария, и тот одобрительно кивнул.

– Таких было пятеро, – сказал Кристиан. – Двое рыцарей, один из немецкого ланга, другой из итальянского. Оба с глубокими ножевыми ранениями, нанесенными друг другу во время уличной драки. Портовый рабочий со сложным переломом ноги: узел ослаб и его ударило углом ящика. Кузнец, которого лягнула взбесившаяся лошадь. Наконец птицелов из прихода Зуррик. – Кристиан посмотрел жандарму в глаза. – Во время охоты он неудачно упал и приземлился на острые камни.

– Я бы хотел увидеть кузнеца и птицелова, почтенный господин, – сказал жандарм.

Кристиан улыбнулся чуть более любезно, чем того требовали правила приличия, поскольку жандарм не имел права что-либо здесь смотреть.

– Бесполезно, сир. Кузнец скончался. Птицелов сейчас без сознания, но он не может быть тем, кого вы ищете. – Кристиан сам удивился, насколько легко дались ему эти слова. – Когда я зашивал его, то удалил из раны обломки камней и остатки морских водорослей. В качестве питания для ослов он подошел бы лучше, чем убийца.

Жандарм рассмеялся:

– Отлично, сир! Поскольку на нашей решетке водорослей не обнаружено, думаю, вы правы. Наверняка тот, кого мы ищем, уже лежит мертвый где-нибудь в поле. Рано или поздно мы обнаружим его кости.

– Бог в помощь, – произнес Кристиан.

– Да, на все воля Божия, – ответил жандарм.

День уже был в самом разгаре, когда Кристиану удалось ненадолго выйти. Он отчаянно нуждался в сне, но времени не хватало даже на короткий дневной отдых. Вместо этого он решил прогуляться, чтобы немного взбодриться. Свернув на улицу позади лазарета, Кристиан направился к стене, выходящей на залив Калкара-Крик. Свежий северный ветер растрепал его волосы. Кристиан глубоко вдыхал соленый воздух. Отсюда был виден форт Сант-Эльмо и вершина Шиберраса. Кристиан прислонился к стене. Мысли неслись вскачь.

Он не слышал, как к нему приблизилась женщина. Она внезапно вышла из тени и встала позади него. Лицо ее скрывала вуаль.

– Я ждала у ворот, но чуть вас не пропустила. Рада, что вы отправились этой дорогой.

Выдернутый из своих мыслей, Кристиан вздрогнул. Он знал, что увидит ее вновь, но не думал, что так скоро. Он быстро оглядел улицу. С этой стороны лазарета редко появлялись люди, по крайней мере, поблизости точно никого не было, а значит, никто не мог услышать их разговор.

– Мне очень жаль, что ночью так вышло, баронесса, – сказал он. – Я был не прав.

– О чем тут сожалеть. Если я правильно помню, вы совершенно нагло убежали, прежде чем что-то успело произойти. – Она явно поддразнивала его.

– Я вовсе не хотел быть грубым. Вы сами знаете, что произошло.

– Разумеется. И я признательна вам за то, что вы лечите моего брата.

Кристиан поднял брови:

– Викарий – ваш брат?

– Да, и я рада, что в столь трудный час он оказался в самых надежных руках, – жеманно улыбнулась она. – Но теперь в вашем внимании нуждаюсь я. Как вы смотрите на то, чтобы встретиться вновь в том самом месте на берегу? Завтра утром.

– Я не могу.

– Разумеется, я все понимаю. У вас уже назначено дежурство. Тогда вечером или послезавтра утром, когда вам будет угодно.

– Нет.

– Я уверена, вы можете выбрать момент…

– Баронесса, простите меня. Но даже если бы мог, я бы не пришел. Я не смогу встретиться с вами вновь ни при каких обстоятельствах.

– Все дело в вашем обете?

Кристиан начал терять терпение:

– Держитесь своих обетов, баронесса, а мне предоставьте следовать моим!

Он ожидал, что она рассердится, но этого не произошло.

– Вам так идет ваша дерзость, фра де Врис, – улыбнулась она. – Мне казалось, вы уже нарушили ваш обет, когда мы целовались прошлой ночью. Я не сдамся так легко.

– В таком случае вы лишь впустую потратите время. Прощайте!

Он зашагал обратно в лазарет, зная, что она смотрит ему вслед. Кристиан вдруг осознал, что баронесса даже не поинтересовалась состоянием своего брата.

Поборов нахлынувшую усталость, он снова принялся за работу. Чем ближе к вечеру клонился день, тем чаще старался Кристиан проходить мимо окна возле умывальника, всякий раз выглядывая на улицу. Через некоторое время он поймал себя на том, что смотрит в окно почти непрерывно.

Женщина, которую он надеялся там увидеть, появилась в сумерках, а потом еще раз на рассвете. И каждый раз он спешил выбежать ей навстречу. При этом неизменно чувствовал себя глупцом, однако минуты общения с ней тут же стирали всякое смущение. И всякий раз стоило ей только уйти, как он торопился к окну, чтобы проводить ее взглядом.

Слуга, которого Антонио Бука приставил следить за своей женой, сообщил, что снова видел рыцаря, на этот раз у обержа. Бука долго надеялся, что все это окажется галлюцинацией, страшным сном, но теперь больше не мог закрывать глаза на правду. Он метался из угла в угол, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает ярость. Бука расколотил зеркало и перевернул тяжелый буфет, перебив всю посуду. Ему хотелось убить ее. Нет, он бы никогда этого не сделал. Он любил ее. Представляя себе Анжелу в объятиях другого мужчины, он задыхался, перед глазами все плыло. Он запрет ее дома. Она никогда больше не покинет особняк. Нет, тоже не то. Она слишком решительная. Такого обращения она не потерпит. Бука совершенно не знал, что с ней делать.

А что с рыцарем? Можно довести до сведения великого магистра, известного своей беспощадностью и жесткостью по отношению к тем, кто нарушает обеты и дисциплину. Да, так и надо поступить. Де Врис вылетит из ордена, а то и вовсе окажется за решеткой. Но если наказать его чужими руками, не почувствуешь удовлетворения. Более того, весь мир узнает о том, что он рогоносец. Нет, великого магистра лучше в это не втягивать.

Антонио Бука уже много лет ни с кем не сражался. В последний раз он дрался на ножах, дело было на Сицилии, когда на его карету напали разбойники. Тогда они с кучером взяли верх в кровавой схватке, убив двух мерзавцев и запугав еще двоих так, что они в страхе бежали. С тех пор годы смягчили его нрав, однако он по-прежнему оставался сильным и крепким мужчиной, способным на многое. И он знал человека, который мог ему помочь, – одного дикого грека, раньше служившего наемным солдатом на венецианской военной галере. Сейчас он работал в Мдине на конюшне барона Ла Рекона.

Бука отправил за ним слугу.

Щеки Марии полыхали жаром смущения. Она была огорчена тем, что Якобус узнал о Сальваго, однако его реакция казалась ей единственной логичной. Он сделал то, что должен был сделать ее отец годы назад. Она жалела лишь, что покушение не удалось. Теперь, помимо беспокойства за здоровье Якобуса, она ощущала досаду из-за того, что он промахнулся и только вскрыл старые раны, и с этим ничего не поделать.

До того как Якобус предпринял покушение, она не знала, как быть с Сальваго. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя безнаказанным, чтобы думал, будто она забыла или простила его. Она никогда не стала бы убегать от него, но не была уверена, что смогла бы дать ему отпор. Для того чтобы принять решение, ей требовалось время. А теперь Якобус вырвал инициативу у нее из рук. Да и вообще, глупо думать, что ситуация когда-либо была в ее руках.

Она поговорила с Еленой, Фенсу и Элли, пытаясь решить, как ей поступить. Если Сальваго узнает, что произошло, – а почему бы ему об этом не узнать? – все жители пещеры догадывались, какой ужас их ждет. Жаркий вихрь его гнева годами раньше, когда он еще был капелланом, покажется легким бризом по сравнению с разрушительным тайфуном, на который способен викарий. Никто из них даже представить себе не мог, какой властью он обладал.

Им никак не удавалось прийти к согласию. Елена боялась за Моисея и хотела бежать. Фенсу был категорически против. Он считал, что укрыться от Сальваго можно только на Сицилии или еще дальше, а подобное путешествие им не осилить. Мария молчала, боясь, что любые ее слова окажутся неверными или обидят других.

В конце концов было решено остаться в Мекор-Хаким. Теперь их безопасность во многом зависела от рыцаря де Вриса – узнает ли он правду и как поступит с ней.

Де Врис.

Мария не находила объяснения и не доверяла чувству, которое у нее возникало в присутствии этого человека. Он был для нее чужаком, рыцарем французского ланга, члены которого славились своей надменностью и высокомерием. Возможно, он не так плох, как остальные, но все-таки он рыцарь. Она ненавидела их бóльшую часть своей жизни, с тех пор как они бросили Нико на произвол судьбы. Они всегда действовали в собственных интересах, не заботясь о других. Более того, они ненавидели Мальту и строили здесь укрепления лишь потому, что боялись нападения турок, а вовсе не для того, чтобы защитить мальтийцев, которых открыто презирали.

Несмотря на все это, ее так и тянуло на улицу, где располагался лазарет. Ей нравилось сидеть там с книжкой и ждать. Вопрос заключался в том, ждала она новостей о Якобусе или мужчину, который ей эти новости сообщал. Всякий раз, когда у ворот лазарета возникало движение, она вскидывала взгляд, не поднимая головы, в надежде увидеть его черную монастырскую каппу с вышитым крестом.

Марию никогда раньше не заботило, как она выглядит. Проводя рукой по волосам, она редко смотрелась в зеркало Елены. Почему-то такие вещи не казались ей важными. Но нынешним утром она не только взглянула на себя в зеркало, но и одолжила у Елены расческу. А потом долго и тщательно выбирала наряд. Впервые в жизни пожалела, что у нее нет туфель. Интересно, во Франции все женщины ходят в обуви или только богачки? Несмотря на свой обет бедности, Кристиан де Врис определенно происходил из состоятельной благородной семьи, как и все рыцари. Возможно, до Мальты он никогда не встречал босоногих женщин.

Она с досадой отогнала от себя такие мысли. Якобус лежал при смерти, все ради нее. Как могла она думать о туфлях?

К тому же она даже не знала этого Кристиана де Вриса. Почему он вдруг возымел над ней такую власть? Она никогда ни в чем не сомневалась, а теперь все ее принципы неожиданно куда-то испарились. Она видела его всего пять раз, и с каждым разом становилось только хуже.

Вот он приближается. Мария сделала вид, что с головой погружена в книгу, хотя на самом деле не могла прочесть ни слова, а потом, когда он оказался перед ней, изобразила удивление. Она видела, как он просиял, едва заметив ее. Мария остро ощущала его присутствие, как и свое присутствие рядом с ним. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы следить за его словами.

Он поведал ей о состоянии пациента, которое оставалось неопределенным. Она поблагодарила его за заботу. А потом какие-то слова о Якобусе заставили ее снова разозлиться на себя. Он упомянул доставку важного для него груза. В частности, должна была прибыть венецианская живица, которую он использовал для перевязок Якобуса.

– Если нам повезет, галера скоро прибудет, – сказал он.

– Не понимаю, почему вашему ордену так нужны галеры, когда все его рыцари уверены в том, что умеют ходить по воде.

Она тут же пожалела о своих словах, а он ответил серьезно и грустно:

– Я тону всякий раз, когда пытаюсь это сделать, особенно если при мне оружие, а вот другие действительно ходят по воде.

За последние несколько дней подобные словесные дуэли случались не раз, особенно когда у нее резко менялось настроение. Должно быть, он находит меня сумасшедшей. Но сейчас Марии понадобилась вся ее сила воли, чтобы не улыбнуться. Она злилась на себя за то, что ему удавалось раз за разом пробивать ее враждебность.

Каллус зашел к Кристиану поинтересоваться здоровьем пациента, и Кристиан, как обычно, воспользовался случаем расспросить его о Марии Борг.

– Я встречал ее несколько лет назад, когда лечил ее мать. Мария была еще совсем девчонкой. Она знала, что я ищу сокровища. Кто только надо мной не смеялся из-за этого! Все дети обсуждали мою странность, и Мария тоже. Я рассказывал ей разные истории. Она просила взять ее с собой, хотела помочь, но отец строго-настрого запретил ей. Ее мать умерла, а отец жив. Он строитель. Дочь работает на него, или, скорее, он на нее. Это долгая история. Мне кажется, время от времени орден тоже пользуется его услугами. За прошедшие годы я не раз встречал ее. У меня на глазах она выросла и превратилась в удивительную девушку. У тебя ведь к ней совсем не медицинский интерес? – Каллус подмигнул ему, но Кристиан проигнорировал последнюю реплику.

Он расспросил инженера ордена о строителе Борге. Час спустя Кристиан стоял, стараясь не выделяться из толпы, на многолюдной улице и наблюдал за ней. Он видел эту стройку только издалека, никогда на обращал на нее внимания и уж точно никогда не замечал здесь ее. Это был один из многочисленных вечных проектов великого магистра, пытающегося укрепить остров, который во многих местах был еще настолько уязвимым, что даже обычная банда корсаров могла прорвать оборону. Этот конкретный объект был не очень большим, но работа вовсю кипела. Команда плотников укрепляла часть восточной стены Биргу и достраивала еще один бастион. Рабы из тюрем ордена подвозили на телегах, запряженных мулами, песок из Сенглеа и известняк из карьеров. Каменотесы обрабатывали камни внизу, а остальные рабочие укладывали их сверху на стены.

Сначала Кристиан ее не заметил. Он засмотрелся на работу, восхищенный тем, как с помощью примитивного поворотного крана каждый камень поднимают на нужную высоту. Самое удивительное заключалось в том, что краном управлял раб, ходивший внутри загона, откуда шел канат, натянутый на несколько роликов, с зацепом наверху. Один-единственный раб, двигающийся внутри загона, мог поднять камень, во много раз превосходящий его по весу, а благодаря шкворню камень легко вставал на нужное место у раба над головой. Ничего подобного Кристиан в жизни не видел.

Наконец он заметил ее. Мария стояла на вершине толстой стены рядом с каменщиком и с помощью отвеса проверяла вертикальность конструкции, над которой тот работал. Кристиан с интересом наблюдал, как меняется выражение лица мужчины. Пока Мария, перегнувшись через стену, опускала отвес, его лицо оставалось жестким и сердитым. Но как только она повернулась к нему, его взгляд тут же смягчался. Мария что-то сказала, он кивнул и присоединился к другим рабочим. Она начала что-то оживленно обсуждать с тележным мастером, а затем выкрикнула указания рабочим, которые двигали лебедки, перемещая огромные грузы известняка и раствора. Чаще всего она заговаривала с коренастым мужчиной, судя по всему своим отцом, а еще время от времени разглядывала большой лист бумаги, разложенный на земле и прижатый камнями с четырех сторон. Скорее всего, это был план, составленный инженером ордена.

Кристиан был поражен. Она читала не только книги, но и план; не только разбиралась в составе строительного раствора, но и умела найти подход к мастерам так, что они ее слушались. Он думал, что на такое способна лишь женщина, вооруженная аркебузой, однако единственным оружием Марии была ее манера держаться. Казалось, она искренне увлечена тем, что делает, и поглощена работой. Солнце играло в ее волосах. Он мог бы любоваться ею весь день, но ему пора было возвращаться в лазарет. Кристиан как раз собрался уходить, когда она вдруг подняла глаза, заметила его и встревожилась. Бросив бумаги, она побежала вдоль стены, буквально слетела по деревянной лестнице на низкий помост, а потом по еще одной лестнице на землю и побежала ему навстречу, подняв босыми ногами облако пыли. Ее лицо стало бледным как мел.

– Фра де Врис! Что-то случилось? С ним все в порядке?

Кристиан чувствовал себя ужасно. Он вовсе не хотел, чтобы она его заметила.

– Нет, ничего. Простите, что напугал. С Якобусом все в порядке. Он без сознания, но дышит уже свободнее.

– Чудесно. Но тогда… – Она с недоумением посмотрела на Кристиана.

– Я просто… гулял. Проходил мимо и…

Это было шаткое объяснение. Отсюда ни одна улица не вела к городским воротам, поблизости не было ни одного здания, принадлежащего ордену.

У него не имелось ровным счетом никаких причин находиться здесь, кроме желания увидеть ее, и они оба это прекрасно знали.

Он почувствовал, как краснеет.

– Я расспросил о вас Жозефа, – признался он. – Просто хотелось увидеть собственными глазами. Жозеф сказал, что вы работаете на стройке и что на вершине стены вы смотритесь как мастер, руководящий возведением пирамид для фараонов. Мне стало любопытно. Неужели это правда?

– И как? – улыбнулась она.

– Думаю, мастер не обошелся бы без хлыста. А вы обходитесь.

Она пожала плечами:

– Они слушаются меня не потому, что им так нравится, а потому, что у меня кубышка с деньгами.

Мария заметила, что Кристиан заинтересовался подъемным устройством, и позволила ему взглянуть поближе.

– На самом деле все просто, – сказала она. – Старое, почти забытое изобретение. Один инженер одолжил мне книгу о строительстве собора во Франции. Там я нашла доходчивое описание подобного устройства. Я сделала чертеж. Один из отцовских плотников построил его из обломков старой галеры, брошенной орденом. Корпус оказался прогнившим, но я отобрала фрагменты, которые все еще можно было использовать. Я договорилась с орденом: они нам галеру и древесину, из которой она построена, а мы им возведение крепостного вала у форта Сант-Анджело. Инженер ордена сказал, что наше устройство гораздо лучше лебедки. Оно разбирается за два часа и перевозится на телегах куда угодно. Не везде его можно применить, но там, где можно, мой отец проделывает вдвое больше работы за половину времени.

– Неоднозначное благо для его людей. И все это по вашему чертежу, вычитанному в книге!

– А что, это так странно?

– Ну… в общем, да.

– Странно, что женщина смогла в этом разобраться, фра де Врис, или что человек мог такое изобрести?

Он рассмеялся:

– Да, что-то от фараоновых мастеров в вас определенно есть. А теперь вам пора возвращаться к вашим пирамидам.

Кивнув на прощание, он повернулся, чтобы уйти.

– Фра де Врис! – окликнула она его.

Он обернулся:

– Синьорина?

– Можно мне прийти нынче вечером? Проведать Якобуса?

Его взгляд был красноречивее любого ответа.

Глава 32

Карета епископа выехала из двора лазарета и свернула на узкую улочку. Сальваго с перевязанным плечом чопорно восседал на подушке. Весь короткий путь до дворца посланные капитаном делла верга стражники шли впереди кареты, загоняя людей в дома. Во дворце врачи прелата должны были оказывать ему всю необходимую помощь. Хирург ордена Кристиан де Врис осмотрел Сальваго на прощание. Время близилось к обеду. Сальваго покидал лазарет без всякой шумихи, никто больше из ордена не пожелал ему счастливого пути и скорейшего выздоровления. Он знал: кобры в своем гнезде всегда рады избавиться от мангуста.

Горожане приветствовали проезжающего викария, он махал им в ответ. Карета была на середине многолюдной площади, когда вдруг остановилась.

– Прошу прощения, дон Сальваго, – сказал кучер. – Сбруя разболталась. Я мигом!

Сальваго старался не обращать внимания на пульсирующую боль в плече. Больше всего ему хотелось, чтобы эта короткая, малоприятная поездка поскорее закончилась. Он с нетерпением ждал того мгновения, когда окажется в прохладе и покое дворца. На площади царила удушающая жара. Пахло потом, громко и грубо кричали торговцы. Осмотрев кишащую людьми площадь, Сальваго заметил фра де Вриса, который, вероятно, покинул лазарет сразу вслед за ним. Он с кем-то разговаривал. Рыцарь загораживал вид, поэтому Сальваго не мог разглядеть, с кем именно. Потом фра де Врис сделал шаг в сторону, чтобы пропустить торговца с груженой тележкой.

Сальваго вытянул шею, чуть не порвав бинты.

Она увидела его в то же мгновение, взглянув мимо Кристиана прямо на карету. Они буквально сцепились взглядами.

При виде ее у него внутри как будто что-то лопнуло, и наружу вылезли все демоны, которых он считал надежно погребенными.

Она была прекрасна как никогда.

На короткий миг он увидел в ее глазах нечто большее, нежели просто ненависть или гнев. Это было лишь мимолетное выражение, беглая тень, накрывшая лицо. Но этого оказалось достаточно. Теперь викарий видел этот взгляд часто и хорошо его знал.

Взгляд, полный страха. Безошибочного, животного страха.

Это весьма озадачило викария. Откуда у нее этот страх?

Конечно, тут возможно простое объяснение. После того, что между ними произошло, она могла бояться, что он снова набросится на нее. Или чуть глубже – она боялась викария, как боялись его все мужчины и женщины.

Но он знал Марию Борг. Она была твердой и непоколебимой, как мальтийские скалы. Даже девочкой она не давала себя запугать. Он никак не мог забыть, как спокойно она стояла над дорогой в Мдину, когда пыталась убить его. Надо сказать, промахнулась она совсем чуть-чуть. Вспомнив тот случай, он рассеянно потрогал маленький шрам, скрытый под пилеолусом. Видя, что оружие дальше бесполезно, она принялась подбирать с земли камни и кидать в него. Нет, сейчас она должна была стоять с дерзким, вызывающим видом. А если бы он попытался приблизиться к ней, она пустила бы в ход ногти.

Да, даже будучи девочкой, Мария Борг была достойной противницей. Ему пришлось пустить в ход все свои умения и навыки, чтобы одолеть ее. Но и тогда она сдалась, лишь когда угроза нависла над ее друзьями. Вряд ли такая девочка превратилась в мягкую, напуганную женщину.

И тут его осенило.

Ведь в этом вся Мария Борг, вот он – ключ к ее уязвимости. Она бы никогда не испугалась за себя. Только за другого человека.

Ну разумеется.

Это она стоит за покушением. Она по-прежнему жаждет отмщения. Она не сама выпустила гарпун, но точно знала, кто это сделал.

Да. Этим, и только этим можно было объяснить ее страх.

Капитан делла верга сказал, что стрелявший серьезно ранен, а теперь простолюдинка Мария Борг разговаривает с хирургом ордена шевалье де Врисом. Поскольку она не блудница, сцена эта столь же невероятна, как если бы с королем заговорила собака.

Разумеется, это не может быть совпадением. В них Сальваго не верил.

Возможно, прямо сейчас в лазарете лежит убийца. Может быть, даже сам член ордена. Вероятных вариантов множество, и не все они умещаются в мотив мести.

Возможно, заговор против Церкви и ее слуг.

Или ересь.

Кучер закончил возиться со сбруей и снова занял свое место.

– Домчимся за пару минут, ваше преосвященство, – извиняющимся голосом произнес он.

Сальваго даже не услышал его. Все мысли викария были заняты задачами, которые ему теперь предстояло решить.

Были специальные люди, ведущие наблюдение, и были люди, которые собирались в полночь, люди, которых приглашали в темные залы в подвале епископского дворца, где они в страхе перешептывались, выдавая тайны в обмен на спасение души.

Когда она появилась у лазарета на следующее утро, Кристиан сразу же вышел поприветствовать ее. В руках он держал яркий холщовый сверток с едой. Обогнув здание лазарета, они устроились на каменном ограждении с видом на бухту. В свертке оказались фрукты и сыр, по качеству превосходящий любой сорт из тех, что она когда-либо приносила в орден.

– Похоже, репутация ордена вполне заслуженна. Я слышала, что пациентов здесь кормят лучшей едой, – сказала она. – Надеюсь, вы не отняли это у какого-нибудь пациента?

– Пока тот спал, – с улыбкой ответил Кристиан. – К тому же он весит уже двадцать стоунов, с него не убудет.

Он поведал отличные новости о Якобусе. Лихорадка, которой они так опасались, обошла пострадавшего стороной. Повязка на груди хорошо держалась.

– Теперь он чаще бывает в сознании, – сказал Кристиан. – Спрашивает о вас.

Даже в полубредовом состоянии Якобус постоянно твердил ее имя с того самого дня, как его поместили в лазарет.

– Как бы мне хотелось его увидеть. Пожалуйста, передайте ему, что я… Передайте ему от меня привет.

– Обязательно передам.

Кристиану вдруг захотелось спросить, кем ей приходится Якобус. Он почти ничего не знал ни о нем, ни о Марии, а ведь он солгал ради нее. Имеет он право узнать чуть больше?

– Почему Якобус это сделал? – спросил он спокойным тоном.

– Что – сделал?

– Я видел решетку, на которую он упал, у самой башни. До сих пор удивляюсь, как ему удалось выжить.

– Не понимаю, о чем вы. – В ее взгляде читалась паника. – Я же вам рассказывала, что случилось.

– Все в порядке. Жандарм уже приходил.

– И вы?..

– Рассказал ему о падении на камни? Да.

Она вздохнула с облегчением:

– Благодарю вас!

Некоторое время она молча ела.

– Если вы все знали, почему сказали так, как я попросила? Почему вы солгали ради меня?

– Справедливый вопрос, на который, боюсь, у меня пока нет ответа. А почему вы попросили меня солгать?

– Потому что он демон, а не священник. Демон в костюме викария. Якобус лишь попытался убить злодея. Он не должен страдать за это.

– Полагаю, среди рыцарей ордена найдется немало тех, кто разделяет такой взгляд на викария, однако мало кто решится стрелять в него, руководствуясь лишь этими соображениями.

– Они не знают его так хорошо, как я. К сожалению, я не могу вам сейчас объяснить. Мне остается лишь молиться о том, чтобы вы и дальше защищали Якобуса и поверили в то, что совершаете благородный поступок.

– Довольно серьезное заявление для того, чтобы просто принять его на веру.

– Да, и гораздо более серьезное, чем то, о чем я имею право у вас просить. Я перед вами в долгу, фра де Врис.

– Ну, учитывая, что я могу закончить свои дни в подземных темницах инквизитора… Как вы думаете, будет не слишком нагло с моей стороны попросить вас звать меня Кристиан?

Она улыбнулась:

– Нет. Спасибо вам, Кристиан де Врис.

Когда она ушла, он еще какое-то время сидел один. Инстинктивно он ей верил. Он немного знал о Сальваго и его прошлом и решил, что до переезда на Мальту викарий подверг гонениям дорогого Якобусу человека, возможно, на Сицилии или в Италии. Кристиан по-прежнему не знал, кем Якобус приходится Марии, и боялся, уж не любовником ли.

Кристиана обеспокоило то, насколько легко он солгал ради нее, и то, насколько красноречиво это говорило о том, как он ею очарован. Он совсем не хотел испытывать свои обеты искушением. Жизнь его была полноценной и богатой, и он не собирался ее усложнять ни с баронессой, ни с простолюдинкой. Наверное, ему стоило сходить в церковь.

Но вместо этого все, чего ему хотелось, – лишь доставлять ей радость, делать ее счастливой. Он бы с удовольствием пригласил ее в лазарет, но это было совершенно невозможно. В больничных палатах могли находиться только больные и те, кто врачевал тело и душу, и…

Разумеется!

Его посетила идея, достойная Бертрана. Это означало нарушить все правила лазарета и ордена. Подобное нарушение, если кто-нибудь его обнаружит, могло иметь далекоидущие последствия. Но Кристиану было все равно, и он знал, что, несмотря на опасность для самой Марии, она пойдет на это. Он уже начал понимать масштаб личности этой женщины.

Кристиан заглянул в перевязочную, где хранились холстины, чтобы взять то, что ему было нужно. А потом вернулся в палату и принялся за работу, ловко орудуя ножом, иглой и хирургической нитью. Шить из ткани оказалось в разы труднее, чем зашивать кожу, однако результатом он остался доволен.

Вечером она с любопытством взглянула на сверток в его руках.

– Вы по-прежнему хотите увидеть его? – спросил Кристиан.

– Конечно! Я думала, это невозможно.

– Способ, честно говоря, рискованный, – признался Кристиан. – Но он единственный. Наденьте вот это и ждите меня здесь в полночь.

Башенные часы как раз пробили полночь, когда сестра кармелитка проследовала за Кристианом через крытую галерею к воротам. Стражник взглянул на них без всякого интереса. Они пересекли большой двор, где находился огромный резервуар с дождевой водой, возникший еще в те времена, когда камень для строительства лазарета только добывали. Во дворе росли благоухающие апельсиновые деревья, а рядом с резервуаром был разбит небольшой огород. Пройдя мимо увитых плющом колонн и дальше через трапезную, мимо прачечной и кладовых, они в полной тишине преодолели два лестничных пролета и вошли в одну из палат в конце здания.

Это было просторное помещение. Вдоль обеих стен под четырехгранным сводом, сохраняющим прохладу, тянулись длинные ряды коек. В конце палаты располагалась небольшая молельня. Было тихо, если не считать чьего-то храпа и негромких стонов. На стенах тускло горели фонари. Мария прошла мимо рядов кроватей и остановилась возле Якобуса. Его грудь и плечо были туго забинтованы. Она взяла его за руку. Глаза Якобуса были открыты, но смотрел он с отсутствующим видом. Она наклонилась над ним и что-то прошептала. Поцеловала его в лоб. Один из цирюльников-помощников, обучающийся хирургии и работающий в палате по ночам, озадаченно взглянул на Кристиана.

– Она знала его родителей, – прошептал Кристиан, как будто это что-то объясняло.

Будущий хирург неуверенно кивнул и занялся своими делами.

Кристиан отошел в другой конец палаты, чтобы не смущать Марию. Он не сводил с нее глаз. Ему было не по себе оттого, что она так открыто демонстрирует свою нежность к птицелову. У него даже в груди закололо, когда она поцеловала Якобуса. Кристиан никак не мог понять, для кого предназначен этот поцелуй – для брата, любовника или мужа, но и не решался спросить об этом Каллуса. Задать такой вопрос значило согласиться, что он испытывает к ней некие чувства, а в этом он был не готов признаться даже себе.

Мария стояла на коленях и молилась, когда Якобус очнулся. Он осмотрел полутемную палату, затем взгляд его переместился на монашенку, державшую его за руку. Он зажмурился, а потом широко открыл глаза – он узнал ее. Якобус попытался сесть, но тут же повалился на подушки.

– Мария? Это ты? Или я уже в раю?

– Ты в лазарете. Живой. – Она сжала его ладонь и убрала прядь волос с его лба. – Ох, Якобус, не надо было тебе этого делать!

– Он мертв? – хрипло прошептал Якобус.

– Нет.

– Ты права! – Лицо Якобуса исказила гримаса. – Черт бы его побрал! Значит, я подвел тебя. Но во второй раз я не промахнусь.

– Второго раза может не быть. Оставь все как есть.

– Ни за что! Он надругался над тобой!

– Это было давно. И это не твоя битва.

– Это моя битва! – Он тяжело задышал. – Я хочу жениться на тебе, Мария. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

К лицу ее прилила кровь.

– У тебя жар, – сказала она срывающимся голосом.

– Я понимаю, о чем говорю!

– Мы можем поговорить об этом позже.

– А я хочу сейчас. Ты меня вообще любишь?

– Конечно, Якобус. И ты об этом знаешь.

– Как брата? Или как мужчину?

Она снова пожала его руку:

– Я сама не знаю, чего хочу. Точно хочу, чтобы ты поскорее отсюда выбрался. Хочу, чтобы тебе ничто не угрожало. А потом можно будет и поговорить.

Заметив стоящего чуть поодаль Кристиана, Якобус помрачнел:

– Он арестует меня сразу же, как вылечит? Его друзья уже готовят виселицу?

– Нет-нет. Он друг.

– Рыцарь? Друг? Как такое возможно?

– Он спас тебе жизнь, Якобус. Он знает, что ты совершил.

– Ну тогда я пропал.

– Нет. Он уже солгал ради тебя. Ты должен довериться ему. – Она проинструктировала Якобуса, что говорить, если будут спрашивать, где он поранился, и он кивнул с очевидным недоверием; его снова одолела слабость. – А теперь спи, дорогой Якобус!

Мария встала, нежно пожала его руку и снова поцеловала в лоб. Потом повернулась к Кристиану и кивнула ему. Он заметил слезы в ее глазах. Он вывел ее из палаты, и они спустились на первый этаж. За воротами они переместились в тень.

– Спасибо, Кристиан! За все, что вы для меня делаете.

Неожиданно он поймал себя на том, как ему приятно, что она назвала его по имени. Он не мог отвести от нее глаз.

Так они стояли в неловкой тишине.

– Думаю, мне пора домой, – наконец произнесла она.

– Уже так поздно. Я вас провожу.

– Я прекрасно дойду сама.

Это прозвучало чуть резче, чем она хотела.

– Уверяю вас, вы можете совершенно меня не бояться.

– Я вас не боюсь, – честно ответила Мария.

Зато боюсь себя, подумала она.

– Как вам будет угодно. Я прекрасно пойму, если вы предпочтете идти в одиночестве. Только вот моя матушка никогда не простила бы мне, что я отказался проводить монашенку до дому.

Мария рассмеялась. Она уже и забыла. Стянув накидку с головы, она отдала ее Кристиану. Тряхнула головой, чтобы поправить волосы.

– Дело не в этом. Просто это довольно далеко.

Мария надеялась, что теперь ее аргумент звучит не столь убедительно.

– Для меня это удовольствие.

Они побрели по тихим улочкам Биргу. Сейчас здесь не было ни души, если не считать кошек, снующих в поисках пищи. Звук его сапог отражался гулким эхом от высоких стен. Со стороны гавани послышался корабельный гудок. До самых городских ворот они шли молча, не в состоянии думать ни о чем, кроме присутствия друг друга.

Оказавшись за городом, они разговорились, сначала тихо и нерешительно, а потом все более оживленно, как будто ощутили свободу на открытых пространствах. Он рассказывал ей о Париже, о своем загородном родовом имении, шато де Врис. Развлекал ее байками от Бертрана и описывал жизнь ордена. Посвящал в тонкости хирургии и подтрунивал над собой. Она задавала множество вопросов и смеялась над ответами. Он удивлялся тому, как ей удается вызвать в его памяти давно забытые события прошлого: сказку о двухголовом змее и короле, путешествие на деревянном плоту по Сене, знаменитый Булонский лес, где семья де Врис с разрешения королевского дома Валуа охотилась на дичь.

Сначала Мария почти не говорила о себе, но постепенно начала раскрываться. Она рассказала Кристиану о Нико и о своих книгах. Сейчас их было одиннадцать, и все эти книги она знала наизусть. Он спросил, где она научилась читать. Не найдя, как увильнуть от ответа, она просто сказала:

– Меня научил священник.

Время пролетело быстро, и они сами не заметили, как дошли до рожкового дерева, обозначающего потайной вход в пещеру. Ни тот ни другая не были готовы расстаться. Не сговариваясь, они медленно побрели дальше. Сойдя с дорожки, они начали двигаться осторожнее. Луна проливала на землю тусклый серебристый свет, настолько слабый, что Мария решила взять Кристиана за руку, чтобы он не споткнулся в незнакомом месте. Она повела его вниз по склону с пастбищами к маленькому песчаному пляжу. Кристиан расстелил на земле свою монастырскую каппу, и они сели, прислонившись спиной к скале. Под шум прибоя они рассматривали необъятный звездный амфитеатр, наблюдая, как звезды постепенно гаснут на сизом фоне предрассветного неба. Морской воздух был прекрасен и свеж. Волшебная, чарующая ночь, в которой все чудесно – нет ни голода, ни жажды, ни жары, ни холода, лишь переливающийся поток слов и общего смеха.

Когда они осознали, сколько прошло времени, солнце уже поднялось над горизонтом.

– Как любезно с вашей стороны проводить меня домой, – сказала Мария. – Но боюсь, из-за вас я опоздаю на работу. Прошу вас проводить меня обратно в Биргу, фра де Врис. Меня ждет отец.

Она даже не остановилась возле Мекор-Хаким. Теперь они шли еще медленнее, чем ночью, – оба были в этом уверены – и все же каким-то магическим образом преодолели то же расстояние намного быстрее. У городской стены они задержались, чтобы продлить минуту расставания. Кристиану безумно хотелось заключить Марию в свои объятия. По ее взгляду он видел, что ей тоже этого хочется. Ему стоило больших усилий взять себя в руки и отправиться дальше к воротам. Он проводил Марию до стены, которую строил ее отец. Обернувшись, она посмотрела ему в глаза и неохотно произнесла:

– Лучше нам расстаться здесь. Спокойной ночи.

– Или, скорее, с добрым утром.

Она поспешила к лестнице, где стоял ее отец, который уже заметил дочь. Он тут же напустился на нее, бросив на Кристиана враждебный, подозрительный взгляд.

Кристиан смотрел ей вслед, пока Мария не поднялась на вершину стены, где ее тут же окружили рабочие, засыпав вопросами и проблемами. Она стояла, не замечая их, ее взор был прикован к Кристиану. Они долго смотрели друг на друга, наслаждаясь мгновением.

В лазарет Кристиан возвращался как в тумане.

На этот раз сомнений быть не могло. Он прошел прямиком в молельню и опустился на колени.

Господи, прости меня, я согрешил! Спаси меня от дьявольского искушения, помоги мне сохранить данный Тебе обет. Я стал рыцарем ордена по доброй воле и по твердому убеждению. Нарушить обеты ордена – все равно что нарушить данную Тебе клятву.

Я солгал, Господи, и словом, и делом.

Помоги мне, дай мне силы. Помоги увидеть Твой свет, укажи мне путь. Помоги сохранить священный обет.

Господи, спаси и сохрани!

Для тех, кто работал в нижних кругах, обслуживающих епископский дворец, оказалось делом несложным выяснить, что имя Якобуса Павино оказалось среди тех, кого недавно положили в Священный лазарет.

Так же просто оказалось узнать, что живет он в Мекор-Хаким.

Разумеется, Сальваго помнил эту пещеру. Он знал, что там живет Мария. Этого было более чем достаточно. Жандарм уже допросил фра де Вриса, хирурга ордена, и нашел его историю вполне убедительной. Бездарные гражданские власти вряд ли добились бы большего успеха. Что же касается рыцарей ордена, тут Сальваго был убежден в их неприязненном к себе отношении. Они бы и пальцем не пошевелили, чтобы найти человека, который пытался убить его, викария инквизитора. Вся надежда была только на Церковь.

Он подумывал, не приказать ли привести к нему Марию сюда, в комнату без окон и с такой низкой дверью, что ей пришлось бы поклониться. Сюда или в еще более темные помещения внизу. И какой бы сильной она ни была, Мария наверняка расскажет ему все, что он пожелает знать.

И все же относительно нее у него были другие желания. Да, ему хотелось позвать Марию, чтобы еще раз увидеть ее. Но не для того, чтобы пытать. Не для того, чтобы сделать ей больно. Хотя он знал, что она ему никогда не поверит. Марии Борг действительно нечего было бояться. Он хотел, чтобы она увидела всю боль, какая осталась в его душе после того, как он согрешил против нее. Он жаждал ее прощения.

И знал, что никогда его не получит.

Через столько лет она все еще обладала удивительной властью над ним. Она была причиной постоянной сердечной тяжести и буйства плоти. Он бы любому сказал, что испытывающий подобное не сможет спастись. Сальваго изгрыз все ногти и искусал кожу на пальцах в кровь. Закрыв глаза, он предался старой своей слабости, представляя себе ее на площади, – той слабости, которую, как он думал, ему удалось умертвить навсегда.

Нет. Он не станет вызывать ее сюда. Не сейчас. Он не доверял себе, не мог заставить себя переступить эту черту на пути искушений. Грех, совершенный над ней, привел его к долгим годам образцового поведения. Из страха перед грехом он начал длительное восхождение по лестнице искупления.

Как священник и как мужчина он оставит Марию в покое.

Но как у викария у него есть определенные обязанности. Совершенно не желая ей зла, он не мог позволить себе стать жертвой подсылаемых ею убийц. Преступление против викария или против епископа – это преступление против самой Священной канцелярии. Он должен жестоко наказать Якобуса Павино и таким образом ясно дать Марии понять: ей следует отступить, иначе другие дорогие ей люди заплатят кровью за ее нежелание оставить прошлое в прошлом.

Сальваго был готов к тому, что он скажет Павино. Птицелов непременно заговорит. О да, еще как заговорит! Если и не добровольно, то уж точно после зверского сочетания крюка и колеса. Он будет уверять своих вопрошателей, что защищал честь Марии Борг после того, что, как ему кажется, совершил над ней Сальваго годами раньше. Если Павино и доживет до того дня, когда ему придется объяснять это все самому епископу, Сальваго точно знал: Мария отречется от своих обвинений в присутствии Кубельеса.

С этой неприятностью следует расправиться быстро и изящно, чтобы можно было перейти к более важным делам. После этого он снова сможет спать. Соприкосновение со смертью сковало его душу страхом. Он представлял себе, как летит гарпун, подстреливает его, как зайца на охоте, и его бросало в дрожь. Он не тот человек, кто станет терпеть насилие. Одно дело – когда мучения заслуженные. И совсем другое – страдать самому по вине какого-то головореза.

Он позвал секретаря:

– Капитана делла верга ко мне!

Во время обхода Кристиан первым делом остановился возле кровати Якобуса. Тот по-прежнему был в сознании. Хороший цвет лица, ровное дыхание. Кристиану так хотелось закидать его вопросами, но он даже не представлял себе, как подступиться. Птицелов говорил лишь на мальтийском, похожем на мавританский, которого Кристиан совсем не знал. Но даже если бы они могли поговорить, Кристиан знал, что Якобус не станет с ним откровенничать и отвечать на его вопросы.

Кристиан пытался понять, что могло побудить человека совершить столь отчаянный поступок. Если не гонения, то, возможно, денежные споры, или вопросы земли, или еще какие-нибудь семейные дела. Он слышал, что мальтийцы – горячие головы, скорые на расправу. В чем бы ни заключалась причина, Кристиан понимал: больше всего его угнетает мысль о том, что они могут быть любовниками. Мария лишь использует Кристиана, чтобы защитить Якобуса, а он охотно ей поддается. Никогда в жизни не поступал он так безрассудно, и уж точно никогда по такому ничтожному поводу.

Она – его любовница, а не моя. Почему я должен их покрывать?

Он знал, что не должен. Но знал также, что все равно будет.

Закончив обход, Кристиан покинул лазарет и направился в оберж. В дверях он встретил Бартоломью, своего пажа, ему было пятнадцать. Энергичный, в чем-то незадачливый сын мелкопоместного дворянина из Гаскони, он мечтал однажды одеться в цвета ордена. Пусть не в ярко-красный рыцаря справедливости – родословная не позволяла, – но хотя бы в костюм рыцаря послушания, рыцаря в доспехах. Мальчишка выполнял мелкие поручения и всегда был под рукой, хотя Кристиан с трудом представлял себе, как из него может получиться госпитальер. От вида крови парнишка терял сознание.

– А, сир, как хорошо, что вы здесь, – сказал паж. – Я как раз собирался вас искать. Боялся, что вы не успеете зайти за снаряжением.

Он с трудом удерживал тяжелый ящик с доспехами и оружием.

Вспомнив, Кристиан тяжело вздохнул. Сегодня был день еженедельных учений, от которых не освобождался ни один рыцарь. Великий магистр строго следил за тем, чтобы его рыцари всегда оставались в хорошей форме и полной боевой готовности. Для каждого новичка, прибывшего на Мальту, учения включали в себя лекции об искусстве ведения войны, о фортификации и артиллерии, о боевом снаряжении и амуниции. Практические занятия состояли из обучения стрельбе по мишеням, рукопашному бою и ближнему бою на кинжалах. Теорию тактических морских сражений изучали на земле, а затем оттачивали во время караванов, длительных периодов пребывания в море. Каждый рыцарь служил на одной из галер ордена, совершавших набеги и преследующих корабли врагов.

Благодаря работе в лазарете Кристиан пользовался отсрочкой от службы на галерах после первого же каравана, а вот с сухопутными учениями ему повезло меньше. На этой неделе ему досталось наименее приятное из всех заданий – трехчасовая схватка в доспехах. В современном бою бóльшая часть этих доспехов не использовалась, в век аркебуз они были просто-напросто бесполезны. Однако на один день каждую неделю смазывались шарниры, подтягивались подпруги, и рыцари облачались в доспехи, украшенные драконами, святыми и старинными гербами. Опускались забрала, руки в перчатках вскидывались вверх, приветствуя пилье. Мальта возвращалась на несколько веков назад, и двор форта наполнялся звоном стали, когда рыцари сходились в средневековой схватке, оттачивая свое старинное ремесло.

Бартоломью помог Кристиану взгромоздить на себя доспехи, и де Врис присоединился к битве. Он искусно владел холодным оружием, однако удовольствия в сражениях не находил, как не испытывал, в отличие от своих товарищей, и страха перед лицом опасности. Взглянув на окруживших его соперников, Кристиан понял, что в этот раз ему придется нелегко. Тут были рыцари и из французского, и из кастильского лангов. Несмотря на то что их нации последние сорок лет вели чуть ли не постоянные войны, члены лангов довольствовались дружескими сражениями, хотя страсти в этих боях могли кипеть нешуточные. Был тут Ален Бремон, граф Лиможский, крепкий рыжебородый здоровяк, вопреки своему трясущемуся животику двигающийся со скоростью стрелы. Был и Жильбер, барон де Бержерак, хладнокровный и безжалостный воин, а также известный дамский угодник. Антонио д’Анкония с Майорки был ранен в трех военных кампаниях, лишился руки, однако оставшейся управлялся не хуже других рыцарей. Возле него стоял фра ла Мотт, благочестивый, но задиристый монах, само воплощение традиций ордена. Жил он просто, добросовестно исполнял свои обязанности в госпитале и церкви, время от времени затачивая свой клинок о шеи врагов ордена. Был тут, разумеется, и Бертран Кювье, любитель выпить и большой труженик, сильный и беспощадный воин Христов. Все они были доблестными ратниками, и минувшей ночью все спали определенно больше, чем Кристиан.

А Кристиан преодолел этот день на чистом адреналине, размахивая оружием неистово, но машинально, без изящества. Мысли его были далеко. Учебные столкновения затянулись, жара быстро истощала его силы. Кристиан сразился с четырьмя рыцарями, и трижды был повержен на спину, так что пажам приходилось помогать ему подниматься.

В последней схватке он оказался один на один с Бертраном, лучшим бойцом на мечах из них всех. В одной руке Бертран держал длинный меч, в другой – булаву. После первой, короткой, но ожесточенной схватки Бертран посмотрел на Кристиана с подозрением:

– Ты как будто рассеян. Что-то случилось?

– Нет! – огрызнулся Кристиан, широко размахивая мечом. – А что?

Бертран загнал его к стене и чуть не ткнул острием меча, но Кристиан сделал шаг в сторону и ловко увернулся, звеня доспехами.

– Я не имел в виду, что с тобой что-то приключилось – болезнь или лихорадка, просто непонятно, почему у тебя такой довольный и хитрый вид, будто ты опустошил мои запасы бренди.

Даже через забрало было видно, как раскрасневшееся лицо Бертрана расплылось в улыбке.

– Не понимаю, о чем ты говоришь!

Кристиан высоко поднял меч, намереваясь оставить еще один след на шлеме своего друга. Бертран легко ушел от удара, двигаясь с ловкостью и грациозно, будто на нем и не было громоздких доспехов. Секунду спустя они уже снова скрестили оружие.

– Кажется, я догадался! Этот взгляд я узнаю везде. Слишком часто мне самому доводилось так смотреть. У тебя появилась женщина!

Замешательство Кристиана длилось всего мгновение, но Бертрану этого оказалось достаточно. Он тут же ударил Кристиана булавой по шлему. Кристиан упал плашмя, гремя железом.

– Вот видишь? – Бертран стоял над ним с ликующим видом. – Ты стал таким невнимательным. Все дело в женщине, из-за нее ты витаешь в облаках. Будь я неверным, то уже носил бы твои яйца как браслет, а язык – вместо галстука!

Он снял шлем и протянул Кристиану руку. Пажи поспешили на помощь. Кристиан схватил Бертрана за руку и поднялся на ноги. Колени дрожали, в голове звенело.

– Женщина! – фыркнул Бертран. – Боже мой, наш монах оказался мужчиной!

Как божественный ответ на молитвы Кристиана и уж точно как прямой ответ на события, произошедшие на Карнавале, великий магистр ла Валетт объявил о введении Коллахио, замкнутого существования рыцарей, о создании рыцарского квартала на Мальте. На Родосе, например, существовала стена, отделяющая членов ордена от всех удовольствий города. В Биргу, где обержи восьми лангов были построены там, где позволяло место, возвести такой барьер было просто невозможно. Рыцари постоянно подвергались соблазнам. Поэтому великий магистр повелел: «Стены Коллахио должны существовать в ваших умах и сердцах, дабы рыцари вспомнили о своих священных обетах».

Рыцари французского ланга узнали эту новость за обедом, когда сидели за длинным столом в просторном зале. После того как пилье вышел, по залу прокатился ропот. Молодые громкоголосые мужчины принялись уверять друг друга в том, что это лишь временное помешательство со стороны великого магистра. Скоро его внимание вновь поглотит то, что всегда занимало ла Валетта больше, то есть все от греха до креста, от искушения до турок. До сих пор никто не рискнул бы перечить его воле.

Кристиан сидел в задумчивости, пока остальные оживленно обсуждали новость. Чувства облегчения, которое он надеялся получить от общения с товарищами, он так и не дождался.

Он знал, что поселилось в его сердце. И это пугало его.

Барон Бука внимательно следил за всеми передвижениями Кристиана, чтобы точно знать, где находится рыцарь, когда барон решит на него напасть. Дважды в день он тренировался со своим учителем, наемником-греком, который признавался, что очень доволен прогрессом барона во владении холодным оружием. Антонио оказался не таким мягкотелым и неопытным, как полагал грек. Если Бука и уступал в технике, то это прекрасно компенсировалось шоком от дурных новостей и энергией, подстегиваемой яростью.

– Постановлением Священной канцелярии я пришел за пациентом Якобусом Павино!

В воротах лазарета стоял капитан делла верга. При нем был щит с гербом епископа Кубельеса: четыре льва в коронах на бело-красном фоне. На шее, на золотой цепочке, висел образ папы римского. Рядом с ним, держа в руках служебный жезл капитана, стоял паж, а позади – четверо фамильяров, часть охраны инквизитора. Они были вооружены, хотя и не обнажали мечей.

Викарий предпочел отправить за Павино капитана делла верга, а не обычного посыльного, и все из-за земельной собственности ордена. Павино следовало срочно вытащить из лазарета, до появления представителей власти. Викарий назвал капитану точное время, когда никого из врачей не будет на месте.

– Продерись сквозь толпу у ворот и достань мне этого проходимца! – приказал он.

Как только Павино окажется в епископском дворце, орден будет бессилен что-либо сделать.

На страже у входа в лазарет стоял простой мальтиец, вооруженный мечом, которым ему ни разу не довелось воспользоваться. Он с беспокойством взглянул на опознавательные знаки капитана:

– Вам придется подождать, пока…

– Я не стану ждать!

Капитан делла верга в сопровождении своей свиты уверенно прошел мимо него. Стражник закричал им, чтобы остановились. Не обращая на него внимания, они без промедления пересекли темный двор и оказались на лестнице.

– Что вам угодно? – Кристиан де Врис как раз спускался по ступенькам.

Взгляд его скользнул мимо капитана и выхватил из темноты фамильяров. Их форма была едва различима в тусклом свете настенного фонаря. Кристиан заметил блеск меча.

– Как вы осмелились пронести оружие в Священный лазарет?

При виде де Вриса капитан делла верга несколько растерялся, мысленно ругая своих осведомителей за неверные сведения: якобы Кристиан де Врис покинул лазарет часом ранее. Вероятно, они пропустили его возвращение. Теперь ничего не оставалось, кроме как идти напролом.

– Я пришел за пациентом Павино.

– По какому праву?

– По велению священной канцелярии инквизиции. По распоряжению самого великого инквизитора. Вот приказ с печатью. Инквизитор требует выдачи Павино, который обвиняется в попытке покушения на викария.

Кристиан взглянул на бумагу и вернул ее капитану:

– Здесь ваше бреве ничего не значит. У вас нет разрешения на посещение лазарета. Никто не может войти сюда без распоряжения великого госпитальера.

– Я представляю более влиятельную власть, нежели великий госпитальер!

– В стенах лазарета, сир, это не имеет значения!

– Говоря так, вы подвергаете риску свою бессмертную душу!

– Моя душа вовсе не в руках священной канцелярии инквизиции, капитан, и душа Павино тоже!

Рука капитана потянулась к мечу.

– Эскулап мне не указ! Я заберу Павино, причем прямо сейчас! С дороги!

Фамильяры за спиной капитана вынули мечи из ножен.

На ступеньках позади Кристиана собралось несколько безоружных санитаров. Почувствовав, что запахло жареным, они потихоньку поднялись обратно.

Вооруженный лишь своей черной монастырской каппой с восьмиконечным крестом, Кристиан возвышался над капитаном и его людьми. Настенный фонарь бросал длинную тень на всю лестницу.

– Как вам угодно, капитан. Теперь эскулап – единственное, что отделяет вас от ада!

Готовый при необходимости применить силу против обычного стражника, капитан делла верга не был готов поднять меч против рыцаря ордена. Викарий ясно дал понять, что не желает кровопролития, а рассчитывает скорее на ловкость и хитрость. Капитан стиснул зубы.

– Вы пожалеете об этом, фра де Врис! – воскликнул он. – Мы все равно рано или поздно сумеем заполучить Павино.

Повернувшись, он повел своих людей обратно через двор к воротам.

Кристиан с ужасом смотрел, как они уходят. В этом раунде он победил, однако опасная тропинка, на которой он оказался волею судеб, становилась все круче, а главное – была весьма скользкой.

На следующее день Кристиана вызвали в форт Сант-Анджело, где его проводили на формальное собрание капитула. Не успел Кристиан войти в зал, как на него обратился десяток пар надменных глаз: рыцари Большого Креста, пилье и руководители ордена. Присесть ему не предложили.

– Фра де Врис, – начал великий магистр без преамбулы, – меня желает видеть епископ. Но прежде, чем я предстану перед ним, мне хотелось бы знать, что могло вызвать его гнев, кроме вашей сценки на Карнавале. Я слышал, мне ужасно повезло пропустить этот позор. Великий госпитальер рассказал мне, что Священный лазарет – или вы, если быть точным, – развернул нынче ночью капитана делла верга, когда тот пришел за пациентом. Что за человек этот Павино?

– Птицелов, ваше высочество. Простой охотник, ничего более. Он находится у меня на лечении с того дня, как его доставили в лазарет после падения. Я предоставил великому госпитальеру полный отчет.

– Чего они от него хотят?

– Они считают, что он пытался убить епископа или его викария, сир.

– Жаль, что промахнулся, – пробормотал шевалье Жиль д’Андрада.

– Тихо! – рявкнул ла Валетт. – Выражение подобных чувств недопустимо за этим столом и вообще в стенах ордена! – Он впился взглядом в Кристиана. – И что из этого правда, фра де Врис?

Теперь все взгляды устремились к Кристиану, одиноко стоящему в конце длинного стола.

Де Вриса охватило ощущение нереальности происходящего, как будто это не он, а кто-то другой разговаривает с самыми могущественными людьми ордена.

– Это не может быть он, сир. Я осматривал его. Промывал его рану. – Кристиан повторил историю о морских водорослях, надеясь, что никто не услышит дрожи в его голосе или оглушительного стука сердца в груди. – Даже жандарм признал, что он не тот человек, кого они ищут.

Прости меня, Господи!

– Сэр Оливер? – Ла Валетт взглянул на секретаря. – Ваши мысли?

– Мы должны предоставить ему убежище, сир.

– Убежище! – изумленно воскликнул фра Джованни Гонзага, приор Барлетты, ударив кулаком по массивному дубовому столу.

– Конечно! С точки зрения закона и практики право защищает его от преследований со стороны гражданских властей и епископа или кого-либо еще вне ордена. Мы уже не раз предоставляли убежище, так же как и епископ не единожды использовал этот закон против гражданской власти – и против нас! Разве он не предоставлял пострижение в монахи целому ряду своих друзей, чтобы защитить их от правосудия великого магистра? Последний раз такое случилось не далее как на прошлой неделе, а ведь постриг мало чем отличается от убежища, разве что длится пожизненно.

– Да, но какой нам интерес предоставлять ему убежище, пусть и временное? – не унимался Гонзага. – Зачем нам обязательно противостоять священной канцелярии инквизиции? К чему бороться со всеми подряд? Виновен он или нет, пусть решает Церковь. Это всего лишь птицелов. Простой крестьянин. Чем он нам так ценен?

– Здесь дело в принципе, господа, – произнес сэр Оливер Старки. – Назначение епископа инквизитором было лишь первым шагом. Прибытие его викария – вторым. Уже восемь человек из нас были вызваны для дачи показаний в делах о ереси. Чем все это закончится? Они прощупывают нас, выискивая наши слабости, чтобы затем атаковать по всем фронтам – наше сострадание, наша преданность, а теперь еще и наша независимость. Если они найдут брешь в нашей броне, мы, по крайней мере, не сдадимся добровольно. Беспардонность епископа дошла до того, что он пытается похитить нашего пациента, притом таким образом, чтобы мы почувствовали их превосходство. Это прямой вызов. Нельзя позволить им восторжествовать. – Старки строго взглянул на Кристиана. – Если бы я и обвинил вас в том, что произошло прошлой ночью, фра де Врис, то лишь за то, что позволили капитану покинуть лазарет с головой на плечах. Ее следовало бы отрубить за наглое вторжение на нашу территорию! – подмигнул ему Старки. – Честно говоря, учитывая ваш профессионализм, вы бы сделали это с хирургической точностью. А потом пришили бы ее к заду и вернули бы викарию в лучшем виде! – По залу прогремел раскатистый смех, даже ла Валетт с трудом смог подавить улыбку, но потом Старки вновь посерьезнел. – На всех фронтах, любыми способами, господа, мы должны противостоять инквизитору, как самому турку!

По залу прошел одобрительный гул, однако Гонзага продолжил упорствовать:

– Он доведет дело до Святого Престола, сир, и представит все так, будто мы оскорбляем самого Святого Отца. Скажут, что мы укрываем убийцу, дабы воспрепятствовать его воле!

Старки в нетерпении махнул рукой:

– Не сомневаюсь, они еще скажут, что и покушение мы организовали. Пусть говорят что хотят.

Гонзага хотел ответить, однако великий магистр оборвал его. Он уже достаточно выслушал.

– Я не боюсь противостоять им ни на каких фронтах, но у меня нет ни малейшего желания укрывать убийцу. Фра де Врис, я вынужден спросить вас снова: вы утверждаете, что этот человек невиновен?

В голове у Кристиана застучало. Остался один последний миг, чтобы принять правильное решение. Ответ ведь можно завуалировать, сказать, что он не совсем уверен. Но он вдруг увидел перед собой ее лицо так ясно, как видел сейчас ла Валетта, чей взгляд он выдержал с полным спокойствием.

– Да, великий магистр. Он невиновен.

– Отлично! Тогда предоставляем ему убежище. Маленький камешек в огород епископа. Фра Черальта, издайте соответствующий приказ моим именем. Я проинформирую монсеньора Кубельеса. На этом все, фра де Врис. Можете вернуться к своим обязанностям.

– Господа, – поклонился Кристиан и покинул зал.

Его взбудоражил неожиданный поворот событий. Он был рад, что все получилось так, как она хотела, но в то же время презирал себя за собственную роль в происходящем. Неожиданно простой птицелов стал пешкой в игре между орденом и священной канцелярией инквизиции, передвигаемой рукой рыцаря, а им, в свою очередь, руководили силы, которые он мог, но не хотел контролировать. Каждое движение было еще одним проявлением лжи в растущем обмане, явным надругательством над рыцарской присягой.

Кристиан сам не заметил, как вошел в простую часовню Святой Анны, стоящую во дворе магистерского дворца на мысе форта Сант-Анджело.

Войдя, Кристиан опустился на колени. На этот раз он не смог найти слов раскаяния. Его лукавство оказалось слишком изощренным и продуманным. Он не мог толком объяснить действия по отношению к самому себе, а уж тем более поведать о них Богу.

Да, Мария попросила его солгать. Но ему не обязательно было это делать. Она никак его к этому не принуждала. Она просто посмотрела на него и попросила. Ничего не давала взамен, ничего не обещала. Ничего не зная, он тут же уступил ее просьбам. Теперь ему казалось, что, попроси она его прыгнуть со скалы, он бы сделал и это.

С тяжелым сердцем Кристиан стоял и не мог молиться. Ему не хотелось брать дополнительный грех на душу и обещать Богу, что больше такое не повторится. Он уже с нетерпением ждал ее следующего визита в лазарет.

Вдруг его как громом поразило.

Она не знает, что за Якобусом приходили.

Что, если капитан делла верга отправится к ней? Священная канцелярия может легко выяснить, что она как-то связана с птицеловом. Они найдут ее!

Какой же он дурак! Уже давно миновал полдень! Прошло двенадцать часов! Он должен предупредить ее!

Кристиан поспешил покинуть двор внутренней крепости. Спустился вниз по лестнице к приземистым башенкам барбакана, не замечая приветствия других рыцарей. Поначалу он просто шел широким шагом, но с каждой секундой страх усиливался. Ближе к главным воротам он уже перепрыгивал через две ступеньки, а добравшись до подъемного моста, побежал во всю прыть. Он понесся по главной улице, пересек площадь, миновал лазарет и помчался по дороге, выходящей на Калкара-Крик. Он расталкивал людей, все более отчаянно пробираясь сквозь толпу.

Но он опоздал. На стройке уже никого не было. Рабочие разошлись после трудового дня. Кристиан знал, что она вернется в лазарет лишь поздно вечером. Слишком долго ждать. С каждым мигом ощущение, что ей грозит опасность, только усиливалось.

Кристиан побежал к общественным конюшням сразу за городскими воротами, реквизировал себе коня у озадаченного конюшего, пообещав ему деньги сразу по возвращении. Вскочив в седло, он поскакал на юг. Дороги были слишком плохи, чтобы пустить коня галопом. Кристиан гнал так быстро, как только мог. Крестьяне с груженными зерном повозками сторонились, чтобы пропустить его. С каждым мгновением ужас все крепче сжимал ему горло. Если Сальваго настолько сильно желает заполучить Якобуса, что попытался похитить его с территории ордена, значит Марии грозит еще бóльшая опасность.

Священная канцелярия инквизиции не остановится ни перед чем.

И вдруг он увидел ее. Она шла к пещере одна, вздымая пыль босыми ногами. Заслышав его приближение, она обернулась. Он увидел ее очаровательное лицо, изумрудные глаза, золотистую кожу, мягкие волосы, в которых играл вечерний свет. Когда она заметила его, в ее глазах вспыхнула смесь радости с тревогой. Поравнявшись с ней, он спешился.

– Как я рад, что нашел вас! – воскликнул он. – Нынче ночью приходили за Якобусом. Он в безопасности. У них ничего не вышло.

– Что? Почему? Как…

– Орден предоставил ему убежище, по крайней мере на какое-то время.

– Убежище! Почему они это сделали? Почему вдруг решили защитить его?

– Тут дело не в нем, уверяю вас. Это часть более серьезного раздора между орденом и епископом.

Только сейчас до нее дошел смысл сказанного Кристианом.

– Значит, Сальваго все знает.

– Да. Но он ничего не может ни доказать, ни сделать, пока Якобус остается в Священном лазарете. Сальваго не может действовать на основании одних лишь подозрений.

– Я его знаю, – покачала головой Мария. – Он не остановится. Он будет пытаться снова и снова. Он придет за Фенсу, за Еленой, за всеми. Он придет за вами. – Ее охватил настоящий ужас; взглянув в сторону пещеры, она произнесла: – Возможно, уже… Пожалуйста, отвезите меня туда.

Он снова вскочил в седло, затем нагнулся и протянул ей руку. Она села позади него и обхватила его за талию. Он сошел с петляющей тропинки и помчался галопом прямо через поля, по направлению к побережью. Конь ступал опасливо, прокладывая себе дорогу между камнями, выбоинами и кактусами.

Мария и Кристиан молчали. Солнце висело низко над горизонтом, и Кристиан понимал, что ощущаемое им тепло – не от солнечных лучей, а от ее тела. Но вот перед ними рожковое дерево, а рядом с ним сукка, каменная хижина, используемая в праздник. Над скалой ни карет, ни лошадей, ни исполнительных лиц. Еще издалека Мария с Кристианом заметили сидящую у пещеры женщину и играющего подле нее ребенка.

– Это Елена, – объяснила Мария. – С Моисеем. Должно быть, и с остальными все в порядке. Сюда никто не приходил. – В ее голосе звучало облегчение; она положила голову ему на спину и тихо заговорила: – Прежде чем мы войдем внутрь, я должна кое-что вам сказать. Я подвергла вас большому риску, Кристиан, когда попросила нарушить клятвы, которые, я знаю, много для вас значат. И даже не объяснила для чего. – Он попытался обернуться в седле, чтобы посмотреть на нее, но она лишь крепче уткнулась ему в спину. – Пожалуйста, не смотрите на меня, иначе я не смогу.

– Хорошо.

Он снова сел ровно и приспустил поводья, так что конь замедлил ход. Поначалу она смущалась и заикалась, с трудом подбирая слова. А затем обрушила на него всю историю о том, что произошло много лет назад, – историю, щедро сдобренную слезами. Она крепко обнимала его, пряча лицо.

Вскоре оба они стояли перед входом в пещеру. Он не помнил, как они спешились. Кристиан обнял ее. Поцеловал в лоб. Потом губы его обожгли ее щеку, и Кристиан ощутил соленый вкус ее слез. Он смотрел мимо нее, на море, обнимал ее, не решаясь снова взглянуть, уверенный, что не сможет удержаться от настоящего поцелуя. Он держал ее в своих объятиях, пока буря не миновала.

– Все хорошо, – шептал он, гладя ее волосы. – Все хорошо.

Из всех причин ее скрытности, которые он только мог себе представить, истинная не пришла ему в голову ни разу. Он ощущал жгучий стыд за то, что посмел сомневаться в ее словах, когда она утверждала, будто защита Якобуса – это вопрос чести.

«По крайней мере, это дело чести для Якобуса, – нахмурившись, подумал он. – Я-то по-прежнему лжец, предавший свои обеты».

Обитатели Мекор-Хаким сначала поглядывали на Кристиана с подозрением, однако слушали его внимательно, пока Мария переводила то, что он говорил. Он сказал, что священная канцелярия инквизиции не оставит их в покое. Опасность грозит всем друзьям и родным Якобуса. Все они должны куда-нибудь перебраться, хотя бы на время.

– Вы хотите сказать, спрятаться, – сердито произнес Фенсу. – Позволить им выгнать нас из нашего дома!

– Да, – произнесла Елена, крепко обнимая Моисея.

– Да, – согласилась Элли, жена Фенсу, помнившая все.

– Да, – в один голос сказали Коул, ювелир, и Виллано, продавец воды.

Их жены тоже кивнули.

Фенсу вздохнул.

– Хорошо, – произнес он, удрученный и обессиленный. – Я знаю еще одну пещеру. Есть и другие, поближе, но та более уединенная. Если нам придется прятаться, то лучше сделать это прямо сейчас. Там нет источника. Нам придется носить воду.

Мария перевела Кристиану, о чем они говорили.

– Скажите им, что лучше уйти прямо сегодня вечером, под покровом темноты, – сказал Кристиан.

Фенсу, немного владеющий итальянским, рассвирепел:

– Я не нуждаюсь в советах чужака по поводу того, где нам прятаться от чужаков!

Быстро собрав вещи, они что-то погрузили на телегу, что-то повесили себе за спину. Мария и Фенсу заспорили о чем-то на мальтийском. Она повернулась к Кристиану:

– Он говорит, что с вашим конем у него получится перевезти все за один раз. Если позволите, он вернет вам его завтра куда скажете.

– Разумеется, я и пешком дойду. – Кристиан пришел в замешательство, когда понял, что Мария не собирается идти с ними. – Почему вы ничего не собрали?

– Я никуда не иду, по крайней мере с ними.

– Не идете?

– Конечно нет. Так я только подвергну их лишней опасности.

С логикой ее рассуждений трудно было спорить, и все же Кристиану все это не нравилось.

– Возможно, вы правы, но вам нельзя здесь оставаться и на работу ходить пока тоже нельзя. Скажите своему отцу.

– Почему вы думаете, что я не могу продолжать жить своей жизнью? – гневно откликнулась она.

– Это несерьезно. Сальваго найдет вас.

– Он ничего больше мне не сделает. Единственное, чем он может меня ранить, – сделать что-то нехорошее с ними. – Она кивнула в сторону остальных. – Поэтому им и надо уходить.

– Он еще много чего может с вами сделать, Мария, и я не смогу вам помочь!

– Я не стану прятаться. И не прошу вашей помощи. Я сама о себе позабочусь!

– Это безумие! – рассердился Кристиан. – Вы удивительно упрямая женщина!

– Пожалуй, приму это за комплимент, – задумчиво кивнув, ответила она.

Кристиан ждал Марию у рожкового дерева, пока она прощалась с остальными. Дольше всего она обнималась с Еленой, которая все это время не сводила глаз со стоящего поодаль француза.

– Ты влюблена в него, – сказала Елена.

– Вовсе нет!

– Держись подальше от рыцарей. Все они одинаковы.

– Он другой, – сердито огрызнулась Мария, а потом поспешно добавила: – Хотя какая разница. Между нами все равно ничего нет, клянусь тебе!

Елена тихо рассмеялась:

– Надо быть слепой, глухой и совсем не знать тебя, чтобы в это поверить.

– И все-таки ты заблуждаешься.

Елена снова обняла Марию:

– Ты моя лучшая и единственная подруга во всем мире. Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь обидел. Помни о Якобусе. Он отдал тебе все.

– Я не просила его об этом, – отстранившись, возразила Мария.

– И все же он сделал это. Он любит тебя, Мария. Держись подальше от ордена.

– Орден подарил тебе Моисея.

– Да, и в нем смысл моей жизни. Но я блудница. Его отцом с таким же успехом мог стать пекарь или моряк. Ты – другое дело. Ты можешь выбирать. И ты должна сделать правильный выбор. А лучше Якобуса не найти.

– Хватит об этом! А теперь идите. Я скоро вас навещу.

Были уже глубокие сумерки, когда небольшая группа беглецов двинулась в путь по каменистой дороге, освещаемой серебристой луной. В телеге позвякивали горшки, сковородки и украденное Фенсу серебро. Дети, козы и собаки трусили позади.

Мария смотрела им вслед, пока они не скрылись во тьме. Когда над рожковым деревом повисла тишина, ей вдруг стало страшно повернуться, взглянуть на него. Он по-прежнему стоял неподалеку и смотрел на нее.

Она медленно направилась к нему. Теперь оба ощущали неловкость, от прежней непринужденной атмосферы не осталось и следа.

– Я беспокоюсь за вас, – сказал он. – Надо бы найти другую пещеру.

– Да, я так и собираюсь сделать.

– Могу я вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь.

– Ну тогда мне пора.

– Пожалуйста, не уходите сразу. Прогуляйтесь со мной.

Она не стала приглашать его в пещеру, а повела вдоль скал к тому месту, где можно было спуститься на берег. Дорогу было едва видно в тусклом лунном свете.

– У вас будут неприятности из-за того, что вы так припозднились?

Он засмеялся:

– Не то слово. Великий госпитальер, наверное, велит мне отрезать часть себя. Это все не важно. Что-нибудь придумаю. В последнее время мне не привыкать говорить неправду.

– Мне очень жаль. Вы столько сделали для меня, а я так груба.

– Ничего страшного.

– Вы любите свой орден?

– Орден? Вовсе нет. Хирургию – да, люблю. В мире нет больницы лучше. Мне повезло, что я тружусь именно там.

Она повернулась к нему:

– Я хочу узнать о вас все, Кристиан де Врис. О каждой… – Закончить она не успела.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Она ответила ему страстными, голодными губами. Кристиан снял мешок с плеча. Расстелил плащ на камне. Из мешка они соорудили вполне сносную подушку.

Дрожащими пальцами он расстегнул на ней джеркин. Кристиан чувствовал ее напряжение.

– Я делаю вам больно?

– Нет. Просто я… боюсь. У меня не было мужчины с тех пор, как…

Проведя рукой по ее волосам, Кристиан поцеловал Марию в шею:

– Мне тоже страшно.

– Я этого не хотела, – прошептала она со слезами на глазах.

– Я тоже, – хрипло произнес он. – Простите. Мне следовало уйти. – Он приподнялся на локте и сел.

– Нет. Прошу вас. Не оставляйте меня никогда!

– Никогда.

Мир вокруг потускнел и отошел на второй план, когда Кристиан с Марией погрузились в волны мягкого и нежного узнавания друг друга под чистым звездным небом.

Глава 33

Когда Кристиан вернулся в Биргу, его голова кружилась от любви. Терзавшие до того мысли он попытался запихнуть куда-нибудь подальше, где можно будет разобраться с ними позже. А сейчас он наслаждался светом умиротворения, счастья, полноты жизни и страсти, какой не испытывал раньше. Ему не хотелось, чтобы что-либо омрачало мысли о Марии. Город Биргу был прекрасен, остров Мальта совершенен, цвет неба ярче, чем обычно, а люди добрее. Он как будто не жил раньше. Он прошел вдоль стены над Калкара-Крик, любуясь кораблями в гавани. Идя легким шагом, он тихонько насвистывал. Последний раз он свистел еще мальчишкой.

Откуда-то из-за дома вышел барон Антонио Бука. В одной руке он держал меч, еще один протягивал Кристиану.

Кристиан инстинктивно отпрянул:

– Это безумие, барон. Уверяю вас, нет ни малейшего повода!

– Есть, – ответил Бука и кинул Кристиану меч; тот поймал его, но тут же опустил. – Пришло время заплатить за то, что вы сотворили с моей женой!

– Я ничего не творил.

Бука сделал выпад. Кристиан без труда увернулся.

– Я не собираюсь с вами драться, – сказал он.

– Черт побери! Я прикончу вас, хотите вы драться или нет! – Барон вновь взмахнул мечом; Кристиан поднял свой клинок и легко отразил удар.

– Я не намерен драться с вами, – повторил он.

Бука схватил меч обеими руками и принялся размахивать им взад и вперед, ожесточенно и решительно. Мастерство владения мечом ему заменяла ярость. Кристиан отклонился в сторону, увернулся и отступил назад. Меч Буки зазвенел, ударившись о низкую стену. Лицо барона покраснело от бессилия. Провернувшись на месте, он ударил рыцаря в грудь, но увидел, что снова промахнулся. Он взвыл от отчаяния. Ну почему его руки не могли поразить обидчика в самое сердце?

Следующая атака закончилась тем, что Бука упал навзничь, а Кристиан сел на него и прижал к земле. Бука хрипел и кашлял, от гнева его глаза налились кровью. Кристиан крепко удерживал барона, сдавив ему горло рукой.

– Я не трогал вашу жену, – сказал Кристиан.

– Врешь, французская свинья! Я видел вас на площади!

– То, что вы видели, – всего лишь дружеские объятия в честь праздника. Ничего больше не было, барон. И не будет. Слово чести.

– Что значит ваше слово! На следующий день вы встретились вновь, перед вот этим самым зданием! – Барон попытался высвободиться из железной хватки Кристиана.

– Да, мы поговорили. На этом все.

Кристиан надавил барону на трахею, так что лицо того приобрело фиолетовый оттенок. Полностью обессиленный, барон кивнул. Кристиан осторожно отпустил его. Барон с трудом поднялся на ноги. По его глазам было видно, что он унижен и полностью побежден. Его щека была перепачкана, по бороде стекала слюна. Кристиан протянул ему мечи, но Бука их не взял. С опущенными плечами он повернулся и протиснулся сквозь набежавшую толпу зевак.

Позднее этим же утром Кристиана вызвали в резиденцию великого магистра, расположенную вблизи Биргу. Для Кристиана это не стало неожиданностью. Все, что касалось рыцарей, обычно надолго привлекало внимание ла Валетта.

Великий магистр сидел вместе с инженером ордена, рассматривая чертежи очередных укреплений. Ла Валетт тут же отпустил инженера, который поспешил к выходу мимо Кристиана с кипой бумаг.

Ла Валетт дал Кристиану знак подойти ближе.

– Сир?..

– Я слышал о вашем столкновении с бароном Букой, – сказал Ла Валетт.

– Между нами возникло недопонимание, сир, ничего более. Все уже позади.

– Действительно, ничего более. Говорят, вы всего лишь подрались на мечах. А еще говорят, что причиной стала его жена. Я не позволю никаких действий, нарушающих правила.

– Это была крошечная стычка. Никто не ранен. Барон думал, что его жена изменяет ему со мной. Он ошибся. Я сказал ему об этом. Он поверил моему слову.

Взгляд великого магистра был по-прежнему жестким.

– А насколько надежно ваше слово?

Кристиан ответил не сразу.

– Я и правда не трогал ее, сир. Она поцеловала меня на площади. Я отверг ее. Поверьте мне.

Ла Валетт внимательно посмотрел на него:

– Мне не нужно напоминать вам о ваших обетах, фра де Врис?

– Нет, сир, не нужно, – нервно сглотнув, ответил Кристиан.

– Очень хорошо. Тогда закроем этот вопрос.

Капитан делла верга и его фамильяры действительно явились в пещеру Мекор-Хаким. И ушли ни с чем. Там было пусто. Ровным счетом ничего.

На бастионе близ Калкара-Крик Мария ждала, когда они придут за ней. Каждый день она работала, как обычно, время от времени поднимая голову посмотреть, не появился ли кто на улице у подножия стены. Они всё не приходили.

По ночам она тайком убегала встречаться с Кристианом, следя за тем, чтобы ее никто не заметил.

При виде ее он всякий раз испытывал очевидное облегчение.

– Останься подольше, – просил он снова и снова. – Твой отец наверняка без тебя справится!

– Не могу, – отвечала она.

И по ее тону было ясно, что уговаривать дальше бесполезно.

Для того чтобы иметь возможность уходить из Биргу, Кристиан солгал великому госпитальеру, сказав, что посещает Санту-Спириту в Мдине, поскольку Жозеф Каллус попросил его помочь с одним медицинским случаем. Такое случалось и раньше, поэтому Черальта ничего не заподозрил.

Каждый раз они спускались к берегу и прятались среди скал. Они обнаружили грот с кристально чистой водой. Встречали закаты и рассветы, наблюдали, как меняется цвет воды от золотистого до черного, от темно-синего до голубого под идеально ясным небом. Плавали нагишом и занимались любовью на песке, на камнях и в воде, не уставая открывать друг друга снова и снова. Готовили на открытом огне и спали под звездами.

Кристиан принес ей кожаный сверток с книгами из своей библиотеки. Она берегла их как настоящее сокровище. Они читали вслух. Кристиан также принес пьесу, которую они с Бертраном написали к Карнавалу. Читая ее, Кристиан разыгрывал отдельные сценки в голом виде. Мария хохотала до упаду. Он велел ей оставить сверток с книгами у себя, чтобы она могла читать ночами, когда он не сможет быть с ней.

– Не нужно мне время для чтения, – ответила Мария. – Я хочу, чтобы ты всегда был рядом.

Они мало спали и много любили.

Якобусу с каждым днем становилось все лучше. Он без устали мерил шагами двор, зная, что ему нельзя покидать стены лазарета. Всякий раз, рассказывая об улучшении состояния птицелова, Кристиан видел боль в глазах Марии.

– Я не навещала его с той самой ночи, – с виноватым видом сказала она.

– Это простительно, – ответил Кристиан. – Уверен, он все поймет. Больше ведь никого не навещают, переодевшись кармелиткой.

– Дело не в этом, – возразила Мария. – Я чувствую, что предала его.

Помолчав, Кристиан решился уточнить:

– А на самом деле?

– Нет. Может быть. Не знаю. Знаю только, что люблю тебя, Кристиан де Врис. Inhobbok.

– Inhobbok, – повторил он. – Звучит красиво. Te amo. – Он поднял ее в воздух и закружил. – Je t’aime! – кричал он. – Amo te! Te quieros muchos![20]

Закончилось все на земле жарким сплетением губ и рук и ласковыми словами на шести языках.

После она уснула, а когда проснулась, то увидела, что он сидит и смотрит на море. Она обвила его рукой, прижалась к нему, подняла голову и вдруг заметила в его глазах боль и слезы.

– Что случилось?

– Я презираю себя. Чувствую, что падаю в преисподнюю, и не могу остановиться.

– Ох, любимый, – сказала она, проведя пальцами по его щеке. – Я не хотела, чтобы так вышло. Мне так жаль…

– Нет. – Он взял ее руку в свою и поцеловал. – Я опасаюсь за свою душу, но вместе с тем я счастлив. Отчаянно счастлив! Я слаб характером и безумно, бесконечно влюблен в тебя. Я опорочил имя моей семьи. И я должен выйти из ордена или уйти от тебя. Я не могу выйти из ордена, поскольку дал обет, и не могу расстаться с тобой, потому что… не могу.

Мария боялась что-либо произнести. Она положила голову Кристиану на плечо, и они долго сидели молча и слушали прибой.

Утром они услышали, как кто-то крадется, прячась за скалы. Слишком поздно искать укрытие. На поляне показался доктор Каллус, с лопатой на одном плече и сумкой с мелкими инструментами на другом.

Заметив их, он аж подпрыгнул от удивления. Потом внимательно посмотрел на них, увидел их горящие глаза, увидел покрывало и еду и мгновенно все понял.

– Боже мой, Кристиан! – воскликнул он. – Я надеялся обнаружить здесь кости карфагенян, но никак не твои. На камнях ведь страшно неудобно. Я буду три ночи на Гоцо, можете воспользоваться моим домом. Там, по крайней мере, есть нормальная кровать и песчаные блохи не донимают.

Мария была совершенно раздавлена тем, что их обнаружили, но доктор Каллус весело рассмеялся и, казалось, был искренне рад за них. Постепенно ее смущение ушло. Они выпили вместе по бокалу розолина и чудесно проговорили целый час, пока Каллус не начал замечать страстные взгляды, которыми обменивались Кристиан с Марией.

– Ладно, заболтался я с вами, – сказал он, осушая бокал. – Пора отправляться в путь за сокровищем, пока меня кто-нибудь не опередил.

В тот вечер Кристиан не явился ни к обязательному ужину в оберже, ни на ночное собрание. Он уже предупреждал Жозефа Каллуса, что использует его в качестве алиби, а теперь попросил и Бертрана солгать за него, рассказав другу обо всем.

– Тебе следует быть осторожнее, – сказал Бертран.

– Почему? На всей Мальте не найдется лжеца лучше тебя.

Кристиан попытался придать себе непринужденный вид. А что, если у Бертрана будут неприятности? Неужели он, Кристиан, готов пожертвовать даже друзьями, чтобы нарушить свой обет?

– Ты прекрасно знаешь, что я готов соврать ради тебя, но сейчас совсем не время испытывать терпение великого магистра.

– А разве такое время вообще бывает?

– Ты прав, но даже я пока отказался от подобных удовольствий. Подожди полгода или год. Думаю, станет легче.

– Не могу, Бертран.

– Ну что ж, ладно. Скажу пилье, что ты на сносях.

Домик у Жозефа Каллуса был небольшой, но уютный. Столы и полки заставлены его находками: наконечниками стрел, горшками, черепками, фрагментами и кусочками из ржавой латуни и меди. Мария осторожно осматривала все эти вещицы, дотрагиваясь до старинных поверхностей. Она посидела на всех стульях, провела рукой по полированной деревянной поверхности стола. Долго рассматривала кровать, с опаской потыкала ее.

– Что такое? – спросил Кристиан, входя в комнату с бутылкой бренди. – Там что-то есть?

– Просто… – Она колебалась. – Я никогда не спала в настоящей кровати. Всегда спала на соломе. Даже не знала, что бывает так мягко. – Она неуверенно взглянула на Кристиана, тут же пожалев о своих словах, как будто внезапно осознав свое низкое происхождение. – Для благородного человека я совсем простушка. У меня нет красивой одежды и украшений. Как ты, должно быть, мечтаешь о состоятельной, образованной и знатной женщине. – (Слова вырывались сами собой.) – Как тебе, наверное, не хватает женщины в обуви!

Кристиан поставил бутылку, притянул Марию к себе и нежно поцеловал.

– Благородный человек думает лишь о том, как прекрасна его дама, – прошептал он. – Если бы сейчас на тебе была обувь и красивая одежда, мне все равно пришлось бы сорвать ее с тебя! – Он прижал ее к себе еще крепче. – Благородный человек мечтает проводить каждую ночь со своей дамой – не важно, на соломе, на камнях или на шелковых простынях. Так давай же не будем терять времени даром, – добавил он, многозначительно поглядывая на кровать.

Позже она проснулась от легкого сна, прислушалась к его дыханию. Приподнялась на локте, взглянула на Кристиана, чувствуя, как сердце переполняет любовь. Поиграла волосками на его груди, снова вспомнила о своих босых ногах. Что бы он ни говорил, труднее всего ей было любить его, зная, что он никогда не выбрал бы ее в спутницы жизни, даже если бы не давал никаких обетов.

Его обеты. Мария знала, как хрупки мгновения, которые они проводили вместе. Она поцеловала его щеку, ухо, потом соски. Он улыбнулся и лениво потянулся. Она продолжила целовать его все ниже, пока от его лени не осталось и следа. Они вновь предались любовным утехам.

Внезапно он понял, что она плачет. Заглянув ей в глаза, он увидел, что это не слезы скорби.

– Никогда не думала, что бывает так хорошо, – прошептала она, пока он осушал ее слезы поцелуями.

Барон и баронесса Бука разругались в пух и прах. Он вызвал ее на разговор о Кристиане, а когда она напомнила ему о его собственных интрижках, возмущенно набросился на нее. Он приказал ей оставаться дома, а сам в бешенстве отправился на своей галере на Сицилию, намереваясь отвлечься и с головой погрузиться в дела. Она понимала, что ему просто нужно спрятаться где-нибудь, как побитой собаке, зализать раны унижения. Через месяц-другой он вернется, и они сделают вид, что ничего не произошло.

Находясь на Сицилии, он не мог удерживать ее в домашних стенах. Она тут же подкупила слугу, который должен был присматривать за ней. В один прекрасный день она вышла приобрести нитку жемчуга для волос и уже возвращалась домой, когда на подходе к Университá вдруг резко остановилась. Он шел перед ней, но она сразу узнала его черную каппу, уверенную поступь и густые черные волосы. Кристиан де Врис направлялся к ее дому. Как это возможно?

Она поспешила за ним. Но он свернул раньше, у рынка, и прошел еще два квартала по узким улочкам. Остановился у дверей дома Жозефа Каллуса. Не думая ни о чем, снедаемая желанием и разочарованием, она спряталась, проследила, как он вошел, и немедленно принялась выдумывать предлог, чтобы заглянуть к доктору Каллусу.

В дальнем конце улицы появилась женщина. Она показалась Анжеле смутно знакомой. Довольно красивая, одета в джеркин и юбку. Крестьянка. Она подошла к дому Каллуса и тихонько постучала. Анжела во все глаза смотрела, как Кристиан впустил ее. Он опасливо поглядел по сторонам, а когда женщина переступала через порог, галантно подал ей руку. Дверь за ними закрылась. Анжела успела отчетливо рассмотреть выражение его лица в тот миг, как он взглянул на крестьянку. Без сомнений, это был тот самый взгляд, которого так давно и безнадежно ждала сама Анжела. Эта женщина не могла быть просто пациенткой, пришедшей за помощью к доктору Каллусу.

Минуло много лет, но что-то в лице крестьянки отпечаталось в памяти Анжелы. Ей понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить имя.

Мария Борг. Анжела вспыхнула от гнева и унижения. Девка Джулио, та прихожанка, от которой воняло козами?

Анжела надеялась, что вот-вот появится доктор Каллус и окажется, что Мария просто пришла за врачебной помощью. Но Каллус так и не появился, и никто из пациентов больше не входил и не выходил. Анжела поинтересовалась у аптекаря. Оказалось, что доктор на Гоцо.

Настала ночь, а Анжела все стояла и смотрела на дверь. В окне зажглась лампа. Анжела сгорала от ревности.

Лишь только рассвело, Мария вышла из дома доктора и поспешила к воротам. Несколько минут спустя дверь вновь открылась, и вышел Кристиан. Анжела выскочила из своего укрытия и изобразила радостное удивление:

– Фра де Врис! Как приятно видеть вас в Мдине!

– Баронесса…

По его взгляду было ясно, что он совсем не рад ее видеть.

– Я слышала о вашей ссоре с моим мужем. Прошу вас простить его грубость. Однако, должна признаться, я польщена, – добавила она с особым блеском в глазах.

Кристиану все это порядком надоело.

– А зря, – сказал он. – Барон напал на меня, это правда, баронесса, но, смею заверить, не из-за вас. Это барон думал, что из-за вас.

Отстраненность Кристиана и холод его издевательского тона поразили Анжелу. В тот самый миг она поняла, что все напрасно, и в ее душе вскипел страшный гнев.

– Значит, вы предпочитаете спать с обычной потаскушкой, которая только что покинула этот дом, а не со мной?

Он ударил ее по щеке, причем так сильно, что больно было обоим. Проходящий мимо торговец поспешил прочь в ужасе от увиденной сцены: рыцарь бьет баронессу!

Баронесса Бука сидела в гостиной, вскармливая свою злобу и эгоизм. Шло время, и час от часу гнев ее только разгорался.

Мария Борг была простой чумазой пастушкой, никогда не державшей в руке вилки, а в косу вплетавшей разве что терновник. Для кого-то, конечно, лакомый кусочек, но явно не деликатес для настоящего рыцаря.

Анжела вспоминала выражение его лица. Он глядел на нее с таким… презрением. На нее в жизни никто так не смотрел. Вообще, до этого все мужчины смотрели на нее лишь с вожделением.

Постепенно, час за часом, оскорбленная гордыня превращалась в рубцы, а рубцы оборачивались яростью, а ярость перерастала в план.

Теперь она знала, что делать с мужчиной, который предпочитает выращивать сорняки, а не цветы.

Пройдя в свой кабинет, она села за стол, вооружившись листом бумаги и пером. Она написала записку, но ставить свою подпись не стала. Сложив листок, положила его в конверт. Сверху написала «Ла Валетту». Отдала конверт слуге и велела немедленно доставить в форт Сант-Анджело.

После этого Анжела взяла некоторое количество серебряных монет из шкатулки в спальне. Она знала цену мужской душе. Начать Анжела решила с конюха. Она заплатила ему, чтобы он заплатил одному человеку, который в свою очередь должен был заплатить другим людям, создавая такой многослойный подкуп, что, даже если его разоблачат, концов все равно будет не найти.

На самом деле она не знала, надолго ли ей удастся заморочить голову Джулио. Разумеется, ложный донос распадется сам по себе из-за недостаточной убедительности. Или нет? В любом случае это не имело значения. Главное – пока будут разбираться, в чем тут дело, девчонка испытает на себе все муки ада, о которых не скоро позабудет.

Через час после того, как ушел конюх, Анжела Бука уже сидела в канцелярии епископского дворца рядом со своим братом.

На следующий день Кристиана остановил в воротах лазарета сам великий госпитальер. Кристиану хватило одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять: дела плохи.

– Вас отстранили от утренней смены, – ледяным тоном произнес Черальта.

– Отстранили, сир?

Такого еще не случалось.

– Вам надлежит срочно явиться к великому магистру.

Кристиан отправился во дворец ла Валетта, расположенный в бывшем еврейском гетто в Биргу. Он думал о том, что это уже третий вызов за столь короткий срок. Чаще, чем он видел ла Валетта вне службы с тех самых пор, как тот стал великим магистром, то есть с того дня, когда Кристиан дал свои обеты, преклонив перед ним колено.

Его тут же провели к великому магистру. Ла Валетт только что вернулся с мессы, и на нем все еще был его официальный наряд: плащ на горностаевой подкладке и берет. Великий магистр что-то говорил пажу, который держал перед ним поднос с депешами. Бросив на Кристиана холодный взгляд, он велел подождать.

Что-то небрежно нацарапав на бумаге, ла Валетт отдал пажу распоряжения. Сняв плащ и головной убор, он протянул их мальчику. Развязав шелковый шнурок на скарселле, кожаном кошеле, символизирующем его власть над бедняками, он положил несколько монет сверху на стопку бумаг. Поклонившись, паж вышел и мягко прикрыл за собой дверь.

Ла Валетт стоял за пустым столом, если не считать чернильницы и листа бумаги. Пододвинув бумагу к краю стола, великий магистр кивком подозвал к себе рыцаря. Кристиан уставился на бумагу. Взял ее в руки. Почерк был ему незнаком.

На второй фразе в животе как будто образовалась дыра. Он с трудом сглотнул.

На третьем предложении он уже знал, что краска, залившая его лицо, не ускользнула от внимания великого магистра.

Дочитав записку, Кристиан понял, что мир никогда уже не будет прежним. Он положил бумагу на стол, поднял глаза и посмотрел прямо перед собой.

Ла Валетт мерил шагами комнату, осознанно воздействуя на Кристиана своим молчанием. Наконец он остановился и повернулся к рыцарю.

– Мне не нужно напоминать вам о ваших обетах, фра де Врис? – произнес ла Валетт, пародируя собственные слова с убийственной иронией в голосе.

– Нет, сир.

– Что ж, хорошо. Так в этой записке правда или ложь?

– Сир, я…

– Это правда, де Врис? – Голос великого магистра прогремел, как пушечный выстрел.

– Да, мой господин.

– Ваши обеты так мало значат для вас или же вы нарушаете их, просто чтобы бросить вызов мне?

– Ни то ни другое, мой господин.

– Я не дурак, де Врис.

– Конечно нет, великий магистр. Просто я люблю ее.

– Люблю! Вы должны любить Христа! Неужели вы так слабы, что не в состоянии справиться с животными инстинктами? Как вы жалки, де Врис, столь же ничтожны, как ваше чувство долга перед Богом и орденом, столь же бесплодны, как ваш обет, данный мне! – Ла Валетт отвернулся к окну, щелкая сцепленными за спиной пальцами. – А теперь предайте себя сами в руки каптенармуса.

Они пришли за ней на бастион.

Пятеро против одной женщины: капитан делла верга, его паж и трое фамильяров. Крикнули ей, чтобы спустилась со стены. Работа на стройке тут же встала, поскольку каждый бросил свое занятие, недоверчиво и испуганно глядя на то, как уводят их хозяйку. Лука Борг стоял у основания стены словно парализованный. Когда дочь проходила мимо него, он только крепче сжал камень в своих огромных руках и отвел глаза, не сделав даже шага в сторону ее тюремщиков.

Короткий путь до епископского дворца пролегал мимо арсенала. Ее провели через ворота, по двору, а затем вниз по длинной и узкой, слабо освещенной лестнице. И вот она оказалась в маленькой сырой комнате без окон. Стол, стул, чистая солома на каменной скамье, служащей постелью. Не так жутко, как она себе представляла. Капитан закрыл за ней дверь. Ей оставалось только ждать. Пришла какая-то женщина, принесла еды и воды, но на вопросы отвечать отказалась.

Этажом выше Сальваго занимался другим делом. До сих пор он не собирался ничего делать с Марией. Своего решения он не изменил. Он не доверял себе, боялся оставаться с ней наедине, если ее доставят к нему во дворец. Предпочитал сохранять дистанцию. Однако к нему явилась сестра и рассказала немыслимую историю. Она сказала, что к ней обратился ее конюх, который кое-что узнал от своего друга в Биргу. Некая женщина по имени Мария Борг была замечена в лютеранских высказываниях. Конюх был глубоко возмущен и не знал, что ему делать.

Услышав имя Марии, Сальваго попытался скрыть удивление. Он ни на мгновение не поверил в историю сестры. Что за коварные интриги она плетет? Как бы ему хотелось знать, в чем дело. При чем тут Мария и почему Анжела? Разумеется, он слышал о драке Антонио с де Врисом, но какая может быть связь? Он припомнил, что видел Марию с де Врисом в тот день, когда покинул лазарет. Но ведь речь шла только о Якобусе Павино. Или не только? Возможно, Антонио спал с Марией Борг. Перебрав в уме все возможные варианты, он зашел в тупик. Его удручало, что он не мог видеть Анжелу насквозь, как видел других людей. Единственное, в чем он был совершенно уверен, так это в том, что сестра использует его в качестве инквизитора ради собственных целей.

– Прости меня, Анжела, но не могу не спросить: что за игру ты затеяла? – выслушав ее рассказ, поинтересовался он.

Застигнутая врасплох, она явно смутилась:

– Почему ты так думаешь? Никакая это не игра, братец. Просто она – воплощение зла и греха. И я решила, что мой христианский долг – рассказать тебе об этом.

Сальваго только кивнул, решив проигнорировать ее рассказ. Но потом – она провела дотошную работу – еще три человека обвинили Марию, передав записки с доносами через капитана делла верга, официально, хотя и анонимно. Доносы эти были на удивление подробными: время, место, конкретные слова.

Возможно, его сестра вспомнила, как он восхищался Марией? Разумеется, она знала, что Мария когда-то обвинила его в изнасиловании, но потом отказалась от обвинений. И после всего этого она думала, что он будет бездействовать? Как бы то ни было, Сальваго вынудили вызвать Марию во дворец епископа, однако проводить допросы при свидетелях он не был обязан. Он решил потомить Марию в подземелье, не приближаясь к ней. Через два дня он вызвал ее к себе в кабинет и отпустил охрану.

И вот она стояла перед ним, дерзко глядя ему прямо в глаза.

– Твоему убийце повезло оказаться под защитой ордена. Он останется там до самой смерти или же пока Государственный секретариат Ватикана не прикажет выдать его, а тогда он сразу же окажется в моих руках. Так что молись, чтобы он остался в лазарете. Кстати, для него было бы лучше умереть там от своих ран, я ему этого искренне желаю. И тебе желаю, если он тебе небезразличен.

– Он не мой убийца. И если стрелял действительно он, то мне очень жаль, что он промахнулся. Однако я в этом сильно сомневаюсь. Должно быть, у вас немало подозреваемых – людей, которым вы причинили зло, людей чести, мечтающих сделать такой выстрел.

Сальваго помолчал, а потом произнес:

– Я позвал тебя сюда, чтобы сказать: я оставлю тебя в покое, Мария, если ты оставишь в покое меня. Я вовсе не хочу причинить тебе боль.

– Еще бóльшую боль? Вы хотите сказать, что не желаете причинить мне еще бóльшую боль?

– Можешь играть словами сколько угодно. У меня нет ни малейшего желания причинить тебе боль.

– Я не могу дать ответного обещания.

– Я этого и не ждал. Я лишь хотел, чтобы ты знала: твоя безопасность, как и безопасность твоих друзей, разумеется, в твоих руках.

– Вижу, этого человека не меняет ни новая должность, ни парадный наряд.

– Я не желаю тебе зла, Мария Борг.

Она рассмеялась:

– Вот когда вы отречетесь от своих показаний перед епископом, как вы заставили сделать меня, тогда я поверю, что вы не желаете мне зла.

– С твоей стороны было бы благоразумнее не давить на меня, – сказал он, а потом позвал стражника. – Нет смысла удерживать ее. Можете отпустить.

Кристиан не встретился с ней ни в этот вечер, ни на следующий. Она ждала его у лазарета с растущим беспокойством. Кристиан так и не появился, и тогда Мария решилась спросить о нем у охраны, однако ответа не получила. Тогда она отправилась к доктору Каллусу, и тот сообщил ей последние новости.

Якобус Павино проводил долгие часы в саду лазарета, под апельсиновым деревом. Хотя в целом он чувствовал себя намного лучше, плечо еще совсем не двигалось из-за порванных грудных мышц. Он не мог пошевелить рукой, и каждый глубокий вдох отзывался болью. Однако больнее всего было осознавать, что сердце Сальваго продолжает биться.

Первым чувством, которое он испытал, узнав, что ему предоставили убежище, было облегчение. Но с каждым днем в голове все больше прояснялось, и сладость облегчения меркла на глазах.

Он подвел Марию. Никакое убежище не сможет исцелить эту рану. Остается только одно.

Несмотря на то что орден был готов взять его под свою защиту, Якобус не хотел прятаться. Это казалось ему недостойным.

Подобные мысли съедали его изнутри. Наконец он не мог больше терпеть.

Он поднялся со скамьи, потуже затянул бандаж и медленно, на слабых еще ногах, вышел через ворота в Биргу.

– Птицелов покинул свое убежище, – сообщил Кубельес на следующий день за завтраком.

– Простите, ваше преосвященство?

– Нынче утром я разговаривал с великим магистром. Мы обсуждали другие вопросы, а потом он заявил, что нам не придется больше спорить по поводу Павино, ибо тот покинул лазарет совершенно добровольно. Думаю, нам стоит усилить мою личную охрану.

– Безусловно, монсеньор. Я сейчас же распоряжусь.

– Что-нибудь не так? На вас лица нет. Вы как будто побледнели.

– Да так, небольшое недомогание, ваше преосвященство. Скоро пройдет.

Сальваго удалился на свою половину и закрыл за собой двери. Его вырвало в ночной горшок. С того самого дня, как Сальваго чуть не забили до смерти в Риме, – того дня, когда он сделал первый шаг на пути к Христу, – физическое насилие всегда оказывало на него такое действие.

Он попытался заняться обычными делами. Ничего не получалось. Ему предстояло сопровождать епископа на службу в Мдину. По дороге ему за каждым камнем мерещились тени, а на каждой стене – подстерегающая смерть. Зазвонил колокол, и Сальваго подпрыгнул от испуга. В храме Мдины он сослался на усталость, и епископ провел службу без него. Сальваго просидел, укрывшись в ризнице, постоянно выглядывая через решетку, не появился ли неведомый ему убийца. Он заглядывал в глаза всем мужчинам, выискивая признаки угрозы. Все напрасно. Враг мог быть где угодно, смерть таилась повсюду.

В ночных кошмарах он снова ощущал острие гарпуна, только на этот раз рассекающее глаз. Наутро подушка была пропитана потом. У Сальваго начала дергаться щека, прямо под глазом. Он непрерывно перебирал четки и читал молитвы. Во время мессы руки его дрожали так, что он пролил вино на ризу. Он не мог есть. Когда он пытался читать, слова прыгали перед глазами. Он не мог вспомнить ни имен, ни грехов исповедующихся прихожан.

Он не хотел умирать. И уж точно не хотел умирать так.

Наконец он понял, что больше не выдержит. Позвал к себе капитана делла верга.

– Приведите ко мне Марию Борг! – приказал он.

Мария предстала перед ним ранним утром.

– Позови его сюда, – велел Сальваго без преамбул, и она посмотрела на него в замешательстве. – Своего птицелова. Скажи ему, чтобы сдался капитану делла верга.

– Он под защитой ордена. Зачем ему оттуда выходить?

– Он сбежал из лазарета. Хотя я уверен, ты и так об этом знала.

Ее удивление было неподдельным.

– Нет!

– Поговори со своей семьей, с соседями по пещере. Пусть найдут его и уговорят сдаться.

– Ни за что!

– Тогда ты останешься здесь в качестве моей гостьи, пока не явится птицелов. Если со мной что-нибудь случится, ты заплатишь за это.

В глазах Марии вспыхнул огонек торжества.

– Вы напуганы, – сказала она. – Вы трус, который прячется за спиной женщины.

Сальваго машинально поднес руку к щеке, пытаясь унять тик.

– Позови его сюда, – повторил он. – Заставь сдаться.

– Сами его ищите, – ответила Мария. – Уверена, он в какой-нибудь пещере неподалеку. И будет счастлив встретиться с вами один на один!

– Ты очень рискуешь, покрывая убийцу.

– Не совсем так, дон Сальваго, – произнесла Мария, наслаждаясь его явным замешательством. – Он пока еще не убийца. – А потом добавила с еще большим вызовом: – Вы должны отпустить меня, ведь у вас нет оснований меня удерживать.

– На тебя донесли.

– О чем бы ни шла речь в этих доносах, они ложные, и вы это прекрасно знаете.

– Разберемся, – сказал он. – Иногда на расследование подобных дел уходит немало дней.

– Можете держать меня тут хоть вечность. Его вам все равно не заполучить.

– Посмотрим, насколько время смягчит твою решимость. – Сальваго кивнул стражнику. – Проводи ее в камеру.

Стражник схватил ее за руку и поднял с пола ее кожаный сверток.

– Что это? – спросил Сальваго.

– Это было при ней, ваше преосвященство, – ответил стражник.

– Открой!

Минуту спустя книги были разложены на столе. Сальваго пролистывал их одну за другой.

– «Декамерон» Боккаччо. Эта мне очень понравилась. «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле – сплошное удовольствие. А Эразм! Сколько часов радости он мне подарил! Ну надо же, как ты выросла!

– Достаточно, чтобы отличить зло от добра. И о том, что есть зло, я узнала не из книг, а от вас.

Проигнорировав последнюю реплику, Сальваго спросил:

– Значит, это все твои книги?

Мария не учуяла приближающейся опасности.

– Да, – с гордостью ответила она.

Подойдя к стеллажу, он вынул небольшую конторскую книгу.

– Это «Index Librorum Prohibitorum», – произнес он. – Надеюсь, ты достаточно владеешь латынью, чтобы понять, что это значит? – (Мария в ужасе смотрела на книгу в его руке.) – Мне даже заглядывать туда не надо, я и так знаю, что твои книги в списке. Две из них я внес в него собственноручно. Владение этими книгами считается грехом.

– Значит, в аду вам будет не одиноко, дон Сальваго.

– А это? Это что? – Он пролистнул несколько страниц. – «В свете безумия». Похоже на пьесу. – Дойдя до фрагмента о Золотых шпорах, Сальваго прочел его вслух. – Ну, если это не богохульство, то я даже не знаю, как это назвать. – Его взгляд был полон торжества; он снова обрел почву под ногами. – Позови его сюда!

– Ни за что!

Oubliette. От французского слова «забывать» – забытое всеми место.

Его еще называют каменным мешком.

Маленькая, высеченная в скале каморка полукруглой формы под фортом Сант-Анджело. Расположенная рядом с входом в часовню Рождества Христова, эта камера находилась на глубине десяти футов под землей, и попасть туда можно было через люк, спустившись по лестнице. Когда люк закрыт, внутри царит полная темнота. Тьма, одиночество и долгие часы осознания собственных грехов.

Кристиан мерил темноту шагами. Один, два, три, четыре. Он почти уперся носом в стену, так что почувствовал собственное дыхание. Развернувшись, он снова сделал четыре шага. Остановился точно вовремя. Ссадины на лбу научили его определять границы пространства и рассчитывать длину шага. Теперь он мог делать это с закрытыми глазами. Тоже мне достижение, думал он с горечью. Открыты глаза или закрыты, разницы нет, кроме того мгновения раз в три дня, когда приносят еду. Тогда стражник открывает люк и опускает вниз пищу и флягу с водой, а также вытягивает наверх пустую флягу. Если забудешь ее вернуть, в следующий раз останешься без воды.

Кристиан ощупал каждый сантиметр камеры. Обнаружил старые гербы, высеченные на камне предыдущими пленниками. Он мало знал об истории этой ямы – только то, что ни происхождение, ни звание не имели здесь ни малейшего значения. В темноте, в ожидании сурового правосудия ордена, все рыцари были равны. Герцоги, графы и виконты, сыновья лучших домов Европы – все рыцари, попавшие сюда, уповали на милость великого магистра. В худшем случае о них просто забывали.

Большинство мужчин, оказавшихся в oubliette, покидали его лишь для того, чтобы встретить смерть. Кого-то вешали, и их тела покачивались на улице, пока с ними не расправлялись собаки. Других кидали в Великую гавань после унизительной процедуры низложения, во время которой их объявляли putridium et fetidium[21].

Кристиан не ждал для себя милости. Когда ла Валетт сам был рыцарем более низкого ранга, его как-то приговорили к двум годам на галерах, а затем еще к двум годам в Триполи. Служившие там рыцари говорили, что это одно из немногих мест на земле хуже галер. И все лишь за простое непослушание. Разумеется, ла Валетт этого не забыл. Такое наказание было словно удар железными розгами по его благородной заднице. А преступление, которое совершил Кристиан, оказалось серьезнее обычного неповиновения. Ла Валетт вряд ли простит ему ложь.

Кристиан много молился. Временами он надеялся, что великий магистр сам назначит ему наказание во искупление грехов. Однако при мысли о том, что это может быть за наказание, Кристиан содрогался от ужаса.

Временами ему хотелось, чтобы ла Валетт сделал выбор за него. Лучше всего было бы, если бы великий магистр забрал у него облачение и с позором выгнал из ордена. Тогда Кристиан смог бы обладать ею. Однако это означало бы еще большее искажение данных обетов, если он даже в происходящем искал выгоду – обладание желанной женщиной. Позволит ли он одному греху – или теперь уже многочисленным грехам – привести к греху еще более страшному? Или же ему следует отречься от любимой и вновь посвятить себя обетам?

Вряд ли ла Валетт отправил бы его в oubliette, если бы просто собирался изгнать из ордена. Скорее всего, Кристиана ждет наказание. Великий магистр был властелином над всеми, кто ему подчинялся. Любого из них он мог приговорить к смерти или посадить в темницу без суда и следствия. В теории он отвечал перед Богом и папой римским. А на деле – только перед Богом.

Кристиан знал, что в его случае Бог на стороне ла Валетта.

Он знал также, что оказался здесь из-за Анжелы Буки. Точнее, не совсем. Скорее из-за собственной слабости и греха.

Он не заслуживал пощады.

И теперь наверняка станет лакомым обедом для собак.

Несмотря на срочные распоряжения викария, капитан делла верга не смог найти ни одного обитателя Мекор-Хаким. Пещера была пуста.

Он наведался на стройку к Луке Боргу:

– Скажи Якобусу Павино, что в тот день, когда он явится к воротам епископского дворца, твою дочь выпустят на свободу.

– Ра-разумеется, ваше превосходительство, – заикаясь, пробормотал Лука.

Он поспешил в пустующую пещеру. Решил проверять и ночью, и днем – вдруг кто-нибудь явится. Лука долго сидел один в темноте, постепенно теряя надежду. «Вот так она живет, – думал он. – Вот что она предпочла мне. И вот что ее погубило».

Он знал два имени из ее жизни: Елена и Фенсу. Елену он, конечно, встречал, много лет назад. А теперь он брел по улицам Мдины, шаркая ногами и забыв о своем достоинстве, расспрашивая людей, не видал ли кто проститутку. Но никто ничего о ней не знал. Если она и продолжала работать, то не в этих кварталах.

Лука дошел до арсенала, где, как он знал, иногда подрабатывал плотником Фенсу. На второй день его удалось разыскать.

Фенсу принялся рассказывать Луке, где на южном берегу можно найти Якобуса, в то время как взгляд его был устремлен на север. Лука воздел руки к небу и покачал головой:

– Я больше не хочу позориться из-за нее. У меня работа!

Фенсу подключил к поискам Елену. Та оставила Моисея с Элли, а сама прочесывала луга, где обычно охотился Якобус, и проверяла источники, где он набирал воду.

Фенсу заглянул во все пещеры вблизи Мекор-Хаким. Он звал, но все напрасно. Ему отвечало лишь гулкое эхо. Он добрался на лодке до Гоцо, где Якобус жил, будучи мальчишкой. Прошелся вдоль скал, выискивая следы, которые мог оставить птицелов.

Ничего.

– Если он прячется, – сказал Фенсу Елене, – то у него это слишком хорошо получается. Мы не найдем его, пока он сам не захочет, чтобы мы его нашли. Возможно, он мертв.

– Не верю, – возразила Елена. – Но если мы не можем найти Якобуса, то должны попытаться спасти Марию. Возможно, надо нанять моряков или…

– Ты с ума сошла!

– Она бы сделала это для нас не задумываясь! И ты это знаешь!

– Да, у нее тоже с головой не в порядке.

Фенсу не был трусом, но слишком хорошо понимал положение вещей.

– Мария где-то во дворце. Нам даже неизвестно, где именно. Дворец надежно охраняется, как и любой форт. Мы ничего не можем для нее сделать. По крайней мере, пока. Пока не найдем Якобуса.

Елена понимала, что он прав.

Люк открылся. Кристиан поморщился. Даже такой слабый свет казался резким.

Стукнув его по спине, на пол упала небольшая буханка хлеба. Кристиан потянулся за ней. Пальцы отрывали кусочки мякоти, которые таяли во рту. Кристиан уловил еще какой-то полузабытый запах. Апельсин! Кристиан принялся ползать на четвереньках, пока не нашел фрукт рядом с нужником. Круглый, шершавый, прекрасный. Лежа на спине, Кристиан начал кусать его, прямо с кожурой и косточками. Сладкий сок тек по бороде.

Кто?

Кристиан сделал большой глоток воды из фляги и снова почувствовал что-то необычное. То, что он чуть не упустил. Что-то было привязано к горлышку фляги. Он пощупал пальцами. Какая-то бумажка. Кто-то послал ему сообщение.

В следующий раз пришлите заодно и свечу.

Три дня спустя Кристиан был готов к приходу стражника. Как только открылся люк, Кристиан не стал смотреть наверх, а уставился на бумажку, которую держал в руках. Свет был таким ярким, что он зажмурился. Проморгавшись, Кристиан выругался. Он держал листок вверх ногами. Дрожащими от спешки руками Кристиан перевернул бумажку.

Позади него с глухим стуком упал сверток с едой. Стражник вытянул наверх пустую флягу и опустил новую.

«Кристиан, – начиналась записка, и он сразу же узнал почерк Бертрана. – Наслаждайся апельсином. С тебя твоя лучшая пара сапог. Мы делаем все возможное, чтобы повлиять на твою…»

Люк закрылся. Кристиан застонал. Теперь еще три дня ждать, пока принесут хлеб и можно будет дочитать предложение.

– Пожалуйста, не будь витиеватым и многословным, друг мой, – пробормотал Кристиан. – Иначе мне понадобится месяц, чтобы прочитать твою записку.

Он был глубоко тронут тем, что Бертран рисковал своей безопасностью ради того, чтобы передать ему еду и записку, хотя и знал, что Бертран из тех счастливчиков, кому все сходит с рук. Он много раз нарушал правила ордена и ни разу не попался.

Прошло три дня. Люк открылся снова.

«…судьбу. Великий госпитальер защищал тебя на совете. У тебя много друзей в ордене, но великий магистр решил сделать из тебя показательный пример. Не падай духом. Я не успокоюсь, пока ты не выйдешь на свободу. К сожалению, Мария Борг…»

Снаружи бушевал григель, порыв ветра захлопнул люк, прежде чем Кристиан успел дочитать. Он принялся колотить по стене. Пусть думают, что он умирает или сошел с ума. Я и правда схожу с ума, подумал он. И завыл, подобно григелю. Он кричал и вопил на все лады. Он был готов на все, лишь бы они открыли люк, всего на мгновение. Ему хватит десяти секунд света, чтобы разглядеть следующие слова.

Бертран написал «К сожалению». Значит, плохие новости.

Мария Борг… мертва?

Мария Борг… изгнана? Что может с ней сделать великий магистр? Недостаточно мучений самого Кристиана, так ла Валетт решил наказать его еще и через нее?

Что еще могло случиться? Вдруг она сорвалась со скалы и…

Сальваго. Ну конечно. Тут дело не в ла Валетте. Виноват викарий инквизитора, этот дьявол во плоти.

Теперь Кристиан с ума сходил от страха. Он ругал Бертрана за то, что тот вообще вышел с ним на связь, ненавидел его за то, что оставил его мучиться в неведении.

– Ла Валетт, мерзавец, выпусти меня! Дай мне посмотреть. Я сделаю все, что ты попросишь!

Он стучал, пока не разбил кулаки в кровь, царапал известняк, пока не обломал все ногти. Его ярость разбилась о прочный камень. Если кто-то и слышал его вспышку гнева, то проигнорировал ее. Еще два дня прошли как в тумане. Никогда еще два дня жизни не казались ему такими бесконечно долгими.

Чтобы хоть как-то занять время, он оживлял в памяти каждый миг, который они провели вместе. Их оказалось не много. Кристиан вспоминал ее прикосновения, мягкость ее рук. Он молил ее, молил Бога. Он сам не знал, чего хочет. В своем отчаянии он все ближе подбирался к правде. Он знал, что оступился, что сошел с дороги, которой обещал идти, клялся Богу и родной матери, он хорошо запомнил: «Прежде всего мужчине должно исполнить свой долг».

Он не может предать Создателя.

Никакой больше Марии Борг, никогда. Ему придется отказаться от нее.

Нет!

И в ту же секунду он снова начинал молиться за нее, за ее жизнь. Я не оставлю ее! Ни за что! Забери ее у меня, если так надо. Забери меня или забери меня вместо нее, пожалуйста! Я больше не буду давать обещаний, которые не могу выполнить.

На третий день он уже держал бумажку наготове. Кристиан заранее отвернул уголок, чтобы сразу увидеть весь текст в драгоценной вспышке света. Он ждал, пялясь в темноту, представляя себе, что там может быть написано.

И вот наконец стук, шарканье шагов, кряхтенье, звук открывающегося люка. Как он и опасался, свет принес с собой тьму:

«…доставлена капитаном делла верга в епископский дворец. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ей. Бертран».

Крышка люка захлопнулась. Сжав в руке записку, Кристиан прошептал: «О Боже!» – и опустился на пол, прижав колени к груди.

Глава 34

А в это время в другой подземной темнице, в противоположном, дальнем от моря конце Биргу, под епископским дворцом, сидела в своей камере Мария. Теперь у нее не было ни койки, ни стула. Комната была абсолютно пустая, если не считать пучка соломы, ночной вазы и ниши в стене, куда был помещен известняковый крест. Тяжелая деревянная дверь, обшитая железом, имела небольшое отверстие. Мария привстала на цыпочки, чтобы выглянуть наружу, и увидела двери, тоже с отверстиями. Мария была одна в камере, но не в темнице. Она слышала других пленников, некоторые сидели по два-три человека в камере, слышала ругань, мольбы, стоны и плач. Однажды она услышала смех, веселый, непосредственный, словно солнечным лучом прорезавший мрачную атмосферу подземелья.

Еды давали больше, чем она ожидала: постный суп, черствый хлеб и кувшин солоноватой воды, который пополняли каждое утро. Дома я ела меньше, думала Мария. Видимо, откармливает меня на убой.

Ее беспокоило только одно: работавшие в подземелье мрачные мужчины время от времени использовали методы, характерные для средневековой инквизиции. Появлялись они не часто, но когда появлялись, от них было никуда не деться. Целые дни проходили в тишине, а потом вдруг она подпрыгивала от неожиданного стона или крика. Некоторые звуки казались приглушенными и доносились из камеры внизу, под ней. Она почти физически ощущала их через камень – скрип веревок по дереву, приглушенные крики, под которые эффективные машины священной канцелярии инквизиции делали свое темное дело. Женские всхлипывания, детский плач, скорее не от боли, а от утраты. Мария подумала о Моисее. Потом раздалось пение, колокольный звон и беспомощное бормотание молитв.

Кто-то подошел к ее двери. Мария услышала мягкое шарканье сандалий по каменному полу и шуршание одежд. А потом – тишина. Сердце Марии забилось от тревоги. Она глядела в отверстие, пытаясь унять дрожь в руках. Кто бы это ни был, но к ней в камеру он не заглянул. Мария встала на цыпочки возле двери и, затаив дыхание, приложила ухо к стене. Она знала, что он все еще там, прислушивается к ней. В ушах у Марии бешено отдавались удары ее собственного сердца. Не в силах больше задерживать дыхание, она плавно выдохнула. Так она прождала десять минут, двадцать, тридцать… Наконец человек по другую сторону двери тихо, как мышка, удалился.

Мария ждала. Дни шли один за другим. Она молилась, спала и думала о Кристиане. Каллус не сказал ей напрямую, но она знала, что его арест связан с ней. Она бы с радостью отдала свою жизнь за его освобождение. Мария вспомнила, как в детстве стояла на склоне у замка, наблюдая, как одного рыцаря вешают за нарушение правил ордена. В то время она была согласна со стоящим рядом пожилым мальтийцем, который сказал: «Ну вот, Мальта вздохнула с облегчением. На одного рыцаря стало меньше, да и нам развлечение». Скоро на Мальте станет еще одним рыцарем меньше. И все из-за нее.

Она пыталась не думать о Сальваго, о том, что он может сделать.

Интересно, какие звуки издаст она, когда это произойдет?

Когда он наконец вызвал ее к себе, Марию отвели в комнату этажом ниже, ту самую, из которой доносились самые страшные звуки. Ее провожали двое фамильяров. Пока они шли по коридору к лестнице, из-за какой-то двери раздался безликий голос: «Храни тебя Господь!» Мария пыталась определить, откуда доносится голос, но не увидела никого за решетками.

Когда она спускалась по холодным каменным ступеням, на секунду в голове промелькнула мысль о побеге. Руки у нее не были связаны, а стражники наверняка не ожидали ничего такого от женщины. Но случая не представилось. Один из них шел прямо перед ней, второй – строго позади.

Ее губы шевелились в тихой молитве. Только бы все быстро закончилось, Господи!

Несмотря на внешнее спокойствие, сердце Марии гулко вторило шагам. Она оказалась в крошечном коридоре, из которого вели четыре двери. Марию подвели к последней. Дверь на тяжелых железных петлях со скрипом открылась. Внутри никого не оказалось. В воздухе пахло копотью от двух масляных фонарей, тускло освещающих помещение. Посреди комнаты стояла длинная скамья, у стены – стол и стул для секретаря, который ведет записи во время признательных исповедей, у стены – большой ящик с кожаными и железными орудиями, рядом болтались железные кольца, потемневшие от времени. С потолка свисали веревки, подвешенные к массивным балкам. В жаровне тлели угли. Когда дверь открылась, от легкого ветерка пепел вспыхнул красным и белым.

Дверь за Марией захлопнулась. В комнате пахло потом, мочой, страхом, кровью и паленой плотью.

– Расстегивай джеркин! – велел стражник.

– Нет.

Он вынул из-за пазухи нож. В слабом свете блеснул изгиб лезвия.

– Расстегивай! – повторил он. – Иначе я сделаю это за тебя.

Дрожащими пальцами Мария расстегнула пуговицы. Джеркин распахнулся, обнажив полоску кожи. Под ним на Марии ничего не было. Ее лицо пылало. Она смотрела прямо перед собой, полная решимости не плакать и не кричать.

– Ложись на спину! – велел один из стражников, указывая на длинную скамью.

Помотав головой, она отпрянула от скамьи, но ее грубо схватили за руки и уложили насильно. Она сопротивлялась как могла, царапалась и молотила кулаками. Ее прижали к скамье. Один из стражников удерживал ее, пока второй привязывал ее запястья к деревянным стержням у самого пола. Действовал он уверенно, привычными движениями, словно готовил скот к убою. Потом он точно так же привязал ее за лодыжки. Теперь Мария лежала, распластанная, и смотрела в низкий потолок. Она тихо всхлипывала, дыхание было прерывистым от нарастающего страха. Когда они закончили, пола ее джеркина распахнулась, обнажив грудь. Мария тщетно пыталась изогнуться так, чтобы тело было не слишком видно.

Фамильяры стояли у скамьи. Марии показалось, что прошла целая вечность. Она ощущала их взгляды на себе. В конце концов она закрыла глаза, чтобы отключить все вокруг, но темнота оказалась еще хуже. Снова открыв глаза, она уставилась на крюк, вбитый в мощную потолочную балку. В комнате было удушающе жарко. На висках у Марии выступили капельки пота. Ее накрыло волной ужаса. Она прилагала все усилия, чтобы остаться сильной. Отче наш, иже еси на небеси…

Мария слышала, как открылась дверь, и повернула голову, но из-за стражников ничего не увидела. Ладно, видеть и не обязательно. Она и так знала, кто там. Он долго стоял молча. Ее дыхание было цикличным: сначала ровным, потом учащенным, затем прерывистым, всхлипывающим, потом снова ровным. Она знала, что это единственные звуки в помещении, и не могла остановиться.

– Оставьте нас.

– Ваше преосвященство? – спросил фамильяр озадаченным тоном.

– Если мне понадобится секретарь, я позову его. Оставьте нас.

Бросив последний, оценивающий и разочарованный взгляд на женщину на скамье, фамильяры поспешили покинуть комнату.

Дверь закрылась, скрипя заржавелыми тяжелыми петлями. Сальваго долго стоял молча, не двигаясь. Теперь и она слышала его дыхание, ощущала его присутствие, как ощущала тогда, когда он стоял за дверью ее камеры.

– Отпустите меня, – прошептала она. – Ради всего святого, дон Сальваго, не делайте этого.

Он подошел к ней ближе. Она заметила в его руках березовую розгу, конец которой был изорван и испачкан. Сальваго долго разглядывал ее, медленно скользя взглядом по телу от головы до пят, останавливаясь на каждом изгибе, на каждой выпуклости. Она закусила губу до крови.

Кончиком розги он неторопливо провел линию по ее коже от горла к пупку. Она дернулась так, что веревки натянулись, и издала приглушенный стон.

Он обошел ее вокруг, остановился у изголовья. Наклонился над ней, заглянул ей в глаза. Она ответила ему взглядом, полным неприкрытого страха и отвращения. Чем больше она уговаривала себя успокоиться, тем выше вздымалась ее грудь. Она ощущала себя голой и беззащитной, чувствовала его глаза на себе, как будто он трогал ее руками.

– У тебя на удивление твердый взгляд, – сказал он. – По крайней мере, для человека в твоем положении. Но не такой бесстрашный, как тебе хотелось бы.

Он принялся рассматривать ее грудь. Нарочито медленно потянулся к ее джеркину.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Его рука остановилась ровно над соском.

– Я не просил их это делать, Мария. Поверь мне.

Деликатным движением он приподнял полу ее одежды и прикрыл наготу. Положил розгу на скамью рядом с ней. Подчеркнуто медленно принялся застегивать на ней джеркин. Его длинные пальцы действовали осторожно, продвигаясь снизу вверх. Дважды она чувствовала прикосновение его рук к голой коже.

Она снова приглушенно застонала.

Сальваго справился с последней пуговицей и оказался лицом к лицу с Марией.

– Когда мы беседовали в последний раз, ты высмеяла мой страх, Мария. Возможно, теперь ты лучше понимаешь это чувство. – Голос его звучал мягко, умиротворяюще. – Уверяю тебя, страх – ничто в сравнении с той действительностью, которая может ждать тебя здесь, в этой комнате.

Он провел пальцами по вырезу и по шее. Заметив выбившуюся прядь волос, он отвел ее со лба Марии и бережно пригладил:

– Ты мне веришь, Мария?

Она едва заметно кивнула.

Мария ощущала тепло его дыхания прямо у лица, губы его почти касались ее уха.

– Я не желаю тебе зла, Мария Борг. Я пришлю сюда твоего отца, пусть навестит тебя. Возможно, ты убедишь его поработать получше ради твоего спасения. В противном случае, боюсь, моя сдержанность, о которой я молился сегодня, может покинуть меня в следующий раз, когда ты окажешься в этой комнате.

– Не буду.

– Конечно будешь. Я тут перечитал кое-что из того, с чем тебя сюда доставили, – пьесу, написанную фра де Врисом.

По ее глазам он сразу понял, что попал в точку. Сальваго долго ломал голову, пытаясь вычислить схему Анжелы, и наконец, услышав о том, что де Врис посажен в темницу за интрижку с простолюдинкой, сложил два и два, ругая себя за тугодумие. Его сестра действовала из ревности, поскольку Кристиан де Врис спал с Марией Борг, а Анжела сама его добивалась. Люди так читаемы, и грехи их столь предсказуемы. Похоть или алчность. Когда мужчины или женщины действовали из других побуждений? Для целей, преследуемых Сальваго, в этом простом открытии не было ничего сверхъестественного. Значит, надо использовать другую стрелу из колчана Всевышнего, применить другое оружие, чтобы заставить Марию Борг помочь ему привлечь убийцу к ответственности.

Он наклонился к ней ближе, чтобы прошептать ложь:

– Его пьеса насквозь кощунственна. Твоего любовника выпустили из тюрьмы ордена, и теперь его арестовал я.

Глаза Марии расширились от ужаса.

– Это невозможно! Он рыцарь ордена! Вы не обладаете никакой властью над ним!

– Возможно, так и есть. Сам великий магистр привел этот довод епископу. Теперь решать Святому Отцу. Уверен, он примет правильное решение… в свое время. А пока твой любовник через зал от нас. Возможно, ты даже слышала его прошлой ночью. До тебя, должно быть, временами доносятся жуткие звуки.

Мария дернулась, пытаясь освободиться от оков.

– Вы сам дьявол во плоти! – прошипела она.

– Все наладится, Мария. Рыцаря можно освободить. Все, что от тебя требуется, – позвать сюда Якобуса.

Как по команде откуда-то донесся приглушенный крик. Мужской.

Сальваго мягко улыбнулся и тыльной стороной ладони вытер слезу со щеки Марии.

– Позови сюда птицелова, Мария, – прошептал он. – Просто позови его.

С этими словами Сальваго вышел из комнаты.

Когда Лука пришел, то остановился за дверью и заглянул в маленькое окошко. Ее вид поразил его.

– Мне сказали, что ты расскажешь, где найти Якобуса. Говорят, ты знаешь, как до него добраться и что ему сообщить.

– Я не знаю. Не знаю. Тебе что-нибудь известно о Кристиане, о рыцаре де Врисе, отец? Они тебе что-нибудь рассказали? Он жив?

– Ни о каком таком рыцаре я не слышал! Какое он имеет ко всему этому отношение? Во что тебя втянули? Как ты могла так оступиться?

Она прижалась к стене, обняв колени руками.

– Если бы я знала, где Якобус, то сказала бы тебе, – проговорила она сквозь рыдания, а потом вдруг покачала головой. – Нет, я бы никогда тебе не сказала! Передай ему, что я лучше умру, чем стану выбирать! Скажи, что ему придется убить меня!

Он считал дни. Прошло уже сто двенадцать или сто тринадцать. Он не знал, что там снаружи: день или ночь, дождь или солнце, завывает григель или наступило затишье.

У него отросла борода. Каждая третья или четвертая передача еды содержала сюрприз от Бертрана: кусок мяса, или фрукт, или ломтик нуги, но этого явно не хватало. У Кристиана постоянно урчало в животе, он донельзя исхудал, в то время как куча экскрементов в выгребной яме в углу продолжала расти.

Кристиан начал думать, что так и умрет здесь, как птица в клетке.

Он отыскал относительно гладкую часть стены. С помощью камешка нарисовал портрет Марии, высек на камне ее черты. А потом постоянно ощупывал его пальцами, чтобы убедиться, что она по-прежнему здесь, что он не выдумал ее. Каждый день она честно возвращалась и приветствовала его. Она была лишь росчерком на камне, легким пунктиром, но он чувствовал ее присутствие – контуры ее шеи, волну ее волос, прикосновение ее щеки, ее прекрасные глаза. Он целовал ее в губы, шептался с ней, мечтал о ней и строил вместе с ней планы.

Я не хочу умирать. Я должен дожить до того дня, когда вновь увижусь с ней.

Твердо решив не дать себе зачахнуть, он тренировался каждый день. Его мышцы приходили в слаженное движение на все более короткие периоды, в остальное время их все чаще одолевали спазмы и неконтролируемая дрожь или они просто отказывались ему повиноваться. Он находил насекомых у себя в волосах и съедал их.

Он молился и часто разговаривал сам с собой вслух. Его голос сотрясал закрытое пространство, но это был единственный способ убедиться в том, что он все еще жив. Если он закроет глаза и замолчит, его просто не станет. Он это знал.

Бертрану удалось каким-то образом передать ему флягу для воды, наполненную бренди. «Счастливого Карнавала», – гласила записка. Кристиан выпил содержимое, как воду. Он пел, танцевал, даже устроил спектакль одного актера. Читал по памяти отрывки из их пьесы и громко хохотал, пока смех не перешел в рыдания. Потом два дня страдал от похмелья.

Бóльшую часть времени Кристиана била дрожь, холодный пот сменялся горячим, смешивался со слезами. Циркуляция воздуха практически отсутствовала. Кристиан отыскал место, откуда, как ему казалось, поступал свежий воздух, но, как и в случае с едой, его постоянно не хватало. Кристиан успевал израсходовать почти весь кислород к моменту, когда его приходили кормить. В те мгновения, пока был открыт люк, он старался надышаться впрок. Немного живительного ветерка, потом ему, как собаке, бросали очередной кусок, и люк закрывался.

Псу оставалось только взвыть.

Фенсу так и не нашел Якобуса. Якобус сам отыскал его, когда почувствовал, что готов. Он появился субботним утром у пещеры, где они жили, до смерти напугав Елену и Моисея. Его движения были скованными, правая рука безвольно висела вдоль тела.

Он рассказал им, как после побега из лазарета скрывался в полях, боясь приближаться к Мекор-Хаким – вдруг его там ждет засада. Рана загноилась. Он слег с лихорадкой и чуть не умер. Его нашли какие-то мужчины, отнесли в пещеру Гар-Ил-Кбир, неподалеку от Рабата, и ухаживали за ним, пока он не выздоровел. Теперь мышцы груди и плеча ссохлись, правая рука совсем не работала.

– Я никогда больше не смогу лазить по скалам с помощью веревки, но это не важно, – сказал он. – Я пришел попросить у вас оружие. Второй раз я не промахнусь.

Фенсу бросил взгляд на Елену и сообщил:

– Марию схватили.

Якобус побледнел:

– Что?

– Она уже несколько месяцев в подземной темнице под епископским дворцом. На прошлой неделе опять приходил ее отец, умолял меня отыскать тебя. – Он отвел взгляд. – Мария попросила его не приходить, но капитан делла верга запугал его, угрожая лишить ее жизни.

Якобус попытался взять себя в руки:

– Что им нужно?

– Они хотят заполучить тебя. В противном случае грозятся никогда ее не выпустить. Якобус, она погибнет там.

Якобус подошел к выходу из пещеры и посмотрел на море. Он знал, что все кончено. Сальваго победил. Месть не состоится. Из горла Якобуса вырвался звук, больше похожий на рев раненого быка, чем на человеческий вопль. Услышав его, обитатели пещеры поспешили заняться своими делами, пытаясь закрыться от душераздирающего крика. Через час Якобус вернулся.

– Я дам ему то, чего он хочет, – заявил он.

– Но должен же быть какой-то другой выход, – возразила Елена.

– Я тоже так думаю, – согласился Фенсу, хотя и неуверенно. – Пойдем поешь с нами, вместе мы что-нибудь придумаем.

Элли приготовила тушеную черепаху. До поздней ночи они пили розолин, обсуждая, как теперь быть. Якобус предложил похитить Сальваго. Тогда можно было бы обменять его на Марию. Они могли бы украсть лодку и, как только Мария окажется на свободе, переплыть на Сицилию и начать новую жизнь.

– Епископ никогда не допустит, чтобы такой план удался, – сказал Фенсу. – Так любой, у кого брат или жена сидит в темнице, станет избавляться от священников.

– Как он может нам помешать? Ведь тогда его викарий вернется к нему без головы, – воинственно произнес Якобус.

– Ему пришлют нового викария, – возразил Фенсу. – Их пруд пруди.

– А Мария? – спросила Елена. – Что будет с ней, если мы это сделаем?

Якобус не нашел ответа. Он пригубил вино.

Елена предложила прямое нападение:

– Можем напасть поздно ночью. Схватим стражника и заставим его сказать, где ее прячут. Увезем ее еще до того, как они узнают, что мы там были.

Якобус просиял.

– Нам двоим не справиться, – возразил Фенсу.

– Троим, – поправила его Елена. – Я помогу вам.

– Троим нам не справиться, – произнес Фенсу.

Якобус оживился:

– Уверен, я смогу найти людей в Гар-Ил-Кбир, которые согласятся нам помочь. Все они иудеи, проныры и ведут ночной образ жизни… – Он осекся и покраснел. – Простите, я не хотел…

Фенсу с досадой махнул на него рукой:

– Я понимаю, что ты хотел сказать. И кто эти люди?

– Их преследуют уже много лет. Они презирают Церковь, – начал объяснять он с растущим энтузиазмом. – Если бы у нас было чем заплатить, я мог бы привлечь человек десять.

– У нас есть чем, – произнесла Елена.

Она поспешила к своей нише и достала из тайника шкатулку с деньгами:

– У Марии есть еще, но я не знаю где. Уверена, если мы поищем как следует, то найдем.

Она вытряхнула содержимое шкатулки. Образовалась целая горка из четырнадцати блестящих золотых дукатов и нескольких монет меньшего достоинства. Это было все, чем она обладала в этом мире. Глаза Елены блестели, как монеты.

– Если нам удастся привлечь еще нескольких человек, думаю, мы справимся, – сказал Фенсу, взглянув на высыпанные кучкой монеты.

На рассвете Якобус вышел из пещеры с набитым деньгами мешочком на поясе. Фенсу возился со своим арсеналом, состоящим из трех старых мушкетов, двух арбалетов, алебарды, а также всевозможных ножей и мечей. Елена и Элли помогали ему чистить и точить оружие.

– Завтра ночью она уже будет на свободе, – доверительно прошептала Елена.

Когда Якобус вернулся, ответ сразу читался на его лице.

– Они трусы. Отказались нам помогать. – Он сплюнул и положил деньги Елены на стол. – Сказали, что скорее сразятся с турками, чем с Церковью.

– Есть и другие, – заметил Фенсу.

На закате вернулись остальные обитатели пещеры: Коул, серебряных дел мастер; Виллано, продавец воды; Каталдо, сапожник. Все они любили Марию, а потому внимательно выслушали план Фенсу.

– Это уже похоже на мятеж, – произнес Виллано.

– Я слишком стар, – сказал Каталдо.

– У меня семья, – откликнулся Коул.

– Все вы бесхребетные слабаки! – рявкнул Фенсу. – Даже Елена не боится. А вы, вооруженные мужчины, даже не встанете за ее юбкой?

Целый час он распекал их, стыдя и обвиняя в бесчестье, но все тщетно. Уныло побродив по пещере, они нашли отговорки, чтобы уйти.

Долгое время все молчали. Елена помогала Элли с готовкой. Фенсу завернул оружие и сложил его на место. Якобус тяжело опустился на пол у очага. Уткнувшись лбом в колени, он молчал. Когда он поднял голову, глаза его были красны.

– Другого выхода нет, – сказал он. – Чему быть, того не миновать.

Елена заплакала. Фенсу лишь кивнул. Выйдя из пещеры, Якобус нашел нишу в скале, откуда смотрел на рассвет. Он принес удочки, крючки и два ножа, отдал все это Фенсу. Сняв ботинки, протянул их Елене:

– Это для Моисея, когда у него подрастет нога.

Тем же утром Якобус предстал перед воротами епископского дворца.

По указанию викария стражники провели его по коридору, где находилась камера Марии. Велели ему остановиться, подтолкнули его к двери, так что его лицо оказалось у самой решетки. Он заглянул внутрь, пытаясь привыкнуть к тусклому свету.

– Мария! – заметив ее, прошептал он.

– Якобус! – Она кинулась к двери, но его уже увели. Она прижалась лицом к решетке, но не увидела ничего, кроме пустого коридора. – Якобус! Якобус!

Она изо всех сил колотила в дверь. Никакого ответа.

Той же ночью она снова слышала крики. На этот раз она точно знала, из чьего горла они исходят. Обхватив голову руками, она пыталась заглушить их.

Прошло почти два дня, прежде чем они стихли.

За Кристианом пришли в начале апреля.

Он провел в oubliette почти девять месяцев. Два человека стояли наготове, чтобы подхватить его под руки, однако он вышел из каменного мешка на своих ногах, слегка пошатываясь, но держа спину ровно. Самым сложным оказалось снова привыкать к яркому мальтийскому солнцу. Глаза слезились, голова раскалывалась, однако он все равно наслаждался давно забытым зрелищем: часовня, тянущийся вдоль причала склон, галеры и рыбацкие лодки в гавани, чайки над головой, стены и улицы Биргу, полные шумного люда, собак, свиней и мусора. Кристиан моргал, не веря чуду, благодарный за то, что по-прежнему жив.

Он искал ее лицо в толпе. Разумеется, она не знала, что он здесь, а он не знал, жива ли она.

Его привели в оберж.

– У вас полдня, чтобы отмыться и отдохнуть, – сообщил ему каптенармус. – Сегодня вечером мы должны доставить вас к великому магистру.

Кристиан решил, что это плохой знак. Раз ему не сказали просто явиться к великому магистру в знак почтения. Должно быть, они думают, что он попытается сбежать, опасаясь приговора. Но у него было достаточно времени, чтобы решить, как поступить. Если ла Валетт предоставит ему право выбора, он готов его сделать и не собирается сбегать.

Бартоломью, паж, встретил Кристиана с искренней радостью:

– Простите, сир, я не знал, что вы придете. Я бы подготовился. Сейчас нагрею воды для бани и сбегаю за брадобреем.

– Оставь, не до этого сейчас, – ответил Кристиан. – Просто разыщи для меня фра Кювье, да поживее!

Он с нетерпением и беспокойством ждал новостей.

Кристиан велел повару нагреть воды, а за цирюльником отправил другого пажа. Принял теплую ванну, пытаясь избавиться от въевшейся в поры тюремной вони. Тем временем цирюльник закончил свою работу, и Кристиан почувствовал себя заново родившимся.

Время близилось к полудню, когда в комнату ворвался Бертран и, заключив в горячие объятия Кристиана, приподнял его над полом.

– От тебя ничего не осталось, – сказал Бертран. – Прости, что не мог передавать тебе больше еды.

Кристиан забормотал слова благодарности, но Бертран скорчил гримасу и отмахнулся от него. Откуда ни возьмись на столе появилась бутылка бренди и два кубка. Бертран налил Кристиану и протянул ему кубок. Он точно знал, с каких новостей следует начинать.

– Ее выпустили, Кристиан, – сообщил он. – Два месяца назад. Она жива. Я встречался с ней. Предложил ей свою помощь, но она заверила, что с ней все в порядке и от меня она ничего не примет. Она спрашивала только о тебе. Должен признаться, я в восхищении. Удивительная женщина!

Кристиан не мог вымолвить ни слова. Он кивнул, в его глазах стояли слезы. Сделав большой глоток, он почувствовал, как бренди согревает его изнутри, подобно добрым вестям. Подойдя к окну, Кристиан выглянул на улицу.

– Есть и другие новости, – произнес Бертран изменившимся тоном, и Кристиан повернулся к нему, поняв по голосу, что произошло что-то плохое. – Речь идет о Жозефе.

– Каллус? Что с ним? Он в порядке?

– Он мертв, Кристиан. Великий магистр велел его повесить.

Пораженный Кристиан сел:

– Великий магистр! Что… – Кристиан не договорил, так как начал догадываться.

– Он написал письмо королю, жалуясь на авторитарные действия ордена и выступая за бóльшую автономию для Университá или что-то в этом роде. Письмо перехватили еще до того, как оно покинуло остров. Это бунт и подстрекательство, Кристиан. Великий магистр не мог поступить иначе. Мне очень жаль.

Кристиан швырнул кубок в стену, разбрызгав бренди по всей комнате. Кубок грохнулся об пол.

– Я всегда говорил, что политика доведет его до виселицы, – сказал он. – Будь проклята его упрямая душа! Господи, как я ненавижу политику! – поднимая кубок, простонал он. – Как я ненавижу это чертово место!

– Будем надеяться, что тебе больше повезет с ла Валеттом, – сказал Бертран. – Вчера капитул голосовал полным составом, – очевидно, по твоему делу у них возникли разногласия. Мне не удалось ничего выведать.

– Ты всегда умел держать пари, друг мой. Только что ты на этом заработал?

Бертран заходил по комнате:

– Честно говоря, мне кажется, великому магистру нужна твоя голова. Судя по слухам, турки продолжают нам вредить. Хоть ла Валетту и нужен хороший хирург, но, как командиру, ему нужнее абсолютный порядок в ордене. Ставлю на то, что он… – Бертран осекся и осушил кубок. – Merde, мой друг! Боюсь, он захочет устроить показательную казнь.

– Пожалуйста, найди Марию, – попросил Кристиан.

– После всего, что произошло? Ты действительно так глуп? А что, если я ошибся? Если ла Валетт собирается простить тебя, ведь он может и передумать. Он сам лично затянет петлю на твоей шее, к ночи уже будешь болтаться на виселице. К тому же ты сейчас в заключении и не имеешь права покидать оберж. А провести сюда Марию я в жизни не смогу.

– Если меня сегодня повесят, я хочу увидеться с ней в последний раз. А если не повесят, если он даст мне выбор, мне все равно нужно увидеть ее, Бертран. В самый последний раз.

– Значит, для себя ты уже все решил.

Кристиан кивнул:

– Хотя, должен признаться, сердце мое не на месте, особенно после новостей о Жозефе. Он был одним из лучших людей, кого я встречал. Интересно, как далеко готов человек зайти, чтобы защитить этот чертов орден?

– А мне интересно, как далеко ты зайдешь ради своего обета, – сказал Бертран. – Ты ведешь себя как безумец, друг мой. Но если таково твое решение, то увидеться с ней – еще более безумный поступок.

– Бертран, я не хочу с тобой спорить. Просто найди ее.

Бертран вздохнул:

– Скажи, где искать. Если есть хотя бы малейшая возможность, я сделаю это.

Ла Валетт сидел в библиотеке и писал письмо. Он едва взглянул на Кристиана, словно его рыцарь отлучался всего лишь на час. Выражение лица ла Валетта было властным и непроницаемым как никогда. Обращаясь к Кристиану, он не оторвал пера от бумаги:

– Полагаю, у тебя было время подумать над святыми обетами?

– Да, сир.

– Думаю, тебе хотелось бы, чтобы я облегчил тебе задачу, предоставив выбор: покинуть орден или вернуться к своим обетам.

– Я ничего не ожидаю, сир. Решение за вами. Если вы дадите мне выбор, я готов его сделать. Человек не может нарушать обеты и возвращаться к ним, когда ему угодно.

– Я задам тебе другой вопрос. Что бы ты сделал с собой, будь ты на месте великого магистра?

– Если честно, сир, я бы велел меня повесить.

Ла Валетт продолжал писать.

– Сначала я так и хотел поступить. К счастью для тебя, восторжествовал холодный рассудок. Шевалье Ромегас отправляется завтра в очередной поход. Будешь под его началом три каравана.

Три каравана. Три года на галерах.

Бертран упустил ее у бастиона, у карьера, а потом еще раз у печей для обжига. Было уже темно, когда он появился у пещеры Мекор-Хаким, где узнал, что она отправилась в Мдину с Еленой, чей сын Моисей заболел. В Мдине Бертран заглянул в десяток домов, прежде чем нашел нужный, где жила колдунья Лукреция. Но к тому времени Мария с Еленой уже ушли. Бертран вернулся к пещере. Ее еще не было, и Бертран перекинулся парой слов с Фенсу, рассказав ему, что утром Кристиана отправляют с флотом ордена. Удрученный, Бертран вернулся в оберж. Кристиану ничего не оставалось, как написать Марии записку.

Ближе к ночи Фенсу рассказал ей о визите Бертрана, но было слишком поздно, чтобы что-то предпринимать. На рассвете она уже ждала в гавани. Там собралось немало народу, все с интересом наблюдали, как галеры ордена готовятся к отплытию. Мария нашла место на вершине стены, недалеко от церкви Святого Лаврентия. Ей хотелось оказаться как можно ближе к флагманскому кораблю. Тогда, если она его увидит, сможет окликнуть. Но в то же время она волновалась, что это может ему только навредить, поэтому осталась там, где была.

Пять галер, пришвартованных кормой к причалу, вовсю загружали провизией и веслами. Такую сцену можно было наблюдать в любом порту от Стамбула до Алжира, от Марселя до Венеции, от Джербы до Валенсии – везде, где галеры готовили к выходу в море и нападению на вражеские суда. Это был смертельно опасный спорт той эпохи, и среди лучших мореплавателей – арабов и турок, марокканцев и христиан-вероотступников – лишь Тургут превосходил знаменитые караваны ордена. Их здоровенный командир Ромегас, в белой блузе и кожаном дублете, бодро вышагивал по своему кораблю, лично контролируя такелаж и паруса, выкрикивая распоряжения, проверяя, все ли готово на его только что вычищенной галере. Ручная обезьянка не отставала от него ни на шаг, прыгая с тумбы на штурвал, а оттуда на весло и обратно, тараторя собственные команды.

– Мария!

Она обернулась и увидела Бертрана, протискивающегося через толпу. Он протянул ей сложенный листок бумаги:

– У него не будет возможности с вами увидеться, поэтому он передал вам это.

Она с благодарностью взяла письмо, и Бертран поспешно удалился. Сидя на стене, Мария развернула бумажку, и гвалт вокруг нее отошел на задний план.

Моя дорогая Мария,

пишу в спешке. Скоро рассвет, до отправления осталось совсем мало времени. Как бы мне хотелось обнять тебя на прощание!

Знай, что я люблю тебя так, как никого не любил прежде. Все эти долгие месяцы лишь мысли о тебе не давали мне сойти с ума!

Я долго думал о том, что бы я сделал, если бы великий магистр предоставил мне право выбора: опустился бы на колени перед ним и возобновил бы свои обеты или же встал бы на колени перед тобой и отказался от них навсегда. Часть меня желает такого выбора, возможности последовать зову сердца. А другая часть радуется, что я лишен выбора, так как знает, что я бы не смог. Отправляя меня в море, великий магистр лишь напоминает мне о том, что я и так знаю: я поклялся перед ним и перед Богом. Как бы я хотел, чтобы всего этого не было!

Мое сердце всегда будет с тобой.

Inhobbok. Я люблю тебя.

Кристиан

Когда Мария подняла глаза, по ее лицу текли слезы. Сотни рабов, обнаженных, с бронзовой от солнца кожей, колоннами по двое шагали к причалу. Их оковы скрежетали по булыжникам, пока они переходили из своей зимней тюрьмы на суше в летнюю тюрьму на воде. Постепенно рабы заполняли корабли, где их приковывали цепями по трое к сосновым скамьям, обитым овечьими шкурами, где им предстояло и грести, и спать, и есть, и справлять нужду до самого конца похода или до того, как смерть облегчит их страдания.

Рабы как раз успели занять свои места на борту, когда она увидела его. Он шел вместе с другими рыцарями, и ей пришлось привстать и вытянуть шею, чтобы разглядеть его. Волосы густые и черные, но лицо бледное, и походка несколько шаткая. Закрыв рот ладонью, Мария во все глаза смотрела, как он идет по набережной и дальше, по пирсу, к флагманскому кораблю. Она увидела, что он ищет ее глазами в толпе.

– Взгляни сюда, любовь моя, – чуть дыша, прошептала она. – Взгляни на меня.

Но Кристиан шел к ней спиной. Он поднялся на борт корабля и затерялся среди аркебузиров, меченосцев и лучников, занимающих места на палубе. Носильщики заполняли курятники и загоны для скота, а также загружали продовольствие, бочки с вином и ящики с амуницией.

Солдаты устанавливали пушки. Между скамьями, на которых сидели рабы, надсмотрщик проверял свою плеть, хлеща ею по мачте со звуком, похожим на пушечный выстрел. На часовне Святой Анны зазвонил колокол. Великий магистр наблюдал за происходящим с бастиона форта Сант-Анджело. Его подернутые серебром волосы белели на солнце.

Ромегас стоял позади своего штурвального на полуюте и отдавал приказы, эхом долетающие до всего флота и тут же исполняемые со всей военной точностью. Последние носильщики вернулись на берег, и сходни убрали. Серебряная дудка боцмана пронзительно просвистела. Рабы подняли весла и замерли в ожидании. Боцман просвистел второй раз.

Бум. Звучно загудел барабан. Рабы, выгнув спину и напрягая руки, подались назад, всем весом навалились на весла. Первая галера вздрогнула и отчалила.

Бум. За ней последовали остальные галеры. Воздух наполнился разрозненными криками с берега – это родосцы, греки и мальтийцы желали флоту счастливого пути.

– Кристиан… – шептала Мария, отчаянно ища его лицо на палубе.

Кристиана нигде не было видно. Колыхались флаги, флагманский корабль покидал гавань, входя в основной канал.

Вот он! Кристиан появился наконец на верхней палубе. Он подошел к лееру. Мария побежала босиком по улице, выскочила на причал. Ее волосы растрепались на ветру, ее единственной мыслью было задержать его, побыть с ним еще мгновение.

– Кристиан! – Ее крик потонул в общем шуме.

Галера вышла из гавани и скрылась за мысом Сант-Анджело.

Бум. Мария пересекла узкий перешеек Биргу и оказалась на другой стороне мыса. Она бежала, расталкивая торговцев, старушек и свиней. Дальше стены лазарета она пройти не могла. Через мгновение в поле зрения вновь возникла железная обшивка галеры, проходящей мимо форта. Длинные весла грациозно поблескивали над водной гладью, утреннее солнце радугой отражалось в каждой капле. Нос корабля, подобно волнолому, нарезал воду тонкими завитками.

Бум. Лица на палубе теперь были слишком мелкими, чтобы различить их. Показались две другие галеры, а за ними еще две. На палубах мелькали красные точки рыцарей.

Опустившись на колени, Мария в отчаянии смотрела, уже во второй раз в жизни, как галера уносит дорогого ей человека. Тогда, много лет назад, галера принадлежала врагу, а теперь – ордену. Разница небольшая.

Бум. Корабли миновали Гэллоус-Пойнт и вышли в открытое море. Пушки форта Сант-Эльмо дали прощальный залп, подняв клубы дыма. Паруса флагманского судна были развернуты и подняты, они надувались и трепетали на ветру.

Бум. Мария заплакала.

– Кристиан… – шептала она сквозь слезы. – Кристиан, Кристиан, я люблю тебя!

Как по команде все галеры взяли курс на Африку.

Бум. Он уехал.

Книга шестая. Осада

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

рассказанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Солнца Народа, султана Ахмеда

Хорошо известно, что на третий год своего правления Сулейман выгнал рыцарей ордена из их крепости на Родосе. Юный султан был поражен храбростью рыцарей, столь отважно защищавших свой остров. Вместо того чтобы казнить выживших по праву победителя, он пощадил их и разрешил уйти в изгнание. Сделал он это после того, как великий магистр Л’Иль-Адам торжественно поклялся, что орден Святого Иоанна никогда впредь не поднимет оружия против османов.

Клятва была нарушена почти сразу же. И сейчас рыцари сталкивались с паломниками, направляющимися в священную Мекку, причем их нападения становились все более дерзкими. За последние годы орден захватил почти пятьдесят мусульманских кораблей. В последний раз Ромегас перехватил «Султан», корабль, находящийся в совместном владении главного белого евнуха, женщин гарема и Михримах, дочери самого султана. В плену оказалась ее любимая кормилица, пожилая женщина, а также губернатор Александрии, не говоря уже о том, что трюм корабля был забит драгоценным грузом. В великом потоке истории империи событие это было для Сулеймана лишь небольшой занозой, однако оно побудило мулл усилить риторику в их призывах к священной войне против рыцарей-безбожников. Одно дело – просто грабеж, утверждали муллы, и совсем другое – нападение на верующих, это уже прямое оскорбление Аллаха.

Захват рыцарского острова исправил бы историческую несправедливость и дал османам контроль над настоящей стратегической жемчужиной, позволив султану разместить там свои войска, если он решит идти войной на Италию или Сицилию. Визири султана считали, что в этой ситуации решающую роль играло время, поскольку объединенные христианские войска оставались слабыми после крупного поражения у Джербы и важно было нанести удар до того, как они снова нарастят силу.

Дополнительное преимущество заключалось в неразберихе среди европейских дворов и дипломатической изоляции рыцарей. Большого ума не требовалось, чтобы понять: европейские принцы-христиане вряд ли поспешат на помощь острову. Германский император был занят собственными границами, на которые османы совершали набеги при каждом удобном случае. Французский король Карл был еще четырнадцатилетним мальчишкой, за него все решала мать Екатерина Медичи. Она знакомила мальчика с Францией, раздираемой религиозными конфликтами, конца которым не предвиделось. Зачем тратить две недели, чтобы добраться до турок, когда под рукой столько гугенотов? К тому же у короля был договор с Блистательной Портой, договор о торговле и экономических привилегиях. Хотя Карл и не поддержит Сулеймана напрямую, многочисленным французским рыцарям придется справляться на поле боя самим, с пожеланиями удачи от благодарного короля.

Английская королева останется сидеть на своем протестантском троне, оплакивая потерю христианской цитадели, но ее рука слишком слаба, чтобы подняться на защиту католического гнезда беспокойных рыцарей, особенно если при этом ей придется оказать помощь и испанцам. Папские войска немногочисленны, а все деньги уходят на то, чтобы истребить кальвинистов и лютеран, с шипением подбирающихся к его дверям, подобно змеям.

Лишь Филипп, король Испании, был в состоянии что-то предпринять. Ведь если падет Мальта, их небольшая защитная «прослойка», они следующими почувствуют на себе укус османского скорпиона. Однако его войска рассредоточены, а долгосрочная вражда с другими европейскими правителями лишь добавляет трудностей.

Наконец Сулейман решил, что мальтийцы настолько ненавидят фактически правящих ими иноземных рыцарей, что не станут им помогать.

Настало время битвы.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Глава 35

Стамбул. Март 1565 года

Аша стоял на стене, возвышающейся над садом Топкапы, и смотрел на залив Золотой Рог. Ему было уже двадцать три года. Черты лица остались мальчишескими, но взгляд стал твердым, а лицо – бронзовым от солнца после нескольких лет в море. На нем было легкое шелковое платье и тюрбан, украшенный небольшим, но прекрасным изумрудом – изысканным подарком от благодарного султана.

Как и всегда, стоя на этом месте, он ощущал величественность, красоту и благодать Обители Счастья, столицы Османской империи, в то время как позади себя он чувствовал безмятежность Обители Блаженства, дворца, где ветер шелестел в ветвях кипарисов, где газели пили прохладную воду из пузырящихся фонтанов, и все это в самом центре вселенной.

Положа руку на сердце, он считал, что на всем белом свете не найти более величественного зрелища, чем холмы Стамбула, сверкающие золотыми куполами мечетей, с устремленными в небеса минаретами и идущими через Босфор кораблями, в том самом месте, где Европа встречается с Азией.

И если откровенно, не было более волнующего зрелища, чем подготовка вооруженных сил Сулеймана к войне здесь, на этих холмах, и внизу, в гавани. Всюду чувствовалась решимость султана.

И если уж совсем честно, ничто так не тревожило Ашу, как осознание того, что молот Господень уже занесен, а наковальней служит Мальта, остров, где он родился.

Пять лет, прошедших со дня победы у Джербы, выдались для него удачными и плодотворными. Он отбуксировал в Стамбул три корабля с рабами и драгоценным грузом. Тогда-то султан и пожаловал ему изумруд. После этого Аша курсировал вдоль берегов Крита и полуострова Морея[22], изучая каждое подводное течение, каждую лазейку и бухточку. Целый сезон он отплавал с адмиралом Пияле-пашой, а совсем недавно получил собственную эскадру из четырех галер, с которой ходил к берегам Далмации.

В одно из межсезоний он пересмотрел конструкцию собственной галеры, вспомнив уроки Леонардуса – уроки, усмехнулся он про себя, которые разве что не дадут кораблю пойти ко дну. Аша знал, что корабельных дел мастер остался бы доволен результатом. Галера, построенная из фигового дерева, как и собственная галера султана, вышла гладкой и быстрой. Такой позавидовал бы любой капитан флота. И сейчас он видел ее на причале, наблюдал, как команда готовит ее к отплытию. Обычно капитаны-турки выбирали итальянские имена для своих судов. Аша последовал этой традиции и назвал галеру «Алисой». Собственноручно, с большой любовью вырезал название на сандаловой дощечке, закрепленной на палубе. Он по-прежнему мечтал еще раз столкнуться с кораблем Ромегаса. Как приятно было бы отправить его в могилу выстрелом с «Алисы»! Но к сожалению, море было огромным, и больше он не встречал этого человека. И вот сейчас ему, возможно, выпадет такой шанс. Весь прошлый год прошел под знаком подготовки к войне – к той войне, где он, если повезет, вновь встретится лицом к лицу с самим демоном.

Пути Аллаха неисповедимы.

Всю неделю после прибытия в Блистательную Порту Аша молился вместе с султаном, удостоившим такой чести избранных лично им ага и капитанов. В своей частной мечети близ Хас одасы, Тайной палаты, Сулейман и его приближенные преклоняли колени перед общим властителем. Аша был смущен тем, что Владыка Века вспомнил его и окликнул по имени. Двор Сулеймана по-прежнему воплощал в себе все великолепие империи, но при этом Аша заметил, что Тень Бога действительно превратился в ходячую тень. Да, ему минуло семьдесят, и все-таки Аша видел надругательство над заветами Аллаха в том, что Его представитель на земле подвластен времени.

Сулейман казался более подавленным, чем прежде. Он стал бледнее, на лице отражались все горести и страдания прожитых лет. Он мучился подагрой, тело раздулось от какого-то недуга, который придворные врачи не в состоянии были излечить. Прикоснувшись губами к полам его одежды, Аша тут же выразил озабоченность здоровьем владыки. Аша знал о постигших Сулеймана бедах. О них перешептывалась вся империя. Внезапно скончалась жена султана Роксолана, в которой он души не чаял и которую задаривал стихами и цветами. Вскоре после этого еще один из его сыновей, принц Баязид, был задушен тетивой – плачевный результат семейной политики. Хватало в империи и других сложностей. Плечи Сулеймана согнулись под тяжестью тревог и одиночества.

И все же, несмотря на трудные для империи времена, никто не усомнился бы в том, что он по-прежнему был султаном двух континентов и императором двух морей. Доказательство тому можно было наблюдать в бухте Золотой Рог, воды которой так и бурлили в предвкушении войны. Силы стекались со всей империи, силы безмерные – все для того, чтобы победить рыцарей ордена Святого Иоанна и захватить их дом – Мальту.

Причины, стоящие за решением напасть на Мальту, были очевидными и благочестивыми. Ни один житель империи в этом не сомневался. И теперь вовсю шли приготовления к тому, чтобы подняться против врага, слабости которого были хорошо известны. Аша собственными глазами видел глиняные макеты рельефа, выполненные разведчиками, которые под видом рыбаков провели всю прошедшую зиму на Мальте, измеряя и зарисовывая фортификационные сооружения. Оказалось, что остров мало изменился со времен детства Нико, когда его отец работал над новым фортом Сант-Эльмо. Теперь Сант-Эльмо возвышался над входом в Великую гавань, форт Сант-Мишель защищал Сенглеа, а Сант-Анджело – Биргу. Однако все эти сооружения едва ли можно было назвать неприступными. В Биргу построили стену для защиты обращенной к берегу части города. Мдина, материковый город, где селилась знать, а также крепость на острове Гоцо по-прежнему представляли собой отдельно стоящие цитадели. Разведчики провели достаточно скрупулезную работу, и бывалые командиры с предвкушением смотрели на логово рыцарей.

– Это лишь тень их укреплений на Родосе, – заметил Мустафа-паша.

Старый генерал служил султану в Венгрии, а теперь ему предстояло возглавить сухопутные силы. Ему доводилось сражаться на Родосе, где рыцари за двести лет возвели самые удивительные в истории человечества фортификационные сооружения – сооружения, сломленные османами. Несмотря на явные усилия по укреплению Мальты, предпринятые великим магистром, стены и форты острова были лишь стеблями пшеницы для косы Сулеймана.

Да, по всем признакам – политическим, историческим и военным – султана ждал успех. Провидцы и астрологи, углубившись в свои книги и устремив взгляды к небу, согласились: лучшего момента для нападения не найти. Все знали, что остров полон людей, готовых за него умереть. Мальта падет не так легко, но обязательно падет. Этому пророчеству было уже много лет, но теперь указом султана на него словно наложили печать самого Господа.

Шла подготовка, грандиозная даже по меркам Османской империи. Глядя на Золотой Рог, Аша не видел ни пятна свободной воды. В бухте стоял блистательный флот из двухсот кораблей: галеры, галиоты, величественные галеасы, а также громадные торговые суда, подобно прожорливым драконам поглощающие военные и материальные ресурсы.

Всю зиму и весну ревели плавильни Стамбула, раскаленные добела, выковывая необходимую для войны артиллерию. Никто на свете не умел производить такой артиллерии, как турки. Некоторые пушки были настолько велики, что перевозить их приходилось по частям на специально изготовленных для этого тележках. Оси и колеса у них были величиной с лошадь. Стреляли такие пушки массивными железными ядрами, которые сотнями тысяч выкатывали из цехов. Один василиск оказался настолько тяжелым, что для него понадобилась отдельная галера. Повсюду громоздились щиты и мечи, а также прочее оружие и снаряды. Рядами стояли бесконечные бочки с порохом для пушек – всего сорок тысяч квинталов.

– Наверняка вся Мальта не весит сорок тысяч квинталов, – говорили оружейники.

Войска, постоянно тренировавшиеся всю зиму, теперь тянулись к кораблям, в Золотой Рог и в гавань близ Измита. Всего на суда планировалось погрузить сорок тысяч воинов, а еще тех, кто будет их обслуживать. Со всей Анатолии, с Кареси, Коньи и Теке сюда стекались сипахи, кавалеристы, посланные своими санджак-беями в ответ на призыв султана. Были тут и айялары, фанатики, готовые добровольно броситься в жерло христианских пушек, моля о смерти во имя священной цели. Были и наемники: перебежчики-христиане, греки и левантинцы, – с собственными кораблями и командой, с нетерпением ожидающие возможности выслужиться перед Сулейманом. И конечно, присоединились к флоту и союзники султана с Варварийского берега, целые суда со свирепыми арабами, берберами и марокканцами, жаждущими христианской крови. Сливками вооруженных сил были янычары. Более шести тысяч янычар понесут священный огонь султана, чтобы поджигать врагов.

Причал прогибался под тяжестью грузов, необходимых для поддержания сил во время осады, ведь целью нападения была голая скала, не способная ни укрыть, ни прокормить. Ревели ослы, перевозившие тележки с целыми лигами канатов и веревок, а также со множеством шатров и отрезов холста для парусов и для ширм, за которыми войска смогут скрывать свое местоположение и перемещения по острову. Баулы с хлопчатобумажной тканью, запасной одеждой, одеялами и медицинскими принадлежностями. Кирки, лопаты и ломы для саперов – людей, зарывающих мины под фортификационными сооружениями. Лошадей загоняли в специальные стойла на больших грузовых кораблях. Часть из них пригодится кавалерии для рекогносцировки и патрулирования местности, а часть потащит тяжелые пушки от берега к огневым позициям.

Аша сам провел шесть месяцев на Черном море, в густых лесах, помогая следить за строительством двадцати новых галер для флота. А затем вместе с другими капитанами совершал молниеносные рейды у побережья Эгейского моря, где они брали в плен гребцов из Анатолии, Греции и Мореи, столь необходимых для продвижения такой армады.

И вот теперь Аша трепетал перед мощью, поднявшейся на погибель дому его детства. Пока армия грузилась на борт судов, шум стоял невероятный. Люди кричали, музыканты играли на своих инструментах, среди солдат крутились дервиши, призывая тех к неистовой борьбе. Османам случалось совершать и более великие походы, но всегда сухопутные, а не морские. Разумеется, маленькому острову было не устоять против силы, поднявшейся из бухты Золотой Рог.

Свое мальтийское происхождение он по-прежнему держал в тайне. Когда-то давно, следуя совету Леонардуса, он соврал, будто его дом – Венеция, за что чуть не поплатился жизнью от руки Искандера. А теперь он состоял на службе, предполагавшей вражду с его бывшей родиной. Таких ситуаций люди, следящие за девширме, старались избегать.

Впервые вся серьезность его положения дошла до Аши, когда он спокойно сидел в серале, слушая разговоры командиров с Сулейманом. Присутствовали там и Мустафа-паша, и Пияле-паша, с которым Тургут и Аша разделили победу у Джербы. Пияле-паша был еще молодым мужчиной, женатым на дочери Селима, единственного оставшегося в живых сына султана и очевидного наследника. Ему предстояло командовать флотом, переправляющим силы вторжения. Присутствовал тут и Тургут, не имевший официальных полномочий, так как султан в этот раз не вел наступление.

– Мустафа, присматривай за Пияле, как за своим сыном, – сказал Сулейман. – А ты, Пияле, почитай Мустафу, как отца своего. И оба слушайтесь Тургута, как самого султана.

Все они были легендарными людьми, которых Аша боготворил. И теперь на удивление отстраненно слушал, как они спокойно обсуждают уничтожение его родного острова.

Странное чувство вернулось, когда двумя ночами позднее он сидел на задушевной дружеской встрече с приятелями-пажами. Насрид, безумный македонец, с которым Аша исследовал преисподнюю под сералем, теперь служил помощником аги в корпусе янычар. Насрид носил шапочку из шкуры леопарда и латунное перо, воткнутое прямо в кожу над бровью, а усы были такими же заостренными и аккуратно заточенными, как и его меч. В глазах все еще тлел опиумный огонек. Словом, один вид этого человека уже внушал врагам страх, в то время как со старыми товарищами он был своим парнем.

Шабух, щуплый болгарин, служил у янычар в том же звании. Выглядел он не столь свирепо, как Насрид, поскольку в перепалке ему отрезали пол-уха. Этот факт он безуспешно пытался скрыть, поворачивая тюрбан особым образом, но Аша быстро разгадал его хитрость. Они вместе выпивали, вспоминая старые добрые времена. Аша молча слушал, как его друзья радостно обсуждают, сколько жизней мальтийцев унесет предстоящая кампания, когда бесплодный остров превратится наконец еще в один цветущий сад султана, засаженный цветами ислама и орошенный кровью безбожников, его защищающих.

При этих словах Аша побледнел. Конечно, Мальта уже не его дом. И разумеется, он с удовольствием убьет любого рыцаря, который встретится на его пути, а мальтийцам – он это точно знал – будет только лучше под защитой просвещенной империи Сулеймана.

Но при этом Аша понимал, что за потрясение ждет этот маленький остров, невиданный доныне водоворот железа и огня. Он думал о том, что этот вихрь захватит и его отца с матерью, и, конечно, Марию, драгоценную сестру Марию. Возможно, Луки и Изольды уже нет на свете, но Мария точно жива. Он всегда носил с собой объявление, полученное год назад и перечитанное тысячу раз. Его передал капитан корсиканской галеры, который в свою очередь получил его от погибшего далматинского корсара. Написано оно было на итальянском языке и сулило вознаграждение в сто серебряных тари за мальчика, взятого в плен годами раньше. Аше доводилось видеть сотни подобных объявлений – выкуп рабов был обычным делом. Эта же записка была сложена, помята, пропитана потом и морской водой; казалось, она уже долго путешествует по свету. И подписана она была Марией Борг.

Аша многое повидал в жизни, но мало что производило на него столь глубокое впечатление, как это объявление. Писала ли она своей рукой? Аша сомневался в этом, ведь женщины на Мальте не обучались письму. В любом случае за написанными словами лежала ее душа, и, читая их, Аша плакал по утраченной жизни ребенка по имени Нико.

Получается, все это время Мария жила надеждой разыскать младшего брата лишь для того, чтобы в конце концов погибнуть от его руки?

За годы, прошедшие после его продвижения по службе, Аше еще не доводилось сталкиваться лицом к лицу со своим происхождением. В его жилах текла мальтийская кровь, но сердце билось под барабан султана, и его это никогда не беспокоило. Возможно, ему и сейчас не придется вставать перед выбором. Ведь он знает, что Аллах выбрал для него путь, на котором предопределен каждый шаг.

Если ему суждено встретить там свою смерть – малеш, мактуб. Он только рад.

И если, иншалла, ему предстоит пройти по улицам Биргу в числе победителей, он тоже будет рад.

Но к сожалению, он знал, что не все так просто. Как он будет чувствовать себя, выполняя приказ обстрелять Биргу и зная, что вместе с рыцарями гибнут простые мальтийцы? Он помнил своих соотечественников людьми невежественными, суеверными и очень бедными, но их лица не были лицами врагов. Это были родные лица предков. Он не мог сознательно стрелять по ним. А что, если он попадет в кого-нибудь из своей семьи? Каково это – когда заносишь меч и слишком поздно понимаешь, что перед тобой твой родной отец? И что будет, если после падения Мальты он обнаружит труп своей сестры, изнасилованной и убитой войсками, позарившимися на ее тело и нехитрое имущество? И это не выдумка и не преувеличение. Такова, и он хорошо это знал, участь простых людей в военное время, и сотворить такое могли и мусульмане, и христиане.

Мария, Мария, да сохранит тебя Господь от всяческих бед! Он отчетливо видел ее лицо перед собой. Конечно, оно не постарело ни на день. Оно было все таким же свежим, чумазым, озорным – лицом тринадцатилетней девчонки, идеально сохранившимся в памяти, как и каждая деталь его дома и берега, где они искали сокровища. Он по-прежнему хранил монету, которую она дала ему в тот день. Монета была блестящая, как новая, только картинка стерлась под беспокойными пальцами.

Мария, Мария, да хранит тебя Господь от… меня?

Он понимал, что бесполезно мучить себя такими мыслями. Лучше укрыться в тихой и надежной гавани своей веры. Его путь выбран Аллахом, и только Аллаху ведом его конец. А ему, Аше, лишь остается пройти этот путь.

Мальта. 9 апреля

Шевалье Бертран Кювье вытер бровь и сделал большой глоток вина, разбавленного водой.

– Одни проклятые камни, и те не на том месте. Не мог Бог просто расположить ровненькие стены там, где надо? Устроить равелин там, где он нам необходим, или выкопать ров?

Вытерев рот, Бертран передал вино с водой Кристиану, а потом наклонился, напряг все мышцы и, выкопав очередную лопату камней с грязью, свалил все это в тачку.

Кристиан был счастлив обрести твердую почву под ногами. После трех караванов даже физический труд казался ему приятной переменой занятий – главное, чтобы на суше, а не в море. Его по-прежнему время от времени настигала морская болезнь, но гораздо тяжелее переживал он долгие периоды скуки, прерываемые короткими кровавыми битвами под предводительством капитана Ромегаса. Этот человек поистине был гением у штурвала. Главный трофей его последнего путешествия – восхитительный галеон, принадлежавший влиятельным представителям Блистательной Порты, – стоял теперь, надежно пришвартованный, в заливе Биргу. Они доставили его целым, с немалым количеством заложников и ценного груза на борту.

Возможно, думал Кристиан, проблема в том, что Ромегас так сильно любит свою работу. Еще тысяча таких, как он, и орден правил бы миром. Они столкнулись с галиотом под командованием известного корсара, калабрийца-перебежчика по имени Кончини. Встреча получилась лютая. Все рыцари, включая Кристиана, с поднятыми мечами перебрались на борт галиота с целью захватить врага. Это была честная битва на равных, в которой нелегко пришлось обеим сторонам.

По окончании сражения победитель Ромегас спокойно наблюдал, как команда рабов расправляется с капитаном-корсаром. Раненый Кончини упал прямо на скамьи, где сидели прикованные цепями изможденные рабы, которые без промедления буквально взяли дело в свои руки. Первый раб за неимением какого-либо оружия, кроме того, чем одарила его природа, вцепился зубами в плечо Кончини. Сидевший на скамье гребцов с другой стороны от корсара сосед раба глубоко впился зубами в ногу капитана. Напрасно Кончини молил о пощаде – его передавали над плечами и коленями гребцов от одной скамейки к другой, безбожно дубася. Каждый из рабов упивался местью. К последнему ряду от Кончини уже мало что осталось, а его крики утихли еще на середине. Ромегас стоял на верхней палубе, не желая вмешиваться в это морское возмездие. Кристиан видел по его лицу, что он с удовольствием присоединился бы к казни.

Тем вечером Ромегас был особенно оживлен за ужином.

– Это как военный десерт, – шутил он.

Подобные происшествия лишний раз убеждали Кристиана в том, что он не создан для морской жизни. А самым удручающим парадоксом было то, что он сам участвовал в сражении вместе с Ромегасом, чтобы потом два дня зашивать раны как друзей, так и недругов.

За три года, проведенные в море, Кристиан дважды возвращался на Мальту, оставаясь в Биргу на зимнее, непригодное для корсарского промысла время. Работа в лазарете поглощала его полностью. Он заказывал каждую книгу и брошюру по медицине и хирургии, выпущенную на континенте. С жадностью проглатывал их, работая допоздна при свете масляной лампы. Он воскресил обычай своей юности и, как тогда в замке, начал заполнять страницы блокнотов подробными зарисовками ран и заметками о лечении. Таким образом проще было отслеживать, какие методы оказались успешными, а какие – что случалось чаще – безуспешными. Раненые в лазарете не переводились, и великий госпитальер позволил ему приобретать любые необходимые, с его точки зрения, инструменты. Все-таки лазарет был идеальным местом, где хирург мог отточить свое мастерство. Но, несмотря на обилие работы, Кристиану не хватало чего-то еще.

Не чего-то, конечно, а кого-то. Ему не хватало ее.

Глубокий разрыв, который он ощущал внутри в течение трех лет, медленно заполнялся повседневными делами ордена, но недостаточно быстро. Весь первый год он спал всего по два часа. Теперь ему удавалось уснуть на несколько часов, но сам процесс засыпания был мучительным. Всякий раз, закрывая глаза, он видел перед собой ее. Эта боль никогда не покидала его. Кристиан пытался приглушить ее силой воли, молитвой и работой. За три года боль отошла на второй план. Еще лет десять, думал он, и, возможно, удастся проспать целую ночь. Ему нечего было ответить Бертрану, который вечно жаловался на то, что Кристиан стал чересчур серьезным и совсем перестал смеяться и шутить.

Каждое утро Кристиану хотелось прогуляться вдоль берега мимо пещер или возле строящихся фортификационных сооружений, чтобы увидеть ее. Но он боялся сделать первый шаг, зная, что остановиться уже не сможет. Он волновался и маялся от неизвестности. После того как не стало Жозефа Каллуса, Кристиану не у кого было спросить о Марии.

В первую зиму он видел Сальваго. Викарий проехал мимо в карете, удостоив рыцаря кивком. Кристиан на мгновение застыл, подумывая, не закончить ли то, что не доделал Якобус. На самом деле этот вопрос терзал его весь первый год в море. И хотя месть была противна натуре Кристиана, он точно знал, что, в отличие от Якобуса, не промахнулся бы.

Несколько дней спустя он встретил Елену. Она шла по улице и вела за руку сынишку. Кристиан окликнул ее.

– Фра де Врис! – с чувством воскликнула она.

– Просто Кристиан, – ответил он, а потом обратился к малышу: – Привет!

Мальчик с опаской выглянул из-за юбки матери и робко посмотрел на высокого рыцаря.

– Вы все в порядке? – спросил Кристиан.

Моисей подошел чуть ближе. Его внимание привлекла блестящая цепочка и маленький золотой крестик на шее Кристиана.

– Да, все хорошо, спасибо. У Марии тоже. Она все так же работает у отца, а живет с нами, – ответила Елена, понимая истинную суть его вопроса.

Глядя на Моисея, Кристиан расстегнул цепочку и снял крестик, а потом вопросительно взглянул на Елену:

– Можно?

– Конечно, но, право, не стоит.

– Я буду рад, если он станет ее носить. А у меня есть еще. – Он протянул цепочку мальчику.

Моисей просиял, повесил цепочку на шею и тут же снова исчез за юбками Елены.

– Что надо сказать, Моисей? – спросила она.

Моисей выглянул из своего укрытия:

– А вы убиваете людей?

– Моисей! – сердито одернула его Елена.

Кристиан рассмеялся:

– Только когда пытаюсь их спасти.

Какое-то время они шли рядом. Моисей шагал позади, бросая в лужи камни и гоняя кошек. Кристиан буквально засыпал Елену вопросами. Ведь когда он поспешно покидал Мальту, Бертран успел лишь сообщить ему, что Мария в целости и сохранности. Теперь Елена рассказала ему о Сальваго и о том, что выбраться из заточения Мария смогла только ценой жизни Якобуса. Однако она умолчала о том, что Сальваго удвоил мучения Марии, сообщив, что Кристиан тоже в темнице и что она может спасти его, предав Якобуса. Долгие месяцы Мария думала, что так и есть, и это чуть не свело ее с ума. А теперь Елена боялась, что жажда мести будет только расти, не находя выхода. Но того, что она рассказала Кристиану, было достаточно, чтобы он помрачнел.

– Вы, вероятно, думаете, что же теперь делать, – сказала Елена.

– Да, – отозвался Кристиан.

– Я бы отрезала ему яйца, если бы могла, – откровенно призналась Елена. – Но я знаю, что сказала бы Мария.

– И что?

– Ничего не делать. На самом деле она бы умоляла вас об этом. Когда это произошло в первый раз, она пыталась наказать его. Мы с ней обе пытались. Но они отобрали все, что мы имели, а что им было не нужно, сожгли. Фенсу и Якобуса упекли за решетку, а меня подвесили в сети. А теперь вот Якобус лишился из-за этого жизни. Она бы не хотела, чтобы вы тоже погибли. Если вы решите причинить вред Сальваго, в конечном счете поплатится за это Мария. Они с Сальваго должны сосуществовать в мире на этом острове. Нравится ей это или нет, но другого выхода нет. Ничего не делайте, фра де Врис. Оставьте его в покое. Цена слишком высока.

– Я думал об этом каждый день, – взглянув на нее с признательностью, сказал Кристиан. – И я очень рад, что у нее есть такой друг, как вы. Пожалуйста, передайте ей, что я… – Голос его сорвался.

– Да?

– Ничего. Лучше ничего не говорите.

Елена смотрела ему вслед, и ей хотелось рассказать ему и остальное, но, вспоминая его глаза, она не могла. Это лишь причинило бы ему еще бóльшую боль. По сигналу со сторожевой башни Мария поняла, что галеры ордена возвращаются. Она бежала несколько миль от Мекор-Хаким до пристани Биргу и всего на пару минут опередила прибытие его корабля. Спрятавшись за стеной, она смотрела, как он сходит на пристань. Увидев, что он вернулся невредимым, Мария ушла. Она знала, что Кристиан должен быть верен своим обетам, как и знала, что если приблизится к нему, то подвергнет его смертельной опасности.

Она проплакала всю неделю.

Кристиан работал бок о бок с Бертраном. Спина его блестела от пота под жарким весенним солнцем. Раз за разом он наваливался всем своим весом на кирку. Другие рыцари тоже работали на разных участках массивного сооружения. Разумеется, они были не одни. Каждый раб и узник, каждый паж и повар, каждый матрос и мясник, каждая женщина и каждый ребенок участвовали в укреплении острова.

Всех срочно созвали на работы, масштаб которых нарастал с каждым днем. Весна была началом мореходного сезона. От разведчиков, разбросанных по всему Средиземноморью, особенно из Порты, поступали тревожные отчеты: огромный турецкий флот почти готов. Если в других местах могли быть сомнения по поводу того, куда нападут турки – кто-то говорил, на Сардинию, кто-то предполагал, что на Ла-Голету, испанский форт в Северной Африке, – то здесь никто не сомневался. Все, от великого магистра до простого горожанина, понимали, что османское копье полетит в Мальту.

Положение казалось безнадежным. Столько всего предстояло сделать, столько слабых мест закрыть. Укрепляли и надстраивали стены, добавляли сторожевые башни, с континента заказывали пушки. Углубляли рвы с внутренней стороны Биргу и Сенглеа. Эти два полуострова, выступающие, как пальцы, в Великую гавань, составляли главный оплот острова. Невооруженным глазом было видно, насколько они слабы и открыты. Со всех сторон они были окружены высокими участками земли, откуда вражеская артиллерия могла спокойно вести обстрел. На севере – Шиберрас, на западе – холмы Коррадино, на юге – возвышенности Санта-Маргерита, а на востоке – холм Сальвадор. Каждый военный инженер, изучавший портовую зону после прибытия на Мальту рыцарей, предупреждал об уязвимости этого места.

Однако по политическим и финансовым причинам, а также из-за нехватки времени, орден не стал возводить цитадель и город на Шиберрасе, полуострове на противоположной стороне Великой гавани, защищать который было бы значительно проще. Единственным фортификационным сооружением на Шиберрасе был форт Сант-Эльмо, расположенный на самом мысу. Форт охранял входы в Великую гавань на юге и в порт Марсамшетт на севере. Но и форт Сант-Эльмо не был надежным, поскольку располагался в низком месте.

Без лишних обсуждений было ясно, насколько слабы защитные укрепления Мальты. Пришлось мальтийцам самим взяться за дело и постараться по возможности усилить фортификацию. Вдоль западного побережья полуострова Сенглеа в спешном порядке протянули стену с видом на холмы Коррадино, так что теперь по крайней мере весь Сенглеа был окружен стеной. Были укреплены равелины и малые бастионы фортов Сант-Мишель на Сенглеа и Сант-Эльмо, добавились и другие защитные сооружения. Лишь деревня Бормла осталась без изменений. Она возникла, когда Биргу оказался перенаселен, а теперь предполагалось, что, если придут турки, жители просто покинут деревню.

Ситуация с личным составом была еще более плачевной. Каждую неделю на зов великого магистра прибывали новые рыцари ордена, однако на всем острове их по-прежнему было меньше пятисот. Испанские и итальянские войска, немного греческих и сицилийских, солдаты и рабы с галер, домашняя прислуга рыцарей и около трех тысяч человек мальтийских дружинников. В общей сложности восемь тысяч человек, больше половины из них почти необученных, – вот какие силы должны были противостоять численно в пять раз превосходящей их армии профессионалов. От великого магистра полетели письма всем европейским монархам с мольбами о немедленной помощи. От одних приходили пламенные заверения во всесторонней моральной поддержке, от других – тишина, еще от кого-то – пустые обещания. Лишь на испанцев была некоторая надежда, но и их войска вряд ли могли выдвинуться в ближайшее время.

Бертран проводил вечера, обучая дружинников стрельбе. Но человеку, никогда не державшему в руках аркебузу, надо было показать и как заряжать, и как поджигать, и как давать залп. Звуки выстрелов прорезали весенние сумерки. На каждого обучающегося полагалось три выстрела, не больше, ведь порох ценился на весь золота. После этого они лишь целились в воображаемого противника и делали вид, что стреляют. Каждую ночь Бертран жаловался, называя происходящее трагедией:

– Только хорошо обученные итальянцы стреляют так же плохо, как необученные мальтийцы.

– Не волнуйся, – отвечал ему Кристиан, целыми днями работавший на строительстве фортификационных сооружений. – Целиться им не придется. Турки будут так близко, что смогут пожирать наши выстрелы прямо дулами своих пушек.

– Ну так пусть подходят! – горячился Бертран. – Уж мы угостим их, мало не покажется!

После рабочего дня Кристиан отправлялся в лазарет. Он по-прежнему совершал обходы, хотя критических пациентов уже переправили на Сицилию, чтобы не разбрасываться скудными ресурсами. Лазарет снабдили дополнительными койками, а внутренний двор освободили на случай большого потока раненых и убитых. Наученный опытом Меца, Кристиан заранее заказал все, что только возможно: лекарства и мази, бинты и лангеты, хирургические инструменты и антисептические растворы. Имелись у него и прижигающие средства, и кетгут для швов. Все это хранилось в ящиках в подземных комнатах.

После решения подобных хозяйственных дел и обхода, когда каждая клеточка его тела жаждала сна, Кристиан доползал до кровати, зная, что не сможет уснуть еще долгие часы. А утром он вернется к строительству бастионов, снова будет копать, борясь со временем.

Когда он наполнил очередную плетеную корзину, с береговой башни раздался сигнал. Было замечено около тридцати испанских галер. По острову быстро поползли слухи: король Филипп прислал наконец долгожданное подкрепление.

Радость длилась недолго. Вице-король Сицилии подплыл на лодке, чтобы встретиться с ла Валеттом. Известие, которое он сообщил, обсуждали потом всю ночь в каждом оберже. Оно побудило Кристиана к тому, от чего он воздерживался целых три года.

Он отправился искать Марию.

Моисей вприпрыжку бежал по тоннелю. Ему уже исполнилось пять лет. Худенький и загорелый, такой же упрямый и ершистый, как и кусты терновника, в которых он играл. Густая копна рыжих волос, а глаза – копия материнских. Длинные загнутые ресницы, звонкий заразительный смех.

– Воды, мама! – позвал он.

Елена отложила работу и потянулась за бурдюком. Обмыв свое лицо, она посадила Моисея к себе на колени. Сделав глоток, Елена передала бурдюк Марии. Позади нее, в давящей темноте, послышалось кряхтение Фенсу, откалывающего куски известняка.

Они рыли новый тоннель. Уже два месяца работа не прекращалась ни на день. Мария помогала, как только у нее выдавалась свободная минутка. По вечерам, закончив работу на стройке отца, она спешила в пещеру.

Благодаря своему естественному положению Мекор-Хаким уже была идеальным убежищем, защищающим от корсаров. За долгие века сменяющие друг друга обитатели пещеры усовершенствовали ее. Там было три входа. Два из них вели к извилистому оврагу, огибавшему холм с задней стороны, а основной вход располагался над водой. Отсюда, от рожкового дерева, тропа вела вверх на холм. Новый вход, добавленный по настоянию Фенсу, располагался намного ближе к воде и был отделен от основного входа горным хребтом. Теперь, где бы ни стоял враг, из пещеры всегда можно было выйти незамеченным и не оказаться в ловушке.

Все видимые признаки обитаемой пещеры они уничтожили. Главный вход был замаскирован естественным образом благодаря горным формациям, хотя туда и вела гладкая и ровная тропа. Они насыпали на тропинку камней, сгребли на нее побольше грязи, чтобы она не казалась такой утоптанной. Другие входы тщательно скрыли камнями и валежником, так что чужой человек мог пройти в нескольких сантиметрах от них и не заметить. Внутри каждого тоннеля, почти у самого входа, располагались ниши с оружием: мечами, ножами, арбалетами и пистолетами, собранными Фенсу за долгие годы.

Соорудили обитатели пещеры и другие защитные приспособления. Над главным входом натянули массивную сеть и нагрузили ее сотнями камней, поднимая их по одному. Сеть удерживали на месте фиксирующие веревки, каждая была закреплена железным штырем, вбитым в камень. Если веревки перерезать, сеть упадет, завалив вход камнями.

Разумеется, и сама пещера изобиловала укромными уголками, где можно было спрятаться. Из центрального помещения узкие ходы вели к небольшим галереям. Некоторые из них были соединены естественными проходами, другие – специально прорытыми тоннелями, а часть галерей вела в тупик. За долгие столетия в стратегических местах были вытесаны ступени и опоры для рук, позволяющие человеку, хорошо знакомому с пещерой, быстро перемещаться. В самом узком месте, в конце пещеры, сталактиты и сталагмиты срослись вместе, образовав целый лес из известняковых колонн. Иными словами, пещера представляла собой настоящую крепость.

Фенсу считал, что турки вряд ли появятся возле пещеры, слишком далеко она находится от Великой гавани, куда османы наверняка направят свой основной удар. Но если они и доберутся до пещеры, Фенсу и другие были уверены, что тут все равно безопаснее, чем где-либо еще на острове. Даже Мария, теперь уже специалист по фортификационным сооружениям, была довольна тщательно продуманным планом пещеры. Как только они пророют новый тоннель, на всей Мальте будет не найти более защищенного места.

Елена вернула бурдюк Моисею.

– Я пойду погуляю, мама, – сказал он.

– Только далеко не уходи!

Уже порядком уставший от вечных предостережений, он вздохнул и выскочил наружу, но минуту спустя вернулся.

– Я видел, как сюда идет мужчина, – громко прошептал Моисей. – Он меня не заметил.

Фенсу выругался, недовольный тем, что Коул подпустил посетителя так близко к пещере. Протянув руку к уступу, где хранилось оружие, он взял арбалет, оставленный заряженным для таких случаев.

– Оставайтесь здесь! – велел он остальным и начал проворно пробираться к выходу из пещеры, держа арбалет наготове.

В одно из отверстий в стене со стороны моря хлынул солнечный свет, озарив лицо гостя, когда он входил в зал. Фенсу опустил арбалет.

– Здравствуйте, фра де Врис, – произнес он и кивнул Коулу, который не заметил чужака вовремя и теперь стоял позади него с оружием на взводе.

– Здравствуй, Фенсу.

Из нового тоннеля вышла Мария. При виде Кристиана она вспыхнула и замерла на месте. Фенсу взглянул на Элли, возившуюся у плиты, и прочистил горло.

– Что-то я проголодался, – сказал он, удаляясь туда, где у обитателей пещеры располагалась общая кухня.

Из тоннеля вылезли Елена с Моисеем. Елена поздоровалась с Кристианом, а Моисей застенчиво улыбнулся, вспомнив рыцаря, чью цепочку он носил.

– Пойдем, Моисей, – сказала Елена. – Я поиграю с тобой на улице.

Оставшись одни, Кристиан и Мария долго смотрели друг на друга.

– Прекрасно выглядишь, – прервав наконец неловкое молчание, произнес Кристиан.

– И ты тоже, – ответила Мария, опершись о камень.

– Я скучал по тебе.

Она кивнула, ее глаза блестели. Присев на выступ возле родника, она попыталась взять себя в руки и совладать с голосом.

– Сегодня я видела испанские корабли. Отец говорит, помощь, должно быть, уже близко.

Он присел рядом с ней:

– Боюсь, что нет. Вице-король Сицилии обещает помощь до конца мая, но главное – он приплыл сообщить, что людей они предоставить не смогут.

– Он привел сюда столько кораблей только затем, чтобы это сообщить?

Кристиан улыбнулся ее саркастическому замечанию:

– Судя по всему, да. А еще – чтобы посоветовать великому магистру возвести равелин возле форта Сант-Эльмо. Но именно из-за этих кораблей я и пришел к тебе. Завтра они отбывают на Сицилию. На кораблях вывезут гражданское население, чтобы уберечь его от опасности. Там найдется место и для тебя, Мария. И для всех обитателей пещеры.

– Эти корабли – для тех, кто слишком стар или болен, чтобы помогать. А я могу помочь. Я никуда не поеду! Здесь мой дом!

– Турецкий флот уже в пути. Наши разведчики доложили, что он внушительных размеров.

– Никто даже точно не знает, направляются ли они в сторону Мальты.

– Направляются. И когда они придут, Мальта будет совсем не тем местом, где захочется находиться. Я не… – Голос его сорвался. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится.

– Фенсу с Элли здесь, а еще Елена с Моисеем, Коул и другие. Они никуда не уезжают. И я не уеду. Ты же меня знаешь, мог бы и не спрашивать.

– Но вы же не собираетесь оставаться в пещере? Турки не станут проявлять снисхождение к обращенным в католицизм евреям. Они могут решить, что и ты из их числа!

– Турки! – вспыхнула она. – Кто третирует иудеев больше, чем христиане?

– Я просто хотел сказать, что…

– Знаю. Я пока не решила. Думаю, что смогу пригодиться в Биргу. Но остальные останутся здесь, тут безопаснее всего. Зерна хватит на шесть месяцев, источник у нас прямо в пещере. Фенсу говорит, что наша пещера надежнее фортов. Он сказал, что все турецкие пушки будут обращены… – она вдруг побледнела, – на рыцарей. Но он не думает, что до этого дойдет. Он помнит, что было, когда турки приходили в последний раз. Увидев укрепления, они повернули на Гоцо. А теперь остров еще лучше укреплен. Фенсу думает, что турки опять уйдут.

– В этот раз нет. На этот раз они победят. Они не уйдут, пока все не погибнут. Или пока не погибнем мы. Турки захватят остров, Мария. Если они найдут кого-нибудь здесь, мне даже страшно представить, что будет.

– А что станет с теми, кого они найдут в Биргу? Разве это лучше?

– Нет. Единственное, что будет лучше: если ты отправишься на Сицилию, потому что там они тебя вообще не достанут! – В его глазах читалась неприкрытая боль. – Мария, один раз у меня уже забрали тебя! Я не могу позволить себе потерять тебя снова!

– Никто меня у тебя не забирал. Ты сам выбрал иную жизнь. – Она вдруг спохватилась. – Прости, я не хотела!

– Я все понимаю. Представляю, как ты сердишься на меня.

Посмотрев ему в глаза, она покачала головой:

– Как я могу сердиться на тебя после всего, через что ты из-за меня прошел? Но я сердита на Бога за то, что Он отнял тебя у меня. Я сердита на орден, и я презираю великого магистра за его жестокость. Сердита на твою мать. А больше всего злюсь на себя за то, что так сильно ненавижу твои обеты. Но за все эти три года я ни разу не рассердилась на тебя, Кристиан. В те зимы, когда ты возвращался домой из караванов, я собиралась прийти к тебе и рассказать об этом, но решила, что это слишком опасно для тебя и слишком болезненно для меня. И теперь, когда я вижу тебя, у меня вот тут разверзается бездна. – Она поднесла руку к груди. – Я хочу избавиться от нее, но не получается.

Он потянулся к ее щеке. Она отвернулась.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она. – Я не выдержу.

Ее глаза наполнились слезами, голос дрожал.

– Прости… – Он опустил руку, и его глаза тоже увлажнились. – Думаю… мне лучше уйти.

– Да, пожалуйста, – кивнула она.

– Если тебе что-то нужно, что-нибудь раздобыть, еще какая-то помощь… – (Она снова кивнула.) – Да хранит тебя Господь, Мария!

– И тебя тоже.

На следующий день Бартоломью, паж Кристиана, подкатил к пещере груженую тачку. Там было и масло, и мед, и зерно. Откинув холст, лежавший под продуктами, Фенсу нашел нечто еще более ценное – небольшой запас оружия. Три новые аркебузы, достаточное количество пороха и дроби, целая катушка фитиля и двадцать глиняных горшков с зажигательной смесью.

– Передай фра де Врису нашу благодарность, – сказал Фенсу Бартоломью, когда они закончили разгрузку.

– Шевалье де Врис просил сказать вам, что ничего об этом не знает, – искренне ответил Бартоломью.

На причале Биргу Анжела и Антонио Бука присоединились к другим аристократическим семьям, поднимающимся на борт флагманского корабля вице-короля Сицилии. Эти семьи не собирались участвовать в сражении, которое они считали делом ордена. Слуги Анжелы грузили целые ящики с ее имуществом, и это явно отражало надежду баронессы на то, что турки не позволят ей вернуться на Богом забытую Мальту. Позднее тем же днем корабли со стариками и больными, а также с аристократами, которые не относились ни к тем, ни к другим, покинули остров.

Инженер ордена пришел проверить, как идет возведение стены на участке, где работал Лука со своей бригадой. Он знал, что Мария живет не в Биргу, и спросил, останется ли она внутри стен, когда придут турки.

– Тысячи гражданских лиц остаются в Биргу и Сенглеа, – сказал он. – Великому магистру нужны люди, которые помогут все организовать.

«В том числе женщины», – прочла она по его лицу.

– Вас он упомянул отдельно, синьорина Борг.

Марии пришло в голову, уж не стоит ли за всем этим Кристиан, хотя большого значения это не имело. Она уже все для себя решила. Прятаться по пещерам – не в ее характере. В Биргу она могла быть чем-то полезной. А жить будет в доме отца.

Каждые пару дней по Биргу, подобно пожару, распространялись слухи о том, что турецкий флот уже показался на горизонте. Всякий раз такая молва лишь подстегивала работы по укреплению города. От скалы близ Биргу и Сенглеа протянулся целый лабиринт подземных хранилищ, и теперь люди по цепочке передавали и загружали туда все необходимое для того, чтобы пережить длительную осаду: сорок тысяч бочонков с пресной водой и вином, десять тысяч бушелей пшеницы и ячменя, сыр в огромных количествах, вяленый тунец, солонину, оливковое и сливочное масло. В погребах у подножия фортов артели сутки напролет заготавливали порох.

Несмотря на все усилия, склады заполнялись не так быстро, как хотелось. Корабли, проходящие мимо галер ордена, – не важно, в каком направлении, – останавливались, капитанам под дулом пистолета вежливо предлагали продать ордену перевозимые ими товары.

Три галеры ордена разместили в крепостном рву между фортом Сант-Анджело и Биргу. Еще две пришвартовались на пристани. Остальные отправили в Мессину. В двухстах ярдах от самой оконечности Сенглеа к скале возле Сант-Анджело прикрепили массивные цепи, закрывающие вход в бухту Биргу. С одного конца цепь держал якорь бывшего флагманского корабля ордена, с другого – огромный якорный шпиль, а посередине – понтоны и лодки. Если нужно было пропустить корабли, цепь опускалась с помощью якорного шпиля.

К середине мая остров оказался отрезан от любых поставок, ибо слухи перестали быть слухами.

С Сицилии уже виден был турецкий флот.

Глава 36

8 мая 1565 года

Фенсу услышал громыхание пушки со стороны форта Сант-Анджело.

Три выстрела.

Он поспешил выбежать из пещеры. Минуту спустя он уже стоял на вершине холма у рожкового дерева, откуда открывался великолепный вид. И хотя Фенсу ждал этого зрелища не один месяц, масштаб происходящего поразил его.

– Да хранит нас Элохим! – только и смог прошептать он.

Элли тоже выбралась наружу и теперь стояла рядом с мужем. Отдуваясь после физической нагрузки, она держала его за руку. Еще через мгновение к ним присоединились Елена с Моисеем, а потом Коул, Виллано, Каталдо и их семьи. Все они стояли молча, пытаясь осознать увиденное. Даже Моисей оставил свои игры и, прижавшись к ноге матери и открыв от изумления рот, смотрел на турецкую армаду.

Солнце только-только поднималось над морем, рассеивая предрассветный туман и открывая взору османский флот. На горизонте буквально вырос лес мачт и парусов над сплошным полем из кораблей всевозможных мастей. При этом с большого расстояния было видно, что корабли двигались в форме наконечника стрелы, неумолимо и почти безмятежно приближаясь к острову. На самом конце стрелы шли галеры, весла погружались в воду и взмывали вверх, впереди раздувались их латинские паруса. За галерами следовали большие галиоты, а за ними – тяжелые грузовые суда на две тысячи тонн и более, каждое с высоченным носом и кормой, палубы – словно лес из копий и алебард. Шлемы, тюрбаны и клинки в руках солдат переливались яркими вспышками света и цвета. Всевозможные флаги, знамена и хоругви возвещали прибытие пашей, ага и их великолепных полков. Все палубы кишели пушками, боеприпасами и людьми.

Фенсу увел остальных обратно в пещеру. Он напомнил им: сегодня – восьмой день месяца Сиван, 5325 года еврейского календаря. Голос его эхом отражался от каменных стен, когда он начал читать молитву:

Слушай, Израиль! Господь – Бог наш, Господь один!

Во время Шавуота, в то время, когда на горе Синай нам была дана Тора, в то время, когда в храм были принесены первые плоды, давайте вспомним, что смерть – это не трагедия, а начало. А посему пусть врагов, вторгающихся в Твой храм Мекор-Хаким – источник жизни, – поразит меч Твой, о Господь…

Когда молитва была закончена, все выпили козьего молока, подслащенного медом. Елена с Коулом выбежали из пещеры, чтобы загнать внутрь всех кур и трех оставшихся коз. Остальных Мария забрала с собой в Биргу. Очаг потушили, чтобы дым не заметили враги. Фенсу перерезал горло одной козе и разделал ее. Остальных коз рано или поздно ждала та же участь. Все зависело от того, когда турки подойдут достаточно близко, чтобы услышать их блеяние.

Иудеи в пещере Мекор-Хаким заняли свои места и замерли в ожидании.

В Биргу, в подворье церкви Святого Лаврентия, там, где шел восемнадцатый день месяца мая 1565 года христианской эры, великий магистр торжественно обратился к своим рыцарям. Позади него, в серебряном чехле с инкрустацией, на бархатной стойке лежала самая священная реликвия ордена – отрубленная рука Иоанна Крестителя.

– На наш остров надвигается целая армия варваров. Нам предстоит великая битва между христианством и магометанством, – произнес ла Валетт стальным голосом. – Мы – избранные воины Христовы! Надежды всех христиан связаны с нашими усилиями! Если Небесами нам начертано отдать наши жизни, лучшего случая не найти!

Рыцари разделили Тело и Кровь Христовы, взяли в руки оружие и вышли из церкви, спеша по своим наблюдательным постам.

На борту галеры «Алиса» была пятница, шел 972 год от хиджры, переселения пророка Мухаммеда. Под развевающимся зеленым флагом Мухаммеда с османским полумесяцем Аша-реис завершил омовения и преклонил колени на молельном коврике. Он слушал пылкую молитву моккадема с флагманского корабля, чей голос разливался над утренним туманом, над морем и флотом.

А неверующие попадут в ад, когда Аллах отделит грешников от праведников.

Грешников Он свалит в кучу, одного на другого, и отправит в ад. Воистину они обречены на поражение.

И сказал Аллах: «Я вселю страх в души неверных, а потом отрублю им голову и каждый палец…»

В приходской церкви Святой Агаты в Биргу монсеньор Доминико Кубельес отслужил мессу. Помогал ему викарий Джулио Сальваго. Епископ призвал ангела смерти прогнать врагов Господа.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь. О Вселюбящий и Всемогущий Отец, сохрани своих солдат, борющихся со тьмой во имя Христа. Мы помним слова Иисуса, который сказал: «Мне дана всякая власть на небе и на земле. Так идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, Сына и Святого Духа…»

Женщины перекрестились, прижали к себе детей и заплакали. Мужчины перекрестились, прижали к груди оружие и разошлись по позициям.

Над площадью раздался колокольный звон. От причала у форта Сант-Анджело в сторону Сицилии отправилась быстрая галера, унося с собой срочное сообщение великого магистра всей Европе.

Битва за Мальту началась.

Старинный рыбацкий городок Биргу занимал небольшой треугольник земли, выдающийся в Великую гавань. У самого острия треугольника, шириной в каких-нибудь сотню шагов, протянулся глубокий ров, стянутый подъемным мостом и отделяющий Биргу от выступа, на котором стоял форт Сант-Анджело. Противоположный конец Биргу – основание треугольника длиной шестьсот ярдов – был защищен мощной стеной с бастионами и сухим рвом. От основания до вершины треугольника тоже было не более шестисот ярдов. Одна сторона небольшого полуострова выходила на залив Калкара-Крик и пустынные склоны холма Сальвадор за его пределами. Другая – на залив Биргу, на противоположной стороне которого расположился брат-близнец Биргу – полуостров Санглеа. С внутренней стороны Санглеа высился форт Сант-Мишель. На открытом пространстве за стеной форта было разбросано лишь несколько домов и ветряных мельниц да еще конюшни великого магистра. Каждый из восьми лангов ордена отвечал за свой бастион или за иной оборонительный пункт.

Тем утром в Биргу и Санглеа царили хаос, гвалт и пыль – это тянулись беженцы из деревень в поисках надежного убежища. Они шли через главные ворота близ поста Арагона, ведя за собой животных, неся на спине свой нехитрый скарб. Тележки скрипели под тяжестью зерна и овощей. Покрикивали люди, орали ослы, ржали лошади, и ко всей этой какофонии примешивались звуки с оружейных складов и арсеналов, где рабочие по-прежнему вовсю трудились над изготовлением кольчуг и шлемов. Кузницы, раскаленные добела, непрерывно выковывали новое оружие.

Мария приютила в маленьком доме отца шесть семей, двенадцать овец, одиннадцать коз и кур без счету. Широко раскрыв глаза, дети наблюдали за ней со стропильных балок, где она спала, будучи девочкой. Ребята постарше играли в салки, забираясь и спускаясь по лестнице, пока их матери готовили, отмахиваясь от куриных перьев, слетающих со сколоченных на скорую руку насестов. Кровать Луки заняли незнакомые люди, и утром он ушел на работу мрачный, ворча, что с таким же успехом можно спать в канаве со скотиной. Когда стало ясно, что в доме не поместится больше ни одна душа, Мария стала помогать расселять прибывших в других домах. Она помогала мужьям отыскивать своих жен, а детям – матерей. Когда весь Биргу был забит до отказа, великий магистр велел закрыть ворота и отправлять вновь прибывающих в форт Сант-Мишель или в окруженный толстой стеной город Мдина в центре острова.

По вечерам Мария работала на разборке домов в Бормле, новой деревне близ стен Биргу. Многие из этих домов построили бригады ее отца, наспех возвели их в качестве укрытия для рабочих, пришедших поддержать орден. Теперь же существовала опасность, что этими домами воспользуются турки. Все стропила распилили, стараясь спасти каждую доску. Ослы изо всех сил тянули скрипящие веревки. Стены рушились, поднимая облака пыли. Целые легионы женщин и детей, рабов и солдат, лошадей и мулов переносили в Биргу каждый камень, каждую горсть земли, кто на спине, кто в корзинах. В стенах Биргу все это складывали в стратегических местах, чтобы позднее использовать для ремонта стен.

Едва завидев турецкий флот, рыцари помчались в Марсу, расположенную в низине, у самого узкого горлышка Великой гавани, где располагались основные колодцы и источники с пресной водой, питающие остров. Они отравили воду сильнодействующим ядом из мышьяка, льна, конопли и навоза. То же самое проделали и с другими источниками воды, находящимися за пределами обороняемой территории. Все поля стояли пустые, убранные раньше срока, чтобы ни одно зернышко, ни один овощ не достались туркам.

Несмотря на призывы великого магистра, далеко не все спрятались в укрытии. Что же касается обитателей Мекор-Хаким, они продолжали жить сельским трудом вдали от города и спать в прибрежных пещерах, надеясь, что нашествие турок окажется недолгим. Немногочисленным знатным семьям Мдины, не уехавшим на Сицилию, теперь оставалось только молиться, чтобы их слабо защищенный город в глубине острова не стал целью захватчиков. Закрыв ворота, они заперлись в своих громадных особняках, предоставив рыцарям пожинать смерть, посеянную их бесконечным высокомерием и самоуверенностью.

Заслоненный отрядом кавалерии с земли и четырьмя галерами ордена с моря, турецкий флот беспрепятственно обогнул южную оконечность Мальты и, пройдя вдоль западного побережья, бросил якорь на ночлег. На следующее утро турки вернулись в Марсашлокк, большой залив на юге острова. Оттуда было лишь несколько миль до того места, где они планировали разбить основной лагерь – в бухте Марса, около узкого горлышка Великой гавани. Там предполагалось перенести оружие и провизию на землю. Войска начали высадку на берег. Фенсу и Коул вместе лежали в овраге близ пещеры, находившейся в четверти мили от места высадки. Каждый с арбалетом в руке, едва осмеливаясь дышать, они смотрели, как корабли изрыгают людей и грузы в перевалочную зону. Горы мешков, ящиков и бурдюков для воды ждали погрузки на вьючных животных и на телеги для перевозки в главный лагерь турок. Слышался свист хлыстов и стоны рабов вперемежку с криками животных – это на причал затаскивали тяжелые орудия. И Фенсу, и Коул чувствовали, как под ними дрожит земля, и слышали мрачный скрип деревянных и железных колес. Это двинулась вглубь острова военная махина.

– Которые из них янычары? – взволнованно прошептал Коул, наблюдая за тем, как войска группируются в полки. – Я слышал, они самые жестокие.

– Не знаю, – ответил Фенсу. – Для меня все эти паскуды-безбожники на одно лицо.

Причал, где происходила разгрузка, пестрел всевозможными красками: яркие рубахи и атласные штаны, развевающиеся мантии и ослепительная, расшитая военная форма. В толпе виднелись тюрбаны и шляпы всех мыслимых и немыслимых фасонов и цветов: высокие коричневые конусы и пухлые белые «пирожки», красные фески и белые «луковицы», пышные золотистые шары и тесно прилегающие вязаные шапочки из хлопка и шелка, и над всем этим колыхающееся изобилие перьев цапли, золотых кисточек и широких боевых знамен.

Лошадей на кораблях было привезено немного, зато каких – не менее блистательных и великолепных, чем сами воины. Они гордо прогарцевали по сходням, и видно было, что после долгого заточения на кораблях им не терпится размяться, как и солдатам не терпится вступить в бой.

– Взгляни на то седло. – Фенсу указал на верховую лошадь, принадлежащую аге. – На нем столько драгоценных украшений, что хватило бы на десять лет безбедной жизни!

– Они направляются в нашу сторону! – встревоженно прошептал Коул, показывая пальцем.

С самой первой высадки многочисленные пешие и конные патрули прочесывали южную оконечность острова. Сейчас двадцать человек постепенно заполняли склон, ведущий к позиции Фенсу и Коула. Они несли тюки с провизией, мечи, луки и ружья. Возглавлял шествие высокий и мощный мужчина в шлеме, формой напоминающем купол мечети. На шее у него болталось ожерелье из кабаньих клыков. Одет он был в зеленую накидку поверх легкого нагрудного доспеха. За поясом поблескивал боевой топор. Руки его покоились на длинном ятагане, висящем через плечо. На лбу, прямо между задумчивых глаз, виднелось продетое сквозь кожу латунное перо.

Фенсу и Коул отползли подальше. Быстро проскользнув в узкий проход, ведущий в пещеру, они замели следы и задвинули отверстие камнями. Внизу, в тоннеле, их с нетерпением ждали остальные. Коул знаками приказал им молчать и потушить все лампы. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, потея и прислушиваясь. Детей держали на коленях. Вскоре послышались обрывки приглушенных разговоров на турецком и смех. Голоса звучали все громче, вот уже можно различить отдельные слова, хотя и совершенно непонятные.

Турецкий патруль остановился буквально на вершине пещеры, под рожковым деревом. Помощник аги осмотрел окрестности. С этой позиции открывался прекрасный обзор. Откуда бы ни приближались вражеские войска, желающие помешать высадке флота, это сразу бросалось в глаза. На противоположной стороне гавани другие патрули заняли подобные позиции. Вдалеке, на возвышенности, разбили большой временный лагерь для провизии и амуниции.

– Идеально, – сказал Насрид янычарам. – Останавливаемся здесь.

В двадцати футах под ним Моисей беспокойно заерзал на коленях у Елены. Ногой он задел пару булыжников на уступе, где они сидели. Камни посыпались на пол пещеры со звуком, который всем находящимся внутри показался соизмеримым с грохотом водопада. Елена тут же прижала сына лицом к груди, уставившись вверх, в темноту. Турки продолжали что-то лопотать на своем языке как ни в чем не бывало.

В двадцати футах под ними из горла двух последних заколотых коз еще капала кровь. Элли забила их вместе с курами, боясь, как бы из-за шума турки не обнаружили пещеру. Козлятину можно засолить, но до конца осады не будет ни молока, ни яиц.

«Алиса» направлялась к месту стоянки в Великой гавани, где ей предстояло вместе с другими галерами удерживать блокаду. Когда судно шло вдоль берега, капитана, стоящего на полуюте, накрыло волной воспоминаний. Аша узнавал родные места, скалы, среди которых играл, и пещеры, которые исследовал. Узнал он и то место, откуда его похитили много лет назад. С удовлетворением отметил, что выглядит оно точно таким же, каким он его запомнил.

У Гэллоус-Пойнт он подал сигнал с капитанского мостика, и барабан боцмана смолк. Все гребцы вставили весла в уключины. Аша смотрел на Великую гавань, на величественный форт Сант-Анджело, на ту часть Биргу, что виднелась из-за форта. Если не считать дополнительных защитных сооружений, здесь мало что изменилось. Он совсем не ощущал той бушующей жажды битвы, которая часто наполняла его перед сражением. Вместо этого его сердце наполнила грусть от раскинувшегося перед ним пейзажа и жгучее желание стянуть с себя тюрбан, сесть в корабельную шлюпку и отправиться к причалу возле Биргу. Он бы прошел по улице, повстречал бы своих приятелей-мальтийцев, убедил бы их сложить оружие и принять мир Сулеймана, который намного лучше того, что предлагали напыщенные рыцари ордена Святого Иоанна.

Его безрассудные мечты прервал выстрел одной из пушек на стенах форта Сант-Эльмо. Совсем рядом с ним поднялся фонтан пенистой воды.

Люди на Мальте с готовностью защищали свою юдоль.

Ла Валетт проверил укрепления близ бастиона Кастилии, одного из самых выдающихся защитных выступов в стене рядом с горлом залива Калкара-Крик, и остался недоволен. Он приказал снести дома внутри стены, вдоль залива, до самого лазарета. Повелел выстроить новую секцию внутренней стены, которая сможет служить защитой, если внешняя стена падет. В этих, теперь уже нежилых кварталах предстояло провести огромную работу. Инженер ордена выкрикивал указания со своей позиции на городской площади, где великий магистр устроил главный штаб.

Часть работ поручили Луке и его артели. Мария помогала отцу организовывать бригады дружинников, а также женщин и детей в отряды. Пока отец наскоро обучал неопытных рабочих, Мария принимала поток камней и земли – необходимых каменотесам материалов.

Вдруг до нее донесся странный звук. Она подняла голову и прислушалась. Рабочие опустили лопаты. Кирки бесшумно повалились на землю. Мужчины на стене зашикали друг на друга, пытаясь определить источник пронзительного свиста, диссонирующего звука, долетающего откуда-то из-за стен.

– Волынки, – произнес один из рабов.

Следом за волынками послышались кларнеты, трубы и барабаны, и над всем этим поднимались мужские голоса, тысячи голосов, пять тысяч, десять тысяч, и все пели в унисон. Голоса глубокие, уверенные и звучные. Они нарастали в каком-то жутком воинственном ритме и постепенно преодолели стены Биргу, ворвавшись в город, подобно чуме.

У Марии похолодели ладони. С того дня, когда на горизонте показался турецкий флот, до мальтийцев доносились лишь отдельные шумы: то тут выстрелят, то там, но в целом – жутковатая тишина, позволяющая надеяться, что турки – всего лишь иллюзия. Но вот теперь они стоят тысячами на высотах вокруг монастыря Святой Маргариты, вдоль холма на краю Биргу, и насмехаются над защитниками города. Ей захотелось залезть повыше и посмотреть, но стены, которые она сама строила и на которые так часто поднималась, теперь были сплошь заняты рыцарями и солдатами. И на самом деле сейчас она была только рада. Женщины бросились на землю, рыдая от страха. Собаки залаяли и завыли.

Великий магистр приказал развернуть флаги и знамена. Барабанщики завели свой ритм в ответ на громкую турецкую музыку. У ворот в нетерпении выстроились войска, солдат к солдату. По сигналу ворота открылись. Кавалеристы и аркебузиры яростно бросились в атаку, крича во все горло. Мария прижалась к стене, пропуская их вперед, глядя на разгоряченные и вдохновленные лица. Она искала глазами Кристиана, хотя и предполагала, что он в лазарете, но спросить было не у кого. Закрыв глаза, она коротко помолилась.

Лязг и гул продолжались несколько часов, но сражение было полностью скрыто от глаз Марии. Раньше она редко прикасалась к инструментам, так как все ее время уходило на то, чтобы организовать других. Теперь же, когда вовсю шла битва, Мария взяла в руки лопату и работала, пока на ладонях не вздулись мозоли, в основном для того, чтобы закрыться от происходящего снаружи. Стоял страшный шум. Выстрелы и пушечные залпы. Мария не знала, кто стреляет. Неужели это турецкая пушка? А это кричит мальтийский рыцарь? Или испанский? А это предсмертный стон лошади, или мула, или человека? И над всеми звуками гремела все та же жуткая музыка и обрывки молитв. А потом новый залп и хриплые крики.

Мария помогала перемещать огромный валун, когда прямо у нее под ногами взорвалась земля. Ее осыпало кусками камня и железа, перелетевшими через стену от взрывной волны. Мария продолжила усиленно работать, раздавая указания женщинам, чтобы занять их, не дать им заплакать и опустить руки. Ее отец стоял неподалеку, его мертвенно-бледное лицо лоснилось от пота. Он поднимал голову на каждый новый звук. Ей хотелось подбежать к нему, спрятаться в его сильных объятиях. Но вместо этого она опустила голову и продолжила работать.

Вечером, не желая более рисковать своими войсками, отдавая их на растерзание превосходящим силам противника, великий магистр приказал завершить наступление. Под звуки трубы защитники Биргу потянулись обратно, не теряя боевого духа. Имелись раненые, кого-то несли товарищи, иные плелись, хромая, сами. Заносили в ворота и убитых. Мария разглядела лицо одного из них. Молодое и умиротворенное, почти безмятежное. Глаза закрыты, а во лбу зияет дыра. У Марии не было опыта подобных переживаний. У нее затряслись руки. Отвернувшись, она вновь склонилась над лопатой и крепко сжала ее, пытаясь успокоиться. Она твердо решила не показывать страха, а еще что новая стена будет прочной, крепкой, стройной и вдвое толще, чем приказано.

Ближе к сумеркам на стене снова началось волнение. На остриях шестов показалось с десяток турецких голов, победоносно поднятых улюлюкающими солдатами, которые воткнули шесты в каменную кладку. На одних головах все еще красовались тюрбаны, на других – шлемы, поблескивающие золотом или серебром в лучах заходящего солнца. Казненные турецкие солдаты пристально смотрели невидящим взглядом на бывших соратников, расположившихся в лагерях на возвышении. Под ними развернули захваченное знамя, дабы поиздеваться и привести врага в трепет. Защитники форта Сант-Мишель потешались и радовались такому зрелищу.

Мария едва успела добежать до канавы, где ее вырвало.

Той же ночью защитники Биргу узнали, что двоих рыцарей, в том числе того, который служил пажом у ла Валетта, накануне вечером захватили турецкие войска. Без сомнения, обоих подвергли пыткам. Судя по тому, что турки двинулись на самую укрепленную часть стены, пленники солгали своим мучителям относительно слабых мест в обороне и им поверили.

В этой первой атаке турки потеряли несколько сот человек, а защитники Мальты – лишь двадцать одного или двадцать три, если считать наверняка поплатившихся за обман схваченных рыцарей.

– Десять к одному, – похвалялись той ночью мальтийцы на стенах, на затемненных улицах и в лавках.

Народ ликовал, опьяневший от сладкого вкуса первой крови. Дошло до того, что люди начали уверять друг друга, что у тридцати или сорока тысяч дьяволов по ту сторону ворот нет никакой надежды на победу. Ни малейшей.

«Турки маловато человек привезли на веселую пирушку», – фыркали мальтийцы.

Мария провела ночь на коленях, молясь о том, чтобы Господь помог им выстоять.

Той ночью по приказу Пияле-паши Ашу и еще шестерых капитанов переправили на берег, чтобы они присоединились к военному совету. Совет собрали в большой шелковой палатке в Марсе. Тургут еще не прибыл на Мальту, он шел из Триполи с дополнительными судами и людьми. Мустафа-паша и адмирал Пияле обсуждали стратегию взятия острова. Аша сидел чуть в стороне вместе с ага и капитанами низших рангов, слушая тактические обсуждения двух пашей и их помощников.

Мустафа, бывалый генерал сухопутных войск, предлагал сначала взять Гоцо, а потом уже цитадель Мдины, чтобы оцепить остров с севера. А потом, как он предположил, Биргу, Сант-Анджело и Сант-Мишель сдадутся один за другим. Не стоило проливать турецкую кровь, пытаясь взять форт Сант-Эльмо. Этот форт стоял обособленно, на краю полуострова Шиберрас, он и так ослаб бы без подкрепления.

Пияле, молодого адмирала, больше всего заботила сохранность флота султана, а потому он принялся рьяно возражать Мустафе. В первую очередь следует взять форт Сант-Эльмо, тогда у флота появится надежное место стоянки в гавани Марсамшетт, находящейся на противоположной от Великой гавани стороне Шиберраса. Пушки Сант-Эльмо охраняли вход в обе гавани, их следовало заставить замолчать. Таким образом флот окажется защищен и от григеля, и от пушек Сант-Анджело. Пияле упирал на то, что корабли менее маневренны, нежели люди, и их следует беречь в первую очередь.

Изолированное положение Сант-Эльмо, рассуждал Пияле, и являлось фатальной слабостью форта. Он быстро падет, после чего флот окажется на самых выгодных позициях для поддержки сухопутных войск и артиллерии, когда те двинутся на Сенглеа и Биргу. Тогда можно будет эффективно и с минимальными потерями взять основные цели Мустафы. Разница всего в пару дней, аргументировал Пияле, а преимущество для флота бесспорное.

Военные инженеры согласились с оценкой Пияле.

– Форт Сант-Эльмо – ненадежная конструкция, – со знанием дела заявил один из них. – Он падет за пять дней, в худшем случае за шесть.

Мустафа-паша возразил, что потерять даже одного человека или заряд на взятии Сант-Эльмо – ненужная расточительность, но в конце концов смягчился. Его войска, а также их оснащение полностью зависели от флота. Без помощи Пияле он ничего не мог, а потому оставалось лишь согласиться с адмиралом.

Форт Сант-Эльмо решили атаковать без промедления.

Аша покидал палатку, озадаченный спором. У него не было опыта военной осады, аргументы обоих командующих казались ему разумными, хотя, насколько он помнил, беспокойный григель в это время года не сильно свирепствовал. Вот бы здесь был Тургут! Больше всего Аше хотелось, чтобы осада как можно скорее завершилась.

Несмотря на разногласия, и капитаны, и ага были на подъеме. Разумеется, осада не должна была продлиться дольше пары недель. Не важно, с какого форта начать – с Сант-Эльмо, Сант-Анджело или Сант-Мишель, – в конечном счете все христианские форты падут перед Аллахом.

Шабух и его янычары разбили лагерь с подветренной стороны горы Шиберрас. Телеги с оружием все еще тянулись, громыхая, вдоль каменистой дороги, огибающей Марсу и ведущей дальше, к хребту позади нее. Скрипели колеса, стонала древесина. Рабы, быки и мальтийские крестьяне, схваченные за городом, бились над тем, чтобы перевезти грузы по ужасным дорогам, усыпанным камнями и испещренным колеями. Колеса отламывались, вслед за ними время от времени падали быки, но ничто не могло остановить поток.

Полуостров Шиберрас кишел рабами. Они рыли окопы и траншеи, призванные защитить воинов и оружие от пушек с форта Сант-Эльмо, что на подступах к полуострову, и с форта Сант-Анджело, что напротив через пролив. Вопреки своему названию Шиберрас вовсе не был горой. Вершина выступала над водой не более чем на двести футов, но вблизи Великой гавани это была самая высокая точка. На высотах Шиберраса пушки занимали выгодную позицию. Шабух видел, что артиллеристы собираются обстреливать форт Сант-Эльмо, чьи стены сейчас кишели непокорными безбожниками, размахивающими флагами и выкрикивающими вызывающие фразы. Это напомнило ему охотничьи заказники близ Топкапы, где дичи было так много, что можно было подстрелить трех животных одним выстрелом, не вставая с места. Форт Сант-Эльмо мало чем отличался от такого заказника. Загнанные овцы, ожидающие забоя.

Ла Валетт был удивлен, но доволен, когда понял, что первой целью станет форт Сант-Эльмо. Хотя он знал, что этот форт долго не продержится, перемещение турецких войск давало ему время усилить фортификационные сооружения Биргу и Сенглеа, а европейским монархам – больше времени на подготовку помощи. Он принялся срочно укреплять маленький форт. Полковнику Масу, рыцарю из Прованса, выделили двести солдат и более шестидесяти рыцарей, которые добровольно согласились служить в гарнизоне внутри форта. К ним присоединились освобожденные рабы с галер – не мусульмане, а христиане-каторжники, которым пообещали освобождение за старания. Через гавань от форта Сант-Анджело сновали дайсы и барки под защитой пушек ордена, ведущих оборонительный огонь по турецким войскам на Шиберрасе, чтобы принудить их держаться на дальних склонах. Несмотря на это, некоторым турецким стрелкам удалось подобраться ближе, и одна из лодок уже опрокинулась.

Гражданское население и скот изначально укрылись в глубоких оборонительных рвах вокруг форта. А теперь они, прежде всего женщины и дети, набивались в лодки, чтобы вернуться в Биргу, в то время как мужчины остались сражаться, а скот завели внутрь форта.

Шабух и его люди горели желанием поскорее атаковать врага, но ага пока удерживали их. На данном этапе их роль была оборонительной. Сначала предполагалось разрушить артиллерией форт, а потом уже отправлять людей штурмовать стены. При этом важно было проявлять бдительность. Некоторые рыцари уже совершили краткую и кровавую вылазку, но воины Шабуха тут же загнали их обратно. Шабух сомневался, что рыцари снова решатся на такое. Поэтому он просто ждал, когда пройдут артиллерийские обстрелы с обеих сторон.

Рабы-христиане усиленно копали вместе с турецкими инженерами и войсками, в то время как остальные вывозили землю корзинами на строительство укреплений. Мальтийская порода оказалась твердой и прочной, и все же за каких-нибудь пару дней окопы были расширены почти до рва, окружающего форт Сант-Эльмо. Защитники форта не видели приближения противника из-за склона холма. Снайперские позиции высекались в камне и камуфлировались деревьями и кустами. Над головой у Шабуха, почти на самой вершине холма, уже установили самые большие пушки, включая василиск, который был настолько велик, что его пришлось перевозить по частям и собирать на месте.

Через шесть дней после высадки на берег первые пушки были готовы окончательно, в том числе василиск, две большие пищали, десять восьмифунтовых пушек и множество пушек поменьше. Мустафа-паша явился лично проверить траншеи и огневые позиции, уточнить цели, подбодрить артиллеристов и прочувствовать ветер на своем закаленном в боях лице.

– Затыкайте уши! – крикнул он своим воинам.

Те скатали в комочки куски ваты или воспользовались шариками из ила, чтобы сделать затычки. Стоящие ближе всего к василиску закусили деревянные бруски, чтобы не сломались зубы.

Мустафа-паша кивнул.

Громадные пушки открыли огонь. Когда взревел гигантский василиск, по зеркальной глади воды во все стороны гавани пошла рябь. Для обитателей Мекор-Хаким, сидящих в мертвой тишине в милях оттуда, грохот прозвучал жутко и устрашающе. Такого громкого звука они еще никогда не слышали. Позади Кристиана, зашивающего рану в лазарете, упал и разбился пузырек со скипидаром. Все собаки Биргу подняли вой, лошади в общественных конюшнях встали на дыбы, брыкаясь и ломая ограждения.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

рассказанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Принца Мекки и Алеппо, султана Ахмеда

Великий магистр получил сообщение с Сицилии. Доставили его на одной из маленьких юрких лодочек, которым удавалось по ночам проскальзывать мимо морских патрулей Пияле. Несколькими неделями ранее вице-король Сицилии дон Гарсия пообещал прислать помощь до конца мая. Теперь он сетовал на серьезные трудности, с которыми столкнулся, формируя отряды достаточной силы, чтобы противостоять туркам. Он считал, что было бы безумием отправлять подкрепление, поскольку его кораблям ни за что не преодолеть османскую блокаду вокруг острова. Лучше подождать, пока соберется сильное войско, способное обеспечить победу. «Крепитесь, – писал он ла Валетту. – Наберитесь терпения и веры. Уверяю Вас, что делаю все возможное. В моем распоряжении слишком мало кораблей, а потому прошу Вас отправить галеры ордена в Мессину».

Такую просьбу – чтобы он, находясь в осаде, пожертвовал тысячами людей, необходимых для переправки галер, которые все равно попадут в ловушку в Великой гавани, – ла Валетт воспринял с холодной дипломатичностью. Он просто ответил, что не может этого сделать. Написал, что моральный дух силен. «Защитники будут держаться до последнего». Лодка вернулась на Сицилию с целой кипой писем к папе римскому и христианским европейским монархам с просьбой о помощи.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Как и предвидел ла Валетт, решение турок сначала взять форт Сант-Эльмо дало защитникам Биргу и Сенглеа драгоценное время, чтобы укрепить оборону. Над этой задачей трудились до полного изнеможения все физически пригодные жители.

Великий магистр быстро реагировал на развитие событий. Турки расставили новые пушки на огневых позициях для обстрела форта Сант-Анджело и оконечности Сенглеа. Ла Валетт приказал потопить на мелководье галеры ордена, по которым велась стрельба, чтобы их легко можно было поднять со дна. Он очистил бастионы Сант-Анджело и возвел равелин, устроив достаточно высокую площадку для пушек, откуда можно было обстреливать некоторые турецкие позиции. Освободил из темниц под фортом Сант-Анджело всех оставшихся узников, кроме рабов-мусульман, и пообещал помилование всякому, кто будет защищать христианскую веру.

Епископ Доменико Кубельес на время осады формально приостановил инквизицию. По его указанию дворец переделали в убежище для гражданского населения и их домашних животных, сад превратился в пастбище для коз, а на кухне теперь варили огромные чаны супа. По приказу епископа серебряная посуда и канделябры, доставленные из всех приходов, переплавили, а серебро передали великому магистру для нужд обороны. Без суда и канцелярских проволочек Джулио Сальваго вновь стал доном Сальваго, отцом Сальваго, капелланом нового прихода, вверенного ему Кубельесом и состоящего из подвалов и катакомб под дворцом. В тот день, когда пришли турки, Сальваго, стоя на крепостной стене, почувствовал прежний страх – физическую тошноту от насилия, направленного на него. Он смотрел на турецкий флот и молил Бога дать ему сил противостоять главным врагам Церкви и христианства. Он спустился в свой новый приход. В этой роли он чувствовал себя скованно, не в своей тарелке. Народ смотрел на него иначе, чем в дни его службы в церкви Святой Агаты. Люди не знали, как его воспринимать – как капеллана или как викария.

Первую неделю Сальваго в основном проводил время в уединении, за чтением или молитвой. Мягкими упреками епископу удалось вытащить его из кельи. Темницы были наполнены влажным от пота воздухом, криками, немытыми человеческими телами, в страхе жавшимися друг к другу.

– Хорошо бы помочь им молитвой, дон Сальваго, – сказал Кубельес. – Но думаю, вам тогда придется испачкать руки.

После этого Сальваго с головой бросился выполнять новую миссию. Он утешал больных, молился вместе с напуганными и помогал кормить бедных. Он выносил ночные горшки и раздавал еду, приготовленную на жаровнях, которые раньше служили орудием пыток. Однажды утром он покрестил младенца и отслужил последний молебен по его матери. Чем больше он посвящал себя своей старой работе, тем лучше себя чувствовал. Он вдруг осознал, как приятно гнуть спину ради своей паствы. Зловоние темниц и потребности их обитателей постепенно стирали с викария глянцевый блеск.

Надо было разнести еду, успокоить детей и животных… Он толком не знал, что делать с животными. Свиньи и козы, как и люди, свободно бродили по темным коридорам. Только собак выдворили этим утром по приказу великого магистра. Ла Валетт велел всех их убить, даже своих любимых охотничьих псов, чтобы не мешали по ночам часовым и чтобы не тратить на них драгоценную пищу и воду. Сальваго выманил собак и увел их подальше от детей, наверх, во двор, где один из фамильяров капитана делла верга выполнил приказ.

Даже глубоко под землей невозможно было избежать грохота пушек. Пушечные ядра приземлялись на улицах вокруг площади. Одно ядро отскочило от бастиона Прованса и ударило в епископский дворец – достаточно сильно, чтобы разрушить часть стены. Камнем убило двух женщин и козу. Какими бы ужасными ни воспринимались подобные выстрелы, это было ничто по сравнению с тем, что испытывал на себе форт Сант-Эльмо. Когда выстрел раздавался слишком близко, Сальваго, как и все остальные, содрогался вместе с землей. В такие минуты темницы наполнялись гимнами и молитвами – так женщины и мужчины старались заглушить звуки войны.

Глава 37

Пушки Шиберраса осыпали форт Сант-Эльмо градом залпов. Громыхало и днем и ночью без передышки, так что невозможно было спать. В жаркие безветренные дни поднималась такая густая желтая пыль, что внутри форта ничего было не разглядеть. Турецкие артиллеристы били в определенные участки стены, со знанием дела чередуя железные и каменные ядра, по-разному влияющие на каменную кладку. Через несколько часов после начала бомбардировки стены уже дали трещины. Каждого защитника, осмелившегося высунуть голову со своей стороны форта, тут же убивали снайперы, прячущиеся от ответного огня за специальными ширмами и прикрываемые пушками сзади. Следовательно, дозорные не могли стрелять по рабам, потеющим в траншеях и приближающим смерть защитников с каждым взмахом лопаты. Артиллеристы внутри форта стреляли из своих пушек, однако их цели располагались высоко на холмах и были труднодостижимы.

Не обращая внимания на артиллерийский обстрел со стороны Сант-Анджело по другую сторону гавани, турецкие инженеры на вершине Шиберраса закончили возведение крепкого парапета из тяжелых бревен и земли, откуда их пушки могли беспрепятственно стрелять по форту Сант-Эльмо и людям, находящимся в его стенах. Форт строился на скорую руку, из дешевого известняка низкого качества, который легко крошился. Но более фатальной проблемой стало для защитников отсутствие у форта традиционных подземных ходов и внутренних оборонительных стен, что позволило бы им спокойно перемещаться внутри. Защитники несли серьезные потери от гранитных ядер, которые, падая на территорию форта, разлетались на острые как бритва осколки, способные отделить мясо от костей.

Всякий раз, когда во внешней стене образовывалась бреши, люди, обороняющие форт, начинали лихорадочно заделывать их или строить новые укрепления внутри. Повреждения наносились быстрее, чем их успевали исправлять. Предположения турецких инженеров оказались слишком пессимистичными: всего лишь после двух дней бомбардировок стены форта Сант-Эльмо уже обвалились. Искромсанные глыбы каменной кладки опрокидывались на землю под непрерывным огнем. По мере поступления новых войск и вооружения на место, откуда велся обстрел, в ход пускались все новые турецкие пушки. Каждую ночь десятки серьезно раненных бойцов переправлялись на лодках в Биргу, в лазарет.

Не было никаких сомнений в том, что турки вот-вот пойдут на приступ. Комендант форта Сант-Эльмо Луиджи Бролья считал, что, несмотря на все повреждения, форт мог бы держаться еще долго, если бы каждую ночь получал подкрепление. Он отправил испанского рыцаря, дона Хуана де ла Серду, к великому магистру с соответствующим донесением.

Де ла Серда, не спавший несколько суток, предстал перед советом в ужасном состоянии: его взгляд метался по комнате, казалось, непрекращающийся турецкий обстрел все еще сотрясает рыцаря изнутри, он постоянно спотыкался и заикался. Страх заставил де ла Серду дополнить письмо Брольи от себя.

– Господа, положение форта безнадежное, – сказал он. – Это бойня, стены которой превратились в пыль. Из-за турецкой артиллерии люди внутри больше напоминают призраков. Они храбрые воины, но гибнут понапрасну, не в силах нанести ощутимых ударов по врагу. – (На присутствующих его слова произвели почти осязаемый эффект.) – Больше восьми дней мы не продержимся, – добавил он.

Ла Валетт знал, что шансы Мальты на спасение целиком и полностью зависели от того, как долго продержится форт Сант-Эльмо. Каждый новый день давал возможность укрепить Биргу и Сенглеа. И каждый день приближал прибытие помощи, обещанной вице-королем Сицилии. Несмотря на то что форт был обречен, он должен был держаться до последней минуты, до последнего человека. Того требовали традиции ордена, и великий магистр не собирался позволять отчаянию завладеть воинами так быстро. Если видение де ла Серды разделяют остальные защитники форта, он был готов заменить их всех.

– Если пушечные выстрелы так пугают вас, – произнес ла Валетт холодно, – я лично приведу подкрепление нынешней ночью. Вылечить вас от страха не обещаю, но мы не позволим, чтобы форт оказался в руках врага!

Тут же обнаружилось столько добровольцев, что ла Валетту пришлось отбирать. Совет отговаривал его возглавить их лично. Под покровом ночи вместе с униженным де ла Сердой через гавань к форту перебрались пятьдесят рыцарей и двести солдат. Все знали, что их великий магистр никогда не сдастся.

Бисмилляяхир-Рахмаанир-Рахиим… Во имя Аллаха, милостивого и милосердного…

Шабух только приступил к утренней молитве, как его прервал звук выстрела из пушки. Его люди тут же столпились вокруг командира, ощетинившись оружием. Шабух подошел ближе, чтобы лучше разглядеть. Христиане вырвались из форта Сант-Эльмо и устремились через траншеи, где копали рабочие. Завязалась ожесточенная битва. Рабочие, побросав кирки и лопаты, в панике разбегались, их крики терялись в пушечной канонаде.

В тусклом предутреннем свете появился Мустафа-паша – его тюрбан нельзя было не заметить. Он тут же отдал приказ, которого так ждали люди Шабуха:

– Янычары, вперед!

Шабух повел за собой ревущую, клубящуюся орду одетых в белое воинов в бой. Они заполнили собой вершину холма, быстро и уверенно оттесняя рыцарей, пугая их своим количеством. Янычары мгновенно отбили траншеи, безжалостно прорубая себе путь вперед. За считаные минуты рыцари и их солдаты вернулись в свое логово, таща за собой убитых и раненых. Стрелки из форта палили по преследующим рыцарей янычарам, но вскоре им пришлось уйти в укрытие, поскольку снайперы за спиной Шабуха открыли огонь.

Янычары Шабуха не останавливались. Под бой огромных военных барабанов и лязг тарелок они продвигались вперед с отливающими красным мечами, под непрерывные воинственные крики. Когда пыль осела, выяснилось, что янычары не только полностью отвоевали все предыдущие позиции, но и их флаг развевается на внешних укрепительных сооружениях форта. Они были сильны как никогда. Шабух сам установил флаг. До него постепенно дошло, что он ранен в руку. Порвалось сухожилие, полоска крови обагрила рукав. Но он ощущал лишь опьянение утренней победой. Он опустился на колени, чтобы завершить прерванную молитву, после чего поднял голову и увидел, как над горизонтом поднимается кроваво-красное солнце, освещая трепещущий рядом с ним полумесяц.

На юго-востоке показался новый флот. Тринадцать галер, два галиота и еще двадцать пять судов, принадлежащих союзным корсарам. Пушки турецкого флота приветствовали их салютом, турецкие войска отдавали честь. Такую бурную радость у османских воинов вызвало не прибытие двадцати пяти тысяч искушенных бойцов или дополнительных пушек и провизии. Нет, весь этот восторг был направлен на человека, стоящего на флагманском корабле.

Из Африки прибыл Тургут-реис, Меч Ислама.

Адмирал Пияле-паша вывел чуть ли не половину своего флота навстречу корсару. Аше выпала честь вести свое судно по правому флангу. Они сопроводили Тургута к заливу Сент-Джулианс, к северу от Марсы. Тургут высадился на берег. Ему не терпелось встретиться с командующими. Он шел вдоль выстроившихся в ряд пашей и ага, собравшихся на берегу, чтобы поприветствовать его. Тургут здоровался с каждым. Напротив Аши он остановился, и тот склонился в глубоком поклоне.

– Да пребудет с вами мир, дедушка, – произнес Аша.

Тургут положил руку Аше на плечо:

– И с тобой, хафид Аша-реис. Да благословит тебя Господь!

И хотя Тургуту было уже восемьдесят, его глаза не утратили прежнего огня, ум – остроты, а шаги были по-прежнему быстры и легки. Его появление в командирской палатке было подобно яркой вспышке.

– Вам следовало дождаться меня! – прогремел он. – Что за безумный приказ – атаковать форт Сант-Эльмо, лучший порох потрачен зря! Могли бы просто махнуть на них рукой. Наши силы растрачиваются понапрасну. Можно было с легкостью взять Гоцо и Мдину. Остальные города пали бы под обстрелами из наших пушек. А форт Сант-Эльмо оставался бы в изоляции, пока бы там не передохли от французской болезни, которой они все заражены. Тысяча сожалений, что вы выбрали такой путь! Тысячу раз по тысяче!

Польщенный тем, что оценка Тургута совпала с его собственной, Мустафа предложил немедленно сменить курс.

– Слишком поздно, – возразил Тургут. – Теперь придется завершить начатое. Отказаться от осады форта Сант-Эльмо сейчас значило бы проявить нерешительность. Пострадает боевой дух воинов, и христиане сочтут нас слабыми.

Тургут вкратце изложил, в чем слабые места атаки на форт Сант-Эльмо. Большинству командиров казалось, что осада идет успешно, однако Тургут был не так доволен. Он отметил, что обстрел форта ведется лишь с одной стороны.

– Стены следует разрушать со всех сторон света, – сказал он.

Он приказал переправить большие пушки на кораблях к мысу Тинье, расположенному на дальней стороне гавани Марсамшетт. Оттуда они смогут обстреливать северную часть форта. Другие пушки следовало поместить у Гэллоус-Пойнт, с южной стороны гавани, чтобы можно было открыть перекрестный огонь. К пушкам Шиберраса следовало добавить еще пятьдесят орудий.

Несмотря на стратегическое мышление, силу убеждения и доверие султана, Тургут не был главнокомандующим. По известным ему одному причинам Сулейман решил не сосредоточивать эти полномочия в руках одного человека. Тургут по-прежнему обязан был согласовывать свои действия с Пияле-пашой. Адмирал, женатый на внучке султана, был непреклонен: главное – сберечь корабли Сулеймана. Он отказался перевозить пушки на Гэллоус-Пойнт, аргументируя свое решение нежеланием без нужды подвергать корабли вражескому обстрелу.

– Сначала возьмите форт Сант-Эльмо, – настаивал он. – Когда у меня появится гавань, вы получите свои пушки.

Тургут был не из тех, кто тратит время на споры. Дальнейшие пререкания лишь ослабляли дух.

– Я расставлю пушки с помощью собственных кораблей, – заявил он ледяным тоном. – Будет вам ваша гавань.

Люди Тургута успешно провели операцию, не потеряв ни одного судна.

Интенсивность обстрелов турками форта Сант-Эльмо резко возросла. Час от часу стены и бастионы уменьшались в размерах на всех участках. Для того чтобы остановить еженощное перемещение лодок между фортами Сант-Эльмо и Сант-Анджело, по-прежнему не хватало пушек, но люди по обе стороны обороны знали, что это лишь вопрос времени.

Аша продолжал блокировать вход в гавань. Задача казалась ему скучной и неопределенной, но он находил утешение в мудрости и энергии Тургута, зная, что с помощью Аллаха старый корсар скоро поставит рыцарей на колени и простые мальтийцы перестанут страдать.

Бертран Кювье отправился в лазарет, поскольку Кристиан до сих пор был занят работой. Палату полностью переделали в операционный зал. Двое хирургов и четверо цирюльников напряженно работали вместе с остальными врачами. В зале царила атмосфера контролируемого ада. Освещалась палата фонарями, закрепленными на стене через каждые пару метров, а также свечами в канделябрах с колеблющимся пламенем у изголовья коек. Пахло кровью, дымом и потом. Раненых заносили и выносили. Аптекарь проверял, каких средств не хватает, и тут же посылал помощника за пополнением запасов. Пажи раскладывали по полкам бинты и лонгеты, а также вытирали хирургические инструменты, когда становилось невозможно ими пользоваться. Они наполняли ведра морской водой для промывания ран, приносили еду врачам и пациентам. Те ели стоя, если вообще успевали притронуться к еде. С каждым днем приток раненых увеличивался, самых тяжелых доставляли ночными лодками из форта Сант-Эльмо. Десятки людей дожидались осмотра.

Кристиан поднял голову:

– А-а-а, друг мой, ты пришел помогать. Обмакни это для меня, хорошо?

Он протянул Бертрану жгутик и указал на чашу рядом со столом.

Бертран окунул жгутик в смесь из яичных белков и вина, перемешав ее пальцами.

– Яйца недоваренные, а вино – жуткая дрянь, – заявил он, облизывая пальцы. – Я его определенно убью.

Кристиан быстро закончил накладывать швы. Вынув жгут из яичной смеси, он наложил его на рану.

– Если тебя не устраивает меню, могу предложить уборку, у нас полно дерьма, которое надо вынести, – сказал он.

– Merci. Но я вижу, дерьмо и так уже в надежных руках. Я пришел сообщить тебе, что отправляюсь в форт Сант-Эльмо. Сегодня ближе к ночи.

Пальцы Кристиана на мгновение замерли.

– Поднимайся наверх, – тихо произнес он. – Я подойду, как только смогу.

Бертран прошел по коридорам, переполненным стонущими людьми. Через заднее окно он вышел на террасу с видом на залив Калкара-Крик, оттуда забрался по лестнице на крышу – место, где они с Кристианом частенько сидели вдвоем. Через полчаса к нему присоединился Кристиан. Совершенно обессиленный, он присел рядом с Бертраном на ящик возле парапетной стенки. Оттуда открывался вид на всю гавань. Они видели форт Сант-Эльмо, а вот главные турецкие пушки на Шиберрасе были скрыты за громадой форта Сант-Анджело. Позади этого форта небо то и дело окрашивалось вспышками от пушечных выстрелов. Со стороны форта Сант-Эльмо изредка доносились выстрелы из орудий дозорных, пытающихся подстрелить рабов, занятых рытьем траншей. С бастионов и малых бастионов форта пушки изрыгали оранжевое пламя в ответ на гораздо более мощный турецкий огонь, буквально накатывающийся на них.

– Мрачное зрелище, – заметил Бертран и передал Кристиану фляжку. – Удивительно, что здесь так тихо и спокойно, в то время как форт Сант-Эльмо объят адским пламенем.

– Скоро пламя окажется и здесь. – Кристиан сделал глоток и прополоскал рот. – Я слышал, множество добровольцев рвутся защищать форт Сант-Эльмо, – произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, и взглянул на Бертрана, лицо которого на мгновение осветилось вспышкой. – Не торопись, успеешь прибыть туда, когда будешь им действительно нужен. Сейчас они просто вышвырнут тебя, узнав, что бренди ты не привез и им придется делить замкнутое пространство с трезвым французом… – Голос Кристиана сорвался; он закашлялся.

– А кто сказал, что я приду без бренди? К тому же потом может быть поздно. Наверняка какой-нибудь болван среди турецких командиров додумается наконец отрезать путь лодкам, каждую ночь доставляющим к форту подкрепление. Ведь только благодаря этому форт и держится.

– Но когда они перекроют путь, никто оттуда и выбраться не сможет.

– Non. Думаю, не сможет.

– Не торопись, – повторил Кристиан.

Бертран пожал плечами:

– Я ждал такой битвы все эти годы. Я рожден для нее. И я не сдам форт Сант-Эльмо, чего бы мне это ни стоило. Помощь прибудет со дня на день.

Кристиан сплюнул.

– В последнем своем письме матушка рассказывает, что все в Париже больше озабочены убийством гугенотов, нежели турок. В том числе, похоже, и мой брат Ив.

Арно де Врис умер тремя годами ранее, в результате чего брат Кристиана стал новым графом.

– Как жаль, что твой отец умер, – сказал Бертран. – Он бы собрал армию и сам с ней приехал. Турок он ненавидел даже больше, чем испанцев.

Кристиан улыбнулся:

– Помню, как он поймал нас с тем покойником. Будь то турок, а не простой протестант, меня бы сегодня здесь не было. Я был бы занудным членом факультета, обучающим студентов, как препарировать лютеран.

– Знаешь, тебе бы лучше оставить орден. Нечего тебе тут делать. Если выберешься из этой заварухи живым, можешь считать свои обеты выполненными. Бог не может требовать от человека большего, пусть даже ла Валетт может. Бери Марию и уезжай. Тебе бы очищать карманы богатеньких пациентов в Париже, а не кишки бедных рыцарей в Биргу.

С тех пор как Кристиан вернулся из караванов, Бертран высказывал эту точку зрения уже в сотый раз.

– Клянусь Богом, ну уж ты-то не подведешь!

– Сделаю все, что в моих силах. – Бертран встал. – Ладно, друг мой, мне еще надо разыскать капеллана для длинной запоздалой исповеди, а потом собрать вещи, а то уедут без меня.

Они взглянули друг на друга. Их лица были мрачны.

– Да хранит тебя Господь! – произнес Кристиан.

– И тебя! – Бертран крепко обнял друга. – Не стану говорить «au revoir». Сейчас это может оказаться плохой приметой.

Кристиан остался сидеть на крыше, глядя вниз, на улицу. Он видел, как мелькнула кираса Бертрана, когда тот вышел из ворот и зашагал прочь, как всегда, бойкой и уверенной походкой. Вид у него был почти важный. Обернувшись, Бертран помахал рукой. Кристиан помахал ему в ответ и еще долго смотрел на удаляющуюся фигуру друга.

Насрида раздражало собственное бездействие. Он и его люди стояли лагерем на холме у залива, где пришвартовался флот, и смотрели, как над местами сражений на севере днем поднимался дым, а ночью – зарево вспышек. Это было похоже на извержение вулкана, только вот Насрид по природе своей не был зрителем. Ему хотелось почувствовать жар вулкана на своем лице, собственноручно подбросить дров в бушующий огонь.

Его нетерпение несколько сглаживалось тем, что он знал: сейчас с врагом сражается только артиллерия. Главная битва еще впереди, ради нее стоило жить и дышать. А пока флот не встанет благополучно на якорь в Марсамшетте, оставалось лишь наблюдать со своей позиции. Время от времени приходили сообщения о блицрейдах кавалерии, расположившейся на территории Мдины. Неверным уже удалось нанести удары по колоннам турецких поставок и изолировать лагеря друг от друга. У Насрида работал постоянный патруль из четырех человек, ведь, помимо конницы, он опасался глубоких оврагов, которыми был испещрен остров и которые предоставляли врагам прекрасное укрытие. Пока еще не случалось, чтобы какой-нибудь мальтийский крестьянин застрелил кого-нибудь из его людей. Опасность казалась Насриду незначительной, поскольку почти все христиане прятались за своей стеной, ожидая смерти.

Насрид и его воины молились по пять раз в день, готовили рагу из кролика в котелке на открытом огне, который удавалось поддерживать с помощью собранного в округе терновника. Чтобы убить время, они устраивали состязания по стрельбе из лука, используя в качестве мишени нарост на рожковом дереве. Они точили сабли, смазывали оружие и упражнялись в метании боевых топоров. Оказалось, что один из воинов чудесно играет на тростниковой флейте, другой – на фиделе. По ночам они танцевали, кружась над водой, пели и хлопали. В остальном оставалось лишь курить гашиш. Насрид тщательно отмерял дозу для каждого, не желая, чтобы его воины переходили грань.

А внизу, под лагерем янычар, иудеи из Мекор-Хаким в ужасе припадали к земле. Пещера действительно была надежным укрытием, но им и в голову не приходило, что кто-то может разбить лагерь прямо над ней. В редкие моменты, когда воздух не был наполнен грохотом орудий, они слышали, как люди на холме переговариваются, смеются и играют на музыкальных инструментах. Теперь обитатели Мекор-Хаким боялись, что любой звук с их стороны – кашель и шорох камешка – отразится в узких тоннелях, ведущих к холму. В свое время Фенсу не додумался это проверить. Он никогда не знал, в какой миг смолкнут пушки, пусть на секунду, поэтому не позволял никому шуметь даже во время обстрелов.

Тяжелее всего приходилось детям. У Виллано было двое сыновей, шести и восьми лет, у Каталдо – семилетняя дочь, у Елены – Моисей. У них не было никаких игр, ничего, что могло бы их развлечь и при этом не навлечь опасности. Час за часом дети проводили в вынужденном бездействии. День и ночь они сидели, вглядываясь в черные тоннели, боясь в любую минуту услышать шуршание одежды или внезапно увидеть силуэт, а следом – блеск османской аркебузы или дамасской стали.

Много дней спустя Фенсу попытался перебраться вместе с детьми в отдаленную галерею, некогда представлявшую собой русло подземного ручья. Это место находилось дальше всего от холма. Галерея была тесная, задняя стена располагалась под наклоном. Там Фенсу шепотом рассказывал ребятам истории. Дочка Каталдо начала было хихикать, но он шикнул на нее, опасаясь, как бы их не выдало какое-нибудь воздушное отверстие. На этом истории закончились. Оставалось только ждать и спать.

Зерна хватало с лихвой, однако о том, чтобы варить еду в котле или готовить в каменной печи, не было и речи. Они питались соленой рыбой и козлятиной, грызли засохшее печенье, поддерживали друг друга и молились.

Два дня подряд они совсем не слышали солдат, поскольку гул пушек не смолкал ни на минуту. Посреди ночи Фенсу медленно прокрался вверх по тоннелю, передвигаясь по дюйму зараз. Наверху он отодвинул камень и выглянул в отверстие, делая длинные паузы между движениями и напрягая все органы чувств, чтобы ни на миг не выпустить ситуацию из-под контроля. Он увидел целый ковер звезд и лишь пару низких облаков, в которых отражалось плотное мерцание с севера. На фоне звезд Фенсу увидел изгиб тюрбана и оружейное дуло. Мужчина неподвижно сидел, прислонившись к скале. Фенсу не мог разобрать, спит он или нет, а если нет, то в какую сторону смотрит. Фенсу аккуратно залез обратно и задвинул за собой камень.

– Они все еще там, – прошептал он Элли и Елене, которые, прижавшись друг к другу, сидели в темноте. – Проверю нижний тоннель.

Он исчез в узком проходе нового тоннеля. Добравшись до выхода, Фенсу высунулся так, что видны были лишь плечи и голова. Развернувшись, он посмотрел наверх, на камни над ним. Никого. Прямо под ним бурун. Фенсу порадовался собственной предусмотрительности – не зря они вырыли новый тоннель. Над ними может воевать хоть вся турецкая армия, но у них все равно останется выход. Из-за эрозии в камнях образовался глубокий бассейн, одной стороной выходящий к морю. В отличие от главного входа в пещеру, этот вход был скрыт от глаз любого, кто находился на воде, каменными стенами маленькой бухточки. Фенсу потопил лодку на мелководье, нагрузив ее камнями, и в случае необходимости лодку можно было легко поднять снова. Правда, мрачно размышлял Фенсу, все в нее не поместятся, к тому же существовало небольшое осложнение в виде турецкого флота, пришвартованного буквально за углом, в бухте.

Да, им приходится отсиживаться в ужасном месте, думал он, но им далеко не так страшно, как несчастным душам, находящимся под турецким огнем. Он даже представить себе не мог, сколько там должно быть пушек, чтобы производить такой шум и такое зарево, сотрясать землю у него под животом. Наверняка их слышно аж в Иерусалиме. Фенсу был уверен, что принял верное решение. Лучше жить, перешептываясь, в Мекор-Хаким, чем умереть с воплями в Биргу.

Он вернулся в пещеру и рассказал остальным, что видел.

– Мы должны быть терпеливыми, – повторил он в сотый раз.

Елена отвернулась и попыталась уснуть, обняв Моисея. Она спала, почти закрыв его собой – боялась, что ему приснится кошмар и он закричит.

У нее постоянно болел живот. И она думала, сколько еще сможет выдержать.

Есть много дорог, по которым человек может пройти к своей судьбе, но все они вымощены Аллахом. Так учит Коран.

Вот и Аше казалось, что его направляет невидимая рука Бога.

Как и Насрид, Аша мучился от бездействия, но не из-за желания поскорее пустить в ход оружие. Хотя он испытывал облегчение оттого, что не является активным участником битв, его ужасно удручало безделье. Флоту пока делать было особенно нечего. Некоторые крупные суда вели огонь по форту Сант-Эльмо из палубных пушек. Другие патрулировали побережье, стараясь поддерживать блокаду. Третьи перевозили воду из колодцев на севере, поскольку растущее число больных в определенных отрядах указывало на то, что вода близ Марсы отравлена.

«Алиса» и сопровождавшие ее корабли продолжали удерживать вход в Великую гавань. В течение дня Аша мерил шагами палубу, глядя на огненный шторм над фортом Сант-Эльмо и слушая звуки битв в траншеях: лязг оружия, крики умирающих. И все же форт не сдавался. По ночам Аша часто наведывался в палатку командования, где из первых рук узнавал о том, как идет осада.

Пушки Тургута безжалостно атаковали форт, обстреливая его стены со всех сторон. Ночные поставки боеприпасов и людей значительно сократились. Большой удачей стало то, что под натиском янычар пал ключевой равелин. Он был одним из отдельно стоящих фортификационных сооружений за пределами стен, на северо-западном углу форта. Проверяя траншеи, военные инженеры обнаружили, что изможденные защитники равелина задремали. Пару минут спустя янычары ринулись в бой. Разгром получился быстрый и кровавый. Те немногие, кто выжил, кинулись бежать по мосту из деревянных досок, перекинутому через овраг. Они кричали людям внутри форта, чтобы те открыли ворота и впустили их. Янычары чуть не проникли в форт вместе с ними. Если бы защитники не закрыли ворота в последнюю секунду, битва за форт Сант-Эльмо была бы закончена. Итак, ворота закрылись, но неожиданная битва продолжилась. Со своей позиции с воды Аша увидел верхушки штурмовых лестниц янычар, приставляемых прямо к стене форта. Люди на корабле вокруг него одобрительными криками поддержали приступ.

Целые толпы войск штурмовали форт с разных сторон, сначала сосредоточившись близ равелина, затем атакуя вдоль всей линии, обращенной к суше, со склонов Шиберраса. Все это под выстрелы аркебуз, с помощью которых пытались очистить стены от защитников. У подножия стен клокотало море воинов, штурмовые лестницы были заполнены взбирающимися людьми. В ту минуту, когда туркам уже начало казаться, что штурм удался, защитники форта Сант-Эльмо открыли огонь. Через стену полетели гранаты, их фитили оставляли длинные неторопливые следы дыма. Гранаты взрывались среди турецких отрядов. В ряды воинов попадали пылающие обручи. Мгновенно воспламенялись тюрбаны, одежда и тела. Огневые трубы, подобно дракону, изрыгали смесь масла и смолы. Османы в бою носили шелк и хлопок, и теперь их одежда пылала адским пламенем.

Подбадривающие крики вокруг Аши смолкли. К тому времени, как прозвучал сигнал к отступлению, траншеи у форта Сант-Эльмо были заполнены тлеющими мертвецами. День выдался тихий, безветренный, и жуткий запах горелой плоти и волос тяжелым облаком повис над гаванью. Крики заживо сгорающих людей были слышны даже в Биргу. Не успев восстановить прицелы, турецкие артиллеристы открыли огонь из пушек, чтобы заглушить страшные звуки.

Той ночью в командной палатке Аша узнал, что в атаке погибло почти две тысячи турок. Мустафа-паша счел это небольшой ценой за сохранение равелина. Он приказал инженерам начать возводить огромную земляную насыпь позади равелина. Этот малый бастион вскоре должен был стать выше, чем сам форт. Когда равелин будет готов, всякий раз, глядя на небеса в поисках своего Бога, защитники равелина будут видеть пушки ислама, готовые тут же перенести их в ад.

В то же время рабы трудились над тем, чтобы засыпать овраг между равелином и фортом. В ходе работы они гибли сотнями, способствуя общему делу и заполняя овраг собственными телами. А черепа их в скором времени можно будет использовать в качестве закладных камней для стен.

Каждую ночь османские командиры говорили друг другу, что падение форта Сант-Эльмо уже не за горами. Со всех углов форт, построенный в форме звезды, казался полностью разрушенным. Как бы ни старались рыцари и их люди восстановить разрушенные стены, им было не угнаться за разрушителями, особенно под постоянными бомбардировками и снайперским огнем. Канонада не смолкала уже почти три недели. С каждым днем ее интенсивность лишь нарастала, так что вскоре от стены прямо в море начали отваливаться целые куски. Внутри форта не прекращался град из мраморных и гранитных ядер. Предпринимались все новые штурмы, каждый новый яростнее предыдущего.

И все-таки каким-то непостижимым образом форт держался день за днем. В командной палатке не смолкали извинения и оправдания ага и инженеров, которые пытались объяснить, почему самые закаленные войска и самые опытные в мире артиллеристы не могут сломать сопротивление небольшого форта. Дело в том, говорили командиры, что неверные внутри форта сражаются словно одержимые.

Ашу больше всего беспокоило упрямое нежелание форта Сант-Эльмо сдаться. Биргу и Сенглеа были укреплены значительно лучше, нежели форт Сант-Эльмо. У них было больше защитников и припасов. Если и они будут сражаться столь же стойко, осада затянется на месяцы, а то и на годы. Сколько же крови успеет пролиться за это время!

Однажды вечером Тургут и Мустафа сидели и планировали, где лучше расположить артиллерию, после того как падет форт Сант-Эльмо. Тургут выложил разноцветные камешки на чертежи гавани.

– Как жаль, что мы не знаем точного расположения войск и складов внутри Биргу и Сенглеа, – сказал он. – Если бы мы знали, что там устроил ла Валетт, это бы сильно облегчило нам задачу.

От этих слов у Аши усиленно забилось сердце. Определенно, этот путь выбрал для него сам Аллах. Вот он, его шанс, сделать что-то полезное: он мог бы войти в Биргу и выяснить, где находятся пороховые склады, где стоят войска и где хранятся запасы. Он мог бы разузнать все сильные и слабые стороны фортификационных сооружений. Он мог бы разведать подземные ходы, изучить планы эвакуации и тактические чертежи. Вооруженный такими знаниями, старый корсар Тургут и блестящий генерал Мустафа непременно нашли бы кратчайший путь к победе, что спасло бы как турецкие, так и мальтийские жизни. Таким образом, Аша был в состоянии помочь, не беря в руки оружия и соединив две свои жизни. Это было бы прекрасно.

Разумеется, он не мог объяснить этого Тургуту, или Мустафе, или кому-нибудь еще. Аша не знал, что с ним сделают, если узнают правду, даже после долгой и верной службы. Тургут особенно славился своей непредсказуемостью. Он мог как усмехнуться умной уловке, так и приказать отрубить Аше голову. А возможно, и то и другое. Поэтому Аше предстояло провернуть все самому, тайком. Если его личность раскроется, когда он вернется с ценными сведениями, что ж, так тому и быть. Любое наказание за столько лет лжи будет смягчено тем, что добытая им информация спасла человеческие жизни. Он был уверен, что у него все получится. Он отлично знал остров, знал каждый овраг, каждый колодец, все названия мест. Он знал язык и обычаи острова. Наконец он хорошо знал островитян.

Я смогу это сделать.

Он провел без сна долгие часы, размышляя и планируя. Решил действовать следующей ночью.

На другой день случилось нечто немыслимое. Тургут уже много раз указывал на то, что единственная причина, по которой рыцари все еще удерживают форт Сант-Эльмо, – это возможность каждую ночь, под покровом темноты, переправлять в форт подкрепление и дополнительные запасы. Он придумал план: вырыть траншею вдоль склона Шиберраса напротив форта Сант-Анджело. Траншею должен был закрывать щит из кустов и камней, оберегающий людей от пушек Сант-Анджело. С защищенной позиции близ Великой гавани длинные и смертоносные пушки янычар смогли бы наконец перерезать ниточку жизни для форта Сант-Эльмо.

Тургут находился в траншеях, проверял, как идут работы, когда один турецкий стрелок на вершине Шиберраса произвел ошибочный выстрел. Ядро приземлилось среди офицеров. Один из них, ага янычар, был убит на месте. Длинный осколок гранита пробил Тургуту череп прямо над ухом. Он повалился на землю, из ушей и изо рта потекла кровь. От мгновенной смерти его спас плотно намотанный тюрбан.

Той же ночью Аша пришел его проведать. Доктора сделали все, что могли, а могли они не много. «Судьба Тургута в руках Аллаха, – сказали они. – И понятно, что очень скоро Аллах призовет своего слугу к себе». Корсар лежал на спине. Лицо умиротворенное, но ужасно бледное; дыхание прерывистое. Он все время пребывал без сознания, качаясь на волнах эфира. Иногда что-то бормотал, один раз рассмеялся. Аша присел у его койки и, несмотря на комок в горле, попытался успокоить его. Тургут-реис более, чем кто-либо, помог Аше найти себя.

Аша вспомнил тот день, когда Тургут выловил его из моря. Тургут ведь мог взять его в рабство, или продать, или убить. Но вместо этого старый пират что-то в нем разглядел, и с тех пор в жизни Аши случалось много благодеяний. Аша вспомнил предчувствие Тургута, что в один прекрасный день он умрет на этих самых островах. Тогда вспыльчивый ребенок, Николо Борг вообразил, что Тургут – это исчадие Сатаны, и поклялся в лицо старому человеку, что он лично его убьет и вывесит голову врага на галере ордена Святого Иоанна. Насколько иначе сложилась жизнь Аши, предначертанная Аллахом, чем та жизнь, которую представлял себе Нико! Теперь он сидел возле постели человека, которого когда-то поклялся убить, готовый на все, лишь бы тот жил.

– Пить, – еле слышно прошептал Тургут, словно легкий ветерок колыхнул края палатки.

Аша наполнил кружку и поднес ее к губам Тургута. Тургут лизнул воду, смочив губы и язык. Он по-прежнему был без сознания.

Наклонившись, Аша поцеловал наставника в лоб, легонько сжал руку Тургута и прошептал:

– Спи спокойно, дедушка. Пророк будет счастлив видеть тебя рядом.

Аша вышел из палатки, отогнав свою печаль, и поспешил к галере. Его мозг кипел. Потеря Тургута могла стать губительной раной для войск султана. Теперь Мустафа и Пияле особенно нуждались в сведениях, которые Аша собирался добыть в Биргу. Самым рискованным моментом, он знал, были его собственные галеры. Он командовал четырьмя из них и не мог допустить, чтобы старший офицер флота заинтересовался его местонахождением или чтобы его хватился собственный экипаж.

На полуюте «Алисы» Аша поговорил с Ферозом, своим первым помощником. Объяснил, что ему выпала честь провести несколько дней в траншеях с Мустафа-пашой, чтобы понаблюдать за ведением осады. Аша велел Ферозу переместить галеры в канал между Гоцо и Мальтой для патрулирования, а затем вернуться за ним ровно через пять дней. Выдвинуться следовало рано на рассвете. Указания Аши соответствовали общим приказам Пияле-паши, а потому не вызвали у Фероза вопросов.

– Оказанное доверие – большая честь для меня, Аша-реис, – серьезно произнес Фероз.

Аша переправился на берег на корабельной шлюпке. Бог даст, он успеет вернуться на борт своей галеры, прежде чем кто-нибудь еще узнает о его отсутствии. Он направился к огороженной территории близ Марсы, где жили рабы и по периметру которой через равные промежутки светились красные фонари. Внутри лежали прикованные цепями рабы с галер, а также немало мальтийских крестьян, пойманных за городом. Отработав двадцать часов в день, они выглядели совершенно изможденными. Под чутким надзором стражников они лежали вповалку, ожидая, когда их снова призовут в траншеи. Аша пробежал глазами по лицам. Выбрал мужчину примерно своего роста и веса. Подозвал надсмотрщика, крупного анатолийца.

– Мне нужен раб! – повелительным тоном произнес Аша, указывая пальцем. – Приведите ко мне этого пса.

– Слушаюсь и повинуюсь, эфенди.

Раб оказался мускулистым крестьянином средних лет. Судя по выражению его лица, он был уверен, что турецкий офицер, перед которым он предстал, – его господин. Минуту спустя раб со связанными за спиной руками уже выходил из лагеря вслед за Ашой. Пройдя мимо нужников, они вступили в темноту и отправились в сторону деревни Мсида, как будто к пришвартованным в заливе Сент-Джулианс кораблям. Стоявшие по периметру лагеря охранники не проявили к ним никакого интереса.

Внезапно Аша сошел с дороги, ведущей к заливу. Крестьянин замедлил шаг в нерешительности. Аша принялся подгонять его тупой стороной сабли.

Десять минут спустя, когда они скрылись от любопытных глаз, Аша остановился и перерезал веревки.

– Снимай одежду, – произнес он по-мальтийски.

– Хозяин? – оторопел крестьянин. – Вы сказали, одежду?

– Быстро! – поторопил его Аша. – Или я сам сниму ее с твоего мертвого тела.

Мужчина принялся раздеваться, роняя одежду на землю.

– Где твой дом?

– Близ Мджарра, хозяин, – назвал он деревню на западном побережье.

Аша вздохнул с облегчением. Если бы этот человек оказался из Биргу, пришлось бы его убить.

– А теперь уходи.

– Хозяин? – Мужчина был явно ошарашен.

– Ты что, оглох? Я тебя освобождаю. Иди скорее, пока я не передумал. И осторожнее, не попадись снова туркам.

Пораженный таким счастливым случаем, крестьянин принялся кланяться и бормотать слова благодарности. Аша нетерпеливо махнул в его сторону саблей, и мужчина исчез в темноте, все еще изумленный, голый и свободный.

Аша опустился на колени, размотал тюрбан и снял с себя шелковые одежды, затем натянул мешковатые брюки до колена. Рубашка оказалась свободной, длинные рукава прекрасно скрывали его орту, татуировку на руке. Аша заправил рубашку в брюки и подпоясался на крестьянский манер. Одежда слегка отдавала экскрементами и чесноком. Привязав к ногам сандалии – кожаные подошвы с ремешками, – он отряхнул биретту крестьянина, длинную вязаную шапку, надеясь, что та не заражена вшами. Тут Аша сообразил, что его борода слишком красиво подстрижена для простолюдина, и подрезал ее ножом, чтобы выглядела как неопрятная щетина.

После чего намазал лицо и шею грязью.

Несмотря на шапку, без тюрбана Аша ощущал себя обнаженным. От своего прежнего наряда он оставил себе лишь изумруд с тюрбана и монету, которую всегда носил с собой. Все остальное – одежду, оружие и амулеты – он спрятал под камнем в надежде в нужный момент найти.

Аша осмотрел окрестности, стараясь не попадаться на глаза патрульным. Он двигался с особой осторожностью. Ведь теперь он оказался между двумя мирами. Если его схватят турки, то обвинят в дезертирстве. А если рыцари опознают в нем турка, то обвинят в шпионаже. И в том и в другом случае ему не сносить головы. Но он знал, что силы с обеих сторон заняты другим. На утро было назначено главное нападение на форт Сант-Эльмо.

Полуприсев, Николо Борг перебежал через поля к своему родному городку. Путь ему освещали ночные вспышки огня над Шиберрасом.

7 июня 1565 года

– Форт Сант-Эльмо больше не продержится.

Отправленный командирами Брогой, Мирандой и Дегерасом, шевалье де Медран предстал перед советом. Лицо шевалье было в ожогах, туника в крови, но в глазах – ни проблеска панического страха, в отличие от его предшественника де ла Серды. Де Медран был спокоен и реалистичен в своих оценках.

– Стены разбиты и рассыпаются, – доложил он. – Наши командующие предлагают взорвать форт Сант-Эльмо и оставшиеся там склады, а людей вывезти из этого необороняемого ада, чтобы они могли присоединиться к защитникам Биргу и форта Сант-Мишель.

Почти все участники совета склонялись к тому, чтобы согласиться с этим предложением, однако ла Валетт был настроен решительно.

– Все смерти в ходе защиты форта Сант-Эльмо не напрасны, – сказал он. – Я получил новое письмо от вице-короля Сицилии. Он обещал подкрепление к двадцатым числам июня, но не хочет рисковать своими кораблями и людьми зазря. Он пошлет нам помощь, только если форт Сант-Эльмо будет держаться. О капитуляции не может быть и речи. – Он медленно ходил, внимательно вглядываясь в лица участников совета. – Каждый пост, каждая позиция, каждый камень будет защищаться до последнего воина. И если мне самому придется отправиться на защиту форта, я сделаю это.

Даже зная, что идут на верную смерть, еще пятнадцать рыцарей и пятьдесят солдат вызвались отправиться к форту Сант-Эльмо вместе с де Медраном.

После очередного дня ожесточенных сражений пятьдесят три молодых рыцаря из форта Сант-Эльмо, возмущенные переданным де Медраном сообщением о том, что их оставляют на убой, написали письмо великому магистру:

Самый прославленный и достопочтенный монсеньор!

Когда сюда пришли турки, Ваше высочество повелели всем нам, присутствующим здесь рыцарям, прийти и защищать крепость. Мы сделали это с легким сердцем и до сих пор защищали форт как могли. Ваше высочество знает, что мы сражались, не думая об усталости и опасности. Но теперь усилиями врага нас осталось так мало, что мы уже не можем ни нанести удара по противнику, ни защитить себя, ибо они удерживают равелин и овраг. Они также соорудили мосты и ступени, ведущие к нашим бастионам, и заминировали подножие стены, так что с часу на час мы ожидаем взрыва. Сам же равелин они настолько расширили, что стало невозможным стоять на посту, чтобы не быть убитым. Выставить дозор для наблюдения за врагом невозможно, поскольку дозорных за считаные минуты убивают снайперы. Мы в таком затруднительном положении, что больше не можем пользоваться открытым пространством в центре форта. Много наших людей уже там полегло, а иного укрытия, кроме часовни, у нас нет. Наши войска сломлены духом, и даже офицерам не удается заставить их занять позиции на стенах. Уверенные в том, что форт вот-вот падет, они готовятся спасаться вплавь. Поскольку мы больше не в состоянии исполнять свой долг перед орденом, мы намерены, если Ваше высочество этой же ночью не вышлет за нами лодки, выйти и умереть, как подобает рыцарям. Не отправляйте нам больше подкреплений – это принесет только лишние жертвы. В своем решении мы, нижеподписавшиеся, уверены как никогда. Также доводим до сведения Вашего высочества, что в последнее время вокруг мыса замечены активные передвижения турецких галиотов. Засим целуем Вашу руку.

Форт Сант-Эльмо, 8 июня 1565 года

Ла Валетт отправил троих рыцарей проверить положение дел. Они доложили, что форт охвачен хаосом. Двое сочли, что форт сможет продержаться еще пару дней, не более. Третий, Константино Кастриота, что со свежими силами он мог бы удерживать форт и дольше. Он быстро собрал шестьсот добровольцев среди рыцарей и солдат Биргу и сообщил ла Валетту, что готов пересечь Великую гавань с ними во главе.

Великий магистр был в ярости оттого, что кто-то из обороняющих форт Сант-Эльмо рыцарей посмел ставить под сомнение приказы, хотя таких и было меньшинство.

– Если рыцари начнут сами решать, как и когда им умереть, можно считать, что наша битва проиграна, – заявил он на совете. – Долг рыцаря – подчиняться приказам. Долг рыцаря – умереть не когда ему удобно, а когда ему прикажут умереть.

Прежде чем отправлять в форт Кастриоту, ла Валетт решил испробовать еще одно средство. Он сочинил ответное письмо, в котором утверждал, будто на защиту форта встал добровольческий отряд.

Ваша просьба оставить форт Сант-Эльмо ради безопасности Биргу удовлетворена. Возвращайтесь, братья мои, в монастырь и в Биргу, где вы будете в большей сохранности. Я же буду уверен, что форт, от стойкости которого во многом зависит будущее острова, в руках людей, которым я безоговорочно доверяю.

Пристыженные рыцари-бунтари слезно попросили великого магистра не заменять их. Они будут подчиняться его приказам до самой смерти.

Началась ночная битва, первая за время осады. Весь день турецкие пушки палили без передышки, так что чуть не расплавились. А когда прекратили пальбу, над Великой гаванью повисла устрашающая тишина. Все понимали, что она значит.

Кристиан забрался на крышу лазарета, откуда наблюдал разворачивающуюся перед ним жуткую сцену. Вместе с ним со стен Биргу, фортов Сант-Анджело и Сант-Мишель за происходящим следили другие мужчины и женщины.

Теперь вместо пушек тишину нарушила барабанная дробь, а вслед за ней пронзительный звук трубы. Огромная масса воинственных турок ринулась с холма в сторону форта Сант-Эльмо. Многие из них держали в руках фонари, отчего склоны Шиберраса блестели, словно покрытые расплавленной лавой. Со стен форта на них обрушились горшки с зажигательной смесью, огненные обручи и изрыгающие пламя трубы. Шелк и хлопок, из которых была сшита одежда турецких воинов, быстро воспламенялись, превращая ночь в день. Янычары шли на верную смерть, стоящие позади толкали впереди идущих, все кричали, карабкались, бесстрашно пробивались вперед, к ослабленным участкам стены.

Некоторые воины из тех, на ком загорелась одежда, убегали прочь от стен и дальше, вниз по холму. Кристиан видел, как они прыгают с выступа в пылающей, развевающейся одежде, словно метеоры, чтобы исчезнуть в темноте прохладных вод гавани. Вспышки поднимались высоко над фортом, освещая побоище. На стенах велись бои. Непрерывно ревели аркебузы, из стволов вырывался оранжевый, красный и желтый огонь. Кристиан смотрел, не в силах оторваться, завороженный страшной красотой османского моря, охватившего форт Сант-Эльмо. Он молился, чтобы Бертран, находящийся в адском жерле, погиб мгновенно.

Битва продолжалась всю ночь. Однако на рассвете, когда, казалось, внутри форта должны были остаться лишь трупы, над тлеющими руинами по-прежнему развевался стяг ордена.

16 июня 1565 года

Бертран Кювье лежал, контуженый, за земляным валом сразу позади внутреннего малого бастиона. Тучи мух состязались с крысами за гниющую плоть, наполнявшую траншеи вокруг форта. Многих убитых не смогли унести и оставили разлагаться под палящим солнцем. Бертран апатично взглянул на крысу, грызущую труп какого-то янычара. Ее усики отливали красным. Позади, над остатками стены, виднелись склоны Шиберраса, пересеченные траншеями врага. Тут и там из-под земли словно проросли турецкие флаги, зигзагом протянулись там, где рабы успели выкопать траншеи, еще больше приближая смерть.

К Бертрану подполз солдат-мальтиец со смоченной вином губкой. Бертран прижал ее к засохшему языку и жадно высосал всю жидкость, словно это был его драгоценный бренди. Губы Бертрана потрескались и кровили. Он совсем упрел в тяжелых доспехах. Июньская жара превратила костюм в печку. Бертран завидовал туркам, носившим прохладные шелка, пока не увидел, как зажигательные снаряды превращают их в живые факелы. Бертрана спасли от такой судьбы именно доспехи, но его руки были сильно обожжены во время ночной атаки шестью днями ранее. В него попала турецкая зажигательная свечка и взорвалась, обдав его огненной массой. Он бы поджарился, если бы не большой чан с водой поблизости. Такие бочки были расставлены по всему периметру как раз для таких случаев. Бертран прыгнул в чан и потушил огонь, а потом – об этом он позднее не мог вспоминать без смеха – едва выбрался оттуда из-за тяжести доспехов и собственной усталости.

Как смешно было бы утонуть в разгар огненной бури, подумал он.

Его руки выглядели так, будто он оставил их на ночь на вертеле над очагом. Кожа почернела и обуглилась, локти потрескались, ссадины кровоточили. Он с трудом шевелил руками. Больше всего Бертрана беспокоило то, что он не мог как следует воспользоваться мечом. Стиснув зубы, он заставлял себя сгибать и разгибать руки в локтях, так как знал, что в противном случае суставы окостенеют. Бертран слышал, как трещит и лопается кожа. Он кричал, но продолжал упражнения.

Он провел в аду уже десять дней. И знал, что сможет пробыть здесь еще столько же, если немного отдохнет. От усталости мозг работал медленно, словно пребывая в тумане. Весь день пушки палили без остановки, выплевывая огромные гранитные ядра, с оглушительным грохотом ударяющиеся в стены внутри форта и разбивающиеся на смертоносные осколки, уносящие жизни тех, в кого они попадали. По ночам пушки обычно стихали, но и тогда об отдыхе не могло быть и речи. Убитых надо было похоронить, раненым оказать помощь или переправить их на лодках в форт Сант-Анджело. А еще приходилось отражать ночные рейды. После всего этого каждая оставшаяся унция сил уходила на то, чтобы ставить камни один на другой, возводить укрепления, которые назавтра разрушат.

Каждое утро на рассвете Бертран вглядывался в горизонт поверх стен, которые за сутки успевали стать еще ниже, уверенный в том, что увидит спешащий на помощь флот вице-короля Сицилии. Несмотря на пессимистический настрой Кристиана, Бертран ни на секунду не верил в то, что европейские монархи-христиане бросят их на произвол судьбы. Ведь если бы они это сделали, их шеи следующими ощутили бы ятаган на себе. Разумеется, они понимали, что сейчас самое время и место навсегда прогнать безбожников из этой части моря. В своем состоянии, близком к горячечному бреду, Бертран наставлял короля Филиппа и бранил мальчишку короля Карла, окровавленными руками водружая камень на камень.

Осматривая разруху вокруг себя, Бертран, как и любой другой на его месте, поражался тому, что форт Сант-Эльмо все еще держится. Практически все защитники были ранены. Пекарня разрушена, поэтому еды почти не было, если не считать свежих запасов, которые великий магистр переправлял на лодках, что теперь было возможно только по ночам, да и то сопряжено с огромными рисками. Хуже грохота был только запах: рвотные массы, горелые волосы и жир, а над всем этим вонь от гниющих под палящим солнцем тел.

Бог мой, думал он, вот это был бой! Раньше Бертран сталкивался с янычарами в море, в сражениях галер, но на суше – никогда. Хотя они нападали сотнями, янычары оставались людьми. Они умирали, как любой другой человек, только более жестокой смертью. Но были и другие, внушающие тревогу воины – айялары. Иногда первыми нападали они, целой ордой. В отличие от янычар, которые вели бой с умом и не растрачивали себя на бесполезные атаки, айялары были фанатиками, желающими задавить врага собственными телами и молящимися о сладкой смерти как об избавлении, открывающем ворота в рай. Они курили гашиш и не знали страха. Они напоминали Бертрану мотыльков, кружащихся над свечой, танцующих и бьющих крыльями, тянущихся к ужасной смерти.

В разгар битвы Бертран ощущал похожую чистоту духа и близость к Богу. Подобные чувства он редко испытывал в обычной жизни, в минуты, когда лишь отчасти соблюдал обеты ордена. Участвуя в обороне форта Сант-Эльмо, Бертран чувствовал умиротворение. Он был уверен, что правда на стороне ордена, и был готов умереть за эту правду. А потому знал, что не умрет. Он не погибнет в ходе осады, хотя любому итальянскому, испанскому или немецкому рыцарю он бы признался, что в трудные времена оборона такого форта – совсем не то, о чем стоит мечтать. Ему не хватало Кристиана. Он ловил себя на том, что часто мысленно беседует с другом, шутит и смеется с ним вместе, словно тот рядом с Бертраном точит лезвие меча, чистит аркебузу, вытирает пот со лба, тренирует обожженные руки и ждет следующей атаки.

Как-то ночью Бертран услышал, как турок зовет из оврага между захваченным равелином и фортом.

– Рыцари Святого Иоанна! – кричал мужчина по-итальянски. – Солдаты Испании и Генуи! Отважные мальтийцы! Господин Мустафа-паша передает приветствие защитникам форта Сант-Эльмо! Вы достойно сражаетесь, но ваша песенка спета! Мустафа-паша клянется бородой пророка и могилами своих предков! Любой, кто покинет форт этой ночью, сможет беспрепятственно уйти. Милостивый Сулейман точно так же отпустил защитников Родоса.

Турок начал повторять предложение. После удачного выстрела Бертрана голос турка затих в темноте.

Следующий день принес с собой внезапные атаки вперемешку с самыми ожесточенными за все время обстрелами. Пушки, расставленные турками на мысе Тинье после прибытия Тургута, были уничтожены в ходе дерзкого рейда кавалерии из Мдины под командованием маршала Копье. Однако турки быстро подвезли новые пушки. Оружия у них оказалось в изобилии, как и воинов-айялар. Железные и гранитные ядра летели снова и снова, вздымая гигантские облака желтой пыли. В результате от стены откалывались целые куски, которые падали прямо на людей.

Каждую ночь защитники старались воспользоваться затишьем, чтобы подготовиться к рассвету. За долгие века тактика ведения осады мало изменилась, разве что появились новые виды оружия. Заряженные аркебузы лежали на земле рядом с ящиками пороха. Пушки были набиты картечью, их дула направлены на те бреши в стене, откуда ожидалось наибольшее число атакующих. У каждого рыцаря была дубинка, боевой топор, меч и щит, но до сих пор все решало огнестрельное оружие.

Вдоль остатков стен были расставлены горшки с зажигательной смесью. Ряды огненных обручей тоже всегда должны были находиться под рукой. Это новое изобретение – промасленные деревянные обручи, плотно обмотанные кусочками хлопковой и шерстяной ткани, – уже показало свою исключительную эффективность. Такие обручи обмакивали в смесь из черного перца, селитры и топленого жира, затем – этот шаг Бертран, разумеется, никогда не пропускал – смачивали в бренди. И так много раз, пока каждый обруч не достигал толщины человеческой шеи и мог гореть долго, раскаляясь добела. Такие обручи поджигали и огромными щипцами бросали в надвигающуюся шелковую орду.

Рядом с защитниками лежали наготове огневые трубы, а позади них – груды горшков с зажигательной смесью. Липкую горючую смесь поджигали запалом замедленного действия и бросали горшок во врага. При падении горшок разбивался, распространяя повсюду огонь. Смесь липла ко всему, чего касалась. Фитили все время тлели рядом с зажигательными боеприпасами. На поле боя турки были опасной, устрашающей силой, как любые другие воины, но здесь при атаке они оказывались очень уязвимыми перед такого рода оружием. С его помощью один человек мог убить бесчисленное количество врагов. Но проблема форта Сант-Эльмо – и Бертран прекрасно это осознавал – заключалась в том, что людей тут оставалось все меньше.

Всю ночь стены атаковал враг, отражая своим оружием огонь защитников форта. Где-то на Шиберрасе звучный голос затянул какие-то гимны на турецком. Вся армия у подножия холма отвечала ему в унисон, их ясные голоса наполнили ночь. Снова одинокий голос и ответ тысяч голосов. Звуки барабанов, лютней и труб. Люди громко молились на холме и тихо – внутри форта.

Ближе к рассвету было совершено несколько стремительных рейдов с целью обнаружения слабых мест и убитых дозорных. Каждый рейд был отражен. Рыцари предприняли вылазку и подожгли секцию моста через овраг, который турки начали строить от равелина.

Еще под покровом ночи бóльшая часть турецкого флота заняла позиции у мыса Шиберраса и высадила тысячи отрядов, прибывших для штурма. Среди солдат то и дело попадались присевшие на одно колено аркебузиры, готовые в любую секунду выстрелить.

Над горизонтом показалось солнце. Пропела труба, и штурм начался.

Аркебузиры начали стрелять первыми, за ними из палубных пушек открыли огонь корабли, их поддержали крупные орудия с Шиберраса, Тинье и Гэллоус-Пойнт. Перекрестившись, Бертран натянул шлем и закрыл забрало. Пушки смолкли, и с оглушительным гортанным криком на форт ринулись айялары. Бертран стоял на юго-западной стене, по обе стороны от него расположились другие рыцари и солдаты. Он стрелял из своей аркебузы, потом схватил другую, принялся стрелять из нее. Казалось, весь мир вокруг него взрывается. Защитники громили атакующих непрекращающимися выстрелами, тех тут же заменяли другими, бегущими по телам убитых товарищей, а следующие бежали уже по их телам. Казалось, этому не будет конца. Вот уже к стене приставили лестницы. Турки карабкались вверх и тут же падали, пораженные зажигательными боеприпасами. Временные платформы для восхождения, построенные из деревянных обломков, защитники старались как можно скорее разломать.

Бертран не чувствовал своих обожженных рук. Когда снарядов больше не осталось, он принялся поджигать и бросать горшки. Через площадь стояли небольшие пушки, стрелявшие цепными ядрами – двумя снарядами, соединенными цепочкой и рассекающими ряды турок кровавой полосой. Со стен летели огненные обручи. Они катились вниз по холму и попадали в овраг, поражая по дороге одного воина за другим, иногда зацепляя сразу двоих или троих – за плечи, за талию, пока люди не сгорали заживо.

Сначала дервиши с воплями и молитвами, чтобы довести захватчиков до религиозного экстаза, а потом и янычары начали наступление сквозь и поверх рядов поверженных айялар. Теперь уже у Бертрана не осталось пространства для того, чтобы использовать зажигательную смесь, и он наконец оказался в своей стихии. Взяв в руки щит и меч, он выпрямился во весь рост и принялся рубить направо и налево заползающих по стене врагов. Тяжелые доспехи то и дело спасали его от алебард, сабель и пик. Он почувствовал, как его ранили в бедро, а потом еще раз в бок, но продолжал сражаться. Потеряв в битве меч, Бертран вынул из-за пояса боевой топор и принялся орудовать им, лишая жизни все новых захватчиков. Все это время он старался держать равновесие, хотя ноги уже подкашивались. Вокруг него лежало столько тел, что стало невозможно передвигаться, но он понимал, что упасть означало погибнуть. Временами дым так сгущался, что позади стоящего непосредственно перед ним человека ничего не было видно. А потом из серых клубов появлялись новые враги, словно фантомы. Каким-то загадочным образом оборона держалась, и туркам не удавалось пробить стены.

В воздухе стоял удушающий запах крови, пороха, пота и смерти, звучал нестройный хор мужских голосов – это стонали умирающие, окровавленные, с раздробленными костями и разорванными телами. Слышны были молитвы на шести языках. Вдруг землю сотряс взрыв внутри форта. Это загорелся и взлетел на воздух главный склад боеприпасов, унеся жизни защитников, находившихся поблизости.

Мустафа-паша стоял на равелине и наблюдал за происходящим с высоты, выкрикивая приказы, командуя атакой и пренебрегая опасностью. Пушки форта Сант-Анджело палили над гаванью снова и снова, разбивая ряды атакующих, заполнивших склоны на подступах к стене форта. К западу от Бертрана группа янычар начала взбираться на стену по приставной лестнице. Стрелки с форта Сант-Анджело попытались достать их, но прицелы сбились, и вместо этого погибла группа из восьми защитников. Следующий выстрел оказался более удачным, он содрал атакующих со стены, словно шерсть с овцы.

Битва продолжалась весь день. Войска отступали, перегруппировывались и атаковали вновь. Шевалье де Медрана убили из аркебузы. Капитан Миранда, один из трех командующих фортом, получил серьезные ранения. Как только зашло солнце, звуки трубы возвестили об окончании атаки. Если бы турки провели еще одну атаку, форт бы пал. Склоны и траншеи были усыпаны тысячей турецких тел. К ночи температура понизилась, и от них исходил пар. Внутри форта лежали сто пятьдесят убитых рыцарей и солдат. Защитники свалились от усталости прямо там, где стояли, дрожащие и истощенные.

Обе стороны были ошеломлены. Форт Сант-Эльмо, старая, ветхая крепость, которая, как считали с обеих сторон, не продержится более пяти-шести дней, уже продержалась втрое дольше и продолжала удерживаться группой израненных защитников.

Всю ночь турки уносили с поля боя своих мертвецов, в то время как рыцари переправляли раненых на лодках. В часовне, где пострадавшие ожидали эвакуации, Бертран улучил минутку написать пару строк Кристиану.

«Не надо больше разбрасываться добровольцами, – писал он дрожащей рукой, и чернила смешивались с кровью. – Попроси только бочку бренди. Для обручей, разумеется».

Свернув записку, он засунул ее за пояс раненному в живот испанцу. Передумав, вынул записку обратно и приписал: «А лучше две бочки».

На рассвете снова начался обстрел.

Глава 38

Аша крался в темноте, осматривая стены с внутренней стороны Биргу. Они были мощно укреплены. На бастионах вдоль стен были вывешены флаги разных обержей: пост Кастилии, ближайший к Калкара-Крик, потом посты Прованса и Франции, каждый обозначен знаменами рыцарей, которые здесь стоят. Аша запоминал все в мельчайших деталях.

Он изучил разные способы попасть в город. Разумеется, о том, чтобы проскользнуть незаметно, не могло быть и речи. Тысяча глаз наблюдала за каждым сантиметром. Его первой мыслью было заплыть в залив Калкара-Крик и выйти на берег где-нибудь между фортом Сант-Анджело и постом Кастилии, например, рядом с воротами старого здания Священного лазарета. Можно было соврать, что он сбежал от турок и переплыл Великую гавань. Преимуществом такого маршрута было то, что этот путь пока еще не обстреливали, а потому Аше не надо было бояться, что его застрелят собственные войска, когда он попытается пробраться внутрь. Аша миновал руины Бормлы, которой в его детстве еще не существовало. Теперь деревня, полностью уничтоженная, представляла собой нейтральную зону между стенами Биргу и турецкими лагерями на возвышенностях.

На то, чтобы преодолеть это расстояние, у Аши ушло два часа. Он полз по пустынным улицам в сторону оврага, по которому собирался добраться до залива Калкара-Крик. И вдруг остановился. Выругался. Путь ему перегородила турецкая временная стоянка.

Оставалась лишь одна альтернатива. Значит, он войдет через переднюю дверь. Он пополз назад к главной улице, наиболее удаленной от турецких позиций.

Сердце бешено билось в груди. «Я мальтиец, – напоминал он себе. – Мне нечего бояться».

Когда дальше ползти стало невозможно, он встал и побежал прямо к стене, размахивая руками.

– Впустите меня! – закричал он по-мальтийски. – Я сбежал от турок!

Бдительные стражники на стене с бойницами махнули ему, чтобы шел к воротам. Они подозрительно уставились в темноту позади него, ожидая подвоха.

– Быстрее! – крикнул Аша, в панике оглядываясь через плечо. – Пока они меня не поймали! Ну пожалуйста, болваны!

Все еще подозревая неладное, стражники все же скинули вниз веревку. Аша проворно залез по ней, прекрасно осознавая, какой привлекательной целью является его спина для турецких стрелков. Подтянувшись на сильных руках, он оказался на вершине. Запыхавшийся, он стоял на стене рядом с бастионом Святого Иоанна. Его окружили сразу пять человек.

– Кто ты? – обратился к нему на итальянском рыцарь из прованского ланга; на нем был шлем с перьями, а доспехи из серебра и латуни выглядели изысканно.

Аша покачал головой, сделав вид, что ничего не понял.

– Спасибо вам, спасибо, – сказал он по-мальтийски. – Я уже думал, что мне конец.

Как шут, он попытался поцеловать рыцарю руку. Тот нетерпеливо попросил мальтийского стражника перевести.

– Как тебя зовут? – спросил стражник.

Аша тщательно взвесил ответ.

– Николо Борг, – сказал он. – Из деревни Зейтун. Когда пришли турки, они меня схватили. Я пытался перегнать свой скот из Бир-ид-Дихеба, но не успел. Они отвели меня в свой лагерь близ Марсы. Эти канальи заставили меня затаскивать пушки на Шиберрас. Я бы лучше им дал под зад, чтобы скорее взлетели на гору! Если вы дадите мне копье и позволите встать на стене рядом с вами, я именно это и сделаю!

Он подобрал нужные слова, использовал местные названия и знал, что другие мальтийцы сбежали от турок подобным образом. Кто-то из мальтийцев рассмеялся.

Стражник перевел ответ рыцарю. Тот удовлетворенно кивнул и дал указания. Стражник повернулся к Аше:

– Благодари Бога, тебе повезло, парень. Можешь укрыться здесь. Тебя накормят в епископском дворце. Орден припишет тебя к какому-нибудь посту.

Аша поклонился и в знак благодарности стиснул ему руку, затем повернулся к рыцарю, чтобы проделать то же самое, но тот уже ушел. Аша поспешил к лестнице.

Мгновение спустя он был на земле.

Биргу.

Долгожданная действительность оказалась пьянящей. С этого момента внимание Аши было приковано к настоящему: к оружию, укреплениям и живой силе, в то время как Нико глядел в прошлое, ища подтверждения воспоминаниям и всматриваясь в лица, которые он так мечтал увидеть вновь. Его тут же оттолкнул высокомерный солдат, сопровождавший тележку с пушечными ядрами:

– С дороги, придурок!

Аша чуть было не ударил мужчину, но Нико одернул его. Я обычный туповатый крестьянин.

Люди спешили в разные стороны. Все держались так, как держится человек, который знает, куда он идет и что делает. Даже дети показались ему сосредоточенными и при деле, ведь во время осады лишних рук не бывает. Аша быстро понял, что в Биргу куда больше народу, чем он думал. Из них можно было составить прекрасное войско.

Он прошел вдоль стены, отмечая про себя все амбразуры, куртины и мощные бастионы. По флагам было видно, какой ланг ордена защищает ту или иную территорию. На самых укрепленных позициях, у залива Калкара-Крик, стояли кастильцы. Рядом с ними итальянцы, немцы и рыцари из Оверни и Франции. Дальше, в Сенглеа, стену форта Сант-Мишель удерживали арагонцы. Аша сосчитал отряды и запомнил их расположение. Он заметил, где к стенам пристроены лестницы, рассчитал ширину мостиков и понаблюдал, как люди перемещаются между позициями.

Аша заметил, что по периметру выстроили новые стены, а старые дома снесли. Все-таки ла Валетт – умный противник. Если турки начнут штурм стены близ бастиона Кастилии, их явно ждет ловушка. За крепостными стенами великий магистр создал внутреннюю систему стен. Если турки пойдут на приступ, то окажутся запертыми между стенами, как овцы в загоне. Добытые Ашой сведения помогут спасти сотни, если не тысячи жизней.

Нико увидел место, где в детстве гонял по улице клубок ниток; вспомнил, как догонял его, чтобы не упустить в воду. Теперь здесь стояли, переговариваясь, человек десять солдат. Над ними – полукулеврина, а подальше – три вертлюжные пушки, невидимые снаружи. И вот там, чуть ниже, мина может обрушить всю стену.

Аша направился к площади, пробираясь сквозь толпу из людей и скота. Городок, навсегда отпечатавшийся в памяти Нико, теперь в глазах Аши выглядел иначе. Он казался более компактным и густонаселенным. Неизменными сохранились лишь несколько зданий: обержи и лазарет да еще рыцарская церковь Святого Лаврентия рядом с заливом Биргу. К церкви Святой Агаты пристроили звонницу. В детстве Нико играл на этом самом месте. Аша вошел внутрь, перешагнув через спящих крестьян и их нехитрые пожитки. Остановился перед алтарем, все таким же простым, сооруженным из холста и креста, со шпалерой на задней стене. Рядом с алтарем лежали груды мечей и аркебуз, готовые к выдаче в случае необходимости. Аша принялся их пересчитывать, но его взгляд все время возвращался к кресту. Он ощущал неприятный гул в затылке. В последний раз, когда он стоял в христианской церкви… это было здесь. И хотя он ощущал себя истинным мусульманином, Аша не мог отделаться от чувства, что Бог его предков смотрит на него. Он вышел на улицу.

Площадь, очевидно, являлась центром командования обороной. Аша попытался вычислить, сколько рыцарей командуют войсками. Он уже знал, что будет делать, если вдруг встретит ла Валетта. Хотя информация, которую собирал Аша, была критически важной и должна была помочь положить конец осаде, ла Валетт не являлся обычным командиром. Как ни крути, он был выдающимся человеком. Потеря Мальтой такого предводителя явно принесла бы туркам больше пользы, нежели простые донесения о количестве пороха на складах или о ловушке, устроенной между стенами. Ла Валетт должен умереть. Аша устранит его телохранителя и поразит великого магистра смертельным ударом. С Ромегасом будет сложнее. Аше придется приложить всю свою волю, чтобы не поддаться жажде мщения и оставить этого человека в покое. А поступить следовало именно так. Если судьба будет к Аше благосклонна, он еще встретится с Ромегасом в финальной битве за Биргу.

Аша уже час бродил в толпе по периметру площади, высматривая и ожидая, но ни великий магистр, ни Ромегас так и не появились. Аша понимал, что могут пройти часы или дни, прежде чем он их увидит, если увидит вообще.

Он направился к улице, где когда-то жил, и неподалеку заметил низкое каменное здание, которое вызвало у него особенно яркое воспоминание. Он как будто снова ощутил аромат горячего хлеба, который тянулся из этой двери каждое утро, иногда будя его ото сна, хотя он и жил в трех улицах отсюда. От этого аромата сводило живот. Лука не переносил свежего хлеба, и они обычно ждали, когда хлеб покроется серой плесенью или затвердеет, как известняк. Одним прекрасным утром Мария нашла на улице монетку. Они сразу решили, что с ней делать. Втихаря они отлили немного меда из глиняного горшка на кухне у Изольды и побежали занимать очередь – как раз вот тут, где Аша теперь наблюдал гору картечи на поддоне. Мария протянула пекарю деньги, и тот отрезал им полбуханки. Свежий хлеб, прямо из печи, еще дымился в прохладном утреннем воздухе. Они сидели на скамейке напротив церкви Святой Агаты, намазывали мед на хлеб и ели драгоценное лакомство, улыбаясь, облизывая пальцы и отмахиваясь от мух. Теперь же Аша сосчитал погруженные на тележки хлеба, чтобы вычислить хотя бы примерно, сколько человек предполагалось накормить.

Мария. Где ты?

Он отправился дальше, все изучая и запоминая. Двадцать человек, тридцать, сорок два – отряд греков, подразделение родосцев. Один мужчина посмотрел на него с подозрением, словно Аша отличался от всех остальных. Аша опустил голову и поспешил прочь. Дотронулся до своей биретты. Нет, все хорошо, ему показалось. Он не просто выглядел как мальтиец, он оставался собой. Он и был мальтийцем. И все-таки он задумался над тем, сколько в нем лживого. Возможно, он держался совсем не так, как настоящий мальтиец, на чью осанку не могли не повлиять долгие годы нищеты и пресмыкания перед ненавистными рыцарями. Да, было в их манере держаться что-то, что выдавало в них именно мальтийцев, так же как орта на его руке выдавала в нем… кого-то другого. Одно он знал точно: сейчас он изменившийся человек в городе чужих.

Аша дошел до улицы, где стоял его дом. Вокруг дома выросли новые жилые постройки, но он узнал свою дверь, а еще окно, у которого его мать любила сидеть вечерами, сплетничая со старой ведьмой Агнетой, мучительницей. Однажды она сломала ему палец, когда он потянулся за конфетой, лежавшей у нее на подоконнике.

Перед домом, он точно помнил, чернела огромная выгребная яма, столь тесно связанная в воспоминаниях с тем днем, что изменил его жизнь. Аша рассматривал каждого, кто входил в дом или выходил оттуда. Он не знал, живет ли там по-прежнему семья Борг. По всей видимости, теперь в доме ютилось много народу. Всего за двадцать минут мимо Аши прошло одиннадцать человек. Из них две женщины, одна из них могла оказаться его сестрой, обе такие же красивые, какой он ее помнил, и примерно ее возраста. Одна шла с детьми. Могла ли это быть Мария? Он ничего не знал о ее нынешней жизни. Наверняка она уже давно замужем, лет с четырнадцати-пятнадцати. Ее старшему ребенку – племяннику или племяннице Аши! – должно быть лет одиннадцать или двенадцать. Возможно, вон тот мужчина – ее муж, то есть его, Аши, зять. А мама? Аша видел пару женщин подходящего возраста, но лица были закрыты вуалью. Никого похожего на отца Аша не заметил. Он был уверен, что уж Луку-то он бы точно узнал. Если и не по лицу, то по рукам.

Аше пришлось бороться с Нико, которого охватило непреодолимое желание подбежать к дверям, рассказать о себе и задать свои десять тысяч вопросов. Аша оказался сильнее, ему удалось отогнать эту мысль. Вопросы лишь привлекли бы к нему внимание и вызвали подозрения. А он должен делать то, ради чего пришел. Аша решительно развернулся и зашагал прочь. Возле епископского дворца он увидел скат, ведущий в подвал здания, где изготавливали боеприпасы. Он заметил, как внутрь закатывают бочонки с порохом, а оттуда выгружают греческие зажигательные снаряды. С этим местом турецкие стрелки быстро справятся.

Наконец Аша увидел первое знакомое лицо. Это был старый сапожник, человек злобный, как оса. Аша встал и принялся рассматривать его. Это он сделал зря. Какой-то солдат заметил, что он слоняется без дела, и тут же решил загрузить его работой.

– Эй, ты! Иди сюда! – позвал он по-итальянски.

Аша отвернулся, сделав вид, что не понимает, но солдат схватил его и подтолкнул к скату, исчезающему где-то под фундаментом дома. Минуту спустя Аша попал в освещенное свечами помещение с низким потолком. Внутри оказался источник, водой из которого наполняли глиняные кувшины. В детстве Нико этого источника здесь не было. Иногда Нико приходилось ходить за водой до самой Марсы. Теперь Аша увидел, что благодаря источнику Биргу может продержаться долго; вот еще одна цель для стрелков. Аше поручили выносить кувшины на улицу, где их грузили на тяжелую тележку со старыми, потрескавшимися деревянными колесами. Когда тележка была загружена доверху, люди, ослы и даже священник принялись тянуть за веревки. Все они выглядели совершенно изможденными. Кто-то сказал, что это уже четвертая такая тележка за день. Впрягаясь в работу вместе с остальными, Аша с опаской поглядывал на священника. За долгие годы он похудел, взгляд стал более суровым, но сомнений быть не могло – это дон Сальваго. Нико пришлось сжать всю свою волю в кулак. Сколько раз твои слова звучали в моей голове. Сколько раз я повторял твои молитвы! Священник, разумеется, Нико не знал, да и все его внимание было сосредоточено на том, чтобы кувшины с водой не попадали.

– Осторожнее с той стороны! – крикнул Сальваго одному из мужчин. – А то…

Слишком поздно. Один кувшин выпал из телеги. Тяжелый сосуд не разбился. Нико нагнулся, чтобы поднять его, и с усилием затащил кувшин обратно в тележку.

– Твоя помощь приветствуется, – сказал священник, вытирая пот со лба. – Спасибо.

– Не за что, дон Сальваго.

Сальваго взглянул на него:

– Я тебя знаю?

– Нет, святой отец. Я из деревенских. Просто я знаю, кто вы. Вас все знают.

Им удалось провезти тележку через лабиринт улочек и затащить ее в ворота дворца. Весь двор был заполнен козами, которые, завидя их, кинулись им навстречу. В дверях консистории Аша заметил епископа – его зовут Кубельес, вспомнил Нико. Епископ разливал суп из огромного котла и раздавал голодным, выстроившимся в очередь. Таская тяжелые кувшины в подземелье, многократно спускаясь и поднимаясь по ступенькам, Аша подсчитывал, сколько запасов сложено на стенах. Об этих помещениях ходили слухи, будто когда-то они были заполнены жуткими инструментами для пыток. А теперь Аша считал головы, в основном стариков и детей, сгрудившихся в темных помещениях. Почти у каждого были вопросы к Сальваго, который внимательно всех выслушивал: «Можно дополнительный кусок хлеба моей бабушке? Она сегодня совсем слаба», «Конфетку, дон Сальваго?», «Не нашлось лекарства для моей матери?».

Какой хороший человек этот Сальваго, думал Аша.

Это место стрелкам лучше не трогать.

Уже смеркалось, и Аша начал подумывать, как ему выбираться из города. После наступления темноты он собирался перебраться где-нибудь через стену, а потом переплыть Калкара-Крик. Аша отправился туда на разведку.

Но на полпути он остановился. Он не мог этого сделать. И никакая самодисциплина, никакие его важные задачи не могли заставить Нико, который почти всю свою жизнь мечтал об этом месте и о семье, просто уйти, не попытавшись разыскать родных, как бы рискованно это ни было. Встреча с Сальваго внушила ему, что это возможно. Люди, сохранившиеся в его воспоминаниях, действительно существовали. Ему необходимо было их найти.

Он вернулся на площадь. Схватил какого-то мужчину за плечо.

– Вы знаете Луку Борга? – спросил он, но мужчина покачал головой. – Лука Борг, каменотес? Мария Борг? Изольда Борг? – Аша остановил другого человека, потом еще одного. – Лука Борг! Эй, вы! Вы знаете…

– Ты! Постой!

Не думая, он обернулся, услышав приказ на турецком. И затаил дыхание, пораженный. Прямо на него смотрел дородный мальтиец в шлеме бургиньот и кольчуге. Под шлемом виднелась копна белых волос – «белых как снег, что приносят из гор для приготовления шербета султану», писал он в письме Марии. Это был Берак, мальтийский раб, которого Нико освободил от цепей, когда его галера тонула близ Джербы. И этот самый Берак пялился теперь своим здоровым глазом на столь ненавистную ему фигуру турецкого реиса, на чьем корабле он трудился четыре года.

– Здравствуй, Аша-реис, – сказал Берак.

– Не понимаю, о чем вы, – резко ответил Аша на мальтийском. – Я никакой не реис.

Берак сделал шаг вперед и крепко схватил Ашу за руку:

– Одного глаза у меня нет, но второй-то на месте. Тебя я и через тысячу лет помнить буду.

Вокруг начали собираться любопытные.

– Отпусти меня, – тихо сказал Аша. – Я тебя освободил. А мог бы отправить ко дну вместе с кораблем.

– Что ты и должен был сделать, но не сделал. Бог захотел, чтобы я дожил до этого мгновения.

Аша оттолкнул его, и Берак оступился. Аша кинулся бежать.

– Хватайте его! Это турок! Турецкий шпион!

Аше почти удалось прорваться сквозь толпу, но чьи-то сильные руки схватили его и подтолкнули ближе к обвинителю.

– Он басурманин! – заявил Берак. – Турецкий капитан по имени Аша-реис! Я был рабом на его корабле! Я бы его везде узнал!

– Он лжет! Это сумасшедший, честное слово! Держу пари, он турок только во сне видел.

– Сними с него штаны, – сказал Берак другому солдату. – Сейчас сами увидите!

Аша отчаянно отбивался и сопротивлялся, но его быстро повалили на землю и стянули с него штаны до колен.

– Я конверсо! – неистово вопил он. – По рождению иудей. Моя семья приняла христианство, когда я был ребенком!

Берак стоял над ним с торжествующим видом.

– Уж не знаю, почему ты так бегло говоришь по-мальтийски, но только у свиней-мусульман и у собак-евреев нет здесь кожи. А ты явно не еврей. – Он взглянул на остальных. – Говорю вам, он турецкий реис! – Он ударил Ашу в пах, и тот согнулся пополам.

– Что происходит?

Услышав властный голос, мужчины расступились. Перед ними стоял рыцарь. Берак поспешил объяснить.

Рыцарь схватил Ашу за запястье и задрал рукав, обнажив татуировку. Он медленно поднял глаза и встретился с Ашой взглядом.

– Это же орта, – произнес он.

Аша вызывающе смотрел на него и молчал.

– Повесить его! – безразлично распорядился рыцарь.

Берак грубо схватил Ашу, связал ему руки за спиной и повел к деревянному каркасу, поддерживающему балюстраду. Другой солдат закинул веревку на одну из балок, выступающих из стены, а третий сбегал за деревянным ящиком, на который осужденный должен был встать.

В голове у Аши роились мысли. Он ненавидел себя за то, что отправился искать Марию. Он должен был сделать то, для чего пришел, а потом сразу уйти. Дать себя поймать, да еще рабу, после того как так ловко провел стольких человек!

Ему накинули петлю на шею. Пенька обожгла кожу, когда веревку затянули потуже. Его заставили подняться на ящик. Перед ним стоял Берак. Он вытянул вперед ногу, польщенный честью выбить ящик из-под ног бывшего господина.

– Подыхай потихоньку, турецкая свинья!

Аша не боялся умереть, но сейчас он был не готов к смерти.

– Подождите! – прохрипел он.

Веревка сжимала горло, кровь стучала в висках.

– Я не турок. Меня зовут Николо Борг. Мой отец – Лука Борг, каменотес. Мою мать зовут Изольда. А сестру – Мария. Я родился здесь, в Биргу.

– Я знаю Луку Борга, – сказал кто-то в толпе. – И дочь его знаю. Я работал на них, когда строили вот эту самую стену.

– Тогда приведите их, – попросил Аша. – Они вам все подтвердят. Я такой же мальтиец, как любой из вас.

Рыцарь удовлетворенно кивнул. Он не собирался вешать подозреваемого до того, как на него взглянет великий магистр. Петля обычно развязывает человеку язык.

– Отведите его в тюрьму! – приказал он. – И попробуйте разыскать его отца. Скоро мы выясним, кто он такой.

Глава 39

Пушки над фортом Сант-Эльмо смолкли. Над островом опустилась необычайная тишина. Тишина такая же тревожная, как и обстрелы.

На холме над пещерой Мекор-Хаким янычар Абу смотрел на рассыпавшиеся ковром по небу звезды. Приподняв платье, он услышал, как струя его мочи бьет о камни. Остальные лежали в палатках или сидели у небольшого костра возле рожкового дерева и играли в карты.

Закончив свои дела, Абу повернулся, чтобы идти обратно на пост, но вдруг споткнулся и упал в глубокую, по пояс, яму. Он подтянулся на руках и вылез, оцарапав ногу. И тут услышал неожиданный звук. Тогда он расшатал несколько камней, которые со стуком покатились вниз по невидимому холму.

Абу раздвинул камни и ветки, думая, что тут может находиться пещера – одна из многочисленных, испещряющих остров. Подобную пещеру у самого берега они уже успели осмотреть. Обнаружив отверстие, он наполовину заполз внутрь и прислушался. Тишина. Абу вернулся к костру за факелом.

– Что такое? – спросил Насрид.

– Похоже, я обнаружил пещеру, господин.

– Кариф, иди с ним! – приказал Насрид.

Другой янычар вскочил и отправился следом за Абу. Абу посветил факелом в дыру:

– Видишь? Тоннель.

Они с Карифом отодвинули еще несколько камней, закрывающих вход. Держа факел в одной руке, а саблю в другой, Абу скользнул в пещеру. Кариф не отставал.

Ближе всех к ним находился Фенсу. Он сидел на корточках за сталагмитом у самого основания тоннеля. При первых же звуках падающих камней все обитатели пещеры подползли к своим постам и схватились за оружие, как и было оговорено заранее. Они прятались в абсолютной тишине – добыча, ожидающая хищника. Фенсу держал палец на курке арбалета. Стрела вставлена, тетива натянута.

Абу быстро спускался вниз по склону, подпрыгивая на заднице. Тоннель заканчивался узким выступом, от которого ступеньки вели непосредственно в пещеру. У входа в пещеру Абу задержался, посветил вокруг факелом. Пещера выглядела большой, но никаких признаков жизни не наблюдалось. Идеальное место для лагеря. Абу спустился до конца. Где-то высоко над ним в темноте терялся свод пещеры.

Кариф встал рядом с ним, почти бесшумно скатившись по склону.

– Клянусь костями наших предков… – благоговейно выдохнул он, когда они оба принялись осматривать грандиозную пещеру.

Абу осторожно шел впереди, держа саблю наготове. Он увидел очаг и котелок. Очевидно, когда-то в пещере жили люди. Наклонившись к очагу, он пощупал золу.

– Холодная и старая, – констатировал он. – Вероятно, они сбежали, еще когда заметили наш флот.

– А зерно оставили, – заметил Кариф, обнаруживший несколько плетеных корзин и глиняных кувшинов.

Абу держался очень настороженно.

– Посмотрим, что еще они оставили.

Он поднял факел и принялся освещать одну секцию пещеры за другой, быстро перемещая взгляд. Там была лестница и выход к нише. Ступив на перекладину, он заглянул внутрь и увидел перед собой широко раскрытые глаза Елены, которая притаилась в нише вместе с Моисеем. Мальчик взвизгнул от страха. Пораженный, Абу шагнул назад и поднял саблю.

– Ка… – начал было он, но стрела, выпущенная Фенсу, попала ему в висок.

Абу рухнул, не успев больше издать ни звука, сабля со звоном выпала из рук, факел тоже полетел на пол.

Удивленный возглас Карифа тоже быстро оборвался ударом сзади. Над убитым стоял Коул, держа в руках большой меч с двойным лезвием.

Моисей заплакал.

– Тихо! – шикнула на него Елена.

Она прижала его к себе, и он уткнулся ей в грудь.

– Забирайте оружие из второго тоннеля! – прошептал Фенсу. – Готовьтесь бежать.

Виллано и Каталдо бросились к дальнему тоннелю и вскоре вернулись с ружьями и мечами. С холма доносились крики. Турки все слышали.

При первых же звуках Насрид и его люди вскочили и приготовились действовать. Они зажгли факелы от костра и разбежались по холму, зовя своих пропавших товарищей.

Фенсу зажег еще два фитиля и отдал их Коулу и Виллано. От едкого дыма Виллано чихнул. Опустив арбалет и удерживая его ногой, Фенсу повернул рукоятку. Закрепив веревку, вставил еще одну стрелу. Протянул арбалет Элли, которая умела обращаться со смертоносным оружием не хуже любого мужчины.

– Застрелишь следующего, – сказал он.

Она присела на корточки и замерла в ожидании. С другой стороны от входа присел Каталдо с аркебузой наготове. Фенсу прикрепил тростниковый факел сбоку на стене, чтобы пламя освещало всех, кто спускается в пещеру.

– Они были здесь! – позвал товарищей янычар из оврага и минуту спустя нашел вход. – Сюда!

И он полез в отверстие вперед ногами. За ним последовали двое, а через минуту еще двое.

– Проверьте, есть ли тут другие входы, – распорядился Насрид, и янычары принялись обследовать подножие холма со всех сторон, продолжая звать своих пропавших друзей.

Первый янычар, держа меч наготове, спрыгнул на пол внутри пещеры. И тут же наткнулся на арбалет Элли. Услышав шум, следующий за ним человек крикнул, задрав голову вверх, чтобы предупредить остальных. Сверкнул выстрел из аркебузы, наполнив пещеру грохотом. Янычар рухнул замертво. Над ним с криками к отверстию устремились еще десятки янычар.

Каталдо бросил аркебузу и, не замечая еще одну, лежащую прямо перед ним, кинулся ко второму тоннелю, к жене и детям, которые прятались в одной из маленьких верхних галерей. Там они должны были дождаться момента, когда будет безопасно покинуть пещеру, и не важно, сколько пришлось бы ждать, минуту или неделю. Они заранее договорились, что в случае, если их обнаружат, будут покидать пещеру через разные выходы, чтобы увеличить шансы каждого.

Фенсу, с факелом наготове, склонился над грудой боеприпасов. Он слышал, как к главному входу бегут еще люди, отшвыривая камни, которыми была заложена старая дорожка.

– Виллано! – крикнул он. – Сети!

Виллано подбежал к одной из веревок, соединенных с сетью с камнями. Боясь упустить драгоценное время, он взмахнул мечом, не прицеливаясь. Промахнулся, потом еще раз. Третий взмах мечом оказался удачным. Веревка лопнула, и камни с грохотом посыпались как раз в то мгновение, когда трое янычар входили в пещеру. Первый янычар закричал – ему раздробило ноги каскадом камней. Идущие за ним янычары успели отскочить. Виллано перерубил вторую веревку. Сверху все с тем же грохотом посыпались новые камни. Наконец последняя веревка и последняя груда камней. Крики янычар стихли. Проход оказался заблокирован. По другую сторону нагромождения из камней послышались приглушенные вопли.

– Бегите! – крикнул Фенсу Элли и Елене. – Воспользуйтесь нижним входом! Идите к воде!

Они ринулись в сторону выхода, ведущего к воде, как раз в тот миг, когда первый янычар, проникший в пещеру через дальний тоннель, коснулся ногами пола. Моисей бежал первым, сразу за ним – Елена. Янычар скорее услышал, нежели увидел движение и метнул свой топор. Он попал в Элли. Она упала без крика. Елена ничего не услышала. Коул накинулся на янычара сзади, размахивая мечом. Янычар увернулся, прокрутился на месте, доставая из-за пояса нож, и сделал выпад. Коул отпрыгнул назад и укрылся за сталагмитом. Клинок янычара полоснул по камню. Коул схватил аркебузу и поднес фитиль. В закрытом пространстве прогремел оглушительный грохот. Янычар рухнул. Коул поднял последнюю аркебузу, оставленную Каталдо, и снова поднес фитиль. Еще один янычар свалился замертво.

Другие янычары уже наполовину спустились в пещеру, а за ними лезли все новые. Фенсу поднес фитиль к зажигательному снаряду и швырнул его. Языки пламени устремились к янычарам, которые были почти внизу. Фенсу метнул еще один снаряд и еще один, стараясь бросать так, чтобы они попадали в стену над склоном. Пламя быстро охватило тюрбаны и платья троих захватчиков. Они горели со страшными криками, перегородив дорогу идущим за ними товарищам. Но через несколько секунд их уже оттолкнули, и в пещеру забрались новые янычары.

Перепрыгнув через тело убитого, Фенсу кинулся к нижнему тоннелю. Споткнувшись об Элли, он с размаху полетел на пол. Обернувшись, он увидел в мерцающем свете топор и вдруг заметил, о кого запнулся.

– Элли! – Вытащив топор, он повернул ее лицом к себе. – Элли, Элли!

Напрасно он тряс ее – Элли не подавала признаков жизни. Тогда он потащил ее за руки в тоннель. В самом узком месте ему пришлось ползти на животе и при этом тянуть за собой Элли. Позади нее показался Коул.

– Помоги мне, – тяжело дыша, попросил Фенсу. – Это Элли.

Коул начал подталкивать ее сзади, Фенсу продолжал тащить, и вместе они смогли продвинуться вперед. Позади них послышались крики детей и Виллано. Выстрел, еще один. У Виллано ружья не было.

Вот и крайний выступ. Они находились в шести футах над водой. Елена была уже в воде, а вместе с ней и Моисей, который молотил руками, пытаясь держаться на поверхности. Елена ныряла снова и снова, выгружая камни из лодки Фенсу. Ей приходилось действовать на ощупь, потому что снаружи было почти так же темно, как и в пещере.

– Мне надо спустить Элли в лодку, Коул, – сказал Фенсу. – Здесь у меня еще два арбалета, используй их, когда они подойдут. Заблокируй дорогу их телами.

– Элли мертва, Фенсу. Брось ее.

Но Фенсу не слушал его. Он подтянул Элли к выступу и перекинул ее через край. Она упала в воду с шумным всплеском. Фенсу прыгнул вслед за ней, чуть не утопив Моисея, который наглотался воды и закашлялся.

Коул выбрался на выступ и повернулся лицом к тоннелю. Он ждал, стараясь восстановить дыхание, чтобы лучше слышать. Шаги приближались. Послышалось кряхтенье – это человек пробирался через самое узкое место. Как только показалось темное пятно, которое могло быть лицом или тюрбаном, всего в каком-то метре от него, Коул выстрелил из арбалета. Почти следом закряхтел следующий, запутавшись в одежде убитого. Господи, они настоящие фанатики! – подумал Коул. Он дотянулся до второго арбалета, поднял его как можно выше над собой, чтобы стрела пролетела над мертвым телом, почувствовал, как человек отступил, и выстрелил. Хрип, потом все затихло. Оставив арбалет, Коул подобрался к краю выступа, свесил ноги и прыгнул в воду. Там было холодно и темно, у Коула перехватило дыхание.

Они находились в маленькой бухте Фенсу, скрытые от глаз тех, кто был сверху. Коул думал о том, что если им повезет, то рассвет настанет прежде, чем турки сообразят, куда они подевались. Но этой ночью удача уже один раз предала их. Надо уходить.

Он услышал, как его зовет Елена:

– Коул! Помоги мне с лодкой! Я вынула почти все камни.

Коул поплыл к ней. По дороге ему попался Фенсу, который изо всех сил старался держать голову Элли над водой. Она лежала на спине, совершенно обмякшая. То и дело ее тело уходило под воду, но всякий раз Фенсу поднимал ее на поверхность.

– Элли! – продолжал он твердить между тяжелыми вдохами. – Элли, нам пора уходить. Очнись, Элли! Очнись!

Набрав в легкие побольше воздуха, Коул нырнул. Под водой ничего не было видно. Щипало глаза. Он вынырнул, отплевываясь. Снова сделал глубокий вдох и опять нырнул. На этот раз он нащупал нос лодки. Вынул последние камни и дернул лодку вверх. Когда лодка всплыла на поверхность, они перевернули ее. Елена тут же зацепилась за уключины для весел. Обессиленная, она закашлялась и начала отплевываться. Ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Моисей схватился за платье матери, а потом обвил рукой ее шею. Держась за лодку, они отдыхали.

– Фенсу, давай же! – прохрипел Коул. – Мне нужна твоя помощь!

Фенсу, ничего не замечая, барахтался в воде.

– Элли! – повторял он. – Очнись! Ты должна плыть. Элли!

– Фенсу! Быстрее! Они вот-вот будут здесь. – Коул был близок к отчаянию.

Елена взяла руку Моисея в свою и поднесла ее к уключине.

– Сможешь сам держаться?

– Да, мама, – тяжело дыша, ответил мальчик.

Елена подплыла к Фенсу и попыталась вывести его из оцепенения.

– Фенсу, пожалуйста. Ты нам нужен. – Она заметила, что Элли лежит лицом вниз. – Тут уже ничего не поделаешь, – произнесла она, задыхаясь. – Элли ушла.

– Нет! – возразил Фенсу.

Он отчаянно боролся, пытаясь удерживать на поверхности их обоих. У него больше не осталось сил, и Элли ушла под воду. Он нырнул за ней, схватил ее за блузку, нечеловеческим усилием вернул Элли на поверхность, но ее голова все равно оставалась под водой. Он плакал от отчаяния, сражаясь за Элли, но она была слишком тяжелой и не помогала ему. Фенсу никак не удавалось повернуть жену лицом кверху. Наконец и он осознал, что все кончено.

– Ты нужен нам, – повторила Елена.

В ответ раздались душераздирающие рыдания.

– Я должен похоронить ее, – сказал Фенсу.

– Нельзя. Мы все погибнем. Отдай ее морю! Пожалуйста, Фенсу! – Елена схватила его за руку.

Фенсу застонал, потом, наглотавшись воды, начал задыхаться. И наконец отпустил свою жену. Она сразу же пошла ко дну. После этого ему каким-то образом удалось собраться, и он поплыл за Еленой. Добравшись до лодки, они отбуксировали ее на мелководье, где мужчины могли встать на камни. Пологого берега в бухте не было, только отвесные голые скалы. Фенсу с Коулом сначала посадили в лодку Моисея, затем Елену. Они вдвоем принялись вычерпывать руками воду, так что в конце концов лодка оказалась над водой. Теперь в нее могли сесть и мужчины.

С холма доносились приглушенные крики, но людей в лодке так никто и не заметил. Весел не было. Они гребли руками, Фенсу и Коул впереди, Елена с Моисеем сзади. Они отчаянно спешили выбраться из укрытия и выйти в залив. Бóльшая часть кораблей ушла отсюда, но осталось несколько галер.

Высоко над ними Насрид негодовал из-за потерь в живой силе. Столько его янычар погибло от рук не солдат, а простых гражданских. У врагов было четверо убитых: мужчина, женщина и двое детей. Они забрали с собой на тот свет троих янычар, их обнаруживших. Пятерых удалось взять в плен: мужчину, женщину и троих детей. Их поймали, когда от удушающего дыма в тоннеле один ребенок закашлялся. Насрид попытался допросить пленных, но ничего не понял из их мальтийской тарабарщины. Тогда он отправил их под охраной в Марсу, в лагерь для рабов.

Его люди продолжали осматривать галереи и углубления в пещере. Светя факелами, они проверяли, не осталось ли там еще кого-нибудь. Насрид предполагал, что остальные успели разбежаться. Подобно кроликам, они знали много выходов из своей норы. Через два часа янычары подтвердили его догадку – пещера была пуста. Уже светало, когда они вытащили оставшиеся два тела янычар из нижнего тоннеля. Тоннель выходил к морю – так доложили Насриду его солдаты. В воде обнаружили тело женщины, больше ничего.

Насрид разделил людей на патрули, которые принялись прочесывать ближайшие берега в поисках остальных.

Маленькая лодочка шла вдоль берега. Она проскочила прямо под носом у галеры, так что слышен был даже храп на палубе. В лодке царила полная тишина, и ей удалось пройти незамеченной. Фенсу машинально руководил товарищами, но его лицо все еще было мокрым от слез. Выйдя из залива, они направились вдоль восточного побережья в сторону Великой гавани. Перед самым рассветом они укрылись еще в одной бухточке близ залива Святого Фомы, где им удалось спрятать лодку под широким плоским выступом над водой.

Потрясенные и измученные событиями жуткой ночи, они весь день пролежали в лодке, слушая, как волны бьются о скалы. Безжалостное летнее солнце отражалось от воды, поджаривая их в укрытии, словно дичь в печи. Моисей плакал и просил воды. Елена прижимала его к себе.

– Скоро… – шептала она, – скоро у нас будет вода.

Вдоль берега, всего в сотне ярдов от них, то и дело сновали турецкие галеры, не подозревая об их существовании. Где-то на берегу переговаривались люди, но их голоса звучали в отдалении. Время тянулось бесконечно медленно.

С наступлением темноты они тронулись в путь. Час за часом гребли без остановки. Стерли руки в кровь, все пальцы покрылись волдырями и занозами. Кожу саднило от морской воды, голова болела от обезвоживания.

Вскоре после полуночи они заметили в темноте силуэт большой горы.

– Думаю, это Сала-Рок, – отрешенно произнес Фенсу. – По воде нам ближе не подобраться. Наверняка вход в гавань патрулируется множеством галер. Отсюда пойдем пешком.

Фенсу и Коул затопили лодку, наполнив ее камнями на случай, если она снова им понадобится. Все четверо направились в сторону Великой гавани, стараясь перемещаться как можно осторожнее по открытой местности. В темноте они держались друг друга. Фенсу шел впереди, за ним Елена с Моисеем, замыкал шествие Коул. Ослабевшим от голода и жажды, им приходилось часто останавливаться. Они вздрагивали от каждого шороха. За время пути они заметили лишь один костер вдали. Им пришлось идти длинной дорогой, чтобы по возможности оставаться в тени скал. В каждую секунду можно было наткнуться на турецкий лагерь. Совсем близко прошел патруль – слышно было даже шуршание одежды и хруст камней под чьими-то ногами, но видно никого не было. Турки беззвучно шли в сторону залива Бигхи: ни слова, ни даже кашля. Фенсу удерживал остальных на месте еще час после того, как патруль исчез вдали.

Уже светало, когда они добрались до Бигхи, небольшого мыса к северо-востоку от Биргу. Посреди мыса возвышался голый холм под названием Сальвадор. Почти весь мыс был пуст, за исключением ряда турецких палаток в южной части, у входа в залив Калкара-Крик. А наискосок, если смотреть через Великую гавань, горели огни форта Сант-Эльмо. На западе, через залив, виднелась неясная тень форта Сант-Анджело, а слева от него громадный корпус лазарета. Дальше вдоль берега тянулся бастион Кастилии. За ним, на холмах Санта-Маргерита, турки возвели целый город.

Фенсу, Коул и Елена тихо обсуждали, как действовать дальше: попробовать податься к форту Сант-Анджело или выбрать какую-нибудь лазейку вдоль стен Биргу. Фенсу казался потерянным, а Коул плохо знал Биргу. Решение приняла Елена.

– Мы доплывем до ворот у лазарета, – сказала она.

Им предстояло преодолеть двести ярдов по воде, где они в любую секунду могли стать легкими мишенями для стрелков. Елена с беспокойством взглянула на Моисея. Он хорошо плавал, но сейчас казался таким маленьким и хрупким, а в глазах не осталось и следа обычного блеска. Он устал и перегрелся. Но когда Елена спросила, сможет ли он проплыть такое расстояние, Моисей улыбнулся своей задорной мальчишеской улыбкой:

– Спорим, я тебя обгоню!

Рассветало.

– Надо бы переждать день, – заметил Коул. – Они заметят нас, когда мы будем на полпути.

– Если мы останемся здесь, они тем более нас увидят, – возразила Елена. – Мы не проживем еще один день без воды, да и спрятаться тут негде. Надо плыть. Прямо сейчас.

Последнюю сотню ярдов они проползли на животе. Оказавшись в воде, все четверо поплыли через залив. Моисей хотя и храбрился, но был совершенно измучен. Он быстро ослабел. Елена помогала ему как могла, но и ее силы почти иссякли. К ним подплыл Коул. Он схватил мальчика за штаны и потянул за собой. Время от времени он отпускал Моисея, и тот плыл сам, потом Коул снова помогал ему.

Преодолев половину пути, они увидели, как поблескивают на солнце стволы орудий Шиберраса. Внезапно пушки осаждающей стороны открыли огонь небывалой интенсивности по форту Сант-Эльмо. Когда они уже были рядом с Биргу, их заметил часовой, стоявший на стене.

– Люди в воде! – закричал он.

Тогда их увидел и находившийся позади них турецкий дозорный. Несколько стрелков-турок поспешили подняться на холм и начали стрелять. Их калибр был больше, чем у пушек защитников, дальнобойность и точность выше. Турки могли стрелять, не опасаясь пострадать от ответных выстрелов, хотя и находились слишком далеко для метких выстрелов. Ведя огонь по плывущим, они смеялись и делали ставки. Люди в воде не были солдатами. Для турок это была не битва, а лишь тренировка в меткости. Пули от их аркебуз падали в залив, образуя небольшие водные гейзеры прямо рядом с плывущими. Елена услышала звонкий звук и тут же поняла, что это.

– Моисей! – Она в отчаянии кинулась к сыну.

Коул крикнул ей, чтобы плыла дальше.

– Я возьму его! Выходи на берег!

Она вылезла на берег следом за Фенсу, который протянул ей руку с пристани. Снаряд попал в пристань возле него. Осколками ему ранило ногу, и он с криком опустился на землю. Елена дернула его за руку, заставив снова встать. Она увидела, как к пристани подплывает Коул. Со стен над ними вели огонь солдаты-защитники. Это плохо помогало против разъярившихся турецких аркебузиров. Солдаты кинулись по ступеням вниз, чтобы помочь пловцам.

Коул буквально зашвырнул Моисея на пристань и забрался вслед за ним. Схватив мальчика, он побежал через узкий причал, где выгружали из лодок раненых, доставленных в лазарет. Коул нес Моисея впереди себя, обхватив его обеими руками. Это было неудобно, но другого способа защитить ребенка у него не было. Рядом взорвался снаряд, и во все стороны полетели каменные осколки. Коул споткнулся и только снова обрел опору под ногами, как ему выстрелили в спину. Он упал, не издав ни звука. Его тяжелое тело придавило Моисея, который взвизгнул от боли.

Елена все видела. Она закричала и бросилась назад.

– Нет! – попытался удержать ее Фенсу. – Они тебя точно убьют!

Елена вырвалась из его рук и побежала назад к воде. Вокруг Коула расплывалась лужа крови.

– Мама! – кричал Моисей, зажатый снизу.

Коул был слишком тяжелым, и Елена никак не могла сдвинуть его мертвое тело. Схватив Моисея за руку, она начала его тянуть, в то время как мальчик и сам пытался выползти из-под Коула. Елена слышала приближающиеся шаги солдат. Воины бежали по пирсу к ним на помощь. Моисею удалось вырваться из своего плена. Елена схватила его на руки и кинулась к воротам, закрывая его своим телом. Раздались новые выстрелы. Солдаты схватили Коула за руки и поволокли его за собой. Фенсу доковылял до ворот, волоча окровавленную ногу.

До цели было всего двадцать ярдов, но для Елены это были долгие мили. Ей показалось, что время остановилось. Мокрое насквозь платье стесняло движения. Мышцы сводило, легкие горели. Фенсу укрылся в тени ворот. Елена за что-то зацепилась юбкой и упала. Моисей ударился головой о пристань и заплакал. Его вопли потерялись в общем шуме. Люди на стенах подбадривали и стреляли в далеких турок. Над пристанью стоял дым от пушек. Елена слышала, как нелепо на фоне всего происходящего кричит чайка. С противоположной стороны гавани ревели пушки. Елена снова поднялась на ноги, подхватила Моисея и побежала дальше.

Мгновение спустя она уже была у ворот. Забежав внутрь, она не останавливалась, пока не оказалась на середине лестницы, под надежной защитой мощных стен. Ужас от пережитого и измождение взяли свое, и она рухнула на землю, не понимая толком, кто рыдает – Моисей или она сама.

Глава 40

В темнице для рабов Луке выдали факел и запустили в камеру.

Сделав шаг вперед, он остановился, пытаясь так направить факел, чтобы хоть что-то увидеть. Он подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Комната была маленькая, со старыми каменными стенами. Пол усыпан грязной соломой. Остальные узники, побывавшие здесь, теперь работали в артелях. Лука увидел лишь одного мужчину, стоявшего у дальней стены. Он был без одежды, руки прикованы к камню железными кандалами. Лука никак не мог разглядеть черты его лица. Он шагнул вперед. Факел прекрасно освещал его собственное лицо, и первым заговорил узник:

– Отец? Лука Борг? Это ты?

Лука осторожно двинулся к нему, как будто там, в потемках, его ожидал лев. Когда он оказался достаточно близко, чтобы рассмотреть человека, то внимательно вгляделся в его глаза.

– Нико? – произнес Лука почти шепотом. – Николо? Неужели это возможно? Это и правда ты?

Нико кивнул. От наплыва чувств он не мог говорить, к глазам подступили слезы.

– Мне сказали, что ты здесь, – сказал Лука. – Я не мог поверить. Я был уверен, что тебя нет в живых.

– Меня похитили корсары, вот и все. Я жил в Алжире, а потом… Но об этом позже, успеется. Что с Марией и с мамой? Скажи мне. Они в добром здравии?

– Твоя мать умерла, упокой Господь ее душу. С Марией все хорошо.

– Умерла? Когда?

Казалось, Лука его не слышит. На его лице залегли глубокие морщины.

– Мне сказали, что ты стал… что ты сделал обрезание. Я ответил им, что они дураки. Одного из них я даже ударил. Не надо было. Меня по-прежнему подводит мой темперамент. Я сказал им, что это невозможно.

Нико молчал. Лука сглотнул. Опустив факел, он посмотрел на пах своего сына и замер. Вся краска сошла с его лица. Он смотрел Нико в глаза, ожидая объяснений.

– Я жил в Стамбуле, отец, в Константинополе, – сказал Нико. – Я капитан галеры. Я жил в…

– Ты мусульманин?

– Да, но, пожалуйста, выслушай меня, отец. Я знаю, как это выглядит, но это не то, что ты мог подумать. Я все объясню, я покажу тебе красоту, которую открыл для себя. Я по-прежнему Нико. Я твой сын. Я…

Лука весь дрожал. Он попытался взять себя в руки, выпрямился, расправил плечи, ощущая свое старое тело по-прежнему твердым как сталь, и долго смотрел на Нико. А потом плюнул ему в лицо. И тут же вся его твердость словно покинула его, плечи опустились. Отвернувшись, он побрел к двери.

– Отец, подожди! Пожалуйста, вернись! Отец!

Лука поспешил покинуть камеру. Он отдал факел охранникам:

– Я знал, что тут какая-то ошибка. Передайте великому магистру, что этот человек не мой сын. Мой сын Нико умер.

Кристиан работал не покладая рук. Во время осады Меца раненые поступали постоянно, весь день. Здесь же их доставляли по ночам, перевозя на лодках из форта Сант-Эльмо. Предыдущей ночью их было шестьдесят. Все с серьезными ранениями. В более легких случаях люди просто оставались на своих постах, получив первую помощь в часовне форта. Кристиан лечил только тяжелораненых – людей, чья плоть была искромсана шрапнелью и круглыми свинцовыми пулями, людей с осколочными ранениями глаз, людей с пороховыми ожогами и открытыми переломами, людей с колотыми ранами от пик и глубокими порезами, которые оставляет ятаган. В первую очередь Кристиан занимался теми, кто мог быстро восстановиться и вернуться на свой пост. Более сложные случаи он оставлял на потом. Всего их было четверо цирюльников и двое хирургов, работающих в палате среди дымящих печей, забрызганных кровью ведер, целой горы конечностей и бесконечного моря стонущих пациентов. Заполнены были и коридоры, и даже внутренний дворик. Лазарет уже принял двести человек. Великий магистр велел обержам подготовить место для новых раненых.

Бартоломью вбежал в палату с лицом, перепачканным грязью и порохом. Часть времени он проводил на посту Франции, а остальную часть в лазарете. Перемещаясь между этими двумя точками, Бартоломью научился не падать в обморок при виде крови.

– Сир, – сказал он, – кое-кто желает вас видеть. Там, у ворот.

– У меня нет времени! – отрезал Кристиан, заканчивая накладывать шов.

– Я ей так и сказал, сир, но она оказалась весьма упрямой, ни в какую не уходит. Сказала, что это срочно. Просила передать вам, что ее имя – Мария Борг.

Кристиан заметил, как напряжено ее лицо и какое облегчение она испытала, увидев его.

– Мария! С тобой все хорошо? Прости, я не мог прийти быстрее.

– Да, со мной все в порядке. Я бы никогда не пришла сюда, если бы речь не шла о Нико. Он в темнице.

– Нико? Твой брат? Здесь?

– Да. Его схватили дозорные у стены. Говорят, что он турок. Шпион. Заперли его в темнице для рабов. Я слышала, что его собираются повесить. Отец виделся с ним, но ничего мне не рассказывает. Я пыталась сама туда пробиться, но охрана меня не пустила. – Она с трудом сдерживала слезы. – Пожалуйста, Кристиан. Я не знаю, что делать. Мне нужна твоя помощь.

В темнице для рабов содержались рабы с галер, и находилась она совсем недалеко от лазарета. Охранник оказался греком. Он злобно взглянул на Марию, которая уже успела потрепать ему нервы, но, разумеется, тут же подчинился шевалье де Врису и открыл дверь камеры. Внутри находился лишь один узник. Мария сделала шаг вперед, за ней Кристиан. Мария двинулась вперед в темноте, а Кристиан остался ждать у дверей.

– Нико? – прошептала она, пытаясь разглядеть его лицо. – Это ты, Нико?

Она подошла к нему вплотную. Его руки по-прежнему были прикованы к стене кандалами. Все лицо в крови, один глаз заплыл, щека разодрана до самой кости. Живот и грудь в кровоподтеках, пах – сплошное кровавое месиво. Подняв глаза, он попытался улыбнуться:

– Я знал, что снова увижу тебя. Знал.

По его щеке скатилась слеза.

Она обвила шею брата руками. Он зарылся лицом ей в плечо, не имея возможности обнять сестру.

– Мария… милая Мария… – произнес он прерывающимся голосом. – Я видел объявление, которое ты написала, чтобы выкупить меня. И я хранил твою монетку все эти годы. До сегодняшнего дня. Здесь у меня ее отняли.

– Монетку? – удивленно переспросила Мария.

– Ты нашла ее в тот день, когда меня похитили. И отдала мне. С тех пор она всегда была со мной.

– Да-да, помню. – Ее глаза наполнились слезами; она дотронулась до его щеки. – О Нико, что они с тобой сделали?

– Они издевались надо мной, чтобы посмотреть, что я смогу рассказать им о флоте.

– О флоте? О чем ты? Да как они посмели! Ты же Николо Борг! Что ты можешь знать о турецком флоте?

Нико собрался с духом:

– Я теперь не только Нико. Меня зовут Аша. Я живу в доме Аллаха, Мария. Мой дом в Стамбуле – Константинополе.

Мария уже слышала, как охранник называл ее брата исламской свиньей, но, когда сам Нико признался в этом, оторопела. Она понимала, что значило такое признание для его будущего.

– Нико, нет! Быть такого не может! Когда тебя похитили, ты был маленьким мальчиком. Скажи, что ты раскаиваешься. Скажи, что тебя заставили!

– Никто меня не заставлял, Мария. Я стал тем, кем стал, по собственной воле.

– Нет! Ты наверняка лжешь! Ты должен все отрицать! Не мог же ты вернуться ко мне только для того, чтобы умереть! Ты должен жить, Нико! Ради меня. Ради отца.

Взгляд Нико вдруг сделался жестким.

– У моего отца нет сына.

– Он гордый, ты же знаешь. Нужно только время, и все… – Она осеклась.

Мария чуть не сказала «и все пройдет». Но они оба знали, что для Луки Борга такое «пройти» не могло.

Больше им ничего не дали сказать. В камеру вошел брат послушник ордена. Он почтительно кивнул Кристиану:

– Мне приказано, сир, доставить пленника к великому магистру.

Охранник-грек открепил кандалы от стены, снова застегнул их на запястьях и грубо подтолкнул Нико к выходу. По-прежнему обнаженного, Нико повели к главной площади. По пути он вызвал большое любопытство прохожих. Толпа едва расступалась, чтобы пропустить небольшую процессию, и тут же смыкалась вновь. Идущие вслед за Нико Мария и Кристиан переглянулись. Она увидела в его глазах бесконечную печаль, его лицо было мрачнее тучи. Она знала, что он думает: Нико – конец. Мария сжала зубы, мысленно проговаривая свои аргументы.

Ла Валетт разместил свой штаб в купеческой лавке. Он стоял у большого стола, на котором была разложена карта, в окружении помощников, и отдавал распоряжения рыцарю, чьи черные волосы казались серыми от пыли после битвы. В комнате присутствовали и два пажа: один держал шлем и меч великого магистра, другой – его пику. Позади ла Валетта бальи ордена совещался с ла Моттом, хранителем ордена, и другими рыцарями. Присутствующие едва заметили появление Нико, за исключением одного. Нико его сразу же узнал. Это был фра Матюрен д’О де Леску.

Ромегас.

Рыцарь вышел вперед. Он кивнул Кристиану и взглянул на узника:

– Итак, я слышал, у нас тут турецкий реис. Вот он, оказывается, какой грозный. – Ромегас медленно обошел Нико, рассматривая его, а тот глядел на него с нескрываемой ненавистью.

Во взгляде Ромегаса скорее сквозило любопытство, нежели злоба. Он пытался вспомнить. Сам он славился легендарной памятью, а сообщество капитанов Средиземного моря было не таким уж большим. Даже капитаны воюющих сторон часто знали друг друга.

– Состояние твоего лица не позволяет сказать с уверенностью, – начал Ромегас, – но мне кажется, я видел тебя раньше. Не припомню где.

– Сними с меня кандалы и дай мне нож. Пока буду перерезать тебе горло, я обо всем напомню.

Ромегас рассмеялся:

– Ого, какой у нас пылкий узник! Аша-реис, теперь я вспомнил. Джерба! Мы вместе плавали!

Подошел ла Валетт, и обмен репликами прекратился.

– Фра де Врис, – сказал он Кристиану, – полагаю, твоему присутствию есть разумное объяснение.

– Синьорина Борг попросила меня устроить свидание с узником, сир, – ответил Кристиан. – Это ее брат.

– Ваш брат! Это правда, синьорина? – переспросил ла Валетт.

– Да, великий магистр.

– Мне доложили, что ваш отец утверждает иное.

– Мой отец ошибается, ваше превосходительство.

– Вы шутите? Ошибается в вопросах, касающихся его собственных кровных уз? – Ла Валетт взглянул на Нико. – Итак, что из этого правда? Ты мальтиец или турок?

– По рождению я мальтиец.

– Меня не интересует, какую кожу ты носил в детстве. Главное, в чьей шкуре ты сегодня. Отвечай на вопрос!

– Я не турок, а осман.

Ла Валетт посмотрел на руку Нико и заметил знакомую орту:

– И вдобавок офицер султанского флота, как я вижу.

– Да.

Мария покачала головой. Ее глаза выдавали страх.

– Нико! Скажи ему…

Великий магистр махнул рукой в ее сторону:

– Тихо! – Потом взглянул на Нико. – Что ты делал в гражданской одежде в Биргу?

– Я собирался оценить вашу подготовку, чтобы как можно скорее положить конец осаде, исход которой уже предрешен. Мне очень хотелось свести к минимуму потери среди населения Мальты. Только это, и ничего более. Я говорю правду.

– Ты говоришь о жизнях мальтийцев. А как насчет ордена?

– Если орден Святого Иоанна исчезнет с лица земли, я не сильно опечалюсь.

Ла Валетт заметно развеселился:

– Рискованное утверждение для человека, чья голова вот-вот полетит с плеч. Сейчас у тебя есть возможность спастись и принести пользу родной земле. Расскажи о намерениях своих командиров. Каков план битвы?

– Я не предам свой флот, великий магистр. Так же, как и не подниму оружия против собственной плоти и крови.

– Но шпионишь ты собственной плотью и кровью. В конце концов, ты гораздо больше осман, нежели мальтиец.

– Мне не стыдно за себя.

– А я и не ожидаю, чтобы ты стыдился, – сказал великий магистр. – Я жду, чтобы тебя за это повесили.

Он кивнул охраннику. Допрос был окончен.

– Подождите! – Мария вышла вперед. – Великий магистр, прошу вас, вы не можете так поступить! Ведь в этом есть и ваша вина! Вам должно быть стыдно!

– Мария Борг, если бы я не питал к вам некоторого уважения, то велел бы вас выпороть! Потрудитесь объясниться!

– А вы не помните? Я пришла к вам в тот день, когда его похитили корсары. У вас была галера, но вы отказались отправиться в погоню. И то, кем стал мой брат, на вашей совести, потому что его предали рыцари ордена Святого Иоанна.

– Разумеется, я помню тот случай. Вы тогда были еще девочкой, но такой же острой на язык, как и сейчас. Вы обвинили меня в… трусости, если я не ошибаюсь!

– Я сожалею, что не сдержалась, великий магистр. Но Нико был совсем ребенком. Ему даже десяти не исполнилось. Ему ничего не оставалось, как принять новую веру. Разве мог ребенок воспротивиться этому? Если бы вы – и орден в вашем лице – исполнили свой долг в тот день, мой брат стоял бы сегодня в рядах ваших офицеров. И командовал бы одной из ваших галер.

Нико не сдержался:

– Я мальтиец. Орден не принимает в свои почетные ряды даже знатных мальтийцев. Возможно, меня взяли бы чистить сточные канавы.

Ла Валетт кивнул охраннику-греку, который с размаху ударил Нико по лицу. Нико пошатнулся, но устоял. Слизнув с губы кровь, он поднял непокорный взгляд.

– Я не могу засчитать ваш аргумент, – сказал ла Валетт. – В тот день его похитил не орден, и не орден предложил ему сменить религию.

– Орден обещал королю Карлу защищать эти острова, но не защитил. Господин великий магистр, я прошу вас, не наказывайте этого человека за детскую слабость. В тот день вы сказали мне, что Нико будет хранить Господь, а теперь вы самолично отправляете его на казнь? – Она сделала глубокий вдох, прекрасно осознавая, насколько опасно то, что она собирается предложить. – Орден не должен вершить суд над человеком, которого сам же орден толкнул на отступничество. Пусть его судит Церковь!

Кристиан взглянул на Марию с изумлением. Мало кто из мужчин осмеливался обращаться к великому магистру в такой дерзкой манере. И в то же время именно бесстрашие Марии дало ему первый лучик надежды на то, что ее брат останется жить. Ла Валетт был честным человеком, принимающим доводы разума, человеком, способным изменить свое мнение, если на то имелись основания. Сейчас он мерил шагами комнату, обдумывая слова Марии.

– Вы игнорируете один немаловажный факт, – ответил ла Валетт. – Каковы бы ни были обстоятельства в юности, сейчас он стоит перед нами не только как нераскаявшийся мусульманин, но и как вражеский шпион. Только за одно это он заслуживает смерти.

– Великий магистр, простите мне мою дерзость, – встрял Ромегас, которого происходящее явно забавляло. – Возможно, я знаю, как разрешить ситуацию.

Он отвел ла Валетта в сторону и что-то ему прошептал. Ла Валетт кивнул.

– Шевалье напомнил мне о том, что мне, к сожалению, известно, – сказал он Нико. – Мне не хватает людей, и любые руки не будут лишними. Сейчас перед нами стоит человек, не являющийся ни турком, ни мальтийцем в полной мере. Поскольку сердце его бьется и за тех, и за других, он мог бы извлечь пользу из благосклонности сразу с обеих сторон. Итак, присоединяйся к рабам на стенах. Если выживешь, я предоставлю инквизиции решать твою судьбу.

Нико не знал, что означает быть рабом на стенах, но Мария знала, как никто другой. Нико ни за что не дожить до суда Кубельеса или Сальваго, и ла Валетту это прекрасно известно.

– Но, великий магистр, – возразила она, – стены – это же смертный приговор! Единственная разница между таким рабством и повешением – это то, когда состоится казнь.

– Если Богу будет угодно, он доживет до костра инквизиции. Такая возможность – большее, что можно требовать, даже вам, синьорина Борг. А теперь помолчите. Не испытывайте мое терпение.

23 июня

Бертран застонал от стыда и ужаса. Он обнаружил, что сходил под себя и долгое время даже не замечал этого. Он потянулся за фляжкой и сделал благословенный глоток. Этот подарок он получил несколько дней назад. Его доставил последний человек на последней лодке, прибывшей из форта Сант-Анджело. Мальтийский солдат полз по камням, чтобы вручить его Бертрану лично в руки, словно это был Священный Грааль. Подарок представлял собой коробку из-под пороха, перевязанную кожаными ремнями, с печатью великого магистра и надписью «Шевалье Кювье». Заинтригованный Бертран развязал ремни и открыл коробку. Внутри оказалась фляжка и записка.

«Прости, целая бочка не поместилась, – писал Кристиан. – Наслаждайся тем, что есть. С тебя твоя лучшая пара сапог». Бертран громко рассмеялся и подивился, откуда Кристиан раздобыл печать. А потом сделал большой глоток чудесного напитка, решив приберечь остальное на потом.

Форт Сант-Эльмо был полностью окружен. Ценой огромного количества жизней туркам удалось возвести мост через овраг. Теперь их силы были расставлены таким образом, что защитники уже не могли ликвидировать этот мост. Турки скрывались везде. Они прятались от огня, ведущегося из форта Сант-Анджело, за защитными ширмами. Один мальтиец, добравшись вплавь, доставил великому магистру записку от Миранды, который писал, что практически каждый защитник ранен. Форт мог пасть с часу на час.

В ту ночь защитники форта Сант-Эльмо наблюдали, как еще один небольшой отряд добровольцев во главе с самим Ромегасом пытается пересечь Великую гавань, чтобы прийти им на подмогу. Турецкий огонь постоянно сбивал их с пути. Они вынуждены были вернуться.

С этой минуты форт Сант-Эльмо остался один, в полной блокаде.

Сражение продолжалось весь следующий день. В основном бились врукопашную. Воины с обеих сторон проявляли невиданное мужество и неистовство. И несли небывалые потери: более двух тысяч с турецкой стороны и свыше двухсот со стороны защитников форта.

Каким-то загадочным образом форт Сант-Эльмо держался.

В ту ночь Бертран отправился в часовню. Ему пришлось ползти, чтобы не попасть под огонь турок. Он исповедался и принял Святое причастие, после чего вместе с другими рыцарями помог капелланам выкопать часть пола. Они спрятали распятие и реликвии под каменными плитами. Все, что можно сжечь, – шпалеры, ризы, мебель и даже Библии – вытащили на улицу и бросили в костер. Решено было не оставлять ничего, что можно было бы осквернить. После этого рыцари позвонили в колокол и подняли громкий крик, дабы показать своим друзьям из форта Сант-Анджело, что они все еще здесь, все еще сражаются.

Бертран пополз обратно на свой пост, останавливаясь всякий раз, как над головой вспыхивало пламя. Ночью турки старались подсветить цели своим снайперам, которые теперь обстреливали форт практически со всех сторон. То ли Бертран не успел вовремя замереть, то ли его доспехи предательски ярко блеснули во время вспышки, а может быть, кому-то просто повезло сделать удачный выстрел. Пуля от аркебузы попала Бертрану в бедро. Будучи совсем один, он громко закричал от боли.

Пару минут он просто лежал, чувствуя, что на лбу выступает испарина. Ползти обратно за помощью не имело смысла. Некому было помогать. Он подождал, пока не погаснет очередная вспышка, и в темноте дополз до поста, оставив за собой кровавую дорожку. Бертран расположился за грудой камней. Тяжело дыша, он снял нагрудник, оторвал лоскут от рубашки и, корчась от боли, обмотал им бедро, чтобы остановить вытекающую из раны кровь. Он понимал, что ему повезло – пуля не задела артерию. С узлом пришлось повозиться, так как руки не слушались. Они словно жили собственной жизнью. Наконец ему удалось сделать перевязку. С огромным усилием он снова закрепил на себе доспехи. Каждое движение давалось с трудом. Помимо свежей раны, на его теле было еще не менее пяти, затянувшихся коркой. Места ожогов почернели, руки стали твердыми и шершавыми, как бревно. Три зуба сломались, когда ядром ему в лицо отбросило деревяшку. У Бертрана начался жар. Сколько бы он ни пил, он постоянно испытывал жажду. А вот есть уже не хотелось. Перед самым рассветом солдат принес ему кусок хлеба, смоченного вином, но Бертран не смог его проглотить, да и аппетита совсем не было. Он выплюнул хлеб и махнул солдату, чтобы тот уходил.

На рассвете Бертран допил бренди из фляжки, подняв молчаливый тост за Кристиана в Биргу. Как всегда, он всматривался в горизонт в надежде увидеть королевские корабли, спешащие на помощь. Боже, неужели на этот раз свершилось! У мыса Шиберраса он увидел корабли. Много кораблей. Он протер глаза и потряс головой.

Merde! Не тот флот.

Корабли Пияле теснились вдоль берега, изрыгая воинов и ведя огонь из пушек. Слышались отдаленные звуки музыки, горны и барабаны, из горла бесчисленных тысяч людей вырывался воинственный клич.

К атаке присоединилась вся турецкая армия. Бертран видел, как турки заполняют собой холм Шиберрас, перебираются через овраги, видел их зеленые щиты и золотистые головные уборы, видел, как они устремляются вверх по лестницам, бросаясь на жалкие поредевшие ряды защитников, не обладающих ни живой силой, ни оружием, чтобы оттеснить врага назад. Как и остальные, Бертран нашел в себе последние силы, чтобы еще раз поднять оружие. Каким-то образом за последующий час защитникам удалось отбросить противника назад, потом еще и еще раз. Бертран отчаянно бился, с каждой минутой укрепляясь духом и с удивлением осознавая, что, скорее всего, доживет до еще одного рассвета. Вице-король Сицилии обещал помощь к двадцатому июня, но только в том случае, если форт Сант-Эльмо будет держаться. Было уже двадцать третье, Бертран точно знал, а форт милостью Божьей продолжал держаться.

Однако турецкое командование не сомневалось, что победа уже у них в руках. Перегруппировавшись, их отряды снова ринулись в бой.

На этот раз их некому было остановить.

Командиры Дегерас и Миранда были настолько тяжело ранены, что не могли стоять на ногах. Они приказали принести стулья и сидели, с мечами наготове, защищая пробоину с внутренней стороны стены. Круг защитников сужался, их со всех сторон оттесняли к часовне. Бертран заставил себя подняться – сначала постоял на коленях, потом встал на ноги – и осмотрел боеприпасы. У него осталось всего шесть зажигательных снарядов. Он поджег фитили и запустил их один за другим. Ему не пришлось ни целиться, ни стараться, чтобы закинуть их подальше, – теперь враги, больше не сдерживаемые стеной, были всего в двадцати футах от него. Люди сгорали заживо, прямо по ним бежали следующие, их ятаганы блестели, как огонь. Были среди них и сипахи, и айялары, и янычары, и дервиши. Все они набегали плотными рядами, ломая, круша, крича. Бертрана ранило в плечо. Пуля вошла в броню, чуть не сбив его с ног. Он попытался поднять меч, но рука его не слушалась, и меч упал. Держа в другой руке боевой топор, Бертран ринулся в толпу турок. Он дрался, не чувствуя ни боли, ни страха, как будто все происходило в замедленной действительности, без звука, с легкой пеленой на глазах. Что-то ударило его в ногу, колено подкосилось, и Бертран опустился под тяжестью доспехов, продолжая при этом размахивать топором, кроша и рубя, пока лезвие не завязло в месиве из шелка, железа, плоти и костей. Выпустив из рук топор, Бертран нащупал нож и принялся резать и кромсать. Еще один удар и еще. Вокруг него все закрутилось: янычары, пыль, дым. Бертран Кювье упал, больше уже ничего не чувствуя.

Тургут-реис лежал в полубессознательном состоянии на носилках в палатке в Марсе. Вдруг к нему ворвался посыльный с известием от Мустафа-паши. Наклонившись над старым корсаром, он с расстановкой произнес:

– Форт Сант-Эльмо пал, милостивый господин! День нашей победы близок!

Открыв глаза, Тургут взглянул вверх. Его губы зашевелились в беззвучной молитве. Сделав глубокий вдох, он скончался.

Пияле-паша приказал кораблям войти в гавань Марсамшетт, оказавшуюся наконец под защитой.

Мустафа-паша шел среди руин форта Сант-Эльмо, перешагивая через убитых, наступая на флаги ордена Святого Иоанна, разбросанные перед ним пестрым ковром. А над фортом реяли знамена султана. Многие турки, до сих пор лежащие на животе и оплакивающие скончавшегося Тургута, не могли не ликовать в глубине души, ведь их цель была достигнута.

И все же Мустафу беспокоила эта победа. Остановившись на южной стене, он окинул взглядом Великую гавань, мирные воды которой весело поблескивали в лучах вечернего солнца. Форт Сант-Анджело стоял на мысу, защищая Биргу. Чуть дальше форт Сант-Мишель закрывал город Сенглеа. Каждый из этих фортов был, без сомнения, в десятки раз лучше укреплен, нежели форт Сант-Эльмо, взятие которого стоило туркам восьми тысяч жизней.

– Аллах, – произнес он, – если маленький сын достался нам такой ценой, какую же цену мы заплатим за большого отца?

Мустафа-паша негодовал на защитников форта Сант-Эльмо. Не потому, что они так храбро сражались, – этого он как раз ожидал. Но когда в исходе осады уже не приходилось сомневаться, защитники проигнорировали их освященную веками обязанность покориться. Им бы сохранили жизнь, в лучшем случае освободили бы за выкуп, в худшем – отправили бы рабами на весла. Практически все битвы и осады заканчивались таким образом, независимо от того, какая сторона побеждала. Таковы были законы войны. Удерживая форт, они стали причиной лишних жертв. И теперь, разъяренные сверх всякой меры, люди Мустафы добивали раненых.

Мустафа понимал, насколько важно четко донести свою позицию до ла Валетта и, что еще важнее, до людей, оказавшихся вместе с ним в ловушке за стенами оставшихся обреченных крепостей. Он должен был дать им понять, что его решимость непоколебима как никогда, что до сих пор потери со стороны султана были незначительными. На смену каждому павшему воину пришло четверо новых. Мустафа помнил, что сорока годами ранее на Родосе рыцарей погубила недостаточная поддержка народа. Теперь настало время рассказать каждому мужчине, женщине и ребенку на Мальте, что с ними станет, если они не сдадутся.

Любой командир знал, как донести до людей эту мысль.

Сначала головы офицеров, защищавших форт Сант-Эльмо, выставили надетыми на колья на руинах стен. Под ними прибили доспехи, чтобы было понятно, кто это. Тела других рыцарей стащили в одно место. Кому-то отрубили голову, кому-то вырезали сердце. На коже вырезали кресты. Тела прибили к крестам, грубо сколоченным из обломков мачт и крепежных досок, отнесли к воде и сбросили вниз. Садилось солнце. Течение подхватило погибших воинов и понесло их через Великую гавань в Биргу.

На другое утро колокола зазвонили «Ангелус», и молва быстро распространилась по городу. Кристиан был в лазарете, где проработал всю ночь. Он первым отозвался на зов, прибыв на место даже раньше великого магистра. Перепрыгивая через две ступени, Кристиан сбежал по лестнице от ворот к пристани. Посмотрел на дымящиеся руины форта Сант-Эльмо и реющие над ними знамена султана. Лишь немногим мальтийцам удалось спастись вплавь. Они сообщили о том, что девять рыцарей были взяты живыми, но никто не знает, что с ними стало.

Теперь взгляд Кристиана был прикован к плывущим по Калкара-Крик телам.

Господи, пусть он будет одним из тех девятерых!

И тут Кристиан увидел Бертрана. Он узнал его только по старому шраму на плече, красному шраму на белой коже, заметному даже издалека. Кристиан спустился в воду, а когда дошел до глубины, поплыл, не обращая внимания на то, что с берега его призывали подождать, пока рыбацкие лодки выловят тела.

Кристиан схватился за деревянный крест и потянул его за собой к берегу. Люди начали заходить в воду, чтобы выловить остальные тела. Кристиан никого не видел и не слышал. Он затащил деревянный крест на пристань, оттолкнув тех, кто пытался ему помочь. Аккуратно развязал руки и ноги. В одном месте веревка запуталась, и ему пришлось ее перерубить. Рука у Кристиана дрожала, и он случайно порезал лодыжку Бертрана. Кляня свою неуклюжесть, Кристиан вытер слезы рукавом, но в глазах все равно все расплывалось. Его руки машинально ощупывали многочисленные ожоги и боевые раны Бертрана, теперь омытые морской водой. Кристиан деловито поглаживал все повреждения, как будто собираясь лечить друга.

Сняв с себя мантию, он осторожно завернул в нее Бертрана. Поднял его, удивляясь, каким тот стал легким, и понес через ворота, вверх по лестнице и дальше по улицам Биргу, мимо застывших в молчаливом почтении мальтийцев, собравшихся у стен поглазеть.

Через подъемный мост Кристиан перешел в форт Сант-Анджело. Охранник открыл перед рыцарем главные ворота. Кристиан поднялся по ступенькам, ведущим к маленькому кладбищу, где орден хоронил своих людей. Времени на традиционную церемонию не было. Если хоронить Бертрана, то прямо сейчас, без промедлений.

Кристиан послал рабочего за одним из капелланов, затем забрал лопату у раба, который выкапывал глубокую яму для общей могилы, залез в эту яму, отделил место в стороне и рыл до тех пор, пока лопата не уперлась в камень. Отложив лопату, Кристиан осторожно опустил в яму обернутое тело друга.

Пришел отец Роберто, прочитал молитвы. К тому времени тел в могиле было уже много, и он торопился, скороговоркой бормоча над каждым. Едва он закончил, как появился рабочий с тележкой, полной извести, и скинул груз в общую могилу, готовясь захоранивать следующий слой. Священник попросил у Кристиана прощения за спешку и направился в сторону церкви Святого Лаврентия. Был День святого Иоанна, небесного покровителя ордена.

Кристиан забрался на стену форта Сант-Анджело и взглянул на форт Сант-Эльмо. Легкий северный ветер трепал его волосы, донося с собой запах смерти. На склонах Шиберраса турецкие рабы уже разбирали огневые точки, готовясь перенести их на новые позиции, откуда удобно обстреливать Биргу и Сенглеа.

По завершении службы в церкви Святого Лаврентия Жан де ла Валетт, настроенный решительно после молитвы, заявил: «Мы научим этих мусульман гуманности». Он распорядился привести во двор форта Сант-Анджело, к часовне Святой Анны, некоторых турецких пленных. Кристиан как раз встретился с ними на подъемном мосту. Они шли, опустив голову и звеня кандалами.

Пленных привели во двор и заставили встать на колени. На глазах у великого магистра их обезглавили одного за другим, а тела сбросили в море. Ла Валетт приказал своим стрелкам занять огневые позиции на малом бастионе. Орудия зарядили, и пушки взвыли, обстреливая турецкие отряды, копошащиеся в руинах форта Сант-Эльмо. Ядра падали, не причиняя никакого вреда, ведь это был не гранит и не железо. Это были турецкие головы.

Пушки продолжали реветь, пока не раскалились так, что до них невозможно было дотронуться.

Глава 41

В ту ночь, когда пал форт Сант-Эльмо, через пять недель после начала осады, прибыло небольшое подкрепление с Сицилии. Четыре галеры доставили семьсот воинов. Они бросили якорь в Пьедра-Негра, небольшом местечке на северо-западном побережье Мальты. Свет от очага из пещеры указал кораблям путь.

Морской командир дон Хуан де Кардона получил приказ от вице-короля Сицилии не сходить на берег, если форт Сант-Эльмо перешел в руки врага. Он отправил французского рыцаря шевалье Кинси выяснить ситуацию.

– Форт Сант-Эльмо пал, – сообщили тому мальтийцы, ожидавшие в пещере.

Кинси знал о приказе, полученном Кардоной.

– Вы ошибаетесь, – возразил он. – Если кто-нибудь спросит, говорите, что форт все еще держится.

Вернувшись на корабль, Кинси отрапортовал:

– Форт Сант-Эльмо остается в наших руках.

Кардона отдал приказ войскам высадиться на берег. Мальтийский лазутчик по имени Тони Бажжада, бывший турецкий раб, который досконально знал остров и часто передавал сообщения между Биргу и Мдиной, провел отряды Кардоны в Биргу по маршруту, еще свободному от турок. Лавируя между турецкими лагерями так, что были слышны голоса османов, они двигались в ночи совершенно бесшумно, под покровом темноты и тумана, принесенного необычным для этого времени года сирокко. Отряды сгруппировались на побережье залива Бигхи, недалеко от того места, откуда уплыли оставшиеся в живых обитатели Мекор-Хаким. Через залив Калкара-Крик их перевезли на небольших лодках, и к утру они уже были в Биргу. Ни одного выстрела не было произведено.

Вице-король Сицилии обещал тысячное подкрепление, а послал лишь несколько сот человек, и все же их появление вызвало ликование у защитников острова. Видя знамена вновь прибывших, развевающиеся над стенами Биргу, Мустафа-паша изменил свой прежний настрой и решил еще раз предложить рыцарям условия сдачи: привилегии для островитян и полная защита со стороны султанского флота. Старый раб-грек, один из личных слуг Мустафы, был отправлен с этим предложением к противнику. Его принял ла Валетт, который угрожал его повесить, пока тому не удалось убедить великого магистра в том, что он лишь посланник. Греку завязали глаза и вывели за ворота на пятачок между бастионами Оверни и Прованса. Там ему сняли повязку с глаз и показали возвышавшиеся над ним стены, защищающие Биргу с земли, и глубокий ров с другой стороны.

– Передай своему хозяину, что это единственная территория, которую я ему уступлю, – сказал ла Валетт, указывая на ров. – Пусть распоряжается им, только сперва заполнит его доверху телами янычар.

Мустафа пришел в ярость. Сколько он провел кампаний от Венгрии до Персии, ему ни разу не доводилось столкнуться с таким бездумным и нахальным игнорированием очевидного: положение защитников было безнадежным и все-таки они с таким презрением отвергли его милость! Значит, больше таких предложений не будет.

Мустафа приступил к выполнению плана, который они с Тургутом разработали перед смертью последнего. Рыцари охраняли выход в море из Великой гавани с помощью пушек фортов Сант-Эльмо и Сант-Анджело. Никто не думал, что корабли могут войти с другой, ближайшей к берегу стороны гавани близ Марсы. Но противники явно недооценили решимость Мустафа-паши. Как Ганнибал, предпринявший переход через Альпы, Мустафа вознамерился совершить невозможное. С восьмидесяти галер, пришвартованных в Марсамшетте, сняли мачты, скамьи для гребцов и рубки, чтобы сделать суда легче. С помощью лебедок и толстых веревок корпуса кораблей затащили на берег, сверху положили мачты, как бревна. Быки, лошади и рабы перетащили галеры по плавным склонам Шиберраса. Спустить их на воду предполагалось на дальнем конце Великой гавани, близ Марсы, на расстоянии примерно в милю. Когда весь флот окажется в сборе, он совершит атаку на незащищенное северо-западное побережье Сенглеа. В то же самое время основная громада армии пойдет на штурм полуострова с земли, где на его защите стоит лишь слабый форт Сант-Мишель.

Битве будет предшествовать массированный артиллерийский огонь. Тысячи людей уже приступили к тяжелой работе. Им предстояло переместить артиллерию на новые позиции, на холмы Коррадино, наискосок от Сенглеа через бухту Френч-Крик на противоположной стороне от Биргу. Часть пушек разместили на высотах близ монастыря Святой Маргариты. Как и в случае с фортом Сант-Эльмо, пушки в любом случае окажутся выше, чем укрепления. Их мощный огонь быстро уничтожит Биргу и Сенглеа, как и случилось с фортом Сант-Эльмо.

Это будет гениальный ход, Мустафа не сомневался.

У Шабуха горели все кишки. Он лежал на походной кровати в тени дерева в Марсе, где армия разместила свой основной полевой госпиталь. Больных и раненых было слишком много, разместить всех в палатках не представлялось возможным, поэтому сотни людей лежали под открытым небом. Больше людей страдало от дизентерии и других болезней, чем от полученных в сражении ран. Поговаривали, что армия уже потеряла четверть солдат, а по другим сведениям – даже больше. Из двадцати янычар под командованием Шабуха четырнадцать были выведены из строя, хотя ни один из них не был ранен.

Наконец кто-то догадался, что рыцари отравили воду, использовав коварный, медленно действующий яд. Колодцы очистили, но слишком поздно для многих. Некоторых самых тяжелых больных увезли на галерах в Триполи. Доктор настоятельно рекомендовал Шабуху последовать с ними, но тот отказался. Он дополз на четвереньках обратно до своей койки. Ему уже пришлось пропустить взятие форта Сант-Эльмо, поэтому он не мог допустить, чтобы и Биргу взяли без него. Однако, несмотря на решительный настрой, он все никак не выздоравливал. Прошло уже несколько недель, а он по-прежнему мучился рвотой и поносом и не знал, что ему делать в первую очередь – то ли наклоняться, то ли присаживаться на корточки. Голова раскалывалась, язык не шевелился. Он еще никогда так сильно не болел. Он то впадал в забытье, то на время приходил в себя. В светлые минуты он беспокоился о том, что, если он умрет, Аллах не засчитает его смерть как заслуженную в джихаде против неверных. Шабух думал о том, что после подготовки к войне, которую он вел всю жизнь, Аллах не допустит, чтобы он умер от бесславного поноса.

Когда Фенсу оказался на пристани, ему раздробило осколком косточку над стопой. Рана была болезненная, но не опасная. Гораздо более серьезный вред нанес ему удар янычара топором в пещере. Фенсу презирал себя за то, что выбрал неверный план спасения во время осады. Он обманулся, поверив в то, что битва между турками и орденом их не коснется, думал, что сумеет отсидеться в пещере, пока они убивают друг друга. Его глупость стоила Элли жизни, как и Виллано, Каталдо и их семьям. И хотя он не испытывал любви к рыцарям, теперь для него не стояло вопроса, что делать дальше.

Фенсу нашел прибежище в доме Луки Борга, как и Елена с Моисеем и еще сорок человек. Поначалу он просто лежал под кухонным столом, лелея свою раненую ногу и предаваясь трагическим мыслям. Его единственной компанией была овца, ожидавшая неминуемой встречи с горшочком и очагом. Все остальные уходили на целый день помогать в обороне города, даже Моисей. Великий магистр приказал снести еще больше домов с наружной стороны стен, расположенных на противоположном от моря конце Биргу и Сенглеа. Каждая женщина, каждый ребенок, способный поднять и перенести камень, был привлечен к работе. Камни переносили внутрь стен, где их раскалывали на куски, которыми можно было забрасывать врага, когда он приблизится к городу.

В первую же ночь в дом Луки Борга вернулось на четыре человека меньше. Кто-то стал жертвой непрерывного обстрела, хотя это была лишь десятая часть того ада, который ожидался, как только все турецкие пушки окажутся на месте. На стены города уже были направлены двадцать четыре пушки и два огромных василиска. Дом Луки не попадал под огонь, но все могло измениться, когда турки достроят огневые площадки на высотах Сальвадора, через Калкара-Крик от лазарета. Даже сейчас стены дрожали весь день, а с балок сыпалась пыль.

Доносившиеся с улицы крики заглушало лишь блеяние испуганной овцы, и Фенсу знал: если он пробудет дома еще день, то непременно сойдет с ума. Он туго забинтовал ногу и попытался опереться на нее. Застонав от боли, он решил, что придется еще день-другой подождать. Однако вечером, глядя на измученные лица женщин и детей, понял: ждать больше нельзя. Носить камни он не мог, но для него нашлось немало другой работы. Он мастерил огненные обручи, из одежды умерших шил мешки, которые потом заполнялись землей и битым камнем, после чего складывались штабелями, чтобы затем с их помощью можно было быстро залатать бреши в укреплениях. На оружейном дворе Фенсу помогал разламывать крупные рыбацкие лодки, пришвартованные в бухте Биргу. Каждый гвоздь сохраняли для изготовления взрывчатки, каждую доску откладывали для укрепления стен. Он работал по двадцать часов в день.

Турецкий солдат по имени Ласкарис, выходец из знатной византийской семьи, похищенный турками много лет назад, перешел на сторону рыцарей. Он раскрыл ла Валетту планы Мустафы по нападению с моря. В общих чертах великий магистр уже догадался о том, что готовят турки, когда увидел, как целая армия рабочих возится с лодками, однако Ласкарис добавил к общей картине важные детали. Ла Валетт принял решение возвести палисад вдоль незащищенного берега Сенглеа. Такой палисад – ряд заостренных кольев, плотно соединенных друг с другом, – должен был выходить к воде, образуя первую линию защиты против атакующих кораблей.

Кинули клич среди тех, кто хорошо плавает. Фенсу вызвался добровольцем, зная, что работа в воде хорошо ему дается даже с раненой ногой. Вместе с другими пловцами, в основном мальтийскими рыбаками и моряками, он раз за разом нырял в воды Сенглеа, вкапывая массивные колья в глубокий песок или протискивая их между камнями. Там, где было слишком глубоко либо дно оказывалось слишком твердым, они связывали корабельные мачты в своего рода подводные сети, заполняющие пространство между кольями, а потом добавляли более короткие колья в каркас ниже линии воды. На концы насаживались железные кольца, через которые продевались цепи, удерживающие конструкцию на месте и создавая прекрасную преграду как для людей, так и для кораблей. Всю работу приходилось проделывать ночью, поскольку турецкие снайперы уже расположились вдоль холмов над Френч-Крик. От рассвета до заката территорией распоряжались турки, а от заката до рассвета – мальтийские ныряльщики.

Каждое утро все взгляды устремлялись к гавани, чтобы посмотреть, сколько еще прибыло турецких кораблей. Ласкарис сказал, что, когда судов будет восемьдесят, начнется атака. На четвертый день их насчитывалось пятьдесят три. На пятый – шестьдесят два. Было видно, как отряды разбивают стоянку на холмах Коррадино над фортом Сант-Мишель, самой слабой точкой обороны. В то же время турецкая артиллерия вела непрерывные обстрелы. Теперь уже более семидесяти пушек били по стенам и домам, и с каждым днем пушек становилось все больше. К концу первой недели июля у Гэллоус-Пойнт показался новый флот из галер, направляющихся к Марсамшетту. Над кораблями развевались флаги Хассема, наместника Алжира и зятя Тургута, который привел хорошо вооруженные корабли и 2500 марокканцев, готовых присоединиться к битве.

Защитники трудились усиленными темпами. Ла Валетт приказал построить мост из лодок между Биргу и Сенглеа, чтобы при необходимости можно было перебрасывать силы с одного полуострова на другой. Гигантская цепочка уже соединяла оконечности полуостровов, защищая гавань Биргу от нападения с моря. Вторая цепочка проходила по воде и держалась на понтонах. Она защищала внутренний бассейн гавани. На стороне Биргу, обращенной к Калкара-Крик, рабочие наполнили баржи камнями и затопили их вдоль побережья, натянув между ними еще одну цепь. Секретная пушечная батарея с боеприпасами располагалась у подножия форта Сант-Анджело, прямо у воды.

Молитва лучше сна!

Молитва лучше сна!

Аллах велик, велик Аллах.

Нет Бога, кроме Аллаха,

и Мухаммед – пророк Его!

Из угла темной камеры раздался пронзительный голос. Это пел алжирец, лежавший под высоко расположенным крошечным окном, через которое доносился утренний звон колоколов из церкви Святого Лаврентия.

Аша перевернулся. Его стон потонул в общем горестном хоре вздохов и стонов других рабов в камере. Он с трудом поднялся на четвереньки. Аша всегда думал, что он в прекрасной форме, но теперь у него болел каждый мускул. А каждое движение причиняло новую боль, обжигало в новом месте. Руки и ноги были ободраны и покрыты волдырями. Постоянно болела голова. Язык распух от жажды, в ушах громыхало. Предыдущей ночью уснуть не удалось, так как все вокруг плакали и стонали. Ему казалось, что он только успел закрыть глаза, как уже начался новый день.

Он старался не пропускать омовений, тер лицо и руки пучком грязной соломы, а потом отдавался благостному ритуалу намаза.

Хвала Аллаху, Господу миров, всемилостивому и милосердному, Владыке Дня воздаяния!

Эти слова помогали ему сохранить рассудок, хотя бывали минуты, когда ему становилось все равно, умрет ли он. Он знал, что смерть где-то близко. Ла Валетт сдержал слово, придумав пытку, которая была во много раз хуже, чем повешение. Аша с трудом мог поверить, что какие-то две недели забрали у него столько сил. Весь ужас работы на стенах дополнялся недостатком еды и воды. Аша слабел с каждым днем. Он слышал о смерти Тургута и знал, что это неизбежно, но подтверждение смерти корсара повергло Ашу в глубокое уныние. Он переживал потерю близкого человека так же остро, как, он это точно знал, переживают войска султана утрату их гениального военачальника. Без него споры между Мустафой и Пияле скоро заглушат грохот пушек. Осада затянется навечно.

Положение Аши осложнялось отступничеством Ласкариса, чья помощь мальтийцам сильно контрастировала с его собственным упорным отказом взаимодействовать с христианами. Слух о нем быстро распространился по темницам и вдоль стен. Все охранники знали об Аша-реисе. Каждый старался добавить хворосту в его адский огонь, и удары плетьми сыпались на него гораздо чаще, чем на остальных. На стенах его загружали самой тяжелой работой. Ему плевали в лицо, писали в тарелку с его скудной порцией, которая и так всегда бывала меньше, чем у других. Над ним безбожно издевались, надеясь вызвать хотя бы малейшее неповиновение, чтобы поскорее прикончить его. Но Аша твердо решил не доставлять им такого удовольствия и сделать все, что в его силах, чтобы остаться в живых.

Однако еще бóльшая опасность исходила от жителей Биргу, чьи страдания за годы турецких опустошительных набегов Аша понимал, как никто другой. Подстрекаемые свежими воспоминаниями о судьбе форта Сант-Эльмо, бродячие шайки хватали пленников прямо со стен, закидывали их камнями или избивали до смерти, а потом тащили по улицам, где дети играли в кровавых лужах. Орден всячески поощрял такие набеги. Если мальтийское происхождение Аши и имело значение, то это выражалось лишь в том, что охранники не давали его на растерзание толпе, но лишь затем, чтобы подвергнуть его еще более изощренным пыткам на стенах.

Дверь с лязгом отворилась.

– Мусульманские свиньи, бегом к кормушке! – рявкнул охранник.

Пленники повскакивали и побежали во двор, где каждому выдали по миске жидкой похлебки, по крошечному кусочку хлеба и по стакану воды. Этого едва хватало, чтобы продержаться до полудня, не говоря уже о целом трудовом дне. Аша встал, а вот человек, с которым его соединяла цепь, алжирец по имени Махмуд, лишь застонал, не в силах пошевелиться.

– Хватит с меня этого безумия, – сказал он. – Я не пойду.

– У нас нет выбора, – ответил ему Аша.

– Выбор есть – смерть, и я с радостью приму ее.

– Если сейчас же не встанешь, смерть не заставит себя долго ждать. Поднимайся, а то останемся без еды!

Махмуд скрестил руки на груди и закрыл глаза. Аша потянул за цепь. Он был сильнее алжирца, но Махмуд повис на цепи мертвым грузом. Аша потащил его за собой.

Их заметил охранник.

– Вставай, свинья! – приказал он.

Но Махмуд решительно покачал головой. Охранник полоснул розгой ему по спине.

– Вставай, свинья! – повторил он.

Махмуд снова отказался. В воздухе мелькнул нож охранника, отрезав Махмуду половину уха. Тот пронзительно завопил и вскочил на ноги, прикрывая кровавое месиво рукой. Кто-то протянул ему лоскут хлопковой ткани, чтобы перевязать голову. Махмуд скулил, рыдал, ругался, но присоединился к рядам живых призраков, отправлявшихся работать на стенах.

Солнце как раз поднималось над идеально чистым небом, обещая еще один безупречно ясный день. Рабы шли вдоль укреплений над заливом Калкара-Крик. Аша высматривал Марию, зная, что она должна быть где-то там. И точно, у оружейного склада мелькнула фигура сестры. Точно рассчитав момент, она направилась в сторону шеренги гремящих цепями рабов. Быстрое движение ее руки, и вот Аша уже с ловкостью поймал хлеб, все еще теплый от ее прикосновения. Ему очень хотелось поговорить с ней, но приходилось довольствоваться молчаливым обменом улыбками, когда прошедшие годы таяли и их души на короткий миг вновь соединялись. Минуту спустя ее уже и след простыл. Иногда, работая на стенах, Аша видел, что она стоит на улице внизу и смотрит на него. Аше хотелось бы, чтобы она укрылась в каком-нибудь надежном месте, но он понимал, что безопасным это место все равно будет недолго. Ему казалось, что сестра выглядит исхудавшей, все более изнуренной и осунувшейся с каждым днем.

Ашу несколько утешала мысль о том, что следующий удар придется на Сенглеа, а не на Биргу. Но он знал, что, как только падет Сенглеа, настанет очередь Биргу. Стены города были высокими и крепкими, но и им не выдержать длительного непрерывного огня противника. Для Аши самым страшным кошмаром стало бы увидеть сестру мертвой на одной из городских улиц. Теперь он знал: такое легко может случиться и он никак не сможет защитить ее.

Прибыв на свой пост, они с Махмудом принялись за работу. Им предстояло заделать брешь в стене. По-прежнему прикованные друг к другу, они затаскивали мешки с песком и камнями на крутой уступ с развалинами, оставшимися от части стены после турецких обстрелов. Они тащили мешки по одному зараз, держась за концы с двух сторон и стараясь не оступиться. После нескольких шагов вверх кто-то неизменно срывался и соскальзывал обратно вниз. Всякий раз, как они падали, им доставалось розгами от надсмотрщика. Таким образом им удалось перетащить двадцать мешков. Наверху рабов ждали пять минут ужаса под непрерывным огнем турок, когда мешки оставалось поднять на самую вершину поврежденной стены.

Аша слышал, что турецкие стрелки – лучшие в мире. Теперь у него появилась возможность в этом убедиться. Разумеется, случались и блуждающие выстрелы, они несли с собой особую опасность, но большинство снарядов убивали сразу и наверняка. Часто стрелки выбирали определенное место на стене и производили выстрел из василиска, самый крупный из которых пробивал толщу земли в двадцать футов. Мгновение спустя раздавался следующий выстрел, на этот раз из пищали, установленной чуть дальше. Каждая новая пушка стреляла в цель под другим углом, чтобы в итоге причинить максимальное разрушение. Подобный процесс повторялся в выборочных местах вдоль всех укреплений. Пока стены методично уничтожались, другие орудия обстреливали города и форты, убивая случайных защитников и мирных жителей. Час за часом, день за днем турки ослабляли укрепления, чтобы их войска могли войти в город.

Аша и другие рабы, лишенные всякой защиты, проделывали бесконечную работу. Как только мешки оказывались наверху, турки тут же сбивали их новыми выстрелами. И не важно, что на стенах трудились военнопленные. Стрелкам приказали всячески препятствовать восстановлению стен и стрелять по всему, что движется. Гранитные снаряды летели с особым свистящим звуком, чуть заранее предупреждающим рабов. Заслышав его, они ложились на живот и пытались зарыться в обломки стены, прежде чем снаряд разлетится на множество острых кусочков. Опаснее были гладкие мраморные снаряды. Они подлетали бесшумно, отрывая ноги и головы, порой сбивая со стен людей, и все это без предупреждения.

Турецкие окопы все еще находились на некотором расстоянии. Когда они приблизятся и в дело смогут вступить аркебузиры, смерть будет подкарауливать рабов на стенах еще чаще. Аша проходил подготовку к войне с самими янычарами, и теперь они будут целиться в него из оружия, равного которому по меткости нет нигде в мире.

В турецкой командирской палатке Мустафа и его ага сверяли планы нападения, намеченного на следующий день. Перед каждым воином стояла своя задача, за исключением янычар: их держали в запасе, чтобы можно было воспользоваться любой слабостью в защите противника.

Хассем, наместник Алжира, терпеливо выслушал план Мустафы.

– Вижу, вы все тщательно продумали, – признал он. – Но если воины не проявят большего рвения, чем при взятии форта Сант-Эльмо, то этот план обречен на провал. Не могу себе представить, почему вы столько времени не могли взять столь посредственно укрепленный форт и почему победа стоила вам таких потерь. – Он решительно посмотрел в похолодевшие вдруг глаза старого генерала. – Если позволите, генерал, мои марокканцы покажут вашим воинам, как сражаются по-настоящему волевые люди.

Мустафа-паша натянуто улыбнулся:

– Блестящая идея! Мы поставим ваших людей в авангард нападения с суши, которым я поручаю командовать вам. Ваш лейтенант Канделисса возглавит атаку с моря. Пожалуйста, сообщите ему, что лодки для него уже готовы в Марсе. С нетерпением буду ждать вашей легкой победы.

Той ночью, как и всегда перед важным событием, звук молитвы окутал Великую гавань, словно густой туман.

15 июля

Фенсу кружился под водой, чувствуя, что ему отчаянно не хватает кислорода. Легкие горели, и он понимал, что не сможет побороть импульс сделать еще один вдох, на этот раз намного продолжительнее. Его лицо находилось всего в нескольких дюймах от лица турка, чьи волосы и длинная борода колыхались в подводном течении. Турецкий ныряльщик со всей силы замахнулся на Фенсу боевым топором, но запутался в сети, прикрепленной к одному из кольев подводного палисада, и удар смягчился водой. Топор лишь скользнул по плечу Фенсу, не причинив ему вреда.

Фенсу увернулся и, схватившись за сеть, нырнул поглубже. В ходе их первой схватки он выронил нож. Теперь он оказался по другую сторону сетки и одной рукой отчаянно тянул турка ко дну в ожесточенной борьбе за то, кто кого утопит первым.

Турок прорвал сеть и снова замахнулся. Изо рта у него шли пузыри. На этот раз ему удалось краем топора задеть плечо Фенсу. Вокруг них расплылось облачко крови. Фенсу почувствовал удар, но боли не ощутил. Легкие обожгло, Фенсу дернул руку турка вниз, одновременно с этим прижимая колени к груди. Потом резко притянул турка к себе, а ногами ударил его под сетью прямо в грудь. Изо рта у турка снова пошли пузыри, он в панике выпучил глаза. Фенсу почувствовал, как турок слабеет.

Фенсу снова ударил ногой. Пузырей стало больше, и турок наконец выпустил топор, начав опускаться ко дну. Турок перестал бороться, его руки и ноги свободно болтались, тело обмякло, и вскоре он исчез во тьме. Фенсу вынырнул на поверхность. Он жадно ловил ртом воздух, мышцы горели, как и легкие.

Первые турки появились еще до рассвета. Они отправили своих лучших пловцов в Сенглеа. Им пришлось преодолеть Френч-Крик шириной четыреста футов. Оружие и инструменты они держали в зубах, кое-что прикрепили себе на спину. Пловцы принялись яростно и проворно уничтожать палисад, чтобы расчистить путь для атаки с моря. Они рубили веревки и расшатывали колья, когда на них налетела первая волна мальтийцев. Среди них был и Фенсу, ковылявший на своей раненой ноге. Испанский солдат, не умеющий плавать, сунул ему в руку нож, и Фенсу с криком бросился в воду навстречу битве. И вот теперь он убил своего первого турка. И ему хотелось больше турецкой крови.

По всему водному фронту окрашенная кровью вода была взбаламучена людьми, борющимися за превосходство. Одни дрались под водой, другие на поверхности. Кто-то повис на кольях, свободной рукой размахивая оружием, а вокруг плавали противники, чьи клинки поблескивали над водой и рассекали воздух. На суше стрелки с обеих сторон воздерживались от ведения огня, опасаясь попасть в своих.

В разгар битвы туркам удалось подвести несколько маленьких лодок прямо к палисаду. На этих лодках они привезли анкерные крепления и мотки толстого троса, который обычно использовали для буксировки галер. Экипажи забросили крюки в воду и зацепили каркас палисада у самого дна. Пока вокруг них шла битва пловцов, они налегли на весла и поплыли обратно к берегу, разматывая за собой трос. Там, близ Коррадино, рабы принялись усиленно крутить лебедки, чтобы натянуть тросы и выдрать колья. Хотя турецким пловцам было далеко до мальтийцев, Фенсу видел, что их усилия увенчались успехом. Частично палисад расшатался, а частично и вовсе обвалился.

Фенсу пришлось дважды нырнуть, чтобы найти топор турка в песке. Подплыв к ближайшему тросу, он рубанул по нему. Трос оказался толщиной с его запястье. Даже с острым как бритва топором перерубить трос под водой представлялось едва ли возможным. Фенсу и пилил, и кромсал, трижды выныривал, чтобы вдохнуть кислорода. Наконец, как раз когда трос натянулся за счет лебедки, последние стренги оборвались, и трос лопнул.

Жадно вдохнув, Фенсу принялся за следующий. В тот же миг он заметил, что на него надвигается турецкий флот. Бесчисленные галеры на полном ходу приближались к нему со стороны Марсы. Целый лес весел вздымался над водой, качаясь вверх-вниз, продвигая вперед армаду, сияющую алыми одеждами, белыми тюрбанами и драгоценностями, при этом вооруженную луками и мушкетами, топорами и алебардами, саблями и пиками. На носу флагманского корабля гордо и храбро стоял имам, читая воинам главы из Корана.

Фенсу развернулся и на полной скорости поплыл к берегу. Он слышал, как со стен доносятся предупреждающие крики пловцам: выйти из воды! Кто не успел уплыть, тут же был поглощен приближающейся армадой.

Войдя во Френч-Крик, турецкие галеры распределились равномерно, чтобы начать осаду всего побережья Сенглеа сразу. В большинстве мест палисад еще держался, но кое-где разломался и частично провалился, позволяя кораблям пройти дальше.

Канделисса, алжирский командующий, обнаружив, что его собственная галера застряла, бесстрашно прыгнул с палубы и погрузился по плечи в воду, его одежда развевалась вокруг него. Его люди тоже попрыгали с кораблей вслед за ним. Одни с головой ушли под воду и поспешно вынырнули, отплевываясь. Их пороховое оружие и зажигательные смеси были испорчены безвозвратно. Другие запутались в сетях и пошли ко дну. Однако большинство оказалось на мелководье и смогло сохранить свое драгоценное оружие, держа его над головой. Они добрались до берега вброд, многие тащили за собой веревочные лестницы. Прячась за щитами, они двигались прямо навстречу затухающему огню, направленному на них со стен.

Оказавшись на берегу, Фенсу тяжело сел, прижавшись спиной к стене и согнувшись пополам от подступившей дурноты. Он откашлялся, изрыгнув из себя морскую воду. Топор задел мышцу на плече. Как и в случае с ногой, рана оказалась болезненной, но не опасной. Если его продолжат терзать по маленьким клочкам, как сейчас, он должен выдержать. Сняв с себя набедренную повязку – единственный доступный материал, – Фенсу протянул ее другому пловцу, и тот перевязал ему плечо. Жадно напившись из цистерны, Фенсу собрался с силами, встал, поборов накатившее на него головокружение, и поспешил к оконечности мыса Сенглеа, который атаковала основная масса турецких кораблей.

Одновременно с атакой с моря началось нападение с суши. Алжирские и турецкие войска под предводительством Хассема кинулись вниз по холмам в направлении форта Сант-Мишель, не обращая внимания на обстрел из пушек, разбивающий их ряды. Они принялись атаковать стены. Живые карабкались на убитых. Тысячи и тысячи солдат, все с воинственным криком. Западная и южная стороны Сенглеа оказались поглощены османским штурмом.

Кристиан накладывал повязку на глубокую рану на спине солдата, когда услышал через окно звонкий голос трубы, перекрывающий остальные звуки. Это был призыв, обращенный ко всему резерву плавсостава, срочно явиться на площадь. Для Кристиана – первый в его жизни призыв к бою. Кроме исключительных случаев, когда объявлялась всеобщая тревога, ему было предписано оставаться на посту в лазарете, латая раны солдат, пригодных для дальнейших сражений. Бросив инструменты, Кристиан выбежал на улицу, на ходу крикнув цирюльнику из гражданских, чтобы закончил обработку раны.

Его оружие хранилось во внутреннем дворе, всегда наготове. Руки Кристиана все еще были скользкими от крови, и ему понадобилась помощь пажа, чтобы облачиться в доспехи. Хотя жаркая броня весила более ста фунтов, она была тщательно подогнана под его фигуру и почти не стесняла движений. По дороге он нагнал Ромегаса и еще троих рыцарей, бежавших со своего поста возле тюрьмы для рабов. Каждая позиция, находящаяся вне прямого огня противника, выделила столько людей, сколько могла себе позволить.

Несколько мгновений спустя они уже протискивались сквозь толпу, пересекая понтонный мост, который проходил через залив Биргу и вел к центру полуострова Сенглеа. Большинство прибывших в качестве подкрепления воинов кинулись влево, на защиту форта Сант-Мишель, где его с земли атаковали восемь тысяч алжирцев и турок. Кристиан же побежал направо, к уступу на краю полуострова, куда пришелся основной удар с моря. Три тысячи солдат противника уже высадились на берег из лодок, при этом новые суда все продолжали прибывать. На обоих концах Сенглеа в стенах образовались бреши.

Рядом с ветряными мельницами взорвался пороховой склад. Кристиана сбило с ног. Он с трудом поднялся и побежал дальше, мимо лежащих людей – обожженных, оглушенных и умирающих. На стенах появились турецкие флаги. Добежав до стены, Кристиан посмотрел вниз, на берег, наводненный отрядами противника, устанавливающими все новые лестницы.

Среди рыцарей, побросавших свои аркебузы и швыряющих камни в осаждающих стену врагов, стоял обнаженный Фенсу. Женщины и дети со всего города заняли позиции у котлов с кипящей водой. Костры были разведены через каждые пару ярдов вдоль всех укреплений. Вместе они поднимали котлы и опрокидывали их на головы лезущих по лестницам и атакующих стены турок и алжирцев. Турки держались плотными рядами, значительно снижая эффективность таких примитивных защитных мер. В воздух летели горшки с горючей смесью, но вреда от них было меньше, чем обычно, поскольку с одежды врагов все еще стекала морская вода.

Кристиан оказался лицом к лицу с янычаром, добравшимся по лестнице до самого верха. Тот замахнулся мечом. Кристиан толкнул лестницу ногой, и турок полетел назад. На его место пришли другие. В основном шел рукопашный бой. Сцепившись в смертельной схватке, люди вместе падали вниз. Вдоль стен, словно переменчивый ветер, гулял дым. Пушечные ядра врезались в ряды солдат, убивая как мусульман, так и христиан. Грохот стоял неимоверный.

Час за часом отец Роберто, держа меч в одной руке, а распятие – в другой, переходил от одного поста к другому, выкрикивая слова поддержки солдатам, вдохновляя их на еще бо́льшие подвиги.

– Блаженны те, кто погибнет во имя Всевышнего, – говорил он. – Ибо написано, что перед именем Христа всякий должен преклонить колена как на небесах, так и на земле и под землей.

Мустафа-паша наблюдал за битвой со своего поста в Коррадино. Он видел, что линия защиты совсем истончилась, но пыталась удержать и южные, и западные стены Сенглеа под натиском многочисленной турецкой армии. Пияле-паша продолжал атаковать Биргу, чтобы прекратить поток подкреплений, идущих в Сенглеа. Мустафа видел, что победа наконец-то в его руках. Настало время задействовать припасенных как раз для такого случая янычар. Именно сейчас можно было переломить ход битвы. Он кивнул вестнику, и тут же раздался звук трубы. Десять галер, каждая с сотней янычар на борту, двинулись к мысу Сенглеа с тем, чтобы высадить людей у якорного крепления цепи, протянувшейся от залива Биргу до форта Сант-Анджело. Защитников было явно недостаточно, чтобы остановить их.

Укрывшись вместе со своими отрядами близ береговой линии у форта Сант-Анджело на позициях, еще не замеченных турками, шевалье Франсиско де Гираль увидел, как корабли надвигаются прямо на него. Он приказал зарядить пушки мешками с камнями, железными пластинами, кусочками цепей и металлическими шариками с острыми шипами. Пушки выкатили на огневые позиции. Не замечая их, галеры шли мимо.

Когда галеры были всего в двухстах ярдах от них, де Гираль отдал приказ открыть огонь. Батарея дала дружный оглушительный залп. Цепи пробивали грудную кость и застревали внутри тела. Пушки мгновенно перезарядили и выстрелили вновь.

Девять кораблей быстро затонули. Десятому удалось резко развернуться и направиться к побережью Шиберраса. Когда дым рассеялся, вода выглядела как кровавая пена. Сверху, над местом гибели девятисот янычар, плавал ковер из цветных тюрбанов и кафтанов. Если не считать воинов на десятом судне, никто не выжил.

Рьяные алжирцы Хассема снова и снова штурмовали форт Сант-Мишель, однако пушки защитников раз за разом разбивали их стройные ряды, не давая закрепиться на занятых позициях. Многочасовая атака наконец захлебнулась, и нападавшие начали в беспорядке отступать.

На уступе, где сражался Кристиан, атакующие заметили отступление своих от форта Сант-Мишель. Они тоже хотели отойти, но попали в ловушку на берегу, оставшись без флота и предоставленные самим себе под огнем пушек Сант-Анджело и батарей близ ветряных мельниц. Многие корабли оказались отрезаны от берега и были не в состоянии помочь отступающим.

Видя, что враг отходит, отряды, находившиеся внутри стен, двинулись вперед и затеяли кровавую бойню. Кристиан поспешил за ворота вместе с ними. Мимо него проносились мальтийские, испанские и греческие воины, исполненные ничем не сдерживаемой ярости. Среди них был и Фенсу, вооруженный топором и ятаганом, взятым у погибшего янычара. С криками «Это вам за форт Сант-Эльмо!» защитники Мальты накинулись на турок, рубя головы направо и налево, не беря пленных.

Одуревший от жары и усталости, Кристиан опустился на землю, ошеломленно глядя на страшную бойню. Пловцы начали систематично прочесывать гавань. Одни вытаскивали обломки на берег, другие раз за разом ныряли под воду. На борту затонувших кораблей обнаружился богатый провиант, в том числе масло, мед и изюм. Эти съестные припасы должны были поддержать силы атакующих, когда они захватят мыс полуострова. Рыбаки вылавливали тела янычар и снимали с них украшения, а также забирали оружие и монеты. Тела шли ко дну, тела плавали устрашающим грузом войны.

Битва завершилась к полудню. Вдоль берега и оврагов Сенглеа лежали три тысячи погибших алжирцев и турок. Внутри городских стен были убиты двести пятьдесят защитников, среди них – сын вице-короля Сицилии. Сотни людей получили ранения.

Взглянув на разбросанных по всему скалистому берегу мертвецов, Кристиан закрыл глаза. Он вдыхал запах дыма и крови, вокруг стонали раненые. Он попытался встать, чтобы оказать им помощь, но снова опустился на землю. Губы пересохли, но сил на то, чтобы проползти двадцать футов до столь необходимой ему воды, не было.

Он вдруг осознал, что у него весь бок липкий от крови. Отстегнув доспехи, Кристиан увидел белый кончик кости рядом с бедром. Он понятия не имел, когда это произошло. Боли он не чувствовал. Кровотечение почти прекратилось. Он внимательно осмотрел рану, как будто тело принадлежало не ему, а кому-то другому. Ничего страшного. Почти у каждого мужчины и у каждой женщины, кого он видел за последние несколько часов, были ранения посерьезнее. Кристиан машинально заткнул рану куском пропитанной потом ткани.

Над ним нависла тень. Подняв глаза, он увидел отца Роберто, лицо которого было покрыто запекшейся кровью из раны на голове. Как священник, он вообще не должен был брать в руки оружие, однако его меч поблескивал пятнами, свидетельствующими о ратных подвигах.

– Светлейший де Врис, – произнес он, и в его глазах сверкнул победный огонек, – сегодня мы выполнили волю Господню.

– Правда? – спросил Кристиан, глядя на него затуманенным взором.

– По крайней мере, можем себя этим утешать. А теперь позвольте мне помочь доктору, чтобы он мог помочь остальным.

С этими словами отец Роберто взял Кристиана за руку и помог ему подняться на ноги. Он был так же слаб, как и Кристиан. Невероятным усилием воли поддерживая друг друга, они побрели в Биргу.

Мустафа-паша был удручен масштабом потерь, однако настроен решительно. Осада – дело долгое, кровопролитное и сложное. На одного защитника тут должно приходиться по меньшей мере пятеро атакующих. Если при атаке на Сенглеа и была допущена ошибка, помимо легкомысленного безразличия Хассема к храбрости и решительности рыцарей, то она заключалась в том, что полуостров недостаточно ослабили артиллерией заранее. Мустафа отбросил идею еще одного нападения с моря. Его людей можно было гораздо эффективнее использовать на суше.

Мустафа решил выждать время. Пусть пока работают пушки – медленно, но верно. Когда стена будет основательно разрушена, когда достаточное количество домов внутри превратится в пыль, когда оставшимся в живых защитникам негде будет спрятаться, кроме как под грудой мертвецов, тогда можно начинать новую массированную атаку на Сенглеа и Биргу. Канделиссе, храбро, хотя и без особого успеха возглавившему морскую атаку, было поручено командование судами, поддерживающими блокаду, а адмирал Пияле-паша, в отсутствие морских сражений, должен был подготовить сухопутные силы к атаке на Биргу.

Рабам дали задание перетянуть флот через Шиберрас обратно в гавань Марсамшетт, а инженеры усиленно трудились над восстановлением огневых позиций. От высот Сальвадора до береговой линии Калкара-Крик, прямо напротив Биргу, были прорыты траншеи, чтобы снайперам было где спрятаться. А на высотах над ними сформировали новые огневые точки. Пушки с Шиберраса, в том числе из руин форта Сант-Эльмо, перетащили на новые позиции для более эффективной атаки на Биргу и форт Сант-Анджело. На Гэллоус-Пойнт пушки уже были расставлены Тургутом, а на холмы Санта-Маргерита и Коррадино, расположенные в глубине острова, новые орудия доставляли ежедневно.

Железная хватка Мустафы беспрестанно сжималась, подкрепляемая бесконечными поставками артиллерии. Его пушки начали самый мощный обстрел за все время осады, небеса наполнились турецким громом. Два небольших полуострова с их фортами и городами оказались отрезаны от внешнего мира, стены и дома терпели удары практически со всех сторон.

Задняя стена лазарета была проломлена. Операционные перенесли в переднюю часть здания, с противоположной от залива стороны. Работая, Кристиан ощущал, как содрогаются стены. Пыль падала на его пациентов, а под рушащимися стенами гибли люди. Внутри лазарета было много мест, где можно было взглянуть вверх и увидеть небо. Всякий раз, как он это делал, Кристиан думал о Марии, каково ей там, снаружи.

Стены и дома Биргу засыпало градом из гранита, мрамора и железа. Снаряды насквозь пробивали крыши, с грохотом колотили по узким улочкам. Они несли смерть без предупреждения. На улицах больше не осталось безопасных мест. Люди перебегали от одного укрытия к другому, пытаясь спрятаться от невидимого кошмара, падающего на них с небес.

Тяжелее всего пришлось укреплениям, защищающим город с суши. Стрелки направили основной огонь на пост Кастилии на южном конце Биргу, а также на форт Сант-Мишель у подножия Сенглеа. Пыль от разбиваемых вдребезги укреплений удушливым одеялом висела над Великой гаванью. И под этим серым покровом защитники упорно пытались восстановить разрушенное.

Аша плелся к посту Англии, где ему предстояло провести весь день, работая в паре с новым компаньоном, костлявым анатолийцем по имени Абдулла. Махмуд был убит пулей от аркебузы. Каждый из пяти рабов, с кем Аше довелось работать, жаловался больше предыдущих, и Абдулла не стал исключением.

Когда охранник объявил передышку, Аша услышал раскатистый голос Ромегаса:

– А, великий Аша-реис! Пришел украсить наши скромные ряды.

Ромегас спрыгнул со стены, где осматривал повреждения. На его лице сияла широкая улыбка. Артиллерийский огонь не только не смущал его, напротив, он, казалось, получал от него удовольствие, подпитываясь энергией от ярости турок. Нормальные люди прятались, когда рядом сыпались снаряды. А Ромегас стоял, гордо выпрямившись, словно под летним дождем.

Он выкрикнул какие-то распоряжения надсмотрщику, и тот начал распределять работу между рабами: кто-то таскал камни, кто-то мешки, другие работали кирками и лопатами. Работа по укреплению внешних стен стала слишком рискованной для гражданского населения. Отныне по указу ла Валетта для этих целей использовались только рабы. За две короткие недели уже погибли сотни человек.

Ромегасу пришлось повысить голос, чтобы Аша его услышал. Мыслями он, очевидно, был далеко отсюда, в море, а потому обращался к Аше как к капитану:

– Скажи мне, Аша-реис, твой корабль настолько же крепок, насколько красив? Кто его построил? Я собираюсь оставить его себе, когда выгоню остальные турецкие суда. Должен признаться, во время нашей последней встречи я был впечатлен его скоростью и маневренностью. Мой корабль, конечно, тоже хорош, но за счет мастерства капитана, а не формы киля.

Аша повернулся, чтобы посмотреть ему в глаза. Абдулла молча метал яростные взгляды в одного из главных врагов ислама, стоявшего перед ними.

– Мой корабль даже лучше, чем ты думаешь. И я обязательно буду на борту, когда ты попытаешься захватить его, и на этот раз мы сманеврируем так быстро, что тебе мало не покажется. В прошлый раз почти так и получилось.

– Какие угрозы от человека, закованного в цепи! – рассмеялся Ромегас. – Вижу, ваши пушки теперь всего в трехстах футах отсюда. Надеюсь, мне повезет увидеть, как ты погибнешь от рук собственных стрелков. Возможно даже, твой убийца окажется с твоего же корабля.

– Не получится, – ответил Аша. – Сначала я должен убить тебя. Я задолжал тебе смерть, и ты ее получишь. Сними с меня цепи и дай мне в руки меч, зачем откладывать поединок в долгий ящик.

Взгляд Ромегаса оживился.

– При других обстоятельствах я был бы рад скрестить с тобой клинки, но сейчас мне есть с кем свести счеты и помимо тебя, – сказал он. – Слушай, мы ведь с тобой оба люди моря. Твоя ненависть ко мне не знает границ, а ведь я такой добросердечный человек. Ты говоришь, что задолжал мне смерть. Это потому, что мореплаватель из меня получился лучше, чем из тебя, или потому, что я лучше выгляжу?

Его смех прогремел, словно пушечный выстрел. Но Аша не улыбнулся:

– Ты причинил смерть близкому мне человеку. Женщине.

Ромегас вскинул брови.

– У меня нет привычки убивать женщин, – честно ответил он. – Кто она?

– Она была рабыней на корабле, принадлежавшем Кызляр-аге и Эль-Хаджи Фаруку. Судно направлялось из Стамбула в Алжир. Галиот. Близ Лесбоса.

– Как же, помню-помню! Пять судов, неплохая добыча. Один потонул – снаряд попал в бочку с порохом. Как ты понимаешь, я не хотел. В трюме было полно шелка. Как и любой человек, я страшно сожалел о такой потере.

– Она находилась на борту. Говорили, что ты и пальцем не пошевелил для того, чтобы спасти тонувших.

– Неправильно говорят. Многих убило взрывом, но некоторых нам удалось выловить из воды. Разумеется, в основном солдат, которых мы посадили на весла. Но были там и женщины, и даже пара старых тучных евнухов. Возможно, среди них была и твоя женщина. Если нет, ее жизнь оборвалась не из-за меня. Такова воля Господа, забравшего этот корабль.

Аша поднял закованные в цепи руки, пальцем провел от виска к щеке.

– У нее был шрам, вот тут, – произнес он.

– Помню ее, – кивнул Ромегас. – Несмотря на шрам, она была прекрасна. Но она тогда не умерла, Аша-реис. И когда я оставлял ее на острове Закинф, она тоже была жива. Честно говоря, меня расстраивает то, что ты был обо мне столь плохого мнения. Как ты мог подумать, что я брошу такую красотку умирать? – Последние слова он сопроводил театральной мимикой.

Аша стоял пораженный, не зная, что сказать.

– Значит, ты ее продал?

– Конечно нет. Она была христианкой. Я оставил ее и остальных в следующем порту, когда мы отплывали. Всем им была предоставлена свобода, как они и хотели. Лишь такой варвар, как ты, мог поступить иначе. – Он указал куда-то на стену. – А теперь, увы, вот твой штурвал на сегодня, Аша-реис. Вперед, прямо по курсу. Берегись штормов и бери себе любых пленников, каких захочешь. – Снова громко рассмеявшись, Ромегас поспешно удалился.

Аша молча смотрел ему вслед, не обращая внимания на ворчание Абдуллы. Лишь плеть надзирателя привела его в чувство, и он снова принялся за работу. Двигался он как в тумане. Может ли Ромегас лгать?

Но какой резон ему врать? Ромегас в любом случае считал, что дни Аши сочтены, и по его выражению лица видно было, что он говорит правду. Аша еле сдержался, чтобы не упасть на колени в молитве.

Слава Аллаху, она жива!

Аша двигался машинально, мысли бешено крутились в голове. Они с Абдуллой перетащили мешок с камнями, потом еще один. В основание стены прямо рядом с ними ударил снаряд. Ядро в триста фунтов, выпущенное одной из самых крупных пищалей. Земля задрожала у них под ногами. Аша и все, кто стоял рядом, упали на живот. Облако пыли распространилось на двадцать футов вокруг. Аша заставил себя подняться на колени. Выплюнул песок вместе с обломком зуба. Абдулла держался за ушибленное плечо, непристойно бранясь.

И Аша вдруг осознал, что грохот снарядов теперь звучал намного страшнее, чем парой часов ранее. Он очень хотел жить. Он не верил, что Аллах привел его сюда только для того, чтобы умереть на крепостных стенах, но каждый опасный миг, когда жизнь оказывалась на волоске, испытывал его веру на прочность. Аша горячо молился Аллаху, умоляя, чтобы Он уделил особое внимание его случаю.

Она уехала домой, в Бриндизи. Нет, не в Бриндизи. Туда бы она ни за что не хотела попасть. Однажды она призналась мне, куда бы отправилась, будь она свободна. А она теперь свободна! Алиса жива! Я точно знаю!

После обеда его нашла Мария. Она искала брата вдоль всех стен, когда обнаружила, что Нико нет на посту Кастилии, где в последние недели работала его бригада. Охранник не подпускал ее близко. Она стояла в проеме мощной каменной арки, ожидая, когда можно будет подойти ближе к брату. Заметив ее, Аша кивнул ей, чтобы уходила. Слишком опасно было здесь находиться. Но Мария думала лишь о том, как передать ему дневную порцию хлеба.

Стоя прикованным к стене и к другому узнику, практически обреченным на верную смерть, Аша испытывал лишь ликование.

– Она жива! – крикнул он, сам не осознавая, что делает.

Охранник взглянул сначала на него, потом в ту сторону, куда он кричал.

Мария непонимающе смотрела на Ашу.

– Кто? – крикнула она в ответ.

Аша громко рассмеялся. Разумеется, он рассказывал ей об Алисе в письмах, которые сжег много лет назад.

– Алиса! – сказал он. – Когда-нибудь я тебе все объясню. А теперь иди отсюда, хорошо?

Охранник пригрозил ей кулаком. Мария помахала рукой и поспешила уйти. Аше хотелось, чтобы сестра больше не приходила, но он знал, что она все равно появится снова.

Остаток дня пролетел быстро, почти весело в размышлениях о новых гранях мира. При этом Аша по-прежнему замечал каждый выстрел, опасаясь, что следующий может оказаться последним.

Но когда роковой выстрел все же случился, Аша, как это ни странно, даже не услышал его.

Снаряд ударил в стену под острым углом, отскочил вверх, в самый угол стены, и разлетелся на три части. Один из обломков попал в Абдуллу. Цепь, соединявшая двух рабов, резко дернулась, и Аша полетел вниз. Он упал лицом в землю рядом с внутренней стеной, некоторое время полежал не двигаясь, потом открыл глаза, затем встал на колени, откашливаясь в желтую удушающую пыль. От Абдуллы ничего не осталось, кроме правой ноги, по-прежнему пристегнутой к цепи, и небольшой части торса. Остальное унесло ядро.

Аша слышал стоны находящихся поблизости людей. Некоторые рабы медленно поднимались на ноги. Другие лежали, раненые или убитые. Несколько человек совершенно не пострадали. Надзиратель лежал на спине. Он был жив, но стонал и держался за голову. Увидев надзирателя, Аша тут же понял, что момент настал. Он вскочил и принялся пробираться через развалины, таща останки Абдуллы за собой. Аша спешил к поврежденной части стены, чтобы перелезть через нее, перебежать узкий причал и прыгнуть в Калкара-Крик. Как только его заметят турецкие стрелки, они откроют огонь. Шансов немного, но другой возможности не будет.

Он споткнулся и упал. Нога Абдуллы застряла между камнями. Аша подобрал останки товарища, засунул их под мышку и побежал что есть мочи вверх по холму. Он ожидал, что сзади раздадутся крики, выстрелы из аркебуз и свист пуль. Вместо этого он услышал лишь подбадривающие возгласы других пленников.

Аша рискнул оглянуться. Надзиратель по-прежнему лежал на земле, пытаясь приподняться на локте. Аша понял, что успеет перемахнуть через стену, прежде чем в голове у охранника прояснится.

Все получится.

Он уже почти достиг вершины холма, когда василиск выстрелил снова. Стрелки знали свое дело, ядро попало ровно туда, куда они целились, – в то место, где уже и так шло разрушение. Массивный снаряд поднял новый шквал обломков. Один из них попал Аше точно в висок, и Аша упал без сознания.

Той ночью, израненный и окровавленный, но живой, Аша очнулся в тюрьме для рабов, пристегнутый к новому напарнику.

– Нам следует оставить Мальту, ваше превосходительство, – сказал дон Альфредо, один из советников вице-короля в Мессине. – Турецкие силы слишком многочисленны. Не стоит рисковать.

– Рисковать! Но это низко! – возразил Джиан Андреа Дориа. – Мы дали священный обет прийти к ним на помощь!

Такой спор разгорелся за обедом, пока вице-король и двое его гостей наслаждались телятиной и жарким из фазана. Сам вице-король не спешил принимать то или иное решение, надеясь, что ситуация на Мальте как-нибудь разрешится сама собой и ему не придется жертвовать монаршими кораблями и людьми. Он, конечно, собирался вступить в бой, ведь его собственный сын находился на Мальте, но только в случае, если у него будет достаточно людей и оружия, чтобы гарантировать победу. Несмотря на бесконечные препятствия, он медленно, но верно подтягивал силы. Флот был уничтожен у Джербы. Арсеналы Барселоны и Малаги работали на полную мощность, повсюду были разосланы запросы о помощи, но до сих пор удалось собрать вдвое меньше галер, чем ему хотелось бы.

Пока казалось, что ничего не делается, что Мальте суждено засохнуть на ветке безразличия и забвения.

– Кто пришел к ним на помощь на Родосе? – спросил дон Альфредо, настаивая на своем. – Ни одна христианская страна этого не сделала. В конце концов, имело ли это хоть какое-то значение? И почему это так важно сейчас? Рыцари ордена Святого Иоанна – самонадеянные спесивцы, презираемые всеми королевскими дворами Европы. Они не дают присягу ни Филиппу, ни другому монарху. Почему мы должны ради них разбрасываться нашими жизнями и кораблями?

Дориа стукнул кулаком по столу, опрокинув кубок:

– Потому что их дело – и наше дело тоже. Ты просто злишься из-за того, что твоего сына не приняли в орден!

– Я оскорблен вашими грязными наветами, сир! – резко ответил дон Альфредо. – Единственное, что важно для меня, – это чтобы ла Валетт и его орден сами накрыли на стол. Пусть они примут условия осады, предложенные турками, а мы придем и отобедаем на готовом!

– Превосходно! – Дориа встал. – Тогда я сам возьму три галеры за свой счет. Дайте мне солдат и гребцов-христиан, пообещайте отпустить их на свободу, если будут отважно сражаться. Я отправляюсь помогать ла Валетту.

Дон Гарсия задумался над щедрым предложением, но решил, что не сможет обойтись без итальянского адмирала. Вместо этого он предпочел отправить на Мальту три других корабля, два из которых принадлежали ордену, укомплектовав их присланными папой римским войсками. Силы невеликие, но все же кое-что. А тем временем Дориа, как сказал вице-король, может сгруппировать других людей и корабли.

Три галеры не смогли прорвать турецкую блокаду и вернулись на Сицилию. Вице-король написал еще одно письмо, которое отправил с небольшим судном на Мальту.

Проявите терпение. С нашей стороны делается все возможное.

Глава 42

1 августа

Турки пришли в мае, а сейчас уже шел август. Для Фенсу, Марии, Елены, Моисея и других граждан, запертых в стенах Биргу и Сенглеа, единственным способом отвлечься от ужасов войны был тяжелый труд. Даже под артиллерийским огнем, разбивающим укрепления в пыль, женщины и дети часто выходили на работу еще до рассвета.

В течение дня они восстанавливали внутренние стены. А после наступления темноты изготавливали зажигательные боеприпасы в тесных помещениях под землей.

Огонь оказался самым действенным средством от турок. Помимо зажигательных снарядов в глиняных горшках, огненных обручей и огневых труб, делали они и огненные мешки, пропитанные смолой. Их набивали смесью хлопка и пороха для длительного горения. Даже пули для аркебуз смазывали свиным жиром. После выстрела пули продолжали гореть, поджигая одежду, волосы и даже кожу. Работали в жарком вонючем помещении, рискуя здоровьем и жизнью. Такие цеха располагались в разных местах вокруг обоих городов. Помогали и стар и млад.

Пятилетний Моисей был одним из посыльных. Он носил готовые изделия к городским стенам. Елена всякий раз с замиранием сердца ждала его возвращения. При этом она понимала, что это все же лучше, чем наполнять горшки зажигательной смесью, ведь иногда они взрывались в руках тех, кто их изготавливал. Моисей посмеивался над ее беспокойством.

– Я же мужчина, мама, – говорил он. – Я бегаю быстрее, чем они стреляют.

После работы наступали долгие, жуткие ночные часы, когда людям не оставалось ничего другого, кроме как, прижавшись друг к другу, молиться или пытаться уснуть под звуки снарядов, ударяющихся о каменные стены, и каждый из них мог оказаться роковым. Из-за грохота, жары и страха спать было практически невозможно.

К такой бомбардировке, когда час за часом днем и ночью огромные пушки буквально съедали каменные укрепления Биргу и Сенглеа, нельзя было привыкнуть. Мелкая желтая пыль заслоняла солнце. Люди кашляли и плевались. Пыль окрашивала их пищу, облепляла язык и разъедала глаза, тонкой пленкой ложилась на воду, придавая ей кисловатый металлический привкус. Земля постоянно дрожала под ногами. Эти люди были свидетелями медленной агонии форта Сант-Эльмо. Теперь оставалось лишь ждать, когда турки разрушат стены и вокруг них. Беспощадность, с которой велись обстрелы, упорство и настойчивость стрелков добавляли страха и ощущения безысходности. Даже простые жители научились различать орудия по голосам, могли отличить пищаль от василиска. Они на слух определяли неумолимые ритмы огня. Если тишина длилась больше пары секунд, в животе закручивался тревожный узел, – возможно, оголтелые турки готовились запустить новый огневой шквал.

Иногда Мария видела Кристиана, обычно издалека, во время атаки, когда он выходил из лазарета. Они постоянно как будто спешили в противоположные стороны, не имея возможности остановиться, постоять рядом хотя бы несколько драгоценных секунд. Приходилось довольствоваться беглыми взглядами. Нико она видела чаще, он по-прежнему трудился в своем аду на стенах, совершенно беззащитный. Беспокойство за них обоих угнетало Марию гораздо больше, чем турецкая артиллерия. Бывали минуты, когда она мечтала о мгновенной смерти, чтобы ей не пришлось постепенно угасать над ними.

Однажды поздним вечером Фенсу проскользнул с улицы в дом Луки. Теперь он редко тут появлялся, проводя почти все время на крепостном валу. По ночам обстрелы со стороны турок только усиливались. Враг старался нащупать слабые места в обороне.

Из-под стола высунулся Моисей, перепачканный с головы до пят.

– Дядя Фенсу! – закричал он.

Фенсу подкинул его к потолку и перевернул в воздухе. Поставив мальчика на пол, он потер у него за ухом и волшебным образом наколдовал апи.

Моисей схватил угощение с его ладони и быстро проглотил.

– Я знаю этот фокус, – похвастался он, облизывая губы.

– Ну тогда повтори, – сказал Фенсу.

Наклонившись над мальчиком, он ждал.

– Не могу, – признался Моисей. – У меня нет апи.

Фенсу взъерошил ему волосы и развязал мешок:

– Но у меня есть больше еды.

Мешок оказался полон настоящих сокровищ: восемь редисок, сморщенных от времени, но вполне съедобных, увесистый кусок сыра с Гоцо, завернутые в тряпочку миндальные орешки и шесть вареных яиц. Все присутствующие за время осады успели устать от сухарей и теперь с любопытством смотрели на щедрые дары, предпочитая не спрашивать Фенсу, откуда он все это взял. Фенсу обладал удивительными талантами. Рядом упал снаряд, с потолка посыпалась пыль, но никто даже внимания на это не обратил.

В доме по-прежнему жили другие семьи, но Мария отгородила импровизированной занавеской небольшой уголок на кухне, рядом с входной дверью, чтобы создать хоть какое-то ощущение своего собственного, спокойного и уютного пространства. Укрытием им служил массивный кухонный стол. И вот теперь она задернула занавеску, они уселись в круг на полу и принялись за еду.

Фенсу делился новостями с городской стены, и они были неутешительные.

– Мы видим, что турки готовятся, – сказал он. – Их траншеи все ближе, а сегодня ночью они собрались на холмах. Говорят, на завтра назначено общее нападение.

Елена с Марией переглянулись. Атак на Биргу еще не было.

– Вы будете нужны на стенах, – добавил Фенсу.

После ужина Елена достала свою новую тростниковую флейту. Цимбалы, на которых она так красиво играла раньше, остались в пещере. А флейту она подобрала, когда та выпала из кармана генуэзского солдата, которого Елена помогала перетаскивать к месту захоронения. Инструмент оказался несложным, и Елена быстро выучилась на нем играть, почти не фальшивя. Мария и Фенсу подхватили Моисея за руки и принялись кружить и вертеть его. Моисей визжал от восторга, и даже Фенсу не мог скрыть улыбки.

После этого Моисей с Фенсу сидели под столом и придумывали игры с камешками – единственным доступным материалом. Комнату наполняли чудесные звуки детского смеха.

– Как приятно слышать его смех, – сказала Елена, наблюдая за сыном. – Я беспокоюсь, что он совсем разучится смеяться.

– Он бы смеялся сколько угодно, если бы ушли турки. Вот увидишь, как только это произойдет, на его лице тут же заиграет улыбка. Может быть, заплатим Лукреции, чтобы они исчезли?

– Интересно, что с ней стало? – хихикнула Елена. – Наверное, прячется в Мдине, накладывает там свои заклятия! – Она сыграла короткую печальную мелодию. – А мы не сможем отправить туда Моисея?

– В Мдину?

– Ее не обстреливают. Там Моисей был бы в безопасности.

– Ненадолго, – возразила Мария и тут же пожалела, так как всегда старалась подбадривать друзей, хотя с каждым днем это становилось все сложнее.

Елена поднесла флейту к губам, но играть не смогла. Она плакала. В последнее время с ней такое часто случалось: она то веселилась и храбрилась, то вдруг начинала плакать. И не только с ней. Мария обняла подругу, и так они сидели и слушали сказку, которую Фенсу рассказывал Моисею, пока тот дремал у него на коленях.

На следующее утро они проснулись от самой мощной за всю осаду бомбардировки. Чувствовалось, что враг испытывает нестерпимую ярость, а значит, вот-вот начнется штурм. Елена велела Моисею весь день оставаться дома.

– Но я должен помочь с обручами, – захныкал он.

– Оставайся здесь! – повторила Елена, и они с Марией кинулись на оборону стен у поста Кастилии; со всех концов Биргу к стенам сбегались женщины и дети постарше.

К полудню пушки стихли.

Оторвавшись от работы, Мария подняла глаза, и от увиденного у нее захватило дух. На холмах над Биргу словно раскинулся гигантский ковер; тысячи турок в ярких одеждах с боевым кличем бросились в атаку, напирая на стены. Справа от Марии то же самое происходило вокруг Сенглеа, где на защитников нападала еще более многочисленная армия турок. Это было жуткое зрелище из звука и шелка, из дыма и дикой ярости. Солдаты на стене спустили на атакующих убийственное огненное покрывало, используя зажигательные снаряды и пушки, заряженные шрапнелью, которая отрезала от стройных вражеских рядов кровавые полоски. Это напомнило Марии, как на пляже она пыталась рукой задержать прибой. Подобно волне, турки просто обходили раненых и убитых, тут же заполняя пробелы новыми людьми.

Мария подбрасывала дрова и хворост в костры, над которыми в котлах кипели вода и масло, а Елена подносила ведра с нагретым маслом и разливала его в глиняные горшки. Потом бежала к лестнице, откуда ей передавали новые ведра с маслом.

– Помогите мне! – крикнул испанец, которому было никак не сладить с тяжелым горшком.

Используя свои юбки в качестве прихватов, Мария с Еленой помогли ему опрокинуть горшок над стеной. Мария обожгла руки. Она не видела, что стало с карабкавшимися по лестнице турками, но слышала их крики. Ей в ноздри ударил запах горелого мяса.

Некоторые солдаты подгоняли и метали зажигательные снаряды, другие сыпали градом огня из аркебуз. Стена изрыгала огонь и дым, подобно вулкану, во все стороны летели стрелы. Пытаясь не обращать внимания на шум, дым и вонь, Мария бегала, пригнувшись, позади солдат, стараясь выполнять свою работу и в то же время никому не мешать.

Но не все женщины были такими робкими. Некоторые вставали на цыпочки прямо на крепостной стене, коренастые женщины в черных платьях и барнузах, и бесстрашно бросали камни в тюрбаны и задранные головы, выкрикивая проклятия и молитвы. Одну из них убило прямо перед носом у Елены. Елена с Марией оттащили ее с дороги за ноги. Обессилев, они присели у тела, собираясь с силами и мыслями. Если бы в прошлой жизни их спросили, каким они представляют себе ад, они не смогли бы додуматься до тех сцен, что наблюдали этим вечером.

Рыцари привели к стенам свои войска. Они выкрикивали распоряжения, пытаясь внести порядок во всеобщий хаос. Сигналы передавались с помощью труб, смысл их был понятен лишь солдатам. Прямо перед Марией со стены спрыгнул янычар, за ним еще один. Их тут же застрелили, но позади них уже виднелись концы приставных лестниц и острия пик, слышались лязг оружия и крики на турецком и арабском.

Мария тащила три заряженных арбалета из пункта перевооружения к лестнице и вдруг остановилась как вкопанная. Вся улица была заполнена людьми, солдатами и гражданскими, снующими туда-сюда и выполняющими тысячи поручений. Джулио Сальваго толкал тачку, нагруженную тяжелыми мешками. Она проследила за ним, сама стараясь оставаться в тени. Недалеко от улицы, ведущей к дворцу, тачка перевернулась, и все мешки рассыпались.

На лбу у Сальваго выступили капельки пота, пока он пытался собрать мешки. Он поднял тачку и закинул в нее первый мешок, потом следующий, все время придерживая поклажу рукой, как будто приготовившись снова ловить ее.

Звуки битвы отошли на второй план сознания Марии. Она смотрела на него, и в висках у нее стучала кровь. Она знала, что может убить его прямо здесь и сейчас, в присутствии сотни человек, и никто никогда не узнает. Все куда-то бежали, занятые своей работой, не обращая внимания ни на что вокруг. Мария положила два арбалета на землю. Опершись о столб, она прицелилась ему в спину, затем слегка подняла прицел, метясь в голову. Достаточно легкого движения пальца, и стрела полетит в цель. Он упадет на землю, один из десятка трупов, никем не замеченный и не оплакиваемый. Она вспомнила Якобуса, который несколько лет назад вот так же целился из арбалета. Вспомнила подземную тюрьму и его крики, которые по-прежнему мучили ее во сне. Вспомнила все злоключения, которые долгие годы причинял ей этот человек. А еще она подумала о том, какие надругательства придется вытерпеть Нико, когда он предстанет перед судом Сальваго после окончания осады. Ее руки дрожали. Мария сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

За Якобуса. За Нико. За меня.

Рыдая от отчаяния и душевной боли, она опустила оружие. Она не могла выстрелить.

Подобрав все мешки, Сальваго двинулся в путь. Он свернул на следующую улицу и исчез из виду. Чувствуя себя опустошенной, Мария выдохнула и вернулась на крепостную стену.

После этого наступление длилось еще два часа. В общей сложности – шесть. Какой бы ни была свирепой атака на Биргу, основной удар принял на себя форт Сант-Мишель. К вечеру рвы перед городом и фортом были заполнены трупами. Внутри крепостных стен раненых тащили в лазарет мимо груды мертвых тел.

Мария ненавидела себя. В этот день тысячи чужих людей поубивали друг друга, и все это происходило у нее на глазах, а она не смогла заставить себя убить единственного человека, который, она точно знала, заслуживал смерти, человека, которому она желала смерти больше всего на свете. Ее остановило не великодушие и не мораль. Она сама не знала что.

Ситуация в лазарете сложилась катастрофическая. Не хватало лекарств и бинтов. Много складов было уничтожено при обстрелах. По коридорам было не пройти. Каждый клочок, свободный от обломков, был занят раненым, и новые пули, пробивавшие ближайшую к заливу Калкара-Крик стену, время от времени убивали пациентов. Обержи были переполнены, и даже частные дома были обустроены для приема раненых.

Кристиан работал за гранью изнеможения, работал, пока в глазах не начинало двоиться. Несмотря на жару и высокую влажность, он постоянно носил доспехи, чтобы не терять ни секунды во время всеобщего призыва на крепостные стены. Такие призывы раздавались все чаще.

Почти каждый человек в Биргу и Сенглеа имел то или иное ранение. Кристиан осматривал только самых тяжелых. Он ампутировал конечности и вправлял переломы со смещением. Он извлекал осколки из глаз и стрелы из самых разных частей тела. Как только уносили одного пациента, на его месте тут же появлялся следующий. Битва размыла фокус и затуманила взор. Его руки летали над кровавым месивом. Тяжелее всего было работать с ранеными, которые находились в сознании. Обычно их помогали удерживать двое ассистентов, но иногда им приходилось убегать на огневые точки и оставлять его в одиночестве. Кристиан освоил новую технику: он нажимал на сонную артерию, и сознание отключалось из-за недостатка прилива кислорода к мозгу. Если он делал все правильно, эффект длился до пяти-шести минут. За это время либо он успевал закончить, либо пациент – скончаться.

Чаще всего раненым приходилось переносить все процедуры в полном сознании. Кристиан уже привык к жутким крикам, зная, что если человек молчит, значит его шансы на выживание невелики. При этом за месяцы осады звуки, доносившиеся из операционной, часто были более пугающими и почти такими же громкими, как турецкая артиллерия. Они разрывали сердце даже самым хладнокровным солдатам.

Кристиану довелось оказывать помощь Бартоломью, своему пажу. Мальчишка целыми днями защищал городские стены. Он поймал в воздухе занесенный над ним ятаган. Два пальца оторвало полностью, третий и четвертый висели кусками костей и сухожилий. Все время, пока Кристиан работал, парень пытался смеяться и шутить. Он говорил о соколиной охоте, задавал Кристиану вопросы, чтобы не думать о том, что доктор делает с его рукой.

– Я бы хотел научиться, сир. Вы ведь меня научите?

– С удовольствием, но тебе следует быть осторожнее с холодным оружием, – мягко улыбнувшись, ответил Кристиан. – Сокол должен куда-то приземляться.

Бартоломью смущенно улыбнулся в ответ, его лоб был покрыт испариной.

– Клинок предназначался для моей шеи, сир, – весело сообщил он. – А в результате воткнулся в его шею. Неплохо получилось.

Следующей ночью Бартоломью снова принесли в лазарет с вырванным куском бедренной мышцы. В него попала шальная шрапнель, выпущенная со своей же стороны. Кристиан отрезал кусок штанины и прощупал рану, не осталось ли в ней дроби. Обработав рану, он зашил ее. На этот раз Бартоломью не шутил. Его лицо было белым от боли, он с трудом подавлял стон. В здоровой руке он держал четки, тихо бормоча молитвы.

Ранение оказалось достаточно серьезным, и Кристиан распорядился отправить Бартоломью в палату. Он знал, что, если рана не загноится и не убьет парня, тот все равно останется хромым. Но Бартоломью суждено было третье. Он видел, как другие солдаты возвращаются на пост даже с более тяжелыми ранениями. И он тоже решил вернуться.

– Мне еще турок убивать, сир, – сказал он с леденящей душу радостью. – Пока я еще могу держать в руке меч.

Кристиан раздобыл ему деревяшку в качестве костыля, и Бартоломью поковылял обратно на свой пост у французской куртины, с абсолютно бесполезной левой рукой и правой ногой.

Трое суток спустя его опять принесли к Кристиану на узкой доске. На этот раз с ранением в грудь, с которым Кристиан ничего не мог сделать. Бартоломью умер на операционном столе, крепко сжимая в руке четки.

Помощники Кристиана вынесли его в коридор и положили сверху на остальные тела.

3 августа

Мустафа начал испытывать глубокое недовольство человека, чьи цели, несмотря на все старания, ускользают от него. Он приказал усилить обстрел, велев стрелкам снизить время охлаждения орудий между выстрелами. Никто из защитников Биргу и Сенглеа и представить себе не мог, что огонь усилится, но это произошло. Пять дней подряд пушки изрыгали огонь и дым сутки напролет без передышки.

На третий день, ближе к полуночи, пушки смолкли. Вытянувшись на полу по обе стороны от Моисея, Мария с Еленой напряглись, понимая, что эта внезапная тишина может означать скорое начало атаки. Проснулся Моисей:

– Мама? Что такое?

Елена велела ему спать дальше. Из траншей за городскими стенами послышался голос, взывающий к женщинам и мужчинам, притаившимся среди руин:

– Гоните своих господ! Рыцари ордена Святого Иоанна вас угнетают. Не рыцари, а арабы – ваши братья. Присоединяйтесь к нам!

– Лучше мы будем рабами ордена, нежели товарищами туркам! – крикнул в ответ кто-то из мальтийцев, а затем выстрелил из аркебузы.

И снова начался обстрел.

На рассвете Фенсу разбудил звон колоколов, смешанный с ревом турецких пушек. В это же время проснулась и Мария. Она направилась к дальней стене кухни, осторожно перешагивая через спящих. Сейчас в доме жило человек двадцать, а еще несколько недель назад жильцов было сорок. Пушки сделали свое черное дело. Мария вынула луковицу из мешка, висевшего над комодом, и протянула ее Фенсу. Тот поблагодарил, попрощался и вышел. Из запасов осталось всего две луковицы, полбуханки хлеба и десяток сухарей. Мария решила сходить к одному из складов у площади, где выдавали дневные пайки продуктов. Если она поторопится, очереди еще не будет. А после можно уже отправляться на защиту стен.

Под кухонным столом, где обычно спала овца, Моисей уставился сонными глазками на Елену.

– Мне надо пописать, мама, – пробормотал он.

– Хорошо.

Елена убрала руку, и Моисей выскользнул из-под стола. Повернувшись на другой бок, Елена попыталась снова уснуть.

Мария улыбнулась Моисею и потрепала его по голове, когда он проходил мимо нее к нужнику, расположенному в глубине дома. Он даже не заметил ее прикосновения, – так ему хотелось спать. Мария подхватила кувшин для воды и вышла на улицу.

В это самое мгновение выпущенное из кулеврины ядро попало в дом Луки Борга. Пробив крышу, оно врезалось в заднюю стену, высеченную из камня. При этом ядро разбилось, и осколки разлетелись по всему зданию. Один из них отскочил от каменного пола и пробил под углом переднюю стену, оторвав бóльшую ее часть. Другой снес боковую стену, после чего рухнула и передняя стена. Лишившись опоры в виде первого этажа, со второго этажа вниз упали тонны камня. С чердака и крыши посыпались тяжелые балки, а вслед за ними и каменная кладка.

Марию сбило с ног. Вскочив, она побежала обратно к дому. Когда упало ядро, она слышала крики изнутри, но теперь все голоса стихли. Из-за плотной пыльной пелены Мария почти ничего не видела. Позади нее падали новые снаряды, разрушая соседние дома. Стоял оглушительный грохот. Весь мир рассыпался у нее на глазах.

Перебравшись через балку, Мария начала расчищать себе путь, отодвигая камни. Она пробиралась вперед под одной из балок, там, где осталось хоть немного свободного места. Проход сзади был полностью заблокирован.

– Елена! Моисей!

Причитая и рыдая, Мария словно обезумевшая разгребала завалы. Вскоре к ней присоединился Фенсу, быстро работая своими сильными большими руками. Они изо всех сил старались пробраться как можно быстрее, съеживаясь всякий раз, когда рядом взрывался новый снаряд.

Внезапно Фенсу замер. Он схватил Марию за руку, чтобы она прекратила работу.

– Что такое?

– Послушай!

Пушки затихли, воцарилась зловещая тишина. Потом откуда-то из-за стен послышался устрашающий хор музыкальных инструментов и гортанный крик воинов, идущих в атаку.

– Мне все равно, – сказала Мария и продолжила копать.

– Я должен идти, – ответил Фенсу.

Она пыталась протестовать, но ее крик растворился в пыли и всеобщем шуме.

Фенсу ушел. По улице к городским стенам бежали мужчины и женщины. Мария плакала, молила о помощи. Если ее кто-то и услышал, то не счел нужным остановиться.

На город наступали турки.

Мария осталась одна. Она неистово пробиралась сквозь завалы. Обломки были тяжелые, попадалось много острых камней. Мария изранила руки, но даже не почувствовала.

– Елена! Держись! Я уже иду!

До стола оставалось не больше четырех или пяти футов, но на то, чтобы преодолеть это расстояние, у Марии ушло около часа.

Сначала она обнаружила руку Елены, торчащую из груды обломков. Рука была облеплена пылью, пальцы скрючены. Мария взяла ладонь Елены в свою и сжала ее. Живое тепло уже покинуло ее.

– Елена! Нет!

Мария снова зарыдала и принялась с еще бо́льшим жаром отбрасывать камни, вкладывая в них всю свою ярость.

Она продолжала копать даже после того, как поняла, что ничего уже не поделать. Как только она отбрасывала камень, сверху тут же падало еще несколько. Один раз ей показалось, что на нее вот-вот обрушится целая стена. Мария в ужасе отпрыгнула, но стена удержалась.

Она стучала, кричала, царапала камни, молотила кулаками по неподатливой куче обломков. Она выбежала на улицу, тщетно умоляя о помощи. Повсюду перед ней представала примерно та же картина: разрушенные практически до основания дома. Некому было ей помочь. Вокруг одни тела. И выжившие, выползающие из-под руин, слишком ошеломленные для того, чтобы ответить на ее зов. Со стен доносился грохот битвы, и Мария понимала, что никто сейчас не придет ей помогать. Она побежала обратно к развалинам дома.

Рядом с постом Кастилии туркам удалось пробить внешнюю стену. Через брешь в город устремились целые отряды. Защитники не стали их останавливать. Уверенные в своей победе, турки внезапно наткнулись на одну из внутренних стен, образующих слепые коридоры. Это была ловушка, построенная по приказу великого магистра руками женщин и детей.

Дождавшись, когда турки начнут атаковать внутреннюю стену, защитники открыли по ним огонь с крепостного вала. Запертые в лабиринте турки гибли сотнями. Солдаты, все еще находящиеся за внешней стеной, напирали сзади, предвкушая всеобщее ликование по случаю неизбежной победы, толкая своих товарищей в кровавую мясорубку. Лишь когда паника передалась по рядам наступающих за стены, напор ослаб, и некоторым счастливчикам удалось спастись.

Битва не ослабевала ни по ту, ни по другую сторону бреши.

Лука Борг неделями ночевал на своем посту. Теперь он стоял рядом с брешью вместе с другими дружинниками, ведя огонь по атакующим из аркебузы. Он заряжал ее и стрелял снова и снова, его большие натруженные руки работали медленно, но методично. Каждый выстрел был выверен. Он как раз засыпал порох в пороховую полку, когда турецкая стрела вонзилась ему в горло. Пошатнувшись, он упал прямо в океан заморского шелка.

В Сенглеа, по другую сторону залива Биргу, шел более тесный бой. Раз за разом турки приставляли к стене лестницы и карабкались навстречу верной гибели, после чего их тут же сменяли другие. В конце концов численное превосходство нападавших стало давать о себе знать. Ла Валетт наблюдал за происходящим с растущей тревогой. Он не мог послать новые подкрепления на защиту форта Сант-Мишель, ведь тогда Биргу останется без обороны. Янычары проникали внутрь через многочисленные пробоины в стенах. Их флаги появлялись то тут, то там на грудах камней, когда-то бывших стенами. Турки рвались вперед, к победе.

Шевалье дон Мескита наблюдал за битвой издалека, со стен цитадели Мдины. Судя по дыму и шуму, это было всеобщее наступление. Он приказал шевалье де Люньи, одному из своих рыцарей:

– Возьми всех имеющихся в наличии людей, атакуйте турецкий лагерь в Марсе. Он сейчас остался почти без защиты.

Несколько секунд спустя все рыцари и солдаты, находившиеся в Мдине, бросились к городским воротам.

Кристиан бился врукопашную, защищая форт Сант-Мишель. Он стоял в кругу других рыцарей. Вдоль всей стены взрывались снаряды с греческим огнем. Ревели трубы, звенели мечи. Он дрался по инерции, исступленно, обливаясь потом под броней, дрался еще долго после того мгновения, когда, как он думал, они прекратят сражаться, не в состоянии больше поднять мечи. Рядом с ним и позади него падали люди. Бой продвигался то вперед, то назад, как морской прибой. Шумный всплеск сменялся затуханием, менял направление и снова возвращался. Кристиан видел перед собой лишь ограниченный фрагмент действительности, но похоже было, что для рыцарей дела идут плохо вдоль всей стены. Свирепость столкнулась с неукротимостью, люди гибли десятками, потом сотнями, но воины никак не заканчивались.

Мы терпим поражение, подумал он.

Одна, в полном исступлении, не обращая внимания на битву, Мария продолжала копать, пробираясь к тому месту, где в последний раз видела Моисея. Обрушившаяся стена образовала целую груду обломков. Марии пришлось переносить их на улицу, чтобы расчистить место для дальнейшего продвижения. Она сама не знала, как ей удалось поднять некоторые крупные камни, совершенно неподъемные для нее в обычной жизни. Сейчас ей нечем было их разломать, и она вытаскивала их целиком, падая, рыдая, ругаясь и молясь.

Был уже почти полдень, когда она впервые услышала его крик. Прошел еще час, прежде чем ей удалось добраться до бывшего нужника. Отодвинув последний крупный камень, она заглянула в маленькое отверстие.

Во время взрыва Моисей упал вместе с посыпавшимися осколками в выгребную яму. Это его и спасло. Теперь Мария легла на живот и вытащила его из ямы. Маленькое тело Моисея содрогалось от рыданий, он тут же вцепился в нее. Словно оцепенев, Мария сидела с ним на руинах, покачивая его на руках. Слезы Моисея смешивались с ее. Через некоторое время она аккуратно отодвинула мальчика от себя и осмотрела, не ранен ли он. Ничего серьезного, просто царапины и ссадины. Мария отнесла Моисея к глиняной бочке недалеко от площади и дала ему напиться. Он отчаянно ловил ртом воду, обливая подбородок и грудь. Мария попыталась отмыть мальчика, все время шепча ему утешительные слова. Он спросил о матери, и Мария не придумала ничего иного, как сказать, что его мама ушла. Зачесав ему волосы назад, Мария поцеловала Моисея в лоб, обливая его щеки слезами.

Издалека казалось, что весь мир кончается. Сам же Мустафа-паша находился в центре событий, снова вдыхая запах победы и триумфа. Он выкрикивал приказы и подбадривал солдат, которые продирались сквозь ряды защитников. Сенглеа был уже у него в руках. Из дыма и творящегося вокруг безумия появился гонец на коне.

– Господин! Наш главный лагерь в Марсе! Его атакуют многочисленные христиане! Должно быть, они получили подкрепление с Сицилии!

Мустафа увидел, как над их лагерем поднимается дым.

– Черт побери этот никчемный флот Пияле! Наверное, они прорвались через патрули. – Повернувшись к сигнальщику, Мустафа приказал: – Труби отступление!

– Господин? – Сигнальщик был явно в замешательстве. Он тоже уже успел почувствовать вкус победы.

– Немедленно! – рявкнул Мустафа. – Нас окружат сзади! Вся армия погибнет!

Над полем боя раздался пронзительный клич трубы, изумивший янычар, которые наконец прорвали защиту немалой ценой. Другие трубачи подхватили сигнал и несколько раз повторили его. Сомнений не осталось – это был приказ о всеобщем отступлении.

Рыцари и их солдаты не могли поверить своим глазам. Турецкие воины отступали, перелезая обратно через стены. Все турецкие подразделения бросились на холмы Коррадино, в сторону Марсы.

В Марсе дымились остатки палаток; ни одного человека не осталось в живых. Никаких сил поддержки христиан там не было. Всадники дона Мескиты из Мдины пронеслись по лагерю смертоносным ураганом. Лагерь в основном представлял собой госпиталь и, как рыцарь правильно догадался, практически не охранялся. Почти все были слишком больны или серьезно ранены, чтобы сражаться.

Среди них был и Шабух. Измученный жаром и дизентерией, он умер прямо на больничной койке, не в силах поднять оружие. Та же судьба постигла сотни других воинов. Все склады подожгли, животных искалечили или поубивали. Палатки были раскурочены и объяты пламенем. Не выжил никто. Но еще хуже для Мустафы было то, что ложная тревога стоила ему битвы. Оценив масштаб произошедшего, Мустафа поклялся оставить в живых лишь одного человека на Мальте – великого магистра Жана де ла Валетта. Его закуют в цепи и доставят в Стамбул, где суд над ним будет вершить сам султан.

На крепостных валах Биргу и Сенглеа люди обнимались и поздравляли друг друга. Разумеется, это было чудо, Божий приговор туркам. На улицах воцарилась необычная тишина. Стрелки не ожидали такого быстрого окончания битвы и не подготовили пушки к новой пальбе.

Мария несла Моисея по улицам Биргу, ища, где его теперь можно спрятать. Церковь Святой Агаты превратилась в руины. Колокольня, построенная ее отцом, рухнула прямо на улицу. Обержи использовались только для раненых солдат. Куда бы Мария ни посмотрела, ее взгляд ловил очередное знакомое здание, полностью или частично разрушенное. Она была слишком ошеломлена, чтобы плакать. В квартале вокруг церкви Святого Лаврентия сохранившихся домов оказалось намного больше. Мария стучалась в одну дверь за другой, но везде ее ждал отказ. Каждая комната, каждый уголок были уже переполнены.

Так она дошла до епископского дворца. Это было единственное место в городе, где, она точно знала, найдется безопасный уголок для мальчика. У ворот она попросила стражника приютить Моисея. Стражник посочувствовал им, но тоже отказал:

– Ничем не могу помочь. У нас на сто человек больше, чем мы можем приютить и накормить. К тому же он не маленький, может и на стенах помогать.

Мария чувствовала, как внутри закипает злость, она продолжала спорить, все больше распаляясь и повышая голос. Она кричала, что стены толстые, а дворец огромный. Неужели не поместится еще один человек. Мальчик может спать во внутреннем дворике, и, Господи, ему всего пять лет! Мария с трудом сдерживала слезы. Она не могла допустить, чтобы им отказали.

Стражник позвал ризничего, но тот был по уши загружен работой и не стал даже слушать.

– Пожалуйста, уходите отсюда, – попросил он.

– Не уйду!

Мария бросилась к воротам в тот миг, когда стражник уже начал их закрывать. Со двора незаметно для Марии подошел человек:

– Что такое, Жозеф?

– Очередные желающие сюда войти, дон Сальваго, – со вздохом ответил ризничий. – Но места у нас больше нет, увы.

В воротах показался Сальваго. Его сутана была серой от пыли, щека перепачкана кровью и песком. Теперь он стоял всего в двух футах от нее.

Совладав с собой, Мария поспешила объяснить:

– Это не для меня, только для Моисея.

Она вдруг отступила назад, словно в нерешительности. Еще крепче прижав к себе Моисея, Мария неуверенно смотрела на Сальваго. Конечно, она знала, что он тут, но сейчас, видя его вблизи, вдруг передумала:

– Не важно. Простите, что отвлекла вас. Я поищу где-нибудь в другом месте.

– Мария, подожди, – произнес Сальваго. – Конечно, мы найдем для него местечко.

– Но дон… – попытался было протестовать ризничий, но Сальваго махнул на него рукой.

– Для мальчонки это лучшее место, – сказал он Марии, видя ее мучения и сомнения.

Жуткие звуки войны, доносившиеся из города, быстро привели ее в чувство. Мария понимала, что он прав. Она крепко обняла Моисея.

– Иди с доном Сальваго, – прошептала она. – Там, внизу, ты будешь в безопасности. А я потом вернусь за тобой, обещаю.

Моисей грустно кивнул. Он привык безоговорочно слушаться старших, но когда Мария хотела передать его Сальваго, безудержно зарыдал, вцепившись своими маленькими ручками в ее джеркин, наотрез отказываясь разлучаться с ней. Мальчик был сильным, и Сальваго стоило усилий увести его. Это была душераздирающая борьба, Мария сама не могла сдержать слез.

Сальваго повернулся и исчез в закрытом внутреннем дворике, унося Моисея в подземную темницу, туда, где пули не могли его достать. Мария стояла и плакала. Ворота закрылись, и она в изнеможении опустилась на землю.

Некоторое время спустя она отправилась к городским стенам разыскивать Нико. Повсюду валялись мертвые рабы. Нико среди них не оказалось. Выжившие уже вернулись к работе. Они заделывали бреши в стене перед следующей атакой. Мария обратилась к охраннику у тюремных ворот. Он бросил на нее сердитый взгляд и ничего не ответил.

Она побрела по улице обратно. Некоторые городские кварталы почти не пострадали, другие же были разрушены до основания. Вместе с людьми среди развалин лежали мертвые животные. Только крысы выглядели совершенно невозмутимыми. Они сновали туда-сюда среди руин. То тут, то там полыхали костры, никто не думал их тушить. В одном месте уже нечему было гореть. Мария помогла какой-то женщине искать среди завалов дочь. Вместе они разгребли такую же кучу, какую раскопала до этого Мария. Девочку они не нашли.

Мария бесцельно побрела к дому своего отца. Она вдруг осознала, что уже неделю не видела Луку. Она даже не знала, жив ли он.

Ее улица теперь не выглядела такой высокой, как раньше. Четыре дома были снесены полностью, многие другие здания лишились верхних этажей. Это было пугающее зрелище: дома, которые она привыкла видеть вокруг себя с раннего детства, просто перестали существовать. От дома пекаря остался только балкон второго этажа, чудом удержавшийся на колоннах, в то время как остальная стена рухнула.

Пробираясь по развалинам родной улицы, Мария вдруг резко остановилась. Спиной к ней стоял рыцарь в полном обмундировании, глядя на руины дома ее отца. Дрожа всем телом, она сделала глубокий вдох и направилась к нему.

Услышав ее шаги, он обернулся. Грязный и окровавленный, с тремя вмятинами от пуль, руки черные от копоти. Увидев ее, он выдохнул с облегчением и опустил на землю щит и шлем.

Вокруг них начали появляться люди. Они вылезали из укрытий и тут же спешили хоть чем-нибудь помочь. Кто-то возвращался к крепостным стенам. Мария и Кристиан никого не видели вокруг себя. Последние несколько шагов она бежала. Он выпустил из рук меч и заключил ее в свои объятия. Марию нисколько не смутила горячая сталь его доспехов. Они долго стояли обнявшись среди дымящихся руин. Он погладил ее по голове и осторожно приподнял над землей.

Какое-то время оба молчали. Наконец он прошептал:

– У меня сегодня была только одна молитва. И Бог ее услышал. – Он нежно поцеловал ее в лоб.

Мария рассказала ему о Елене, о том, как откапывала Моисея. Прижавшись к Кристиану, она плакала, как ребенок, с потоком слез давая выход всему пережитому ужасу, горю и боли – всем тем эмоциям, которые она до сих пор сдерживала. У нее совсем не осталось сил, и она обмякла в его руках.

– Я никогда не думала, что все может быть так ужасно, – всхлипывала она. – Я так устала, Кристиан! Я больше не могу выносить этот грохот! Я не выдержу еще одну смерть! Лучше бы меня убила пуля!

– Никогда не говори так! Никогда!

– А какая мне теперь разница? Я потеряла Елену, потеряла тебя, возможно, и Нико тоже! Теперь Елена погребена там, под обломками, совсем одна, и я не смогла ее откопать! Я не смогла помочь ей, Кристиан, я ничего не смогла сделать! Все, кто был в этом доме, все погибли, кроме меня, потому что я пошла за хлебом, а они остались!

Кристиан не знал, что сказать, а потому просто гладил ее по голове, пока она не успокоилась.

– Моисей выжил благодаря тебе, – наконец произнес он. – Ты спасла его.

Мария кивнула. Казалось, эти слова придали ей сил.

– Где он сейчас? – спросил Кристиан.

– В епископском дворце, – ответила Мария.

– Нет места надежнее. Разве что подземные темницы Сант-Анджело. Там он будет под защитой.

Сняв с себя латы и прочую броню, Кристиан бросил все в кучу. Мария заметила у него на руках и на спине страшные раны, но Кристиан, похоже, не обращал на них внимания. Он повел ее обратно к дому Луки и начал копать. Мария знала, что Кристиану следовало сейчас быть в лазарете, в нем нуждались живые, но, когда она напомнила ему об этом, он лишь продолжил копать дальше. Мария опустилась на колени рядом с ним, и вместе, очень осторожно, как будто предполагая, что Елена еще может быть жива, высвободили ее из-под завалов.

Мария бережно вытерла лицо Елены и убрала ей волосы со лба. Попыталась разгладить ее одежду и отряхнуть с нее грязь. Она нашла флейту Елены, переломленную пополам. Положила обе половинки Елене в карман.

– Всех хоронят в выгребной яме. Я не хочу класть ее в выгребную яму.

– Тогда похороним ее тут, – сказал Кристиан.

Они построили небольшой – всего в два ряда – каменный склеп вплотную к руинам задней стены.

Кристиан аккуратно поднял Елену и переложил ее в склеп. Никакого покрывала у них не было. Он снял с себя стеганый нагрудник, который носил под рубашкой, и накрыл ей лицо.

– Я помню кое-какие из их молитв, но не знаю, какую нужно читать в этой ситуации, – сказала Мария. – Вот Фенсу все знает. – Она нахмурилась. – Как ты думаешь, если я прочту не ту молитву, она не сможет попасть в рай? Я совсем не знаю, как устроены души у иудеев.

– Думаю, сможет. Уверен, любая молитва подойдет.

– Есть у них одна, которую я тысячу раз слышала в пещере. Обычно ее читает Фенсу. – Глаза Марии блестели от слез. – Но я по-прежнему не знаю, что она значит. Мне кажется, это на еврейском языке. Я никогда не интересовалась, как она переводится. – Мария заплакала; вид у нее был потерянный. – Я никогда не спрашивала, потому что это на еврейском.

Кристиан сжал ее руку.

По щекам Марии струились слезы. Сквозь всхлипывания, прерывающимся голосом, она начала произносить слова, которые так часто слышала, но никогда не проговаривала вслух.

Наклонив голову, Кристиан читал про себя свою молитву. Потом они засыпали тело Елены землей и заложили камнями. Закончив работу, оба преклонили колени и застыли в молчании.

Через некоторое время Кристиан поднялся. Среди сваленных в кучу доспехов он нашел свой бурдюк с разбавленным водой вином. Они сели среди развалин под открытым небом. Уже стемнело. Огромным золотистым шаром взошла луна, освещая землю сквозь медленно оседающую пыль.

Тем временем гнев Мустафы передался его стрелкам. Бахнула одна пушка, затем другая и еще пять, а потом целая батарея открыла синхронный огонь. Звук все время нарастал, и вот уже восемьдесят орудий делали свое кропотливое смертельное дело.

Кристиан с Марией так и остались сидеть под защитой остатков стены. Не обращая внимания на пули, осыпающуюся кирпичную кладку и оглашающие Биргу крики, Кристиан обнял Марию за талию и принялся рассказывать ей о Париже. Он рассказывал о лесе, окружающем его дом, где они с Бертраном бегали мальчишками, о широкой ленивой реке, текущей через самое сердце города и дальше, мимо его загородного дома. Рассказывал, как весной и летом земля буквально кишела жуками, мальчики ловили их и сажали в банки, а потом Кристиан зарисовывал их и препарировал. Мария продолжала всхлипывать, но раз или два даже засмеялась сквозь слезы. Рядом по улице просвистела пуля, но Мария даже не заметила этого, не съежилась, лишь крепче прижалась к Кристиану, слушая его голос и забывая обо всем вокруг.

Они смотрели, как луна поднимается все выше, теряясь где-то в облаках дыма от пушек. Наблюдали, как артиллерийский огонь сверкает, смешиваясь с дымом, словно красивейшая сухая гроза в разгар лета.

Время шло. В Биргу то тут, то там рушились очередные стены, под ними умирали все новые люди, а Кристиан с Марией шептались о каких-то незначительных, будничных вещах: о плавании, птицах и соколиной охоте, о козах и лодках, о рыбалке и сыре. Разговор то и дело возвращался к Елене и Бертрану, голоса дрожали, глаза увлажнялись, хотя некоторые воспоминания вызывали смех.

Было уже далеко за полночь. Мария положила голову ему на плечо. Кристиан боялся нарушить очарование момента, но понимал, что это неизбежно.

– Мне пора идти, – прошептал он.

– Знаю.

– Где ты теперь будешь жить?

Мария покачала головой:

– Пока не знаю.

– Я постараюсь найти тебя, – сказал он. – Если сможешь, оставь для меня сообщение на воротах лазарета. Мне будет проще выполнять свой долг, если я буду знать, что ты в безопасности. – Он взглянул на нее в ярком свете луны, который отразился в ее глазах. – Знай, что я буду любить тебя вечно, Мария Борг.

В глазах у нее стояли слезы.

– И я буду любить тебя всегда, Кристиан де Врис. Спасибо за эту ночь. Ступай с Богом. – Она поцеловала его в щеку.

Кристиан прижал ее к себе и поцеловал в губы. Провел пальцами по ее щеке. Он готов был многое отдать за то, чтобы сейчас остаться. Однако он встал, собрал оружие и устремился к лазарету по полным опасностей улицам.

12 августа

Гарнизоны внутри Биргу и Сенглеа знали, что с Сицилии получено сообщение. Как и всегда, все надеялись на хорошие новости, на то, что долгожданные силы подкрепления в пути. Осада длилась уже почти три месяца. Совет заседал допоздна. От людей, слышавших новости от великого магистра, прямо из первых уст, известия разлетались дальше, передавались сначала небольшим приближенным группам, а потом и широким массам.

– Мы остались одни, – объявил ла Валетт на совете. – Остается надеяться только на милость Божию. Тот, кто до сих пор благоволил нам, не оставит нас и теперь, не отдаст нас в руки врагов истинной веры. Братья мои, все мы слуги Господни, и я уверен: погибни я или кто-то другой из командиров, вы продолжите сражаться за свободу, за честь нашего ордена и за нашу Священную церковь. Мы солдаты, и наша судьба – умереть в бою. И если вдруг враг окажется сильнее, мы с честью отдадим наши жизни, как это сделали защитники форта Сант-Эльмо!

На самом деле вице-король пообещал подкрепление из четырнадцати тысяч воинов к концу августа, но для ла Валетта это обещание звучало таким же пустым, как и предыдущие. Он не хотел никого обнадеживать. Им следовало полагаться только на себя и на свою судьбу и быть готовыми умереть. На этот счет у ла Валетта были хорошие новости от папы римского. Дело в том, что Пий IV даровал полную индульгенцию всем, кто отдал свою жизнь в борьбе с исламом. Все, кто погибнет за время осады, будут считаться пострадавшими за веру, и им простятся все грехи. Эта новость значительно снизила страх смерти и укрепила боевой дух. То же обещание рая двигало мусульманами по ту сторону стен. Ставки между богами были равными.

Кристиан дослушал речь до конца и принял твердое решение. Если турки войдут в город и он все еще будет жив, то он сам лично убьет Марию, дабы она не попала в их руки.

Глава 43

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

написанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Профессора Иерусалима, султана Ахмеда

Гром пушек доносился до аристократических салонов на юге Сицилии. По воспоминаниям очевидцев, в Сиракузах народ выходил по ночам на улицу послушать пальбу, недоумевая, как может хоть кто-то выжить под таким натиском. До сих пор подобный грохот производила лишь проснувшаяся Этна.

В Мессине вице-король дон Гарсия де Толедо принимал одного за другим нетерпеливых рыцарей, прибывающих на Сицилию со всей Европы. Письма ла Валетта с подробным описанием героической обороны Мальты вызвали сильные эмоции даже у тех, кто был равнодушен к судьбе рыцарей. Тот факт, что вице-король не торопился собирать войско в помощь мальтийцам, приобрел отчетливый запах скандала. Стало ясно, что защитники Мальты ни за что не согласятся на условия османов, поэтому дальнейшее промедление вызывало негодование. Даже королева Англии, протестантка Елизавета, осознавала историческую важность момента. «Если турки одержат победу на острове Мальта, – говорила она, – еще неизвестно, какая опасность грозит христианству в целом».

Подстрекаемый рвущимися в бой рыцарями, вице-король пообещал ускорить процесс формирования войска.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

16 августа

Насрид и его люди перенесли лагерь на холм Сальвадор, где расставили палатки напротив Биргу, через Калкара-Крик. Дух бойцов упал. Янычары никогда не упускали случая поворчать, ворчали они и сейчас. Осадой Биргу командовал Пияле-паша, никчемный как адмирал, так и генерал, жаловались янычары. Все несчастья и неудачи, какие только могли выпасть на долю османов, их постигли. Тысячи убитых, и ценой их жизней Пияле с Мустафой заполучили лишь развалины форта Сант-Эльмо. Кампания была изначально неверно задумана. В Марсе царили болезни. Этот суровый остров обходился им слишком высокой ценой. Дошло до того, что ряды янычар значительно проредила кучка простых крестьян, прятавшихся в пещере. Это было явным унижением. Людям Насрида, гордым и храбрым, не было равных в бою. Кровь их братьев-янычар проливалась напрасно.

– Значит, Аллаху неугодно, чтобы мы одержали победу, – сказал один янычар.

Насрид одним ударом уложил янычара на землю.

– Мы цветок империи! – сердито произнес он; в его глазах сверкала ярость. – Мы сыновья Аллаха! Чтобы я больше не слышал пораженческих речей. Один раз мы уже почти победили. Мы остаемся сильными. Победим и еще раз. Когда закончим шахту у стен Биргу, рыцари будут побеждены. Так что готовьтесь. Если еще раз услышу от тебя такие мысли, почувствуешь мой клинок на своей шее. – Он умчался прочь.

В ту же секунду недовольное ворчание возобновилось.

Тук-тук, динь-динь.

Аша лежал под крутым углом у стены со стороны города. В ушах стоял рев пушек, а в те короткие мгновения, когда пушки утихали, он слышал, приложив голову к земле, как работают саперы, роя шахты где-то в залежах известняка глубоко под стеной.

Тук-тук, динь-динь.

Этот звук пробирал до мозга костей. Копали в основном египтяне, лучшие саперы в мире. Их маленькие гибкие тела идеально пролезали в тоннели. Они без остановки работали лопатами, кирками и ломом, выкапывая проходы в известняке где-то под остатками городских стен. Их задачей было добраться до ключевых позиций защитников. Задача нечеловеческая, за гранью понимания. Они должны были прорыть под внешней траншеей и выйти к городской стене. Работа велась в адских условиях. Расстояние отмеряли, завязывая на веревке узелки. Когда станет понятно, что саперы продвинулись достаточно далеко, они заложат заряд пороха, который сдетонирует во время наступления. На счету у этих саперов было немало победоносных осад для султана по всему миру, в том числе над этими самыми рыцарями на Родосе.

Тук-тук, динь-динь.

Интересно, как далеко они уже зашли? Где они сейчас, прямо под ним или в ста ярдах? Камень скрывал их местоположение, но это было и не важно. До взрыва явно оставалось совсем чуть-чуть. Аллах знал, что, когда настанет час, много пороху Ему не понадобится.

Аша вообще удивлялся, как он дожил до того, чтобы полюбоваться работой саперов. Аркебузиры начали пожинать кровавые плоды своих трудов наряду с артиллеристами. Нынешний напарник Аши был уже девятым по счету. Если так пойдет дело, у ордена скоро совсем не останется рабов. Их едва хватало для того, чтобы отправить на верную смерть на стенах или на улицах. Аша в очередной раз ощутил оберегающую руку Аллаха на своем плече. А чем еще это объяснить? Даже надсмотрщики гибли, и инженеры тоже. Каждое утро Аша просыпался в ожидании смерти. Каждый вечер он возвращался в тюрьму, благодаря Аллаха за еще один прожитый день.

Шесть раз он был ранен осколками камней. Руки и ноги пестрели ссадинами и царапинами, ладони превратились в кровавое месиво. Из одежды у него была только набедренная повязка. Кожа огрубела и обгорела на солнце. В полдень оно становилось таким нестерпимо жарким, что Аша удивлялся, как это Великая гавань еще не закипела. Один из его напарников умер от перегрева. Аша никак не мог понять, как это рыцари выживают в своих доспехах, раскаленных, словно печка. Воду давали лишь дважды в день. Казалось, что она исчезает, даже не дойдя до горла. Язык распух. Если Аша пытался что-то сказать, из его гортани вырывался лишь хрип.

С каждым днем становилось все труднее проделывать одну и ту же работу, каждый камень давался ему с трудом. Одно его радовало: то, что Мария больше не могла приносить ему еду. Ему не хватало хлеба, но на душе было спокойно оттого, что она находится в безопасности под защитой новых баррикад, возведенных внутри стен, чтобы защитить людей от снайперов, которые подобрались настолько близко, что могли выбирать цели по своему усмотрению. Он знал, что она жива, потому что утром видел, как она тащит какой-то мешок к стенам. Она тоже его заметила и помахала.

Тук-тук, бум. Тук-тук, бум.

Он знал, что скоро они все взорвут. В тот миг, когда перестанет слышать саперов, он поймет, что вот-вот грянет взрыв. Аша видел, что некоторые солдаты тоже прислушиваются, снимая шлемы, припадают к земле. Аша знал, что у рыцарей есть свои саперы, копающие тоннели в поисках египтян, с тем чтобы уничтожить их до того, как те заложат взрывчатку. Как бы опасно ни было наверху, Аша радовался, что его не отправили на адские подземные работы. Там борьба велась кирками и лопатами. Люди умирали, не увидев неба.

18 августа

Мальтийские саперы потерпели неудачу.

Жарким августовским утром артиллерия внезапно смолкла. Все приготовились к атаке. В Сенглеа Мустафа бросил свои силы на форт Сант-Мишель, который теперь напоминал форт Сант-Эльмо в его последние часы. Айялары вели за собой янычар. Холмы пестрели шелком и блестели мечами, наполнялись воинственным криком людей, идущих на решающую битву.

Насрид и его воины стояли среди двенадцати тысяч солдат на холмах Санта-Маргерита, ожидая сигнала к взрыву придуманной Мустафой ловушки.

Мустафа надеялся, что ла Валетт, видя атаку лишь на форт Сант-Мишель, оттянет ценные силы от Биргу и оставит городские стены фактически без защиты. Но Мустафа напрасно ждал этого. Несмотря на свирепость нападения на форт Сант-Мишель, понтонный мост, соединяющий два полуострова, оставался пустым. Ла Валетт оказался хитер как никогда, однако для Мустафы это не имело большого значения. У него была готова своя мина.

Мустафа кивнул. На Коррадино зажгли огонь. Инженер, увидев сигнал, передал запальный фитиль маленькому юркому саперу, который проскользнул в тоннель, чтобы поджечь запал. Насрид поднял над головой меч, давая своим воинам сигнал приготовиться. Стоявшие сверху и снизу командиры сделали то же самое.

Прошло три минуты… пять минут…

Сапер вылетел из тоннеля, как из пушки. Он несся по открытой местности прямо к лагерю. Но не успел. Взрывом его подбросило в воздух. Количество пороха, вырвавшегося из-под земли, было соизмеримо с постом Кастилии. Земля и камни взлетели в небо, как во время извержения Этны. Защитники попадали со стен с покалеченными телами. Их товарищи были поражены силой взрыва, столь мощного, что даже сражающиеся на стенах форта Сант-Мишель на секунду остановились, чтобы посмотреть. Взрывная волна убила многих внутри городских стен. Иные получили контузии, у кого-то из ушей текла кровь. Когда пыль начала оседать, все увидели огромную дыру в стене, которая за последние два месяца уже была ослаблена бесконечной канонадой.

С воинственным криком Насрид повел своих людей через холм к бреши в стене. Они следовали за айяларами. Со стен лился огонь, воспламеняя фанатичных воинов, словно свечки. Вниз летели огненные обручи, во все стороны брызжа огнем и поджигая атакующих. Насрид заметил самое уязвимое место в обороне и ринулся туда. Перед ним упал зажигательный снаряд, извергающий жидкий огонь. Насриду обожгло бороду и брови. Он промчался сквозь пламя, каким-то чудом одежда не загорелась. Насрид замедлился ровно настолько, чтобы одной рукой затушить искры на лице, потом снова ускорился. Брови все еще дымились, тюрбан почернел. В проеме среди айялар показался испанский солдат. Насрид сбил его с ног, затем еще одного. Вокруг Насрида сражались врукопашную его воины. Насрид, наконец оказавшийся в своей стихии, бился с широкой улыбкой на лице. Более высокого призвания и быть не могло.

Раздался звон колоколов церкви Святого Лаврентия – страшный сигнал, возвещающий о том, что турки прорвали оборону Биргу. Кристиан кинулся к своему посту на французской куртине.

Сигнал всеобщей тревоги собрал всех, кто еще был в состоянии дойти. Из лазарета и обержей повыскакивали раненые. Придерживая повязки, они требовали оружия. Все они явно предпочитали погибнуть в бою, а не быть уничтоженными на больничной койке.

Под епископским дворцом в результате взрыва обрушилась часть пола, погребя некоторых укрывшихся там людей. Теперь это были лишь пожилые женщины и малые дети. Пока Сальваго и остальные их откапывали, вокруг царило смятение. Козы бегали взад-вперед по темным коридорам, отчаянно блея. Взрослые кричали, дети плакали.

Моисей был одним из самых старших детей, он помог малышам выбраться из пыли и перебежать по коридору в более безопасное место. По дороге он заметил старуху, которая сидела, прислонившись к стене. Голова ее была запрокинута назад, широко открытые глаза устремлены к небу. Она была мертва, от старости или от удара, а может быть, от страха. Перед смертью она нянчила младенца-сиротку, который теперь копошился у нее на коленях. Подхватив малыша, Моисей побежал дальше. Передал его четырехлетней девочке со словами:

– Держи. Теперь ты его мама.

Девочка серьезно кивнула и присела с малышом на руках.

Вниз по лестнице бежал епископ. Его шапочка съехала набок, руки дрожали, от величественной осанки не осталось и следа.

– Конец близок! – крикнул он Сальваго. – Мы все должны выйти на улицы. Оставьте только самых маленьких детей. Все остальные – выходим. Солдатам нужна наша помощь.

Перекрестившись, Сальваго побежал вверх за епископом. Моисей – за ним.

– Оставайся тут, Моисей, – велел ему Сальваго.

– Я слышал, что сказал епископ, дон Сальваго, – ответил Моисей. – Я отлично бегаю, и я не самый маленький.

С этими словами он выскочил во внутренний двор, а оттуда – через ворота на улицу. Он знал, где хранятся огненные обручи и что с ними делать. Он уже проделывал это раньше, правда не во время битвы.

Сальваго было за ним не угнаться. Когда он выбежал во двор, мальчика уже и след простыл. Воздух был плотным от пыли. Грохот битвы звучал уже совсем близко. Сальваго казалось, что турки пробивают стены самого епископского дворца. Откашливаясь, он выбежал на улицу. Епископа он догнал у арсенала. Вместе они принялись оттаскивать раненых обратно во внутренний двор дворца. В основном это были солдаты, отброшенные взрывной волной с бастиона Святого Джеймса. Сальваго увидел на стенах людей, стреляющих вниз, в атакующих. Сердце его похолодело, когда он заметил огромную дыру в конце стены, у поста Кастилии. Заметил тюрбаны, ятаганы и флаг с полумесяцем. Басурмане были уже внутри. Сальваго с епископом ускорились. Шум стоял оглушительный.

Мария трудилась на стенах с самого рассвета. Великий магистр приказал довести все котлы до кипения, зная, что атака может начаться в любую минуту. Мария несколько раз спускалась за хворостом и была как раз внизу, когда прогремел взрыв. Ее сбило с ног, но она тут же вскочила и поднялась по лестнице на свой пост у арсенала, всего в сорока ярдах от бреши. Турки так и кишели на улицах. Мария видела, как они штурмуют пост Кастилии.

Женщины занимались котлами, наполняли горшки маслом и кипящей водой, а потом выливали содержимое на головы туркам, брали камни из кучи, высоко поднимали над головой и скидывали на атакующих.

Вдруг Мария увидела Моисея. Он шел по улице и нес горящие обручи в компании троих детей. Всем им на вид было не больше шести. Мария ничего не могла поделать, чтобы защитить его. В сложившейся ситуации помогали все женщины и дети.

Фенсу притаился на стене с арбалетом и стрелами. Укрывшись за укреплениями бастиона Святого Джеймса, он методично стрелял, перезаряжал и стрелял снова. Он ни разу не промахнулся, хотя почти не целился. Он как будто стрелял в груду туш. Даже если атакующие успевали прикрыться щитом, стрелы проходили сквозь щит и делали свое дело. Рядом с ним падали пули от аркебуз, разбивая кирпичи и камни. Наклонив голову, Фенсу перезаряжал арбалет, разгибался и стрелял, потом пригибался и снова заряжал. Рыцари распределились по ключевым точкам на стене. Их оружие поблескивало на солнце, а голоса тонули в общем шуме. Солдаты использовали аркебузы на подставках, из которых они могли стрелять, не подвергая себя огню. Пули натирались свиным жиром, от них одежда мгновенно воспламенялась.

Когда прогремел взрыв, великий магистр находился на своем командном посту на площади. Он наблюдал за ситуацией в Сенглеа, догадываясь, что Мустафа все-таки готовит взрыв. Зазвонили колокола, гонец принес весть о турецком прорыве. Резервов больше не осталось. Ла Валетт выхватил свой шлем у одного пажа, пику – у другого.

– Сир! – закричал один из пажей. – Вы не должны рисковать собой!

Ла Валетт помчался к тому месту, где турки пробили стену.

Аша потряс головой, пытаясь прояснить мысли. Внутренние стены взяли на себя часть удара от взрыва. Ашу сбросило вниз со стены, которую он восстанавливал. Он лежал на улице, лодыжка болела в том месте, где к ней был прикован лежащий без сознания напарник. Они находились возле поста Германии, на берегу залива Калкара-Крик. С десяток рабов погибли, остальные стонали, страдая от ран. Стражник был убит. Биргу превратился в ад. Мимо Аши бежали рыцари и солдаты, женщины и дети – все устремились к пробоине в стене, откуда в город ринулись турки.

Аша подтащил мертвого напарника к стражнику, нащупал кольцо, на котором висел обычный железный ключ, отцепил его и попытался вставить в замок. Туда набилась грязь, и ключ никак не хотел входить. Тогда Аша несколько раз ударил ногой по земле, чтобы выбить грязь, и снова вставил ключ. На этот раз все получилось.

Аша забрал у стражника алебарду – что-то среднее между копьем и боевым топором на длинной палке – и побежал к посту Кастилии. Благодаря саперам в стене образовалась брешь, и Аша надеялся, воспользовавшись общей суматохой, выскочить наружу. На нем была только набедренная повязка. Турки поймут, что он раб и им нет никакого резона его убивать. Чего, конечно, нельзя было сказать о рыцарях и солдатах ордена. Но делать было нечего, оставалось лишь надеяться, что он сумеет проскользнуть мимо них, пока они заняты тем, что убивают врагов, пытающихся убить их. Он же не собирался никого убивать – ему просто надо было сбежать. Приблизившись к пробоине в стене, он резко остановился.

Мария!

Он увидел ее сквозь толпы устремившихся в город турок и пытающихся их сдержать рыцарей, сквозь облако из шелка и стали. В жизнь воплотился кошмар, преследовавший его от самого Стамбула. Мария была среди других женщин, тащивших огненные обручи, хворост и оружие. Внезапно битва закрутилась прямо вокруг них: рыцари и мальтийцы, айялары и янычары, мечи и ятаганы. Женщины попытались отступить назад, отойти с дороги, но сзади им мешали дома. Мальтийские женщины и дети привыкли сражаться, они уже давно обрушивали смерть на турецкие головы с городских стен. Стало понятно, что пленных не будет. Османы наступали на рыцарей, кольцо сжималось. Одна женщина попала под меч, за ней другая.

Нико кинулся к Марии, занеся над головой алебарду. Он не собирался поднимать оружие против мальтийцев, а теперь вдруг оказался перед обратной дилеммой: ситуация вынуждала его убивать турок. Он не колебался. Размахивая алебардой, он ринулся прямо в толпу. Обезглавив одного айялара, он нанизал другого на острие своего клинка. Скинув его тело на землю, Нико тут же принялся за следующую жертву. Он сражался отчаянно и методично, со всем мастерством, которому его когда-то обучили. Встретившись лицом к лицу с янычаром, он порадовался, что не знаком с ним, и бесстрастно убил его. Нико прорубал себе путь к Марии, которая наклонилась подобрать упавший арбалет.

– Нико! – крикнула она, заметив его.

Он встал спиной к ней, пытаясь не подпустить близко воинов. Турки были нацелены не на женщин, а на вооруженных мужчин.

– Уходи! – крикнул Нико в ответ.

Подхватив арбалет, она вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону, к оружейному складу. Рыцарь ордена Святого Иоанна, служивший вместе с Ромегасом, обернулся и узнал Ашу. Мария вскрикнула, и алебарда ее брата опустилась на шею рыцаря в ту же секунду, когда Мария выстрелила из арбалета. Стрела пронзила рыцаря насквозь и вошла в грудь стоявшего позади турка. Рыцарь умер с поднятым мечом, готовым к сражению.

В это же мгновение во главе группы рыцарей и мальтийцев появился ла Валетт. Он с ходу кинулся в бой, не раздумывая об опасности. Его семьдесят два года не имели ни малейшего значения – он был великим магистром. Сопровождаемый телохранителем, он присоединился к битве. Поднялся крик:

– Великий магистр! Великий магистр!

Вокруг него сплотились ряды мальтийцев. Вместе они начали напирать на турок с новыми силами и удвоенной яростью. Рядом с ла Валеттом разорвался снаряд, ранив его в ногу. Великий магистр упал, но тут же поднялся снова, поддерживаемый своими людьми. Оттолкнув их, он бесстрашно вернулся к сражению.

Мария заметила, что перевес сил меняется.

– Нико, беги! Выбирайся отсюда, пока можешь!

Аша не сводил глаз с шеи ла Валетта, в которую так легко вошел бы клинок его оружия. От великого магистра ордена Святого Иоанна его отделяло не более двадцати футов. Он легко мог преодолеть это расстояние и убить его. В его руках была судьба всей осады, исход войны сосредоточился в алебарде, с которой уже капала кровь.

– Беги! – крикнула Мария.

Он повернулся к ней и тут же был сбит с ног мальтийцем, накинувшимся на янычара. Алебарда отлетела. Аша поднялся на ноги. Великий магистр уже отступил на несколько шагов в сторону. Сзади его прикрывали солдаты. Нико снова поискал глазами Марию, но она уже скрылась из виду за многочисленными солдатами.

Момент был упущен.

Перепрыгивая через тела, Аша кинулся к дыре в стене мимо турок, мальтийцев и рыцарей. Янычар, заметив, как он приближается, занес меч.

– Я турок! Я раб, дурак! – заорал Аша.

Янычар тут же переключил внимание на испанца. Аша легко отвел удар мальтийского солдата и тут же почувствовал, как его задела по спине пика, которая предназначалась другому человеку. Ни на секунду не замедляясь, Аша несся по скользкой от крови и масла земле, прокладывая себе путь через кровавое месиво, столь же плотное, как и щебень, с которым он до этого работал. Стрела, выпущенная из арбалета, повалила человека, бегущего прямо перед ним. Отодвинув тело, Аша побежал дальше. Какой-то мальтиец повернулся к нему и замахнулся оружием.

– Я же мальтиец, ты что, с ума сошел? – заорал Нико на безупречном мальтийском и пронесся мимо, невредимый.

Прибытие великого магистра к прорванному укреплению повернуло ход битвы у поста Кастилии. Защитники постепенно оттесняли турок обратно к стене, с которой на атакующих лился постоянный огонь.

Когда Аша пересекал траншею уже за пределами стен, ему окатили спину кипятком. Он вскрикнул, пошатнулся и упал, но тут же заставил себя снова вскочить. Побежал дальше, преодолел траншею и вскарабкался на дальний склон. С внутренней, дальней от моря части Биргу и Сенглеа битва все не стихала. Подобно сильному шторму на море, разъяренные турки обрушивались на мальтийские скалы, взбивая бурную пену из ужаса, крови и смерти.

Наконец спустя несколько часов трубы Пияле сыграли отступление. Скалы выдержали и повернули море вспять.

Мария увидела, как Сальваго ведет полдюжины детей обратно во дворец.

– Моисей! – закричала она, побежала к нему по улице и сбила с ног, плача и обнимая его.

Ее облегчение было омрачено его видом: одежда разорвана, лицо грязное и серьезное. Как и остальные дети, Моисей уже не был ребенком. Но он был жив. Он ответил на ее объятия и сдержал слезы.

– Скоро все закончится. – Она погладила его по голове. – Я обещаю.

Остальные ждали.

– Теперь мне пора идти с доном Сальваго, – сказал Моисей.

Мария поставила его на землю и бросила взгляд на Сальваго, лицо которого ничего не выражало. Он коротко кивнул ей, затем повернулся и повел своих подопечных к дворцу.

Она вернулась в арсенал, чтобы осмотреть тела возле стены. Оцепенев от всей этой смерти, Мария перевернула многих, выискивая под ними других. Нико там не было. Кристиана там не было. Ее отца там не было. В бреши было еще больше тел, намного больше, но она не могла подойти близко, потому что пушки снова начали стрелять. Она поднялась по лестнице. Вид стал лучше. Она не увидела ни одного из тел, которых боялась увидеть, но их было слишком много, сваленных в траншеях и выброшенных на берег: целое красное море смерти.

Кристиан медленно переставил одну ногу, потом другую. Он пытался дойти до лазарета. Весь в крови, причем в чужой. Остаток дня прошел как в тумане. Он осмотрел и перебинтовал ногу великого магистра, который позволил это сделать лишь после того, как убедился, что последний турецкий флаг снят со стен. Даже когда Кристиан обрабатывал ему рану, ла Валетт продолжал отдавать приказы, менять диспозицию войск и задавать вопросы. Кристиан промыл и зашил открытую рану, а ла Валетт даже ни разу не дернулся.

– Всех рабов на восстановление пробитой стены! – скомандовал он. – И пусть котлы продолжают кипеть. Басурмане не дадут нам передышки. Они постараются воспользоваться нашей слабостью. Сегодня ночью нас ждет новая атака.

Те часы, что оставались до наступления темноты, Кристиан проработал в лазарете. Его в очередной раз поразил контраст между тем, что он делал утром, когда присоединился к воюющим, и вечерними попытками залечить полученные в битве раны. Конца всему этому не было видно, и выбора у него не было. Ему хотелось одного: уйти, разыскать Марию и убедиться, что с ней все в порядке.

Перед Кристианом лежал мальтийский солдат с длинной турецкой стрелой в груди, а позади него было много других, ожидавших своей очереди. Хирургов осталось всего двое. Все погибли. Кристиан поднял нож. На него накатила волна усталости и эмоций. Он почувствовал, что вот-вот заплачет. Спрятав лицо, он вытер слезы рукавом. Его руки слишком сильно дрожали, и он не мог работать. Положив нож на живот пациента, Кристиан отошел к ведру с морской водой, умылся и попытался собраться.

«Я просто устал, вот и все, – сказал он себе. – Это пройдет». Дрожь постепенно унялась, пульс снизился, и Кристиан снова обрел контроль над собой.

Он закончил извлекать стрелу. Сделал все чисто и аккуратно, но солдат все равно умер.

В ту ночь снова раздался тревожный зов труб. Кристиан кинулся на свою позицию на стене. Битва велась кипящей водой и маслом из котлов, греческим огнем и огневыми трубами. Оранжевые и алые языки пламени вырывались из труб, пожирая человеческую плоть и одежду, уничтожая все на своем пути.

В турецком лагере Аша узнал, что его «Алиса» стоит у Гэллоус-Пойнт. Он взял лодку и подплыл к ней в свете вспышек ночной битвы в Биргу. Фероз, первый помощник, встретил его с бурной радостью. Аша-реис рассказал ему, что попал в плен. Теперь Аша лежал на животе и смотрел на огни битвы за Биргу. Его терзало чувство вины. Ему довелось убивать только турок. Марии он помог лишь на один короткий миг. Ей по-прежнему грозила смертельная опасность, и он ничего не мог для нее сделать. Он упустил шанс убить ла Валетта. Ему не хотелось отчитываться ни перед Мустафой, ни перед Пияле, да и что он мог им рассказать. События опережали все его умственные построения.

Корабельный хирург напоил реиса крепким чаем с опиумом и обработал его раны и ожоги. Наложил на них смесь из алоэ, соли и лука от волдырей. Чай облегчил боль физическую, но не душевную.

Свобода не принесла ему поднятия духа, как он надеялся. Он опозорил султана, опозорил своего отца и, что еще важнее, самого себя. Он чувствовал себя не мужчиной, а омерзительной змеей, ползающей среди людей.

В тот день он убил янычара.

В тот день он убил рыцаря… или его убила Мария?

«Я не турок, а осман», – сказал он ла Валетту.

«Я турок!» – кричал он во время битвы.

«Я мальтиец!» – выкрикнул он всего лишь мгновение спустя.

Его жизнь состояла из лжи. Он лгал Тургуту, лгал Искандеру, лгал своим богам о том, что лгал своим богам.

Да, я и то, и другое, и третье. А значит, я никто.

Я сын нескольких отцов, сын, предавший их всех.

По мере того как в Биргу затухали огни, в его голове разгоралось настоящее пламя, подогреваемое опиумом, ожогами и душевными муками.

Алиса!

Мария!

Господи, помоги мне! Аллах, не оставь меня!

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

написанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Повелителя Белого моря и Черного моря, султана Ахмеда

И для одной, и для другой стороны настал самый неопределенный момент за всю осаду, когда малейшее происшествие могло повернуть ход сражения.

Обе стороны знали, что подкрепление могло прибыть со дня на день, но также знали, что оно может не прийти вовсе.

Обе стороны обессилели и впали в уныние, ибо происходящее превосходило человеческие возможности.

И все же обе стороны нашли в себе силы продолжать.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Глава 44

19 августа

Инженеры Мустафы закончили возведение осадной башни, громадной деревянной конструкции, возвышавшейся над стеной Биргу с дальней от моря стороны. Основание обернули смоченной в воде кожей, чтобы защитники Биргу не подожгли. Янычары взобрались наверх, защищаемые деревянными щитами. С высокой платформы они могли вести огонь по стенам и улицам Биргу, расчищая путь другим воинам, которые должны были ринуться в город по мосту, соединяющему башню со стенами. Старый, но эффективный метод ведения осады. Двое рыцарей, в том числе племянник ла Валетта Анри, предприняли вылазку с целью уничтожить башню. Рыцарей застрелили, и после небольшой битвы вокруг их тел занесли обратно в город.

Кристиан был с великим магистром, когда принесли тела. Всегда такой сильный, решительный и уверенный, ла Валетт позволил себе минутное уныние.

– Эти двое молодых людей опередили нас всех лишь на несколько дней, – сказал он. – Ведь если мы не получим подкрепления с Сицилии, то все умрем. Все до последнего защитника мы будем погребены под руинами.

Ла Валетт твердо вознамерился разрушить башню. Он велел рабочим проделать отверстие в стене почти у самой земли, в нескольких ярдах от основания осадной башни, при этом не пробивая стену насквозь. Прикатили большую пушку, зарядили ее цепными ядрами. Выбили из стены последние камни. Пушка выстрелила. Снаряды с цепями пробили опору, обрушив башню.

Турецкие инженеры придумали специальную пороховую бочку, такую огромную, что сдвинуть ее могли только десять человек. Это было самое крупное отдельное взрывное устройство, которое когда-либо изобретали инженеры. Устройство, наполненное взрывчатыми веществами и шрапнелью из цепей, гвоздей и картечи. Пока защитники Биргу были заняты башней, а защитники форта Сант-Мишель отражали очередную атаку, турки подожгли на бочке запальный шнур. Воины подтащили бочку к вершине разрушенной части стены форта Сант-Мишель и скатили ее оттуда в группу защитников.

Фитиль все еще горел. Защитники побросали оружие и потащили бочку к крепостному валу. Они скатили ее с холма в обратную сторону, прямо в толпу турок, ожидающих разрушительного взрыва, чтобы начать наступление. Взрыв ударил туркам в лицо. Рыцари вывели свои войска за пределы форта и предприняли атаку на нападающих. Наступление быстро обернулось бегством.

С военной точки зрения для турок это были лишь незначительные неудачи. Перед их командованием стояли куда более серьезные проблемы. По всем расчетам, осада должна была продлиться не больше месяца. Теперь же у армии заканчивались запасы и продовольствия, и пороха. Корабли, отправленные за пополнением в Триполи, так и не вернулись. Мустафа догадался, что их перехватили христианские суда, стоявшие у побережья Африки. Пушки начали выходить из строя из-за перегрева. Насрид и другие командиры жаловались на волнения в их отрядах. Среди солдат росло недовольство военными неудачами. Если Аллаху угодна их победа, зачем Он воздвигает столько преград на пути к ней? После каждого провала становилось все труднее приказывать воинам идти в атаку. Не было на свете более храбрых бойцов, но им совсем не хотелось гибнуть понапрасну. К тому же груды мертвых тел стали источником болезней, распространявшихся наряду с унынием.

Близился конец августа. Мустафа начал осознавать неизбежность зимовки на Мальте. Пияле спорил с ним, утверждая, что флоту такого не выдержать. Гавань, которую они завоевали столь дорогой ценой, была непригодна для зимней стоянки. «Не может быть и речи», – заявил Пияле. Или они завоюют остров до середины сентября, или флот вернется в Стамбул.

– Как только задует первый григель, – сказал он, – флот султана отправится в путь, с армией или без нее.

Несмотря на все трудности, Мустафа был настроен решительно. У истоков его рода стоял не кто иной, как аль-Валид, сподвижник самого пророка Мухаммеда. Мустафа проводил сложнейшие кампании для Сулеймана от Персии до Венгрии и всегда находил способ победить. Рыцари ордена Святого Иоанна оказались крепкими орешками, но и они были смертны, к тому же немногочисленны. Он победил их на Родосе и собирался победить снова. Ему совсем не хотелось предстать перед Сулейманом с известием о поражении.

В какой бы тяжелой ситуации он сейчас ни находился, Мустафа твердо знал: это ничто по сравнению с положением людей внутри стен.

Если Мустафа и ошибся в оценке ситуации в Биргу и Сенглеа, то разве что недооценил ее безысходность.

Впервые с начала осады Кристиан практически не появлялся в операционной. На стенах катастрофически не хватало солдат. Пока турки бомбили, атаковали и снова бомбили, Кристиан вместе со всеми, кто обычно трудился в лазарете, защищал крепостные стены. Женщины заботились о раненых, которые умирали один за другим без надлежащей хирургической помощи.

Поскольку теперь пост Кристиана располагался не в Сенглеа, а на французской куртине, он виделся с Марией почти каждый день. Обычно они успевали лишь обменяться взглядами, но и этого было достаточно, чтобы убедиться в невредимости друг друга. Она старалась работать поближе к его посту и однажды даже ухитрилась между атаками передать мужчинам хлеб. Она прошла мимо рыцарей и солдат, раздавая каждому по кусочку хлеба, смоченного вином, и шепча ободряющие слова. Возле Кристиана она остановилась и опустилась на колени. Его глаза были закрыты. Он уснул сидя. Обмакнув хлеб в вино, она поднесла его к губам Кристиана. Он открыл глаза и, казалось, не сразу понял, где он и кто перед ним. Он резко пошевелился, но она успокоила его.

– Видеть тебя – все равно что бальзам на душу, – прошептал он.

– А для меня такая же радость видеть тебя.

Пока Кристиан ел, Мария оторвала кусочек ткани от своего рукава и обмакнула его в воду. Она смочила Кристиану лоб, щеки и губы. Он не сводил с нее глаз.

– Моисей в порядке?

Она кивнула:

– Я видела его нынче утром. Вместе с другими мальчишками он катил огненные обручи, как игрушки.

– Ну и хорошо, – улыбнулся Кристиан.

Пушки снова принялись палить. Тут же раздался сигнал, предупреждающий об очередной атаке. Мария схватила корзину и поспешила к следующему бойцу.

Кристиан нежно сжал ее руку:

– Тебе что-нибудь нужно?

– Только чтобы все это поскорее закончилось. И чтобы ты остался жив.

– Главное – чтобы и ты была жива.

Посмотрев ей вслед, Кристиан повернулся, готовый дать достойный отпор надвигающимся туркам.

23 августа

– Биргу обречен. – Шевалье Жильбер, барон де Бержерак, только что закончил инспектировать укрепления, и доклад его был более чем мрачен. – Разрушение стены, причиненное заложенной под постом Кастилии миной, невозможно ликвидировать, потому что нам не хватает людей. Нам нужны абсолютно все солдаты и рыцари на защите стен, но даже в таком случае нам не охватить весь периметр. Турки закладывают новые мины. Вся земля под разрушенными стенами буквально напичкана ими. Они будут готовы через пару дней, возможно, в течение нескольких часов. Турки полностью контролируют ров с дальней от моря стороны. Теперь им ничего не стоит прорвать оборону. – Он продолжил докладывать, подробно описывая плачевное состояние оборонительных сооружений и складов боеприпасов, а в заключение сказал: – Мы должны оставить Биргу, господа. Надо переместиться в безопасный на данный час форт Сант-Анджело. Это самое укрепленное место на Мальте. Там мы сможем выдержать натиск врага и принять решающую битву. – Он помолчал, ожидая, пока сказанное не уляжется в умах и душах слушателей.

– Я согласен, – произнес Ален Бремон, граф Лиможский. – Покидаем Биргу.

– Перемещаемся в форт, – кивнул бальи Негропонта.

Все собравшиеся согласились с этим решением.

– Последний бой перенесем в Сант-Анджело, – сказал великий госпитальер.

Ла Валетт выслушал всех. Наконец он взглянул на сэра Оливера Старки, своего секретаря.

– Барон прав, – произнес Старки. – Настало время покинуть Биргу.

Все были единодушны, кроме одного человека.

– Я уважаю ваше мнение, братья, – начал ла Валетт, вставая. – Но вашему совету я последовать не могу. Если мы уйдем из Биргу, то потеряем и Сенглеа, ведь их гарнизон не продержится в одиночку. Крепость Сант-Анджело слишком мала, чтобы вместить, помимо нас и солдат, все гражданское население, а я не собираюсь оставлять верных нам мальтийцев, их вдов и детей на растерзание врагам. Даже если представить себе, что у нас получится разместить всех в стенах форта, водоснабжения форта Сант-Анджело недостаточно для такого количества людей. Если турки станут хозяевами Сенглеа и захватят руины Биргу, рано или поздно и крепкие стены Сант-Анджело падут под натиском огня. Сейчас турки вынуждены распределять отряды и оружие по нескольким направлениям. Все изменится, если мы со всеми нашими братьями переместимся в Сант-Анджело. – Он стоял выпрямившись, держа руки за спиной, уверенным взглядом обводя рыцарей. – Нет, братья мои, здесь, и только здесь нам суждено остаться и выдержать решающую битву. Здесь мы вместе погибнем или с Божьей помощью одолеем наконец врага.

Некоторое время все молчали. Тишину нарушил бальи Негропонта:

– Хорошо, ваше высочество. Но давайте, по крайней мере, перенесем архивы и священные реликвии ордена в форт Сант-Анджело. У нас есть рука Иоанна Крестителя, которую мы должны сохранить навечно, а также рукописная история ордена. Все это нужно спрятать в надежном месте под землей, дабы неверные не осквернили наших святынь.

– Такой жест выглядел бы как акт отчаяния. Боевой дух может серьезно пострадать. И в любом случае это не имеет большого значения. Если мы не победим, орден Святого Иоанна перестанет существовать. Господа, рука Иоанна Крестителя останется в Биргу, как и все мы.

В тот же вечер, чтобы отрезать путь к отступлению, великий магистр приказал перевести бóльшую часть гарнизона форта Сант-Анджело в Биргу, вместе с порохом и другими запасами. В Сант-Анджело осталось лишь небольшое подразделение, обслуживающее пушки. Подъемный мост между фортом и Биргу был уничтожен.

Обратного пути не осталось.

Они встретят победу в Биргу. Или же примут смерть.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

написанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Повелителя Обеих Половин Мира, султана Ахмеда

Великая помощь – давно обещанное подкрепление для Мальты – отправилась из Мессины 21 августа, однако вовсе не на Мальту. Флот вышел в Сиракузы, где должен был соединиться с остальными силами. В тот день, когда дон Гарсия вышел из Мессины, было предпринято еще одно всеобщее наступление на Биргу и Сенглеа.

Два дня спустя десятитысячное войско подкрепления собралось на небольшом холме над гаванью Сиракуз, ожидая прибытия последних грузовых кораблей. Среди них были рыцари ордена, испанские войска и наемники из Италии, Франции и Германии. Дон Гарсия продолжал заявлять всем, кто готов был его слушать, что у него недостаточно людей, чтобы обеспечить победу. Никто из присутствующих не знал, сколько турецких войск осталось в строю и в каком они состоянии. Если операция по спасению Мальты провалится, если будет потерян флот или разбиты войска, под удар попадет сама Испания, король Филипп будет разъярен, а Сулейман – неумолим.

По рядам рыцарей прошло роптание на бесхребетность командования. Но повлиять каким-то образом на вице-короля рыцари не могли.

Шел дождь.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

24 августа

Сальваго стоял на коленях в часовне дворца, слушая, как пушки снаружи набирают обороты. Они звучали громче, чем раньше, поскольку стены, которые приглушали звук, теперь полностью отсутствовали. Прошел слух, что вечером начнется новая атака и что она будет тяжелее всех предыдущих, ибо турки в отчаянии и на этот раз не отступят.

Господи, дай мне сил выдержать!

Молитвы всегда помогали, но лишь пока он стоял на коленях. Стоило ему покинуть храм, как умиротворенность и силы тут же оставляли его. Ему казалось, что другие боятся гораздо меньше. Даже епископ бесстрашно ходил туда, где в нем была нужда, подвергая себя опасности, в то время как его самого одолевал дикий ужас. Он пользовался любой возможностью найти себе занятие в подземелье, хотя по-настоящему помощь нужна была снаружи, у стен. У него никак не получалось побороть страх. Рядом с ним людей разрывало на куски, кто-то сгорал заживо, в кого-то попадала пуля. Не важно, были его глаза закрыты или открыты, его преследовали бесконечные кошмары. Он не мог спать. В течение дня он постоянно дрожал. Он не мог заставить себя выйти наружу, что-то сделать, и легче не становилось.

Кто-то из рыцарей спросил его, не хочет ли он присоединиться к священной битве и взять в руки оружие, как отец Роберто. Нет, об этом и речи быть не могло. Даже на последнем издыхании войны между Полумесяцем и Крестом Сальваго знал, что никогда не сможет сражаться с орущим фанатиком, размахивающим мечом.

– Я священник, – ответил он рыцарям. – А не солдат.

Но в глубине души он знал, что дело в другом. На самом деле я не солдат, потому что я трус. Даже дети храбрее меня. Мальчик Моисей зажигал обручи для солдат. Шестилетние девочки лили кипящее масло со стен. Женщины разбивали головы туркам камнями. Он ничего этого не мог. От жестокости и насилия ему становилось физически дурно.

Когда он помолился, пушки умолкли. Он услышал устрашающий рев трубы и воинственные крики турок, бегущих вниз по холму. Горло сжал страх. Они снова идут сюда.

Сальваго перекрестился, сделал глубокий вдох и выбежал наружу. Он должен был подносить боеприпасы, но у бастиона какой-то рыцарь обратился к нему, перекрикивая шум битвы:

– Идите к лазарету, святой отец! Великий магистр призывает всех раненых. Нам нужны все люди, все до одного.

Сальваго побежал по улицам Биргу. Город был полон трупов. Мертвые женщины рядом с мертвыми детьми, мертвые кошки бок о бок с мертвыми крысами. Бегущие среди тел несчастные души знали, что, если турки не убьют всех, кто остался в живых, скоро за них это сделает чума или другая эпидемия. В воздухе стояла страшная вонь, проникающая повсюду, липкая на ощупь. Сальваго на бегу помолился за их души, стараясь удержать рвотный рефлекс.

Во дворе лазарета толпились раненые, ожидая, когда им помогут взобраться на стены. Кроме Сальваго, помогать искалеченным солдатам остались только женщины и дети.

Держа в одной руке меч, испанский аркебузир обхватил другой рукой Сальваго за шею. Сальваго взял в свободную руку его оружие, и они побрели к посту Кастилии. Испанец взглянул вверх, на людей на стенах, где битва еще не достигла своей свирепой кульминации. Кто-то уже рухнул со стены, кто-то горел по другую сторону укрепления. Из траншей поднимался дым. «Прими мое покаяние, святой отец», – сказал испанец. Остаток пути они шли, склонив головы в общей молитве. Сальваго благословил его и помог взобраться на лестницу. Заставил себя последовать за ним. Наверху испанец принял из его рук аркебузу, а меч положил. Мимо свистели снаряды, отбивая куски бруствера. Сальваго выглянул поверх стены, и на него снова накатила волна дурноты от страха. Отвернувшись, он поспешил спуститься вниз, ежась при виде творящегося вокруг бедлама.

На обратном пути он помог юному солдату добраться обратно до лазарета. Парень был без оружия и такой костлявый, что Сальваго просто закинул его себе на плечо. Пока они добирались до лазарета, солдат умер. Сальваго подумал, что это даже к лучшему. В любом случае оказать ему помощь было некому. Сальваго пробормотал последние слова молитвы и опустил солдата на землю.

Рослый рыцарь рвался в бой. Это был Ален Бремон, дородный граф Лиможский. Он выглядел устрашающе, огненно-рыжая борода почти полностью была опалена, лицо покрылось волдырями от ожогов. Накануне железный снаряд оторвал ему обе ступни, убив человека, стоявшего рядом с ним. У Бремона открылась лихорадка, он совершенно ослаб, однако был решительно настроен сражаться дальше. Он был слишком тяжел, чтобы его мог унести один человек.

– Ради Бога, найдите мне стул! – кричал он.

В одном из кабинетов лазарета нашелся устойчивый дубовый стул. На него и посадили Бремона. Сальваго вместе с какой-то крупной женщиной попытались поднять его, но рыцарь оказался слишком тяжелым, а стул – неудобным. Они чуть не опрокинули Бремона.

– Господи, вы меня убьете раньше, чем это сделают турки! – завопил рыцарь.

К ним кинулись еще две женщины. Они схватились за ножки стула с обеих сторон. Сальваго неуверенно приподнял стул за угол. Одной из подбежавших женщин была Мария Борг. Они с Сальваго встретились взглядами. Если она что-то и почувствовала, то из-за бесконечной усталости это никак не отразилось на ее лице. Он отвел взгляд. Они несли графа в полном молчании, спотыкаясь и тяжело дыша. Затащить его на лестницу они не смогли, а потому оставили внизу у одной из брешей в стене, где он принялся вызывающе кричать туркам, чтобы они подходили и попытались одолеть его.

Бремон стал последним из раненых, кому удалось вырваться из лазарета. Сальваго кинулся к французской куртине, чтобы отнести туда боеприпасы. А Мария побежала в другую сторону, к посту Кастилии.

Кристиан стоял на коленях на стене и смотрел, как турки готовятся к очередной атаке. Он не был уверен, что сможет подняться, чтобы встретить их. По сигналу турки кинулись вниз по холму, перебрались через ров и снова набросились на стены. В некоторых местах им даже не нужны были лестницы. Они перелезали через насыпи щебня и тут же попадали под огонь, льющийся со стен. Кристиан был озадачен: турецкие войска напротив его позиции отошли назад, тогда как по всем другим направлениям вовсю шла битва. Он заметил, как из тоннеля выполз сапер, вскочил на ноги и побежал.

Кристиан слишком поздно сообразил, что это значит.

– Мины! – крикнул он.

Быстро поднявшись, он ринулся назад. Его примеру последовали остальные.

Прогремели два отдельных взрыва. Первый – на том самом месте, где он только что стоял на коленях. Кристиана подбросило вверх и скинуло со стены. Как только он приземлился, раздался второй взрыв, всего в десяти ярдах слева от него. Саперы мастерски выполнили свою работу. Огромный кусок стены рухнул, осыпав Кристиана кусками известняка, бревен и земли. Помотав головой, он приподнялся на локтях. Он лежал на спине посреди улицы, наполовину засыпанный обломками. Рядом с ним два человека погибли. Из-за кучи обломков было видно, как люди устремились к новой пробоине: турки снаружи, а рыцари и мальтийские солдаты – с ближайших позиций. Завязался рукопашный бой. Сквозь туман в голове и плотный слой пыли казалось, что битва идет в облаках. Свист развевающихся одежд, лязг мечей, грохот пушек и взрывы от греческого огня сливались воедино, придавая происходящему оттенок нереальности.

Сражение двигалось в сторону Кристиана.

Он попытался освободиться и застонал от боли. Он чувствовал, что нога ужасно сломана. Попытался отползти назад – выбраться из-под завала не удавалось. Он снова крикнул. Со лба струился пот.

Из-за груды обломков он не мог даже как следует сесть. Кристиан принялся скидывать с себя камни. Как только он убирал один, на него соскальзывали еще два. Поперек ноги лежало большое бревно, заваленное тоннами щебня.

Сражающиеся все приближались. Рядом с Кристианом рухнул застреленный мальтиец. Его морион с грохотом упал на землю. Другой солдат опрокинул остатки стены, у подножия которой лежал Кристиан, чтобы открыть себе путь. Мимо Кристиана бежали люди, в панике ищущие укрытия. Другие, напротив, кинулись укреплять ослабленные позиции. Кто-то подносил снаряды. Никто не обращал внимания на раненых и, как в его случае, зажатых под завалами. Если в ближайшее время он не сумеет выбраться, турки убьют его на месте.

На груде обломков у бреши в стене взорвался зажигательный снаряд. Потом разорвалась еще одна мина, обсыпая осколками все вокруг. Один из осколков угодил в Кристиана, из щеки хлынула кровь. Он еще раз попробовал освободить ногу, но ничего не получилось. Он лежал на спине, совершенно обессиленный, и тяжело дышал. Он смотрел в небо, уверенный, что вот-вот умрет. Звал на помощь. Кто-то остановился и присел на корточки рядом с ним. Это был отец Сальваго. Кристиан видел, как он шевелит губами, но из-за шума ничего не слышал.

Сальваго обошел Кристиана сзади и подхватил под руки. Потянул изо всех сил. Кристиан закричал и помотал головой. Сальваго принялся разгребать щебень. Потом схватился за бревно. Обежал вокруг, попытался его приподнять. Бревно не двигалось. Тогда Сальваго продолжил раскапывать завал, однако обломков было слишком много.

Обернувшись, Сальваго окликнул солдата и попросил его о помощи. Но тот промчался мимо, перепрыгнув через голову Кристиана, – торопился к стене и не замечал ничего вокруг. Теперь битва шла всего в тридцати футах от них, сотня воинов сошлась в неистовой схватке.

– Нужна алебарда, святой отец! – крикнул Кристиан. – Принесите алебарду!

Сальваго заметил оружие рядом с павшим солдатом. Пока он полз за ним, Кристиан взял тряпку, которой обычно вытирал лицо, и перевязал ногу выше колена. Из груди его вырвался стон, каждое движение причиняло резкую боль. Кристиан отстегнул ножные латы на застрявшей ноге и слегка сдвинул их.

Сальваго присел рядом с ним, держа в руках тяжелую алебарду. Он резко пригнулся, когда рядом с ними рухнул еще один кусок стены, окружив их целым облаком пыли. Кашляя, он попытался концом алебарды поддеть бревно, используя оружие как рычаг.

Кристиан схватил его за сутану:

– Нет, святой отец! Это для меня. Рубите вот здесь. – Он показал место на ноге в шести дюймах ниже колена.

Лицо Сальваго сделалось белым как полотно.

– Что?!

– Возьмите алебарду и отрубите мне ногу! Быстрее, отец! Времени нет!

– Я не могу! – покачал головой Сальваго.

– Но тогда я умру! – воскликнул Кристиан. – Пожалуйста, святой отец! Это единственный способ!

Битва подобралась совсем близко.

Вдруг они услышали какой-то шум в конце улицы. Из Биргу шло подкрепление, сформированное в центре. Возглавлял его Ромегас.

Сальваго с надеждой указал на них пальцем:

– Через минуту они будут здесь!

– Для меня это будет уже поздно, – ответил Кристиан, крепко схватив Сальваго за руку. – Сделайте это, святой отец. Прямо сейчас. Постарайтесь целиться как можно ближе к бревну.

Он откинулся назад и закрыл глаза.

Джулио Сальваго поднялся на нетвердых ногах. Длинное древко было тяжелое, из золотистого дуба. Сама секира весила около двадцати фунтов, лезвие затупилось в боях. Он высоко поднял алебарду, губы его шевелились в беззвучной молитве – он просил Всевышнего избавить его от таких мучений, надеясь, что рыцарь передумает и отправит его восвояси. Сальваго замер в нерешительности, чувствуя, как пошатывается. В висках стучал страх.

Никакого избавления, лишь грохот битвы вокруг и волна турецкого наступления. Рядом прогремела пальба, ужас подкатил к горлу. Больше ждать нельзя.

Направь руку мою, Господи!

Со всей силы он опустил алебарду. Оружие задело бревно и не до конца отрезало ногу. Сальваго заткнул уши, чтобы не слышать крика. Он снова занес алебарду и ударил еще раз. Нога по-прежнему не отлетела. От третьего удара секира прошла наконец насквозь и ударилась о землю. Страшное дело было выполнено.

Чувствуя себя полностью истощенным, Сальваго отбросил алебарду, схватил Кристиана за плечи и поволок его подальше от приближающегося столпотворения. Де Врис был без сознания, и Сальваго видел, что за ним тянется кровавая дорожка. Сальваго остановился, чтобы потуже затянуть жгут, молясь, чтобы дрожь в пальцах хотя бы на мгновение унялась и он смог это сделать. Потом он затащил рыцаря в дверной проем, где можно было хоть как-то укрыться. Опустился на колени, тяжело дыша. Его трясло, от страха и переживаний болел живот. Больше всего ему хотелось дотащить Кристиана до лазарета, подальше от кровавой бойни. На сегодняшний день он уже сделал достаточно.

Но он услышал, как солдаты зовут на помощь, просят поднести огнестрельные припасы. Услышал крики детей. Он заставил себя подняться на ноги и отправиться обратно к стенам. В воротах дворца показались две женщины. Они несли к стенам корзину пропитанного вином хлеба.

– Затащите его в лазарет, если сможете! – крикнул им Сальваго, показывая на Кристиана, и побежал обратно на улицу возле французской куртины.

В том месте, где была пробита стена, Сальваго даже с некоторым облегчением заметил, что битва продвинулась еще дальше внутрь города, в то самое место, где он только что был. Де Врис оказался прав. Значит, он, Сальваго, поступил правильно. Однако продвинуться дальше туркам, похоже, была не судьба. Под натиском мощной контратаки они отпрянули назад. Ромегас и его люди заметно потеснили противника.

Сальваго отошел от бреши в стене. Он поднес мешок горшков с зажигательной смесью к следующей лестнице, поднялся наверх и передал ношу французскому рыцарю, который с удивительной точностью обрушил горшки на врагов у прорыва в стене. Священник спустился на землю, чтобы отнести что-нибудь еще, но из готовых запасов там оказалась только огневая труба. Она была страшно тяжелая, но Сальваго удалось подтащить ее к лестнице. При виде его рыцарь широко улыбнулся:

– Как раз вовремя, святой отец. Вы поможете мне обрушить сей адский огонь на головы врагов Господа.

– Не могу! – крикнул в ответ Сальваго.

Он увидел поблизости полдесятка турецких лестниц. Все остальные защитники были заняты на стенах. Трубой невозможно было воспользоваться в одиночку, а больше помочь было некому. Опустившись на колени, Сальваго поднял один конец трубы. Рыцарь поднес запальный шнур к другому концу, смоченному горючей смесью.

Труба взорвалась у них в руках, разбрызгивая вокруг горячее железо и желеобразный огонь. Шрапнель пробила доспехи рыцаря, который мгновенно погиб. Находившиеся поблизости турки попятились назад. Их одежда полыхала. На Сальваго обрушилась огненная смесь, засасывая его в горящую ловушку. Ему обожгло рот, нос, глаза. Он попытался отбиться от огня, но огненное желе липло к телу, а оттого, что он размахивал руками, пламя только быстрее расходилось. С диким криком он кинулся к бочке.

– Господи, помоги мне! – кричал он.

Мимо него бежали к своим постам мальтийские солдаты. Они спешили остановить взбирающихся по лестницам турок.

Сальваго кинулся в бочку. Она оказалась пустой. Тогда он принялся кататься по земле, лихорадочно пытаясь избавиться от пламени. Но огненное желе никак не потухало. Стоило ему войти в контакт с воздухом, оно разгоралось с новой силой. Пронзительно крича, измученный, он поднялся на колени, потом на ноги, сдирая горящую кожу с лица. Добредя до края стены, он вслепую бросился вниз, прямо на турка, карабкающегося по лестнице. Вместе они полетели на землю горящей спутанной массой. Но и приземлившись, Сальваго умер не сразу. Прошло еще десять минут, прежде чем его хриплый визг затих.

Битва продолжалась еще два часа. И ни в одном месте она не была такой яростной и жестокой, как там, где взорвалась труба и столько людей стали свидетелями героической гибели отца Сальваго за свою веру.

Глава 45

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

написанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным историком Великого Императора, султана Ахмеда

Силы подкрепления из двадцати восьми кораблей с десятью тысячами людей на борту вышли из Сиракуз. Они тут же попали в сильнейший шторм, который обрушился на флот и чуть не потопил его. Грузы были потеряны, такелаж поврежден. Воины на борту страдали морской болезнью и были не в состоянии сражаться. Флот пристал к небольшому острову у западного побережья Сицилии для перегруппировки.

Ночью около тысячи солдат дезертировали.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

25 августа

Аша сидел неподвижно на палубе «Алисы». Из-за ожогов каждое движение давалось с трудом, однако он мог передвигаться, и раны беспокоили его в последнюю очередь. Вместе со своими судами он стоял у Гэллоус-Пойнт, поддерживая блокаду. Он был рад, что ему поручили такую незначительную роль, рад, что не имел непосредственного отношения ни к успехам, ни к поражениям.

Новости с линии огня вокруг Великой гавани были мрачными для Аши и отрадными для Нико. Отчаявшись победить, Мустафа велел своим людям отступить от Сенглеа и Биргу и вместо этого выдвинуться на Мдину. Он надеялся завоевать слабо укрепленный город и перезимовать там или, по крайней мере, представить его султану в качестве частичной победы.

Его армия обнаружила, что стены цитадели кишат защитниками, которые принялись щедро палить из мушкетов и пушек в приближающуюся армию еще до того, как она оказалась в зоне досягаемости. Это означало, что внутри стен содержатся неисчерпаемые запасы пороха и снарядов, а солдаты свежи и полны сил. Решив, что крепость неприступна, турецкая армия развернулась и отошла, не произведя ни единого выстрела.

Турки возобновили атаку на Биргу и Сенглеа, но неудача под Мдиной сильно сказалась на боевом духе воинов, что неизбежно отразилось на ходе наступления. Между Мустафой и Пияле росли разногласия, их споры были громкими и отчаянными. Пошли слухи, что зерна хватит в лучшем случае на несколько недель. Очередные корабли, отправленные к побережью Африки за провизией, так и не вернулись, а зима стремительно приближалась. Эпидемиям и лихорадкам, одолевающим войска султана, не было видно конца, и если мальтийские овраги были полны мертвых турок, то палубы половины кораблей турецкого флота были переполнены больными и ранеными. Из всех кампаний, осуществленных османами за последние сорок лет, ни одна не сталкивалась с таким упорным сопротивлением и такой разумной организацией обороны, какие продемонстрировали рыцари и жители Мальты. Ходили слухи, что турецкие войска отказываются воевать. Даже янычары отказывались принять участие в битвах. Если так оно и есть, то конец не за горами.

Среди многочисленных удручающих новостей Ашу грело лишь одно: в своих самых безумных фантазиях он даже представить себе не мог, что маленький остров сможет противостоять поднявшейся против него огромной силе. И все-таки остров держался. Его защитники просто-напросто отказывались сдаваться. Когда Аша в последний раз видел сестру, она была жива. Хотя Мустафа был решительным и могущественным генералом и наверняка должен был найти способ победить, у Марии, по крайней мере, был шанс. Это больше, чем он мог дать ей раньше.

Он размышлял о своем участии в происходящем и поймал себя на том, что надеется, что ему не достанется никакой роли. Для него лучшим исходом было бы так и просидеть до конца осады на своей галере, а затем убраться восвояси, пусть даже с поражением. Эта мысль пустила корни и постепенно расцвела в его голове. По мере того как дни шли один за другим и ничего не менялось, он начал всерьез верить, что такое возможно. А потом он вернется в Стамбул и отыщет Алису. После осады жизнь пойдет своим чередом.

Однако судьба распорядилась иначе. Гонец из командной палатки разбил все его надежды.

– По приказу паши, – сообщил он, – на рассвете вы и ваши люди должны явиться в Марсу. Вы участвуете в утреннем всеобщем наступлении на Биргу.

Приказ относился ко всем солдатам и офицерам флота. Это был акт отчаяния, что совершенно не меняло сути дела. Приказ есть приказ.

Аша стоял один на носу галеры. Дальше момент истины отодвигать было нельзя. Его ситуация была такой же невозможной, как и вначале. И его решимость осталась прежней. Он не станет поднимать оружие против мальтийцев. Но если он откажется выполнять приказы, то не сможет вернуться со своим кораблем в Стамбул.

Он молился, меря шагами палубу, и думал о том, как так случилось, что он полностью утратил честь. Он точно не понимал, в какой момент это произошло. Может быть, в тот день, когда он ослушался отца и побежал за Марией искать сокровища, вместо того чтобы чистить выгребную яму? Или в тот день, когда он солгал Тургуту? В день, когда убил Искандера? Когда отрекся от своего внутреннего христианина? Или мусульманина? Когда объявил себя османом? Турком? Мальтийцем?

В глубине души Аша понимал, что для него остался лишь один честный путь. Он должен предстать перед Мустафой и Пияле, признаться в своем прошлом и, высказав сожаление, объяснить, что не может подчиниться их приказу. Тогда ложь закончится, причем, скорее всего, взмахом ятагана. Возможно, это и будет конец долгого пути, дарованного ему Аллахом.

Когда совсем стемнело и откладывать больше было нельзя, он позвал Фероза.

– Я отправляюсь к Мустафа-паше, – сказал он. – Если до рассвета не вернусь, поведешь людей в Марсу вместо меня.

– Будет сделано, Аша-реис.

Напоследок Аша бросил печальный взгляд на «Алису». Спустившись в шлюпку, он сам сел за весла и отправился в гавань.

Следующий день начался с проливного дождя и холодного северного ветра. Насрид и его люди стояли по колено в грязи. Его шелка были такими же размокшими, как и их боевой дух. Шум бури заглушал звуки битвы, к которой они должны были присоединиться. В этот день ни у кого из его воинов не было настроения сражаться. Насрид зарубил одного мечом, но на самом деле знал, что это не метод. Тогда он закрыл глаза и мысленно вызвал образ Искандера, его могущественного и наводящего ужас лалу, как тот сидит верхом на своем могучем ахалтекинце среди руин константинопольского Ипподрома. Искандер, идеальный османский воин, гарцующий на благородном коне и побуждающий своих пажей идти в бой, обучающий их в те славные дни в Топкапы, как следует жить и умереть за султана, за веру. Война жестока. Война разрушает. Но есть в ней исступленный восторг, с которым не сравнится вся последующая жизнь.

Теперь Насрид вспомнил голос Искандера, твердость его духа и, размахивая ятаганом, призвал своих воинов вновь присоединиться к битве.

– Бог велик! – гремел он.

Лил дождь, в угольно-черном небе сверкали молнии. Насрид видел очертания неверных сверху на оборонительных сооружениях. В этот день по приказу великого магистра они вооружились арбалетами, поскольку в такой дождь огонь бессилен. Однако великий магистр ошибся. Огонь имел силу и в такой день, если это был внутренний огонь, огненный дух, огонь любви к Богу, священное пламя, поглощающее даже арбалеты: огонь за султана, огонь за пророка, огонь, какого еще не видела земля.

Когда ты будешь умирать на поле боя, зная, что гибнешь во славу Аллаха, ты исполнишь танец в собственной крови, уверенный в том, что будешь восседать в раю рядом с пророком…

Воины Насрида бросились в атаку. В них наконец разгорелась воинственная страсть, подогреваемая его голосом, заглушающим шторм, голосом самого Бога, призывающего их идти навстречу Его славе.

– Аллах велик! – взревели они все как один, так же как пажи кричали тогда на Ипподроме. В их венах пульсировала страсть самого Искандера, когда они снова ринулись на стены.

Тем холодным утром они, скользя, пробирались сквозь грязь, кровь и смерть, с криками рассекали дождь, неся свой священный огонь в реку стрел, выпущенных из целого леса стальных арбалетов.

И вот так, во славу Аллаха, Насрид был убит стрелой в грудь, и исполнилась его заветная мечта – оказаться рядом с пророком.

Мария с трудом передвигала ноги. Днем она работала на стенах, а по ночам в обержах или лазарете. После нескольких недель изнурительного труда она двигалась исключительно на адреналине.

Она уже два дня не видела Кристиана – с того самого момента, когда под французской куртиной разорвалась мина. Мария в отчаянии ходила от поста к посту, спрашивая, не видел ли кто де Вриса. Никто не видел. Постояв на груде щебня, Мария поняла, что отказывается верить, будто он погребен под обломками, как и многие другие. Это просто невозможно. Она искала в лазарете и обержах. Ходила на руины отцовского дома, думая, что, возможно, он там, ждет ее.

Но там Кристиана не оказалось.

И отца тоже.

Она прошла всю стену вдоль Калкара-Крик, рискуя попасть под огонь снайперов, засевших на склонах Сальвадора. Заглянула в итальянский оберж, где располагалась небольшая клиника, теперь оставшаяся совсем без врачей. Мертвые лежали в куче, умирающие – длинными рядами. Кристиана среди них не было.

Она жила надеждой. Возможно, его вызвали в Сенглеа. Никто ведь не мог знать точно? Возможно, он заболел и где-нибудь отдыхает. Возможно, возможно…

Время близилось к полуночи, когда она оказалась в затемненном коридоре некогда процветающего лазарета. В одной руке она несла фонарь, в другой – ведро с водой. Раненые занимали все пространство коридора. На каждой койке было по два-три бойца. Рыцари лежали среди простых солдат, не требуя и не получая никакого лечения. У каждой койки Мария останавливалась, наклонялась и подносила черпак к губам пациентов. Некоторые были уже мертвы, иные без сознания. Докторов совсем не осталось, лечить было некому.

Нередко попадались раненые, которые хотели, чтобы их выслушали или, наоборот, что-нибудь рассказали. В Мдине, поведал ей один, турки были одурачены с помощью гениальной уловки: губернатор переодел женщин в солдат, чтобы враги решили, будто гарнизон полностью укомплектован. Защитники Мдины извели остатки пороховых запасов, чтобы заставить турок поверить, будто у них еще полно боеприпасов. Турки, фыркал он от смеха, заглотили наживку целиком.

– Нам бы еще несколько денечков продержаться, – шептал он. – Всего пару деньков, и помощь обязательно придет.

Он сжал ее руку и умер с надеждой на устах.

Наклонившись над следующей койкой, Мария приподняла голову пациента, чтобы он мог попить. Это был генуэзец в насквозь пропитанной кровью одежде. Трудно было определить, в какое место он ранен, да и вообще, его ли это кровь. Он сделал маленький глоток.

– Его святейшество был прав, – сказал он, глядя на Марию в мерцающем свете фонаря. – Я умер и наконец оказался на небесах и вот теперь вижу ангелов.

Мария улыбнулась и помогла ему сделать еще глоток. Пока он пил, она разглядывала разрушенную стену позади него. Когда-то это была часть коридора, ведущая к дальней палате. Там по-прежнему лежали раненые. Конечно, подумала она, в лазарет больше не поместится. Чтобы добраться до них, ей пришлось проползти под койкой.

Первые двое оказались мертвы. Она присела рядом с испанцем, который тихо стонал. Дала ему воды и поползла дальше. Мальтиец, португалец и…

– Кристиан!

Ведро с грохотом упало на пол. Он был без сознания и весь горел. Мария приподняла фонарь и вскрикнула, увидев его ногу. Перекрестившись, она попыталась успокоиться и придумать, что делать. Она ничего не знала о таких вещах. Мария оттянула разодранную штанину и увидела, что рана не перевязана. Обрубок выглядел ужасно, потемневший, с воспаленными краями и торчащим обломком кости.

– Господи, помоги мне! – прошептала она. – Что же делать?

Мария заметила, что жгут все еще плотно затянут, чтобы остановить кровь. Кожа рядом с тряпкой совсем почернела, и Мария слегка ослабила жгут. Из рваных краев засочилась темно-красная кровь. Мария еще больше ослабила повязку, и кровь полилась сильнее. Тогда она снова затянула жгут, потом подбежала к одной из бочек, где хранилась морская вода для промывания ран. Она промокнула обрубок. Кристиан застонал, но не очнулся.

Окунув кусок ткани в воду, она смочила ему губы. Он облизал их, но в рот попала лишь капля. Другой тряпкой она вытерла ему лоб, стараясь хотя бы немного сбить жар. Мария понимала, что все это не сильно поможет. Она задумалась, держа Кристиана за руку. Надо найти кого-нибудь, кто сможет им помочь. Скрепя сердце Мария оставила его и побежала к стенам, к посту Прованса, где двумя днями раньше видела одного из цирюльников. На стенах все было спокойно. Люди сидели ссутулившись на своих постах, стараясь хотя бы немного отдохнуть, несмотря на то что часовые все время шагали туда-сюда. Мария обратилась к одному из них, потом спросила другого, затем третьего. Все только качали головой. Наконец она нашла нужного человека. Он громко храпел. Ей пришлось постараться, чтобы разбудить его. Сначала он наотрез отказывался куда-либо идти.

– Я сам ранен и ослаблен, – огрызнулся он.

Однако Мария Борг не собиралась сдаваться.

Они проработали в лазарете целый час. В темном узком коридоре. Мария держала фонарь. Цирюльник все переживал, что нет горячих котлов и невозможно прижечь рану. Поразмыслив, он понял, что единственное, что он может сделать, – это пережать сосуды и зашить ногу.

– Это его точно убьет, – сказал цирюльник.

4 сентября

Придя в себя на островке близ побережья Сицилии, измученные штормом войска подкрепления перегруппировались на другом острове под названием Линоза, ближе к Мальте. Оттуда флот вышел двумя подразделениями. Во второй раз море встретило их ненастьем. Бóльшая часть флота снова встала на якорь недалеко от Сицилии, и лишь небольшая часть отбыла к Гоцо.

Теперь «Алиса» находилась под командованием Фероз-реиса. Аша так и не вернулся, а это могло означать лишь одно: его уже не было в живых. Было объявлено всеобщее наступление, но Фероза и его людей отозвали назад и велели готовиться к высадке для начала атаки. Весь день они прождали в гавани, слушая звуки битвы и ожидая приказов. На следующее утро им приказали присоединиться к галерам, патрулирующим северное побережье. Фероз понимал, что он и его люди избежали верной смерти. Он очень сожалел о том, что они потеряли Ашу. «Алиса» была прекрасным кораблем, и Фероз поклялся не опозорить честь ее покойного капитана.

Фероз патрулировал канал между Гоцо и Мальтой, высматривая христианские суда. С севера налетел шторм, на канале поднялось волнение, корабль качало, чуть не перевернуло. Фероз держался сколько мог, но видимость падала, к тому же галеры не приспособлены для суровых морских условий. Фероз поспешно вернулся в спокойную гавань Марсамшетт. Как раз когда он вернулся, менее чем в миле от его позиции силы подкрепления остановились переждать шторм на Гоцо, пройдя незамеченными в критический момент.

Командующий основной частью флота, теперь отчалившей от Сицилии, дон Гарсия нашел новый повод для сомнений. Опасаясь, что любое сокращение сил подкрепления может поставить под сомнение всю экспедицию, он захотел убедиться в надежности своего флота, прежде чем отдать приказ об отправлении. Он обратился к собравшимся в его каюте рыцарям:

– Его величество ясно дал мне понять, что не готов жертвовать флотом, что обязательно произойдет, если Мальта падет, османы пойдут дальше и постучат уже в его дверь. Мне приказано выдвигаться только в случае полной уверенности в победе. Пока такой уверенности у меня нет. Основная часть флота останется ждать до тех пор, пока уверенность не появится.

Поднялся рыцарь из Прованса.

– Я устал от деликатности и здравого смысла, – сказал он. – А от вашей дипломатии внутри все кипит! Весь христианский мир видит в нашем подкреплении помощь находящимся в отчаянном положении рыцарям ордена Святого Иоанна и людям Мальты, которые гибнут за веру. Вы не проявляете ни малейшего желания присоединиться к священной битве, дон Гарсия! Если вы сейчас откажетесь посвятить себя и свой флот борьбе за правое дело, то войдете в историю как трусливый пес! Вы уже посрамили память тех, кто погиб, сражаясь так храбро!

Побелев от ярости, вице-король вскочил, как будто намереваясь ударить рыцаря.

Однако не сделал этого.

В Биргу то и дело звучал набат, и Марии ничего не оставалось, как возвращаться на стены. Следующие три дня она сражалась наравне с мужчинами, стреляя из арбалета, закидывая турок греческим огнем и камнями. При любой возможности Мария возвращалась к Кристиану. Он по-прежнему был в критическом состоянии. В бреду он не узнавал ее. Каждую ночь она приносила еду, какую только могла достать, в епископский дворец, где Моисей ночевал на груде щебня в подвале. Было там и еще около десятка детишек, все моложе его.

– Ты тут за старшего, – сказала Мария Моисею. – Смотри, чтобы они никуда отсюда не уходили. Следи за ними, слышишь? Это важная и трудная работа, Моисей. Настоящая мужская работа. А мы на стенах справимся сами.

– Ладно.

На следующий же день Мария увидела, как Моисей бежит с зажигательными снарядами среди руин поста Кастилии. Она ничего не могла с ним поделать.

7 сентября

Почти через четыре месяца после обещанного срока силы подкрепления причалили в заливе Меллиха в северной части острова. Гонец побежал в штаб ла Валетта на площади Биргу.

– Численный состав подкрепления – девять тысяч человек, – доложил он.

Пока все вокруг ликовали, ла Валетт встревожился. Присланные силы были намного меньше обещанного, а главное, слишком малы, чтобы переломить ход войны. У Мустафа-паши по-прежнему оставалось во много раз больше воинов, которых он мог бросить в бой.

– Если он узнает, как мало солдат прибыло к нам на помощь, – тихо сказал ла Валетт командирам, – то ни за что не сдастся.

– Возможно, это уловка, сир, – предположил сэр Оливер. – Наверняка войска намного больше, чем сообщается.

Улыбнувшись, ла Валетт повернулся к Ромегасу:

– Сделай так, чтобы один из рабов с галер смог сбежать из твоих подземных темниц. Но сначала пусть он услышит разговоры между твоими людьми.

И великий магистр передал ему в точности слова, которые следовало подслушать рабу.

Раб сбежал под сплошным артиллерийским огнем. Его доклад заслушал целый ряд турецких офицеров. Вскоре раб предстал и перед самими Мустафой и Пияле.

– Господа… господа… – сказал он дрожащим голосом, волнуясь оттого, что ему довелось сообщить такие новости таким людям. – Конец света настал! В Меллиху прибыли силы подкрепления. Шестнадцать тысяч человек. Неверные танцуют на улицах и кричат, что осада завершена. Я видел, как они проводят смотр солдат, готовя их к решающей атаке!

Он буквально пресмыкался перед командирами, боясь, как бы его не постигла судьба гонца, приносящего дурные вести.

Мустафа-паша набросился на Пияле:

– Это все твоя вина! То, что вы не смогли помешать силам подкрепления пристать к берегу, просто непростительно! С самого начала тебя беспокоило только одно: сохранность твоего драгоценного флота, а в самый ответственный момент ты не смог им воспользоваться. Ты подвел своего султана, своих людей, Бога, в конце концов! Клянусь бородой пророка, своей ошибкой ты заслужил ощутить на себе меч султана!

Пияле лишь усмехнулся, глядя на старого генерала:

– Да будь у тебя хоть сорок тысяч воинов, ты и пятой частью не сможешь распорядиться. Ты четыре месяца брал остров, который можно взять за тридцать дней, и тебе нечего предъявить падишаху, кроме горы трупов и груды обломков, оставшихся от форта Сант-Эльмо. Твои воины разве что не бунтуют. Запал прошел, они сражаются как женщины, и благодарить за это султан должен тебя! Если его меч коснется моей шеи, то лишь на пути к твоей!

Мустафа выскочил из палатки.

– Трубите сигнал! – крикнул он своим ага. – Готовьтесь к эвакуации! Сожгите все, что нельзя унести!

Среди шороха одежд Мустафа шагал по лагерю, раздавая приказы. В медицинских палатках больные сползали с коек и сами тащили друг друга. Рабы под постоянные окрики грузили припасы обратно на корабли. Весь лагерь пришел в движение.

Часть флота дона Гарсии обошла вход в Великую гавань, каждая пушка трижды салютовала. Воины подкрепления высадились на севере острова, и теперь некоторые корабли возвращались на Сицилию, чтобы привезти еще солдат. Мария увидела их со стены и заплакала. Вокруг всей гавани подозрительно затихли турецкие пушки.

Мария кинулась к епископскому дворцу, но детей там не оказалось. Она принялась искать их на улицах города, но вскоре поняла, что они могут быть где угодно. Тогда она побежала в лазарет.

Поздней ночью, сидя у постели Кристиана, Мария увидела вспышки пламени. Временами они были такими сильными, что освещали лазарет изнутри ярко, как солнце днем. На этот раз огни ознаменовали собой не атаку, а отступление. Раздавались лишь отдельные пушечные выстрелы. Прислушиваясь к прерывистому дыханию Кристиана, Мария твердила свою сотую молитву за ночь. Она спросила цирюльника, будет ли Кристиан жить.

– На все воля Божья, – ответил он.

Когда ее глаза сомкнулись от усталости, она прилегла на грудь Кристиана и уснула под стук его сердца. Проснулась она на рассвете. Его состояние не изменилось. Мария вышла на улицу посмотреть, что произошло за ночь.

Солнце освещало холмы Коррадино, на которых не осталось ни одной турецкой палатки. Вершина Шиберраса была пуста. Подожженные платформы для пушек медленно тлели. Нигде ни одного турецкого флага. Она могла стоять на стене в полный рост, ничего не опасаясь. Из Биргу и Сенглеа доносились крики радости, облегчения и благодарности.

На ночь силы подкрепления разбили лагерь близ городка Нашшар, на высоком хорошем месте, где атаковать их было бы не так легко. На рассвете патрули выдвинулись в сторону Великой гавани. Они с удивлением обнаружили, что турецкие лагеря исчезли.

Великий магистр повелел открыть ворота Биргу и Сенглеа, а колокола на церкви Святого Лаврентия теперь не призывали на бой, а звонили в благодарность Богу. Городские жители кинулись за ворота и принялись обыскивать траншеи, снимая с погибших турок украшения и забирая оружие. Из подземных темниц под епископским дворцом Моисей вывел во двор шесть маленьких детишек, которые принялись обшаривать кухню в поисках еды. Повар смеялся и пел, раздавая малышам сухари и сушеное мясо. Из ям и углублений, из-под разрушенных стен и из расщелин вылезали женщины и хлопали в ладоши от радости.

Жильбер, барон де Бержерак, вел рыцарей и солдат к Шиберрасу. Они взобрались на высокий холм, откуда вдалеке была видна гавань Марсамшетт. Суровое лицо Жильбера расплылось в улыбке при виде долгожданного зрелища.

– Боже правый, ребята, вы только посмотрите!

Всего две недели назад барон советовал великому магистру сдать Биргу. А теперь вокруг всего Марсамшетта виднелись турки, покидающие свои посты. Мулы затаскивали на борт кораблей тяжелые грузы. Моряки работали в воде, очищая суда от водорослей, которые успели нарасти за лето. Войска плотными рядами теснились на палубах галер.

– Пушки! – заорал барон гонцу. – Отправляйся в Биргу и доставь мне легкие пушки!

Полчаса спустя шесть португальских пушек были установлены на руинах форта Сант-Эльмо, откуда барон велел открыть огонь по грузившемуся флоту.

– Господи, как хорошо стрелять сверху! – кричал барон, пока его воины вели огонь по туркам, которые отвечали одиночными, не очень удачными выстрелами.

Из Биргу прибыли новые солдаты с аркебузами и арбалетами. По распоряжению ла Валетта один из рыцарей принес флаг ордена, который через минуту уже реял над остатками форта Сант-Эльмо.

В это мгновение хитрый план ла Валетта раскрылся.

Мустафа-паша получил два доклада: один от конного разведчика, другой от капитана флота. Оказалось, что количество кораблей и людей, прибывших в качестве подкрепления, значительно меньше того, о котором сообщалось раньше. Мустафа мерил шагами палубу корабля.

– Мы должны уйти, – сказал Пияле. – Корабли под обстрелом.

– К черту твои корабли! – прогремел Мустафа. – Они нас провели. Слишком много жизней положено, чтобы теперь сдаться. Еще не поздно! Мы победим. Ага, прикажите людям высадиться обратно!

Османская дисциплина выдержала такой поворот. Как по тревоге люди начали сходить на берег.

Пияле не мог отменить приказ, но, как только все воины покинули корабли, дал сигнал своим капитанам отходить в открытое море, подальше от выстрелов. Он переместил флот выше, к заливу Святого Павла. Тем временем более девяти тысяч воинов Мустафы сгруппировались близ городка Мсида. Оттуда они двинулись в сторону Мдины. Только завидев намечающееся наступление, барон де Бержерак отправил гонца с сообщением к ла Валетту: Мустафа не уходит. Великий магистр велел гонцу предупредить командиров сил подкрепления. В Биргу и Сенглеа эйфория быстро сменилась шоком. Невероятно, но победа еще не была делом решенным.

На восточных холмах Мальты обе армии оценивали силы друг друга. Армия Мустафы по-прежнему была вдвое больше. Силам подкрепления передали жесткий приказ короля: не провоцировать врага, а попытаться прогнать неприятеля демонстрацией собственной мощи. При этом ни король Филипп, ни его вице-король дон Гарсия не подозревали, что за это время среди прибывших воинов, которых вели рыцари ордена Святого Иоанна, разгорелась настоящая жажда битвы. Долгие недели и месяцы на Сицилии они ждали возможности прийти на помощь своим товарищам. И теперь, когда они воочию увидели врага, их было уже не остановить.

– Держать строй! – крикнул командир, когда кони встали на дыбы, ряды пошатнулись и чуть не расстроились. – Держать строй! – кричал он снова и снова, но рыцари уже поднялись в седле, задние ряды начали напирать, и наконец вся армия двинулась вниз по пологому холму.

Вид надвигающегося войска сломил остатки воли у турецких воинов. Ломая строй, они кинулись к заливу Святого Павла. В ходе отступления между сипахи, турецкой кавалерией, и рыцарями на конях то и дело происходили кровавые побоища. Случались и небольшие стычки за незначительный перевес между пехотинцами, но в целом для всех, кто наблюдал за происходящим, картина была ясна.

Турки бежали.

Видя, что его надежды на быструю победу не оправдались, Мустафа сосредоточился на том, чтобы по возможности сберечь свои войска, бегущие к кораблям Пияле. Увидев слабое место, где христианские войска особенно напирали, он лично возглавил отряд янычар, чтобы посеять смятение среди христиан. Тем временем стрелки с кораблей Пияле расположились близ гавани и открыли огонь, обеспечивая прикрытие для армии, основная часть которой бежала в беспорядке к воде. Люди с громким плеском прыгали к шлюпкам, которые должны были доставить их в более глубокие воды, где поджидали галеры султана. В суматохе многих задавили, кто-то утонул почти у самого берега.

Надвигающаяся армия разделилась, впереди – конные рыцари, позади пехота. Пока Пияле наблюдал со своего корабля, Мустафа все время находился в гуще событий. Под ним подстрелили коня. Он пересел на другого, но и того убили. Мустафа снова пересел и чуть не попал под меч рыцаря. Пока янычары отбивались от рыцарей, аркебузиры Пияле, расположившись на высотах вокруг бухты, отдельными выстрелами пытались сдержать натиск христианской армии, чтобы дать своим товарищам больше времени. Основная часть турецкой армии успела добраться до кораблей, но некоторым суждено было погибнуть в воде от снарядов преследователей.

Последняя за всю осаду битва прошла врукопашную в водах залива Святого Павла, превратив море в водоворот смерти. Турки спасались от преследующих их, жаждущих мести рыцарей. Настала ночь, турки ушли. Последняя галера флота прошла мимо островка Селмунетт, где потерпел кораблекрушение святой Павел, оставляя за собой воды, полные мертвецов.

Это была последняя битва убийственного лета в склепе под названием Мальта.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»,

написанных Дарием по прозвищу Хранитель, придворным Короля Верующих и Неверующих, султана Ахмеда

В общей сложности из сорока тысяч человек османы потеряли около тридцати тысяч убитыми, в то время как орден и его союзники потеряли семь тысяч человек, из них двести семьдесят рыцарей, из первоначального гарнизона в девять тысяч человек. На тот день, когда прибыли силы подкрепления, у великого магистра оставалось лишь пятьсот человек, способных держать в руках оружие, и у них почти не было ни пороха, ни снарядов. Мустафе хватило бы пары недель, если не дней, чтобы завоевать Мальту.

Пияле-паша догадался отправить галеру с плохими новостями вперед, чтобы гнев султана немного улегся, прежде чем они предстанут перед ним. За свою долгую жизнь Сулейман не часто терпел поражения. Его армию смогли остановить лишь мощные стены Вены, и произошло это на тридцать пять лет раньше описанных событий.

Султан приказал флоту подождать до наступления темноты, а потом уже заходить в бухту Золотой Рог, чтобы хоть отчасти скрыть унижение под покровом ночи.

Он простил Мустафу и Пияле.

– Лишь в моих руках, – сказал он, – меч Османов непобедим!

Он пообещал лично возглавить экспедицию на остров уже в следующем году.

Из тома VII. Великие кампании. Мальта

Глава 46

Кристиан лежал на койке, наслаждаясь теплым осенним солнцем. Рядом с ним лежало распечатанное письмо от матери. Религиозные войны, медленно бурлящие во Франции, дошли до точки кипения в шато де Врисов. Его брат Ив, граф, был убит гугенотом.

Столько смертей, и все во имя Бога. И вот теперь он, Кристиан, новый граф.

Симона умоляла его вернуться домой, заняться делами и имением. Он боролся со своим долгом и одновременно пытался приспособиться к жизни без ноги. В орден его привела потеря ноги матерью. Теперь ему бы очень хотелось, чтобы потеря собственной ноги стала достаточным основанием для выхода из ордена, но он знал, что почти все рыцари получили серьезные увечья. Ла Валетт никогда не отпустит его только из-за этого.

«Ты не такой фанатичный монах, как остальные», – ворчал доктор Каллус.

«Тебе нечего делать в ордене», – говорил Бертран.

Кристиан знал, что они правы.

И все же он не мог забыть об обете, данном Богу на коленях. Если Ты спасешь ее, я присоединюсь к ордену Святого Иоанна и буду служить Тебе.

Бог выполнил его просьбу. Так неужели его слово окажется пустым?

«Прежде всего мужчине должно исполнить свой долг», – сказала ему как-то мать.

Он молился, чтобы Бог указал ему путь. Но не получал ответа. При любой возможности он выходил на улицу и учился ходить на костылях по пирсу у Калкара-Крик. Мария знала, в какие часы он обычно выходит. Она гуляла вместе с ним, и при каждом расставании Кристиан ощущал отчаяние оттого, что вскоре ему суждено было снова вычеркнуть ее из своей жизни, повинуясь обетам.

Его вызвал великий магистр. Ла Валетт вернул свой штаб в форт Сант-Анджело и заставил прождать себя целый час. Когда Кристиан, ковыляя, вошел в комнату, спаситель Мальты сидел в окружении важных бумаг и целых стопок срочных писем. Подняв глаза на Кристиана, он произнес:

– А-а-а, де Врис. Примите мои соболезнования по поводу кончины вашего брата.

– Не думал, что вы знаете, сир.

– Мне написала ваша мать, – ответил великий магистр, продолжая строчить. – На самом деле она просила меня освободить вас от обетов. Утверждала, что теперь, когда вы стали графом, дела семьи требуют вашего непосредственного участия.

Кристиан был удивлен. Мать не упоминала, что собирается писать великому магистру. Кристиан ждал, надеясь, что все окажется просто. Ла Валетт внимательно изучал лицо Кристиана, взгляд его был суров как никогда.

– А что скажете лично вы? Каково ваше желание?

Собравшись с духом, Кристиан выдержал взгляд ла Валетта.

– Мое желание – быть более достойным этого ордена. Признаюсь, моя вера слаба. Я понял, что люблю Бога недостаточно, чтобы убивать за Него. Поэтому мой ответ – да, я хочу выйти из ордена. Я желаю покинуть орден. – Произнеся эти слова, Кристиан ощутил волну облегчения и вины.

– Я благодарен вам за достойную службу, – сказал ла Валетт. – Все это время вы были на высоте, если не считать неприятных событий трехлетней давности. В борьбе с неверными вы потеряли ногу. Вы оказывали помощь людям, которые без вас определенно умерли бы. – Он продолжал писать, и Кристиан все больше верил в то, что чудо произойдет, но тут великий магистр положил ручку и встал. – Однако во всем этом нет ничего необычного. Это просто обязанности перед орденом, которые выполнил бы любой рыцарь. Ваши обеты – это не вопрос удобства, фра де Врис, как вам могло показаться. Ваш отец был человеком честным и благородным. Ему бы следовало и вас воспитать в соответствии с этими принципами. Возможно, он так и сделал, но вы плохо усвоили его уроки. В любом случае мне совершенно ясно, что вы из другого теста. Я могу понять недостаточную силу веры. Подобные сомнения время от времени испытывает каждый, даже самый преданный рыцарь. Но их следует преодолевать, а не убегать, поджав хвост. Если вы желаете покинуть орден, фра де Врис, вам придется сделать это без нашего благословения. Вам придется смириться с тем, что ваше имя покроют позор и унижение, которые перейдут на новые поколения де Врисов. Для вас открыт лишь один честный путь. Чтить свои обеты до самой смерти. Вы дали клятву. И должны ее сдержать. Это мое последнее слово.

Великий магистр снова углубился в корреспонденцию. Аудиенция была окончена. Де Врис развернулся и медленно побрел прочь из комнаты.

Фенсу вернулся в Мекор-Хаким. Он построил новую сукку – хижину из камней и терновника – на вершине холма, возле рожкового дерева. Он вытесал шивити – табличку, указывающую в сторону Иерусалима, ориентируясь по звездам и вспоминая услышанные некогда истории.

Теперь он молился и танцевал один под звездами, без Элли и без цимбал Елены. Он танцевал с призраками под музыку моря.

В одиночестве он отпраздновал Пурим – победу добра над злом. На всякий случай, чтобы не забыть, а он надеялся, что придет время, когда в пещере снова зазвенит детский смех, он разыграл историю персидского царя Артаксеркса и подлого великого визиря Амана. За одиноким танцем безумного иудея наблюдали лишь вороны, подпрыгивающие под хриплые звуки его голоса.

Он встретился с иудейским оружейником, только что прибывшим из Сорренто. Его семья ютилась в руинах Бормлы. Фенсу и спрашивать не пришлось, он сразу догадался, что этот человек – маран, мошенник, как и он. И вот он уже оказался не один.

Он рыбачил, ставил капканы и ловил крабов, которых продавал на рынке. Работы, разумеется, было много, поскольку рыцари ордена Святого Иоанна строили новый город – неприступную крепость Шиберрас.

А главное – той осенью знать из Мдины начала возвращаться из своего временного изгнания на Сицилии. Не слишком быстро, думал Фенсу. У него совсем закончилось серебро.

Глава 47

Моисей носился по палубе, чувствуя, как развевается на ветру его одежда. Балансировал на шлюпочной палубе. Он в жизни не видел такого огромного корабля со своей командой солдат и стрелков, суровых мужчин в доспехах, охраняющих дорогой груз: оливковое масло, тмин и хлопок. Судно имело четыре мачты, и попутный ветер туго натягивал паруса. Выйдя из порта Мессины, корабль зашел сначала на Сардинию, а затем на генуэзский остров Корсика. У берега он повстречал три североафриканские галеры. Корсары почти целый день шли позади, решая, стоит ли напасть на корабль, но как только попытались приблизиться, с палуб пальнули огромные пушки, и вопрос был решен. Корсары убрались восвояси искать более легкую добычу.

Мария стояла на носу судна, глядя на чаек, резвящихся на ветру. Каждый день, проведенный в море, все дальше уносил тоску и ужас пережитого. На горизонте уже показалось европейское побережье.

Европа! После стольких лет мечтаний вот она, перед ней!

Повсюду виднелись паруса судов, заходящих в гавань и выходящих оттуда. Пока еще они казались белыми черточками на фоне серого моря. Сразу за ними виднелись деревья и холмы Прованса.

Позади нее послышался стук костылей по деревянной палубе. Мария улыбнулась, почувствовав знакомый трепет, который всегда ощущала при его приближении.

– Ты же знаешь, тебе никогда не удастся подкрасться ко мне незаметно, – сказала она, не оборачиваясь, обвив его руки вокруг своей талии.

– Я и не собираюсь подкрадываться. Я хочу, чтобы ты слышала, что я иду тебя соблазнять.

Он поцеловал ее в ухо и потерся подбородком о ее шею. Сплетя пальцы, они смотрели на берег, ощущая легкий бриз на лице.

– Это Марсель, – сказал он. – Еще три недели, и мы с Божьей помощью будем в Париже!

Она поднесла его руки к губам и поцеловала:

– Я молюсь, чтобы твое решение оказалось верным.

Она знала, какой ценой ему обошлось это решение. Расплачиваться за него ему предстояло всю жизнь.

Ла Валетт остался холоден до конца. Он был твердо настроен унизить своего заблудшего рыцаря. Великий магистр задумал построить новый город, могущественную крепость на полуострове Шиберрас, чтобы ни один враг не смог больше поставить свои пушки над мальтийскими укреплениями. Город решено было назвать Валеттой, в его честь. Великий магистр с головой погрузился в планирование новой цитадели. Вся Европа восхищалась им и поздравляла с победой. Папа римский пожаловал ему кардинальский титул. Ла Валетт отказался не из скромности, а из страха, что ношение кардинальской шапки принудит его пресмыкаться перед папой римским. Теперь ла Валетт не мог и помыслить о том, чтобы подчиняться кому-либо, кроме Бога.

Дело Кристиана де Вриса не сильно его беспокоило. Пилье Франции изгнал Кристиана из обержа и отобрал у него рыцарское облачение. Герб дома де Врисов сняли со стены, где красовались гербы победителей. Имя Кристиана вычеркнули из всех списков. Ему не разрешили покинуть Мальту на борту «Святого Габриэля», галеры ордена, находившейся во время осады в Великой гавани и теперь отправлявшейся в Мессину. Кристиану пришлось ждать разрешения отбыть с торговым судном. Некоторые именитые рыцари стали его избегать. Кристиан не знал, в каких еще формах может выразиться его унижение в будущем, ведь члены ордена происходили из знатных семей, с которыми у Кристиана наверняка еще не раз пересекутся дороги.

Он много размышлял над тем, считается ли предательство обетов, данных ордену, предательством против Бога. Бертран непременно доказал бы ему, что нет, а в таких вопросах он был мастер. Сам же Кристиан безмерно мучился, зная, что обречен на страдания на долгие годы.

Возможно, не будь Марии, он принял бы иное решение. Теперь же, держа ее в объятиях, он понимал, что ничего более драгоценного в его жизни нет, а с Богом он уж как-нибудь помирится.

– Я сделал то, что должен был, – произнес он и развернул Марию лицом к себе. – А вы, мадам, скоро станете очаровательной графиней!

Мария почувствовала, как к глазам вновь подступают слезы. Она поцеловала Кристиана и подумала о Сальваго, как это часто случалось в последнее время. Она всегда будет ненавидеть его самого и дьявольское начало внутри него. И в то же время она была ему благодарна за то, что он сделал для Кристиана. Без Сальваго она не встретила бы Кристиана в первый раз. Без Сальваго у нее не было бы Кристиана сейчас.

Впоследствии, как это часто бывает после таких драматичных событий, как осада Мальты, ходили разговоры, что Кубельесу следовало бы похлопотать о канонизации Сальваго, погибшего в огне за веру. Марии было все равно. Она была рада, что он погиб именно так. Она надеялась, что он достаточно настрадался, и ее не волновало, станет ли он святым.

Прошло несколько недель, прежде чем она нашла кого-то, кто знал о судьбе ее отца. Его застрелили из лука. Если его и похоронили, то в общей могиле, бесконечно глубокой яме, полной безымянных тел.

Она не знала, что стало с Нико. В последний раз она видела, как он бежит к пробоине в стене. Она горячо верила, что ему удалось добежать и спастись. Мария вспоминала тот день, когда его отобрали у нее. Тогда они, еще совсем дети, искали сокровища. Она рассказывала ему небылицы о том, как она вырастет и будет жить в замке и у нее будут слуги и целые поля люпина. Как-то ночью, когда они с Кристианом лежали в тесной каморке за каютой капитана, она рассказала об этой мечте, смеясь и вспоминая, как Анжела Бука сообщила ей, что люпины – обычный сорняк.

– Ну, должен признать, наш замок не совсем как из сказки, – сказал Кристиан. – Но слуги у нас имеются. А люпины – не только сорняк. Мы держим скотину недалеко от Парижа, и люпины – отличный корм.

Мария с трудом верила своему счастью.

По крайней мере отчасти ее мечта сбылась.

Потрепанное штормами, но уцелевшее рыбацкое суденышко с Мальты причалило в Пескарии, порту Кефалонии, гористого острова в Ионическом море, который Гомер называл Самосом. В разные периоды им управляли римляне и норманны, турки, а в последнее время – венецианцы. В уютных пещерах острова в свое время скрывались Тургут и Барбаросса. На холмах над гаванью росли виноградники и оливковые рощи, а за ними – пышные леса из кипарисов и сосен. Склоны Эноса были усыпаны луговыми цветами, а вершина горы пряталась в густых облаках.

Капитан опустил парус, и судно плавно причалило.

У капитана не было ни денег, ни страны, ни дома. Лишь это судно, которое он втихаря увел как-то на рассвете из Марсамшетта.

«В жизни человека наступает такой момент, – учил его давным-давно Леонардус, – когда приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, что может сохранить тебе жизнь. Дело в том, что эти вещи не всегда совпадают».

Он знал, что его выбор, возможно, не верен, однако он действительно сохранил ему жизнь.

В ту ночь на Мальте, когда он собирался отправиться к Мустафа-паше, чтобы формально отказаться подчиниться его приказам, он долго брел вдоль берега, слушая прибой. Как бы он ни страдал, в глубине души он был уверен, что он не предатель и не трус. Он был не готов умирать, по крайней мере в этой битве. Ни за ту, ни за другую сторону.

Оставалось только одно.

Он прошел мимо командной палатки Мустафы к интендантской палатке и разбудил каптенармуса, спавшего на циновке. Потребовал бочонок воды, четыре ломтя подсушенного хлеба и вяленого мяса. Дошел до дальнего конца Марсамшетта, где стояли захваченные мальтийские рыболовецкие суда. Выбрал подходящее, небольшое, но устойчивое, с одной мачтой. Парус оказался старый, но в хорошем состоянии. Никто не заметил, как он отчалил.

Путешествие выдалось трудным. Дважды он чуть не пошел ко дну. Но он справился.

Я Аша или Нико?

Бóльшую часть жизни он пытался это выяснить. При этом обычно трудностей с тем, чтобы определить, что верно, а что неверно, у него никогда не возникало. Вот только мучил вопрос: кто же он на самом деле? И в этом вопросе «верное» и «неверное» было столь же размыто, как граница между Ашой и Нико. А вот теперь это вдруг перестало иметь значение. Пристань кишела торговцами и моряками, причал был завален мешками с виноградом и оливками. В гавани рыбаки забрасывали сети в лазурные воды, вытаскивая богатый улов кефали и тунца. Звучали сладкоголосые лютни, в воздухе пахло свежим хлебом. Зеленые холмы, ярко-синее небо – мир, полный обещаний. Он чувствовал себя абсолютно свободным. Хотелось громко смеяться.

Он знал, что каждый шаг этого долгого пути был шагом навстречу этому месту.

Он знал это, потому что ему было известно: Алиса здесь. Однажды, когда они сидели в своем тайном серале близ Топкапы, она сказала, что если когда-нибудь станет свободной, то отправится сюда. Она видела этот островок во время одной из остановок на пути корабля, перевозившего рабов.

Теперь и он видел, что остров был прекрасен, в точности такой, как она описала.

Она здесь, и он ее найдет.

А когда найдет, построит новый корабль. Галеру с двадцатью четырьмя рядами весел, проворную и быструю, какой гордился бы даже Леонардус. Он встанет за штурвал, Алиса – рядом с ним, и вместе они отправятся навстречу большому открытому миру.

ИЗ «ИСТОРИЙ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ»

Дополнительные пояснения

Сулейман умер в следующем году в шатре, разбитом на грязной равнине в Венгрии, во время осады Сигетвара, последнего бастиона Габсбургов в этой стране. Он умер в ночь накануне падения крепости. Смерть султана скрыли от его войск, чтобы дать преемнику возможность подготовиться к восшествию на трон. Тело Сулеймана забальзамировали, одели в королевские шелка, спрятали в обозе и отправили домой. Его похоронили за мечетью Сулеймание, рядом с его возлюбленной Хюррем. Вся империя погрузилась в доселе невиданную в мире скорбь.

Увы, следующий султан, подхвативший меч дома Османов, не был ровней Сулейману. Но разве мог кто-либо из смертных сравниться с ним? Сулейман собственноручно убил лучшего из своих отпрысков, и на трон взошел его младший и наименее подходивший для этой роли сын Селим по прозвищу Пьяница. Селим был толстым и некрасивым мужчиной, не имевшим склонности к государственным делам. Вскоре он умер от злополучной страсти к вину. Его сын Мурад вел бесконечные войны с Персией и Австрией, а на родине тем временем множились общественные и экономические проблемы. Во времена его правления особую власть получили женщины гарема, а впоследствии ага янычар и евнухов, и под конец уже было непонятно, в чьих же руках находится судьба империи.

Великий магистр ордена Святого Иоанна Жан Паризо де ла Валетт пережил своего современника Тургута на три года, а Сулеймана – на два. Вскоре после того, как был заложен новый город, получивший свое название в его честь, он умер от сердечного приступа во время охоты и был похоронен в соборе Святого Иоанна.

Сам же Тургут обрел последнее пристанище в Триполи. Его могила остается местом паломничества для верующих со всех концов империи.

Через шесть лет после битвы за Мальту великий османский флот потерпел поражение в битве при Лепанто, величайшем морском сражении этой эпохи. Но даже поражение не поменяло настрой османов. Флот был быстро восстановлен, и бесконечная борьба между Крестом и Полумесяцем длилась еще очень долго.

У Кристиана, двенадцатого графа де Вриса, и его жены Марии было четверо собственных детей, не считая Моисея. После осады Мальты Кристиан посвятил себя практике хирургии и совершил несколько важных открытий о человеческом теле, хотя его труды, как и работы его предшественника Паре, не считались каноническими и отвергались современниками. Его труды прервали Религиозные войны во Франции, унесшие жизнь его старшего брата Ива, а также призыв на службу короля.

Одни истории мне известны, поскольку по милости султана Ахмеда посчастливилось получить доступ в архивы Топкапы, а другие истории – по рассказам моей матери Алисы и моего отца Аша-реиса, которые были свидетелями многих из этих событий. Мой отец уже достиг преклонного возраста, но память его все так же ясна.

Я учился в дворцовой школе, куда меня устроил отец, хорошо знавший, как добиться этого. Во всем мире, говорил он, отправляя меня туда, нет лучшего места для учения, чем дворцовая школа в Топкапы. Он не ошибался, однако из уважения к этим школам и двору, отражением которого они являются, я утаю остальные известные мне истории, и их можно будет прочесть лишь после моей смерти. Я попытался объединить их, следуя исторической правде и равновесию, ибо в моих жилах течет кровь и Востока, и Запада. Но даже такой просвещенный монарх, как Ахмед, приказал бы отсечь мне голову за попытку восстановить это равновесие. С годами моя голова стала мне дорога, и было бы прискорбно лишиться ее.

Удивительные события жизни моих родителей после осады Мальты известны всем, кто изучает текущее состояние международных дел, и только их описания хватило бы на целый учебник истории. О, если бы я мог поведать вам о них сейчас!

Но рассказ о родителях я оставлю на другой день.

«Истории Средиземноморья», записанные Дарием по прозвищу Хранитель, которого в семье именуют Марко Борг

Закончено в Стамбуле в 1017 году от хиджры пророка (1610 год)

Послесловие

«Меч и ятаган» – художественное произведение, однако я старался придерживаться исторической и культурологической правды настолько, насколько мне позволяли это сделать исследования и личные наблюдения. Как нередко случается, описанные на страницах этой книги события часто изображаются в истории очень противоречиво. Например, есть расхождения в вопросе о том, где и как погиб Тургут. Одни современные ученые считают, что это произошло в траншеях на горе Шиберрас и убит он был выстрелом своих же людей. Другие говорят, что он умер в Тинье в результате выстрела христианской пушки. Во всех подобных случаях я пользовался той версией событий, которая кажется наиболее вероятной лично мне. Изучив огромное количество трудов и работ, посвященных этой эпохе, не могу не упомянуть мастерски написанное Эрнлом Брэдфордом, захватывающее изложение событий лета 1565 года «Великая осада»; именно на эту книгу я во многом полагался, особенно цитируя высказывания исторических персонажей.

Приношу свои извинения пуристам, но я позволил себе некоторые вольности в обозначении отдельных топонимов и фраз. Город, ставший знаменитым благодаря Константину, носил так же много имен, сколько было культур и религий. Одним из первых его названий была Византия, по имени греческого рыбака Визаса, затем – Новый Рим и Константинополь. Во времена Сулеймана османы пользовались названием Константинийе, именно оно фигурирует во всех официальных документах и на монетах, а вот арабы и турки уже называли город Стамбулом, или Истанбулом – от греческого «в городе». Я называю полуостров у Великой гавани Мальты Сенглеа, а не Исола, как его называет большинство мальтийцев, и во многих случаях стараюсь смягчить сложности мальтийского, турецкого и арабского языков.

Джин Наггар основала издательство, сотрудничать с которым одно удовольствие! Джин и ее коллеги Дженнифер Уэлц, Элис Тасман, Джейми Эрлих, Розмари Уоллс и Лиллиан Лент с достоинством и изяществом выдерживают нелегкую работу с клиентами издательства.

Я в особом долгу перед несравненной Ванессой Борг, которая провела много часов, роясь в пыльных архивах на Мальте и пытаясь найти ответы на мои бесконечные вопросы. Она помогала мне с переводом, писала научные статьи на выбранные мной темы и дважды вычитала рукопись в поисках ошибок. Многие из них были исправлены благодаря ей, в тех же, что остались, прошу винить меня, и только меня. Мне много помогали такие прекрасные специалисты, как профессор Годфри Гудвин, Бекир Кемаль Атаман, профессор Виктор Маллиа-Миланес и доктор Симон Мерсиека. Многие люди читали и комментировали рукопись, среди них Кэрол Расмуссен, раввин Джек Габриэль, Том Барнард, Барбара Бертон, Лаура Улс, Линзи Бертон, Эрин Макинтайр и Марта Расмуссен. Я пережил фантастический опыт на бат-мицве, куда меня пригласили Ниб и Грэм Файнгольд. Во время этого ритуала я закрыл глаза и перенесся в прошлое, в пещеру Мекор-Хаким. От всей души благодарю также Нэнси Лайбиг, Джейн Максом, Майка и Терри Лишер, Дениз и Чака Эллиот, Майка и Джоани Грабер, Наваба Салима, Джозефа Росса Макгрейла, доктора Джеффа Пиккарда, Джеймса Кирдана, Роберта Кавано и Кинга Харриса.

И наконец, больше всего я хочу поблагодарить мою любимую жену Мелинду и детей Бена и Ли, которые, как всегда, мастерски скрывали свое неудовольствие от моих бесконечных исследовательских поездок и писательства. Когда они рядом со мной, довести книгу до конца сложно. Без них это просто невозможно.

Валетта – Стамбул – Париж – Вандерву

Февраль 1997 – ноябрь 2002

Сноски

1

Лига равна примерно 4,8 км. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Университá – орган городского самоуправления; основан в 1397 году королем Арагона Мартином.

3

Чья страна, того и вера (лат.).

4

Сукин сын! (исп.)

5

Джеркин – старинная мужская приталенная куртка, как правило без рукавов.

6

Две халы, которые по традиции благословляют перед началом трапезы.

7

Уйди! (ит.)

8

Подожди! (фр.)

9

Ладно (фр.).

10

Зд.: Плохо дело (фр.).

11

Мой друг (фр.).

12

Черт! (фр.)

13

Мф. 5: 3.

14

Мф. 5: 6.

15

Невиим (Пророки) – второй раздел иудейского Священного Писания – Танаха.

16

Первая сура Корана «Аль-Фатиха».

17

Бекташи – суфийский орден, основанный в XIII веке; близок к шиизму и содержит элементы христианства.

18

«Господи, помилуй нас» (лат.).

19

«Индекс запрещенных книг» (лат.) – список письменных произведений, осужденных Католической церковью на Тридентском соборе в 1563 году как еретические или наносящие ущерб христианской вере.

20

Я тебя люблю (мальт., фр., ит., исп.).

21

Прогнивший и дурнопахнущий (лат.).

22

Морея – средневековое название полуострова Пелопоннес.

Content

Дэвид Болл
Меч и ятаган

Основные действующие лица

От автора

Книга первая. Нико

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Книга вторая. Кристиан

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Книга третья. Мария

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Книга четвертая. Аша

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Книга пятая. Мальта

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Книга шестая. Осада

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Послесловие

Сноски