Я не стану описывать исторических ошибок нашего времени... Кто их не знает, кто их не видит! Они не касаются моей жизни.

Декабрист Н. И. Лорер

ПРОЛОГ. ...Когда облаченные в резиновые костюмы водолазы вошли наконец в воду, пятясь от берега спинами вперед, раздвигая льдины неуклюжими руками, Шура поняла, что с этой минуты время для нее остановится, а потом потечет вспять, как Иордан в день Крещения, и что бы теперь ни подняли со дна реки — ее пропавшего сына Германа, крыло мессершмитта, весло Харона или всю ее ушедшую жизнь, будущее, сомкнувшись с прошлым, наконец настигнет ее. Ослепительное будущее: смерть сына станет разрастаться облаком, увеличиваться в размерах, как плод, который она когда-то носила под сердцем, скоро он перерастет саму Шуру, и в тени огромной смерти Германа она начнет тихо угасать, пока не состарится совершенно, а сын будет продолжать расти без нее, двинется по ее следам, как плющ, оплетая безвестные кладбища, землю, переполненную человеческим родом, уже достигшим ее ядра и начинающим упорно пробиваться назад сквозь слежавшийся прах бесчисленных поколений, раздвигая кости сухия, перемешанные с золотом и нефтью, кресалами, бронзовыми щитами, матрицей древних стрекоз в янтаре, гвоздями сгнивших крестов. Свиток человечества станет разматываться начиная с Адама и заканчивая Германом, ангелы небесные ослепнут, разбирая поросшие мхом имена. Поддерживая друг друга плетями рук, мертвые потянутся из чрева земли, из пучины водохранилищ, и ангелы, как слуги, поднесут каждому их скрытые во мраке вины, — что же касается Шуры, ей они вручат большую плитку довоенного шоколада, которую она зимой 42-го года украла у умирающего от голода соседа-немца, своего единственного друга... Этот взгляд она несла по жизни — кроткий взгляд умирающего, высунувшегося из кучи тряпья на диване и молча смотревшего на Шуру, на ее левую руку, на измазанный шоколадом рот и опять на руку, расписавшуюся за бандероль, адресованную не ей. Когда ангелы ударят по рубильнику и зажгут прожекторы Страшного суда, тогда все увидят в ее ладони надкушенную шоколадную плитку с раскаленной фольгой, но она не разожмет руки, пока немец не подведет к ней ее сына Германа, которого спустя тридцать лет после своей смерти заманил в реку...

В тот день, когда Шура в последний раз видела Германа, она поссорилась с его отцом, выставив его за порог дома, потому что он подарил своей подруге Ольге Бедоевой малахитовую шкатулку, вывезенную из блокадного Ленинграда, единственную Шурину драгоценность, — отдал за Шуриной спиной, добренький за ее счет.

В распахнутую настежь дверь Шура вышвыривала его вещи, попадавшиеся ей под руку. Анатолий с беспомощной улыбкой на добром бабьем лице сам подавал ей то пальто, то разношенные старые ботинки, хорошо сознавая, что никуда он на самом деле не уйдет, пересидит бурю, закутавшись в выброшенные вещи, на крыльце, а ночью кто-то из детей, прокравшись на цыпочках мимо спящей матери, откроет ему дверь. Вслед за одеждой мужа на крыльцо полетели его рукописи, веером рассыпались по двору фотографии... А вот этого надругательства над отцом и их общим прошлым, запечатленным на любительских снимках, дочь Надя вынести не могла. Она рывком стянула со стола скатерть вместе со школьными тетрадками, а потом принялась хватать из шифоньера костюмы и платья на плечиках и тоже выбрасывать их с крыльца. Герман кинулся подбирать выброшенные на снег вещи. Надя натянула пальто и устремилась на улицу. Герман, ни секунды не медля, бросился следом. Мать, увидев, что он побежал раздетым, полетела за сыном с полушубком и шапкой в руках, потому что знала: если сестра куда-то бежит — брата не удержать... Герман на ходу накинул на себя полушубок, а шапку мать сама нахлобучила ему на голову, в последний раз коснувшись своего мальчика... После чего вернулась к крыльцу и стала подбирать вещи — свои и отца. Присмиревший Анатолий, тихо вздыхая, помогал ей.

Надя пришла поздно ночью — одна, с мокрыми ногами и оледеневшими рукавами пальто. На вопрос, где Герман, ответила сквозь зубы, что понятия не имеет, легла в кровать и затихла. Спустя некоторое время мать услышала странные звуки, доносившиеся из детской. Она встала и зажгла свет. Надя лежала с раскрытыми глазами и мотала головой по подушке, тело ее сотрясал озноб.

Утром дочь увезли в городскую больницу с подозрением на пневмонию. Шура пошла в школу, надеясь увидеть там Германа. Но в школе его не оказалось. У соседа Юрки Дикого Германа тоже не было. Девочка из Надиного класса сообщила, что вчера вечером видела Германа вместе с сестрой: они шли к реке. Услышав слово «река», Шура потеряла сознание...

Пока взрослые вызывали «скорую помощь» и милицию, соседские дети сбегали к дымящейся промоинами и полыньями реке и принесли красную Надину варежку. Надя, бледная, с высокой температурой, лежала на больничной койке и, смежив веки, молчала как каменная; когда мать размахнулась и ударила ее по щеке, она раскрыла глаза и уставилась на ее руку, но не на ту руку, которой та ударила дочь, а на другую — которой мать много лет тому назад расписалась за чужую бандероль...

Милиционер тоже от нее ничего не смог добиться. Надя твердила, что была на реке с одноклассником Костей Самсоновым. Герман ее не догнал. Куда он девался, она не знает. Костя, допрошенный отдельно, рассказал то же самое — слово в слово. Только добавил, что они с Надей попытались перейти на другой берег к храму Михаила-Архангела, но, когда ступили на лед, он треснул, и они, провалившись в воду по пояс, с трудом выбрались на берег... После этого вернулись в поселок. Отец рассказал милиционерам, что Герман и раньше исчезал из дома: один раз, никого не предупредив, уехал в Москву с дачниками, другой раз несколько суток прятался на огородах у Юрки Дикого. Отец был уверен, что Надя и вправду ничего не знает о Германе.

Так, в ожидании, прошло несколько дней. Шуру все время тянуло к реке... Лед уже разломился, река тронулась. Она ходила вдоль берега, подолгу сидела на опрокинутых лодках. После того как Шура и ночь провела на реке, вызвали бригаду водолазов.

Когда из пузырящейся воды наконец показались медные головы водолазов, Шура вышла из оцепенения и истошным голосом закричала. Женщины, толпившиеся вокруг нее, схватили ее за руки. Шура кричала до тех пор, пока водолазы не выбрались на берег. Потом смолкла и села на снег. Мужчины разоблачали задубевших от ледяной воды водолазов. Милиционер записывал: «Прошли до понтона. Нет его в реке. Если б он утонул, мы б его нашли. Тело не могло унести за понтон». Водолаз, с которого Анатолий снимал костюм, сказал ему: «Зря старались, папаша. Может, сбег твой парнишка?» Милиционер добавил: «Видимо, сбег. Зря парней напрягали». Юрка Дикой, пока Анатолий суматошно хлопал себя по карманам, сунул водолазу в руку купюру: «Согрейтесь, ребята». Женщины подняли послушную Шуру со снега: «Пойдем, Петровна». Прежде ее никто не называл Петровной. Это ее мужа все звали Петровичем.

Вечером Костя привез сбежавшую из больницы Надю, закутанную в его пальто. Отец ей обрадовался, как сообщнице. С той минуты, как водолазы вышли на берег, он ожил и почувствовал себя хозяином положения. Надя сильно кашляла, но на это никто не обращал внимания. Она сидела на кровати, опершись спиной о стену. Ни один мускул в ее лице не дрогнул, когда отец, оживленно жестикулируя, стал изображать сцену с водолазами. Он успел уже где-то приложиться к бутылке. «Они говорят: не бывает так, чтобы от человека ничего в реке не осталось, хоть сапог с ноги или еще что! А я им: правильно, сапоги бы точно остались, они ему были велики, правильно, мать?» Шура медленно повернула голову, прислушиваясь. «Водолазы прошли до понтонного моста», — напомнили отцу. Анатолий, довольный, хлопнул себя по коленям. «Верно! Это ж самое главное: прошли до понтона! Дальше понтона, сказали, его бы не унесло!» — «А мы уж решили — утонул», — произнесла Шура, стараясь дотянуться до Нади взглядом. Надя кивнула. «Еще чего — утонул! — повысил на них голос Анатолий. Шура ответила ему виноватой улыбкой. — Сбежал наш сынок, мать! Не вынес нашей ругани! Гера такой, чуть что не по нему — сразу деру! Было же так, мать?» — «Было», — повинилась Шура. Надя закашлялась. «Вот! Простыла! Бегаете вечно невесть где: что ты, что Гера!» — «А когда Герман вернется?» — тихо спросила Шура. Соседи один за другим выходили на улицу. Костя приблизился к Наде, та сделала ему знак: уйди! Костя вышел. Надя и отец пристально смотрели друг на друга. «Когда! Кабы я знал — когда! — воскликнул отец. — Надо ждать. Запастись терпением. Может, он записку оставил? Поискать надо». — «Может», — сказала Надя, внимательно всматриваясь в отца. «Так ты поищи, Надежда! И не смотри на меня так! Когда он с дачниками убежал, мелом на заборе написал: мол, я в Москве!» — «Надьке таблеток надо давать», — донесся из-за полуоткрытой двери голос Кости. «Да-да, — спохватился Анатолий. — Мать, где у нас есть что от кашля?» — «Не надо мне, — пробормотала Надя. — Подохнуть бы, чтоб этого не видеть». — «А главное, что я забыл вам сказать!.. — совсем зашелся в крике отец. — Тамара-просфорница в этот день переходила реку по льду! А она в два раза тяжелее Геры будет! Вот увидите, Герман скоро появится. У меня нет сомнений». Анатолий в изнеможении опустился на табурет и закрыл лицо руками.

Шуре приснилось, будто умерший немец сказал ей, что вернет ей Германа — хоть со дна реки, хоть с арктической льдины, — если она выполнит кое-какое условие. «Я не могу вернуть вам тот шоколад, — ответила Шура, — да и зачем он вам теперь?» Но немец потребовал, чтобы она прочитала тысячу книг с его полок. «Вы хорошо знаете, — с досадой возразила Шура, — что той ужасной зимой я сожгла ваши книги. Все они вылетели дымом. Осталась только одна, про сараевское убийство, вы листали ее до последней минуты, зачитывая мне вслух, какой мучительной смертью умирал Гаврила Принцип в Терезиенштадте. Я не рискнула бросить в печь и ее, к тому же когда мои руки дошли до убийства в Сараево, началась весна, сто с лишним дней и ночей мы провели с вами вместе, вы все рассказывали мне свою тысячу книг, а я слушала и запоминала, чтобы не умереть от голода, холода и отчаяния, а потом со спрятанным под полой маминой шубы Гаврилой Принципом села в машину и поехала по ледяной Дороге жизни». Немец посмотрел на ее рот и левую руку, и сказал: «Ме-е»... Шура осторожно обстригала большими садовыми ножницами свалявшуюся шерсть на боках козы Званки.

Первыми ушли цифры: даты, числа, которые подпирали ее школьный предмет, превратившись в лес античных колонн, выстроенный с помощью отвеса и нивелира, вокруг которых, как привязанная к колышку Званка, кругами ходило Время, и сияла двуликая Луна, невидимая сторона которой скрыта от нас, а на лицевой ее стороне происходило совсем не то, что неряшливо отражала изнанка. Невозможно шаг сделать, чтобы факт не разветвлялся во все концы света: по нему уже ползли грибковые наросты политики, философии и литературы. Принцип оказался ни при чем. Просто в мире было отлито критическое количество стальных капсул: на австрийских заводах Шкода в Богемии, немецких заводах Круппа в Эссене, Эргардта — в Дюссельдорфе, французских заводах Шнейдера в Крезо, и они роем египетской саранчи устремились на все живое. Вошел в действие закон взаимовыручки жизни и смерти: когда жизнь забывала о себе, забираясь в раковины диковинных вещей и политических утопий, на землю обрушивался серный дождь, или всемирный потоп, или моровое поветрие, чтобы послужить исправлению нравов. В истории, учил немец Шуру, главный интерес представляет не столько видимая сторона Луны, по которой воображение легко реконструирует обратную, сколько на первый взгляд мелкий, скрытый в тумане факт, тринадцатый камень в японском саду — как ни вставай, видишь только двенадцать, и точка: так, например, Бонапарт проиграл кампанию главным образом из-за того, что Швеция упорно держала нейтралитет благодаря сговору генерала Бернадотта, короля Швеции, с Александром Благословенным, а вовсе не из-за отставки Барклая и назначения главнокомандующим Кутузова, Бородинского сражения, пожара Москвы, мороза, партизан, — да-да, историки по-прежнему видят двенадцать камней, и Бернадотт невидим для них, как в башне замка принцессы Авроры тайное веретено тринадцатой феи Карабос...

...Когда Рюрик отпустил Аскольда и Дира и они двинулись в Царьград по великому водному пути из Балтийского моря в Черное? Когда остановились в нищем городке полян, срубленном Кием и Хоривом, сборном пункте варягов? В каком году Русь приплыла в Византию и на скольких ладьях? Когда Владимир взял на меч Рогнеду? «Где наша дружина?» — спросили древляне Ольгу. «Каким обычаем не стало царевича Димитрия?» — спросил Нагова Шуйский. «Знаешь ли, что будет завтра утром?» — спросил Глеб Святославич волхва. «Я сотворю великия чудеса», — ответил волхв. Глеб взял топор и разрубил его надвое. Сколько освобожденных русских пленников после взятия Казани вернулось в Рязань, Пермь, Вологду? Сколько талеров дал Карлу Мазепа за учреждение Малороссийской коллегии? Сколько длилось стояние на Угре, завершившееся роспуском Учредительного собрания?..

Январь, апрель, года, века, талеры, червонцы, населенные пункты, поля сражений, династические перевороты, землетрясения скашивало терпеливое колебание одной струны, одной волны, которая вынесла на берег шлемоблещущих водолазов. Смуты, побоища, ристалища, великие завоевания Изабеллы и Фердинанда, снятие осады с Орлеана — все убралось в спрессованные штабели исторических дат, как мумиеобразные подмороженные тела во дворе блокадной больницы, слепленные льдом, припорошенные снегом, год, месяц, число не имели значения, разве что взвешенная на бесах и признанная чересчур легкой блокадная пайка в 125 граммов, в то время как все вокруг наливалось свинцовой тяжестью — время, вода, сила трения, давление воздуха на душу населения. Несколько шоколадных долек могли уменьшить тяжесть и даже снова восстановить кладку исторических событий.

Ничего не восстанавливалось. Что было — водолазы не подняли со дна реки. Шура застывала на полуслове, лихорадочно листала свои конспекты, подглядывала в учебник, в котором на забытом языке излагалось то, что было, память бродила вокруг вбитого в тумане колышка даты, переносимого с места на место, какие-то беды выедали вокруг нее жизнь, ничего не осталось за спиной, все еще было впереди. Прошлое больше не связывало Шуру ни любовью, ни отвращением, ни привычками, ни чувством долга. Она едва помнила, что необходимо опрашивать детей, ставить отметки в журнал, что-то черкала на той странице, где стояла дата исчезновения Германа. А потом разрешила детям самим ставить себе отметки. Ученики ее видели, что историчка уже не та — мятая блузка, грязный воротничок, спущенные чулки, шпильки выпадают из волос, — но все еще пыжится, что-то несет про Людовика и его отрубленную голову, которая спросила у палача: «Друг мой, как там экспедиция Лаперуза?..» И чтобы Александра Петровна совсем уж ничего от них не требовала, дети догадались заговорить с ней на тему, которой избегали взрослые, — о ее пропавшем сыне Германе...

Тут у Шуры со всеми классами установились такие задушевные отношения, каких прежде не было, и она сделалась и для них Петровной. Никаких строгостей, никакого Лаперуза, тишина в классе, чтобы директор ни о чем не проведал и забава не кончилась. Дима выходил к доске — рассказать о том, как они с Германом рыбалили на острове. Люба с места из-за парты вспоминала, как они строили шалаши. Окончательно распоясавшись, дети наконец отбросили прошлое (как это сделала Шура) и заговорили о настоящем. Старшие и младшие классы соревновались друг с другом в выдумке. Германа видели в городском автобусе с биноклем в руках. Он промелькнул в окне электрички. В полутемном зале кинотеатра дожидался начала утреннего сеанса. Брал билет на поезд дальнего следования. Шура на все кивала, слушала с жадностью все новые и новые свидетельства о жизни сына и самое интересное стала записывать прямо в классный журнал, перемахнув наконец с марта в май. Тогда дети пошли на контакт с Германом. Один мальчик одолжил ему удочку, уже зная, что в учительскую стали просачиваться кое-какие слухи об уроках истории, другой сидел рядом с ним в парикмахерской, третий встретил его в Москве в магазине «Детский мир», и Герман сказал ему, что собирается на мыс Шмидта, куда раз в неделю в 16.45 летает самолет с Чкаловскою аэродрома, и попросил взаймы денег. Дочь Надя могла бы быстро положить конец этому безобразию, но она и пальцем не шевельнула. Тут дети совсем взбесились. Принесли географическую карту, показали Петровне мыс. Ведь Герман бредил Севером. Ну и что, что вечная мерзлота, в пятидесятых годах на мыс Шмидта завезли индокур, которые в инкубаторах стали бешено размножаться, так что пух и перья летели вплоть до стоянки Амундсена. Полярники планируют построить на мысе оранжереи и выращивать в них ананасы, которые удобно замораживать прямо на льду. Их дети ездят в школу на собаках. Герман работает на метеорологической станции, помогает аэрологу запускать в стратосферу зонды, которые, как «Летучий голландец», вечно скитаются в стратосфере. Северное сияние, переливаясь всеми цветами радуги, дивным цветком вырастает из льда, над которым носятся розовые чайки, и гагары тоже стонут. Хорошо бы поехать в эти замысловатые края, но тут в дело вмешался директор, наступил конец истории, и Шуре дали вторую группу инвалидности.

1

СМЕРТЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ. У индейского племени йорубо существовала «окраска обмана». Они придумали ее потому, что не умели врать. Другие племена, обитающие в долинах рек, часто злоупотребляли честностью йорубо, вытаскивая добычу из вырытых ими ловушек, что иногда приводило к военным столкновениям. За век до появления Колумба, который, рассчитав день и час Лунного затмения, не постеснялся соврать индейцам, что он заберет с неба Луну, если не получит от них продовольствия, йорубо поняли, что правдивость и беда ходят рука об руку, и изобрели «окраску лжи». Когда шаман возвещал им, что боги не против, чтобы йорубо обхитрили другие племена, они собирали со скал голубиный помет, растирали его с соком хинного дерева и топинамбуром, и полученной краской покрывали лицо и тело человека, которого отправляли послом к соседям. Таким образом, посланный изрекал ложь не от своего лица, а от лица «тонкого йорубо», эфирного существа, в которое облекался честный йорубо, как в новую кожу... С помощью водяных весов йорубо выяснили, что «тонкий йорубо» весит ровно столько же, сколько душа умершего йорубо, то есть разница между живым телом, погруженным в воду весов, и мертвым составляет одно «са» (теперь ученые знают, что душа человека весит 24 грамма — это и есть одно «са»). Это открытие навело йорубо на странные мысли. Почему дух честного йорубо равен весу «окраски обмана»? Не является ли душа эманацией лжи? Если это так, то выходит, что йорубо своей честностью извратили природу духа, в результате чего из ловушек исчезали туши бурого медведя и дикой свиньи. После того как «тонкий йорубо» был взвешен на весах и признан легким, как эпидерма и душа, решено было отменить голубиный помет и соки растений. Шаманы призвали йорубо, намеревающихся солгать, к ряду магических действий, заранее очищающих их от греха лжи. Эти люстрации варварского народа напоминали индульгенции цивилизованного общества. На всех континентах шла борьба с совестью, которая весит столько, сколько весят тень и душа. Все, чуть возникнет опасность, меняют окраску, как камбала на дне, создающая на спине узоры из пятен и крапинок, после чего она начинает мутить воду для маскировки. Уклончивы слова по отношению к человеческой практике, удивительна их готовность к росту и семантическому воспроизводству. Реальность, подернутая радужной пленкой весом в одно «са», — это искусство. Помет и хина, краски и резец, перо и струна являются ловушками для улавливания материи. «Тонкий йорубо», как солнечные лучи, извлеченные из огурцов Свифта, вбирал в себя все больше труда и жертв. Камбала все больше прибивалась ко дну, мимикрируя под цвет грунта, и у дна не было ни дна, ни покрышки, вымысел не давал действительности никакой передышки.

После того как Шурин отец, известный геолог-четвертичник, перед самой войной угодил в проскрипционные списки, а мама слегла в больницу, Шура впервые сама постучалась в дверь к соседу. Дверь немедленно открылась, точно немец неотступно стоял за нею, прислушиваясь к шагам на лестнице, поджидая гостей. Немец тоже попал в проскрипционные списки за бесцеремонные исторические аллюзии, которые он позволял себе на своих лекциях, но его просто отправили на пенсию. Имя «Герман Хассе», видно, было пока набрано слишком мелким шрифтом, тогда как имя Шуриного отца вдруг пустилось в рост и с какого-то момента стало таким же заметным, рельефным и большим, как на дверной табличке. Правда, не успела Шурина мама подписать опись конфискованного имущества, как имя отца исчезло и с таблички, и из списков жильцов дома. К Хассе по-прежнему заходили его бывшие студенты и коллеги, приносили ему гостинцы. Шуру прежде здесь привечали, немец читал ей старинную скандинавскую балладу о Германе — Веселом Герое или что-нибудь еще, бывало, и угощал чем-то вкусным, но тогда Шура есть еще не хотела, а, оставшись одна, однажды не выдержала...

Немец обрадованно схватил Шуру за руку и втащил в свое логово. Он-то был готов сколько угодно голодать, лишь бы по-прежнему обитать в перекрытом вынужденным увольнением речевом потоке, который и был его жизнью и памятью. В его голосовых связках скопилось такое же великое множество мировых событий, как неисчислимое войско Ксеркса в узком проходе Фермопил, через которые пробирались персы в пестрых хитонах с рукавами из железной чешуи, вооруженные огромными луками и камышовыми стрелами, ассирийцы в медных шлемах с льняными панцирями и деревянными палицами, с копьями из рогов антилопы, арабы в длинных бурнусах, эфиопы в львиных шкурах, с луками из пальмовых стеблей, бактрийцы в высоких тюрбанах и с боевыми секирами, арии с индийскими луками, каспии в козьих шкурах, ливийцы в кожаных одеяниях, пафлагонцы в плетенных из лозы шлемах, фракийцы в лисьих шапках, писидийцы с щитами из невыделанных бычьих шкур, — и немцу требовался хоть один-единственный слушатель, чтобы всадники, пехота и боевые колесницы, толпящиеся у его губ, могли пройти к своей неведомой цели, как стрела Одиссея сквозь отверстия двенадцати топоров, врытых в глиняный пол. Шура стала ходить к немцу, чтобы поесть, а не послушать, ей и в голову не приходило, что весь этот бред исподволь входит в ее жизнь, иначе она не позволила бы себя нагружать осажденными городами, изощренными пытками, пирамидами черепов, чумой в Элее и голодом в Леонтине, наводнением в Долонии и пожаром в Сардах, разорением полей между Римом и Феделами и тайными жертвоприношениями Нумы, удивительной переправой Сципиона через Пад и садами Академа... К тому же сколько было дурных предзнаменований! На древках знамен вдруг вспыхивал огонь, королька с лавровой веткой в клюве растерзала стая птиц, солнце затмилось тучей неведомо откуда взявшихся стрел, в гигантскую маслину ударила молния и расколола ее надвое, соловей свил гнездо над заживо похороненной весталкой, звезда упала в колодезь и оттуда повалил дым, таблички с именами срывались с дверей и стены сделались прозрачными... Слишком много всего входило в Шуру с каждым глотком подбеленного сгущенкой кофе, толпы истерзанных голодом людей из Пиреи, Мелоса, Вавилона сгрудились возле скромных гостинцев, уму непостижимо, сколько событий подняли тростниковые перья историков. История мира брала разбег под небом соседа, пролегала через его гортань, альвеолы, бронхи и легкие. Он создал ее из собственного дыхания, дрожания голосовых связок, речевых пауз и не представлял себе по-настоящему, что она и в самом деле развивалась и существовала вне его организма. Цивилизации сидели в суфлерской будке, паслись на книжных грядках; иногда немец обращал к ним растерянный взгляд, забыв название какой-нибудь пересохшей речки, подле которой шло сражение за тело царя Леонида. На самом деле его память давным-давно отпочковалась от книг, сделавшись отдельной древней библиотекой — Мусейоном.

Вероятно, сосед слегка тронулся умом, после того как в его глазах погасла аудитория, к которой он привык, как будто в окружающем его пространстве разом полетели электрические пробки.

Он не мог понять, что случилось. Факты настоящего времени не затрагивали его сознания. Он, конечно, знал, что его коллега, Михаил Дмитриевич Приселков, создатель истории русских летописаний, впервые показавший, что русские летописи — это памятники горячей политической борьбы, а вовсе не дело рук бесстрастных Пименов, сидел на Соловках, что Сталин самолично редактировал учебник по истории для четвертого класса профессора Шестакова... Ну и что? Иван Грозный переписал историю России, представив ее как историю единовластия, а до него новгородские летописцы из-за вражды с Москвою ни словом не обмолвились о Куликовской битве, а до них галицко-волынские летописцы ничего не сказали о Ледовом побоище, поскольку их княжество враждовало с Владимиро-Суздальским княжеством, участвовавшим в разгроме тевтонов. Романовы и прислуживающие им историки навязали последующим поколениям свою версию трехсотлетнего династического правления. Немец знал, что года три назад на глазах студентов арестовали замдекана Черницкого, что преподаватель Николай Арсентьевич Корнатовский стучал своей знаменитой палкой на студентов, задававших ему вопросы из досоветской истории, что в университетской газете печатали призывы к бдительности и к разоблачению врагов народа, окопавшихся среди профессуры... Но, входя в лекторий исторического факультета на 600 мест, Хассе забывал, что все это происходило и происходит в действительности. И когда однажды один отчаянный студент (или провокатор) написал на доске печатными буквами: «Разве можно было убивать царя вместе с детьми? И устраивать процессы над бывшими большевиками?», немец не смутился, а бодро процитировал своего любимого Макиавелли: «И тут уж недостаточно искоренить род государя, ибо всегда останутся бароны, готовые возглавить новую смуту; а так как ни удовлетворить их притязания, ни истребить их самих ты не сможешь, то они при первой же возможности лишат тебя власти...» Не заволновался немец и тогда, когда на следующий день на доске появилась новая надпись, также цитата из сочинения флорентийского мыслителя: «Однако же нельзя назвать и доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокосердие и нечестивость: всем этим можно стяжать власть, но не славу...» Студенты сидели тише воды, ниже травы, отводя глаза в сторону, но немец, прочитав написанное, одобрительно хмыкнул, как шахматист, приветствующий ход соперника, и, смахнув написанное влажной тряпкой, снова процитировал «Государя»: «...люди поступают хорошо лишь по необходимости, когда же у них имеется большая свобода выбора и появляется возможность вести себя как им заблагорассудится, то сразу же возникают величайшие смуты и беспорядки». Отвечая неведомому оппоненту, Хассе ухмылялся: теперь он не сомневался, что в студенческой среде завелся провокатор. Но вместо того, чтобы прогреметь с кафедры: «Кто?!», как это сделал бы Николай Арсентьевич, когда на третий день появилась надпись: «Люди уже не верят в социализм», немец снова прибег к любимому флорентийцу: «Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой. Моисей, Кир, Ромул и Тезей, будь они безоружны, не могли бы добиться длительного соблюдения данных ими законов. Как оно и случилось в наши дни с фра Джироламо Савонаролой: введенные им порядки рухнули, как только толпа перестала в них верить, у него же не было сил утвердить в вере тех, кто еще верил ему, и принудить к ней тех, кто уже не верил...» Хассе все еще казалось, что он принимает участие в интеллектуальной игре, что 599 студентов держат его сторону и что 600-й, неведомый, восхищенный находчивостью немца, доносит наверх, что профессор Герман Хассе вполне благонадежен. Предвкушая дальнейшее развитие событий, он с удовольствием думал об этом 600-м, который сейчас чешет лоб, обдумывая новую каверзу, и в ожидании ее перелистал «Государя» от корки до корки, но через день, войдя в аудиторию, не обнаружил на доске никакой надписи, кроме сегодняшнего числа — 19 апреля 1941 года, — это была дата его изгнания из университета...

Теперь множество лиц, между которыми он аккуратно распределял моровые поветрия, падение великих городов и имена выдающихся полководцев, слились в угрюмое личико девочки-подростка, одинокой и никому не нужной. Немец словно забыл, что ее мать, с которой он совсем недавно играл в четыре руки транскрипции Листа, еще жива. Шура и сама не напоминала ему об этом, ей выгодно было казаться сиротой, чтобы немец заботился о ней. К тому же она смутно чувствовала, что для людей этой удивительной породы, к которой принадлежали и ее родители, практика давно шла на поводу у риторики, что было верным симптомом наступления глобальных перемен и смешения каст, предваряющих эпоху бюрократического косноязычия: резкое уменьшение словарного пайка по всей диагонали страны, появление громковещателей на улицах и тарелок в домах, утрата вещами своей насиженной формы, когда трое людей входят в дом и, сунув хозяину в лицо клочок бумаги, начинают рыться на книжных полках, разоряют книги, как мальчишки птичьи гнезда, смотрят на просвет корешки, срывают обложку, топчут страницы. На очереди музыка. С подушечек пальцев, гармонизирующих эфир, взяты неповторимые отпечатки кожи. Вскрыта полость рояля, удалены деревяшки, покрытые эмалью. Какая вещь затерялась в тесситуре Баха, аранжировках Брамса и Мендельсона, что скрыл отец среди струн, в чугунной раме или под резонирующей чугунной декой?.. Что утаил он в шкафу среди маминых платьев, пахнущих лавандой?.. Звук лопнувшей струны, как и весь Чехов, наконец-то донесся до нас, хрустит стекло, рушится железо, плавится язык, следовало бы ставить на мелкие, эластичные вещицы, которым место в каморке прислуги, куда не досягает звук лопнувшей струны и требования дактилоскопии... Вошедшие люди вскрыли в гостиной паркет, ковырялись в цветочных горшках — в земле, скрывающей свои сокровища, в темных глубинах, где из магмы кристаллизуется кремнезем, постепенно заполняя трещины и полости вмещающих пород, — прежде чем перейти в отцовский кабинет, где хранилась его коллекция драгоценных минералов, созданных солнцем, ветром, водой и временем.

Геология — особенная наука, единицей измерения в ней служат тысячелетия. Сказочная палитра верхнего карбона и среднего кембрия вспыхивала перед глазами отца, после того как он, вырезав из камня тоненькую пластинку, одной рукой включал осветитель микроскопа, другой клал шлиф на столик, подправлял фокусировку и подключал анализатор, — и миры, которые видели похороненные в небе звезды, вызванные к жизни поляризованным светом, открывались ему... Линза из исландского шпата, минерала, обладающего двойным лучепреломлением, помогала ему расшифровывать породы, возраст которых исчислялся сотнями миллионов лет, с удивительными образованиями в них, вроде хитинового слоя скорпиона, гифами грибов и комочками актиномицетов... Понятно, что в ультракрасных лучах ископаемых времен отец в упор не видел некоторых современных образований. Он был главным консультантом на строительстве канала Москва — Волга, знал наперечет все «бараньи лбы» на берегах, склоны водоразделов, балки, овраги, шурфы, состав породы, но не задавался вопросом, почему на строительстве используется труд заключенных и какой, собственно, породы эти самые заключенные... Он был ученым планетарного масштаба мысли, но не понимал того, что делается под носом, иначе не удивился бы так сильно незваным гостям, которые как солнце, ветер и вода в мгновение ока разнесли его жизнь, истолкли в своей дьявольской ступе стены его жилища, звуки и краски, бумагу и камни. Он составил уникальную карту четвертичных отложений в районе Орши и Могилева, Урала и Нижнего Тагила, но не заметил поспешных массовых захоронений в черноземе и песчанике. Поэтому в часы обыска с его лица не сходило изумление, как будто добрейший Петр Евгеньевич обнаружил в современных огородных почвах трехгранную гальку, лежащую острым концом к направлению доисторического ветра — так называемого «ископаемого ветра», буйного ветра, уносящего коней и всадников, разрушающего породу, сметающего с лица земли города и память о них... Нет, отец не мог скрыть своего удивления, хотя что могло произойти на земле такого, чего бы он не знал, чему не находил аналога в породе? Армия мелких существ подготавливала сушу для заселения ее более совершенными живыми формами. На скалах появился лишайник, мхи, споры... Их геологическая работа сведется к разрушению горных пород через систему корней, к химическому воздействию на породы органических кислот, к созданию новых пластов за счет накоплений отмерших организмов, один из которых... Один из вошедших поинтересовался: «Товарищ, не найдется ли у вас ящика, чтобы упаковать коллекцию?» Другой, отодвинув локтем смету экспедиции в район реки Лены, над которой еще недавно трудился отец, стал составлять опись камней. И тут отец понял: ему предстоит пройти шурфы и штольни такие кромешные, какие германские рудокопы проходили с пением псалмов, опасаясь галлюцинаций и обвалов породы. Покорно прикрыв глаза веками, он принялся диктовать.

Его коллекция содержала: гиацинт, наводящий на человека сон, и оникс, ввергающий его в бессонницу; предохраняющий от яда яспис и излечивающий от лунатизма серый агат, который в прежние времена находили в гнездах ласточек; спасающий от укусов смертоносных гадов агат и целебный для зрения изумруд; гранат, изгоняющий из людей бесов, и аквамарин, от которого бледнеет луна; помогающий при родах нефрит и усиливающий храбрость сердолик; авантюрин, создающий бодрость духа и вдохновение, и соколиный глаз, подтачивающий силы врага; предохраняющий от ран опал и спасающий от удушья сапфир; оберегающий от измены кошачий глаз и янтарь, утишающий страсть; навевающий меланхолию малахит и сардоникс, защищающий от обмана; гематит против вспышки гнева, рубин, рассеивающий тоску; халцедон, привлекающий к женщине сердца мужчин; берилл, привлекающий к мужчине женские сердца, из халцедона и берилла король Марк приказал изготовить гробы для Тристана и Изольды; еще топаз, рождающий безмятежное наслаждение жизнью, а также бирюза, камень победы... Увлекшись, отец позабыл, кому он читает лекцию, которую гости прослушали с явным удовольствием, — играл голосом, жестикулировал, расхаживал от витрины к витрине, показывая указкой самые лучшие образцы коллекции, как будто натянул на себя броню из авантюрина, создающего бодрость духа и вдохновение.

Тут началась война, и Шура поняла, что напрасно она пропустила мимо ушей историю Пелопонесской войны, полагая, что к ней это не имеет никакого отношения, успокоившись на мысли, что мир больших величин слишком велик для того, чтобы ему было дело до ее крохотного существования. Оказалось, что именно до нее и до таких, как она, ему и есть дело, до ее куска хлеба, тепла и дыхания, что государства базируются на съедобных вещах, имеют вкус и вес, и они тают во рту с невообразимой быстротой, сдобренные слюной, как торт под названием «Город», выставленный еще в довоенное время в витрине кондитерской на Шпалерной, — огромное колесо с крепостными стенами из клубничного крема, дозорными вышками из взбитых сливок и цукатов, белыми песочными зданиями, облитыми глазурью, с озерцами из желе, купами зелени из мармелада. Или как торт «Время» — со взбитым из белков циферблатом, со стрелками из толченых орехов, показывающий всегда одно и то же время, двадцать пять минут двенадцатого дня или ночи, с насыпью цифр из шоколадной стружки, с этого времени ленинградцы начали выкапывать блиндажи в отложениях девонского периода, когда появились первые хрящевые рыбы, легочные и кистеперые, клещи и амфибии...

В июле в больнице имени Софьи Перовской умерла мама. Шура давно уже поселилась возле ее смертного одра, выполняла все поручения персонала, мыла полы, выносила судна, протирала ватой с перекисью водорода пролежни умирающим, как будто предчувствовала, что здесь ее спасение. Пробегая мимо кондитерской, Шура поглядывала в витрину: Время все еще показывало двадцать пять минут двенадцатого... Но к началу бомбежек, когда они вместе с соседом-немцем наклеили на стекла крестообразные полосы, еще не представляя себе, что клейстер — это еда, Время пожрало Город. Оно стало вырастать прямо на глазах, как будто распухало от голода, делалось огромным, как дальние сибирские перегоны, вытягивало человека в струну, как приливные силы за барьером горизонта событий в черной дыре космоса, где пространство, которым мы управляем, подменяется временем, над которым мы не властны. Перегоны от одного приема пищи до другого вырастали как на дрожжах, выбирая из организма самое ценное и невесомое — память, любовь, жалость, тогда как все тяжелое — кости, кровь и жизнь, — приходилось таскать на себе. Немец выстаивал очереди за хлебом, отоваривал свою и Шурину карточки, за это Шура приносила ему в целлулоидной коробочке больничную кашу. Оттого что она была целый день на людях, день не казался ей таким огромным, как для немца. Тихим голосом он продолжал рассказывать свои истории, и Шура слушала его, боясь выбиться из заданного ритма, точно в этих рассказах скрывались какие-то дополнительные калории, как в соевом молоке или кильке с погашенными глазами.

В 1915 году Германа Хассе вместе с группой германских подданных, принадлежавших к тайному обществу «Дейчес Флоттен-Феррейн», ведущего разведку в пользу Германии, сослали в Вологду, а позже — в Вятскую губернию, а еще позже, в 19-м году, он оказался в немецком городе Алленштейне в этапном пункте вместе с солдатами, обезумевшими после тяжелых боев под Верденом, с солдатами из Месопотамии, сражавшимися бок о бок с турками, с солдатами, защищавшими империю Франца-Иосифа от итальянских стрелков в Альпах, с солдатами из России в грязных казармах с постоянно меняющимися обитателями, некогда бывшими элегантными кавалеристами, бойцами тяжелой артиллерии, пехотинцами и матросами, превратившимися в голодное, измученное стадо... Немца спасло знание русского языка: он прибился к радиостанции, стал переводить перехваченные радиосводки и другие радиосообщения полевого штаба РВСР. За эту работу его прикрепили к столовой, где питались кадровики. Немного отъевшись, немец решил во что бы то ни стало вырваться из Алленштейна, потому что прослышал о том, что скоро в этом районе пройдет плебисцит по вопросу принадлежности этого города, из-за которого Польша ввязалась в спор с Германией, и пешком отправился на родину, в Лейпциг. В эти годы, с 1915-го по 1920-й, он привык к толчкам времени в своей крови, к тому, что оно меняет свой бег в зависимости от той или иной пищи, потребляемой им, или отсутствия таковой. То оно разливается во всю ширь, то возвращается в привычное русло, то делается непроходимым, как польские болота, через которые он пробирался в Лейпциг. Он понял, что, когда время растягивается, в нем даже вещи утрачивают свое назначение.

Теперь это довелось узнать Шуре. Когда Время было кремовым и песочным, облитым глазурью и посыпанным толченым миндалем, их старое, обитое английским шелком кресло звало к тишине и размышлениям, а мамины часики с надетой на стекло никелированной решеткой и ключиком уютно шуршали в кулаке, словно пойманная стрекоза. Но пришло время, и на первый план выдвинулись грубые, однозначные вещи, фоновые предметы, хранящиеся в чулане, вроде лестницы-стремянки или жестяных кружек, а все яркое, метафизически насыщенное подалось в тень. Одни вещи могли дать тепло, другие — нет. Жизнь теплилась вокруг протоптанной в пыли поляны, где вдруг выросли табурет, печка, жестянка, молоток и ножовка, с помощью которых Шура расщепляла паркет, кровать немца с сугробом слежавшейся одежды, диванчик Шуры, покрытый тяжелыми бархатными портьерами, одно на двоих ведро, к которому вела отдельно протоптанная в пыли тропинка в библиотеку... Что касается библиотеки, то если в октябре книги шли выборочно на быстрое, первоначальное тепло и немец долго торговался за каждую книгу, которую Шура обрекала на гибель в огне, — именно в этот момент та казалась немцу очень ценной и прекрасной, — то в ноябре он перестал ощущать ценность отдельной книги и в библиотеку заходил только по нужде, не замечая расстроенных полок, похожих на клавиатуру с вырванными клавишами.

Между сентябрем и ноябрем был октябрь, месяц равновесия, когда жизнь, базирующаяся на привычках и условностях (одной из которых была культура), все еще стоящая на почтительном расстоянии от человеческого организма, не сделала еще нескольких семимильных шагов и не подошла к нему вплотную. К ней еще вели тоненькие ручейки круп из запасов, по их следам плелась надежда и искала выход из города на Сестрорецк, Вырицу, Колпино, Слуцк, от юго-запада Финского залива до Петергофа, фортов Кронштадта и Красной Горки, от Шлиссельбурга до устья реки Тосны. Ручейками убегали из города пшено, гречка, сахар и мука, расчищая горизонт от иллюзий, общественных и личных, наступало время прозрения, для каждого свое, застывшие двадцать пять минут двенадцатого, с которых стаяли последние крошки шоколадной стружки и рахат-лукума, стрелки повисли в полной пустоте.

Сквозь волны наплывающих друг на друга эпох, ранний классицизм Валлена-Деламота, декоративное барокко Растрелли, русский ампир Воронихина и Захарова одна за другой шли встречные волны воздушной тревоги, встревоженный воздух то здесь, то там срезал часть улицы, крушил стены дома, обнажившиеся лестничные пролеты вели в безмятежное октябрьское небо, пламя ходило ходуном по комнатам. Кружась в воздухе, стекало с деревьев лето, уходила в землю невозмутимая краса осени, занося листвой сообщающиеся друг с другом Дворцовую, Адмиралтейскую и Сенатскую площади, Невскую перспективу, Летний сад с упитанными богами и нимфами, укутанными в мешковину, будто их вот-вот собирались вздернуть, Ростральную колонну, стрелку Васильевского острова, Триумфальную арку, запряженную укутанными в саван конями, атлантов, сфинксов и львов набережных; золотая осенняя листва через Мойку, Фонтанку, канал Грибоедова и Неву сплавлялась в море: сообщение с наплывающей со стороны Вырицы и Красного Села эпохой ноября оказалось отлично налаженным, невзирая на кольцо блокады, время не останавливалось, метроном из репродукторов отсчитывал последнюю пайку тепла, капля за каплей падали долбящие гранит капли времени, сухо и страшно шуршала поземка грядущей зимы... Сбывалось пророчество царицы Авдотьи: город пустел. Сбывались и менее значительные литературные пророчества — в ту пору, когда в городе наладили производство хвойного настоя от цинги, Шура случайно раскрыла «Крестовых сестер» Ремизова и прочитала: «Настой из навоза будет пить народ, а больше ничего не будет съестного...»

Остановились трамваи, но гулко билось сердце города, зажатое в длани Петра, покрытого мешковиной, будто его тоже собирались вздернуть, но работал почтамт возле Исакия и телефонная станция, на которой трудилась телефонной барышней Шурина мать вплоть до того октябрьского рокового полудня, когда возле станции появился броневик с большевиками и матросы стали штурмовать здание... Телефонным барышням, как неким новым весталкам, запрещалось выходить замуж, поскольку они многое знали, особенно те, что имели нехорошую привычку подслушивать разговоры абонентов. Слишком многое они знали, телефонные девушки, для того чтобы сочувствовать юнкерам, наверное, они владели всей полнотой информации, которой не имело Царское Село и Государственная дума. Они знали про тайные переговоры Гучкова с Милюковым о создании «Прогрессивного блока», про равнодушие к нуждам нашей армии занятого личной жизнью военного министра Сухомлинова, про то, как Прокопович с Кусковой мечтают о новом правительстве из кадетов и октябристов, что Протопопов переметнулся к Распутину, благодаря чему сделался министром внутренних дел, что Львов сговаривается с генералом Алексеевым об отстранении царя и передаче престола великому князю Николаю Николаевичу, а князь Юсупов с великим князем Дмитрием Павловичем — об убийстве «божественного старца», а также о том, о чем на протяжении всей войны неустанно трезвонил наезжающий к фронтовым генералам Родзянко, — что русская армия сидит без сапог и снарядов, нет ни того, ни другого, поставщики срывают заказы, Америка не выполняет обещанных договоров, Франция тоже медлит, внушительно басил Родзянко, русской армии грозит неминуемая гибель, невзирая на блестящие победы Самсонова и героический прорыв Брусилова... Уже броневик с большевиками подкатил к телефонный станции, а Родзянко все гнул свою телефонную линию про босую русскую армию, которую надо спасать... Большинство девушек, сочувствующих юнкерам, в том числе и Шурина мать, разбежались, а девять наиболее информированных радостно отключили провода, по которым туда-сюда сновала деза, после чего большевики мигом обули и армию, и весь народ, и союзников в Брест-Литовске, а телефонные весталки принялись соединять друг с другом новых первых лиц русской истории, съехавшихся на великий бал Октября — кто из Дюссельдорфа, кто из Цюриха, кто из Лондона... И снова по испорченному телефону, по проводам, затаренным недопоставленными сапогами и снарядами, стала курсировать деза, русские не поняли, что брест-литовский договор — это фикция, что мировая война не закончена, она тлеет в баварских пивных, по подземным коммуникациям сухого торфяника и карстовым пустотам подбирается к Мюнхену, Берлину, Праге и, наконец, Ленинграду — к телефонной станции у Исакия, где сидят старые телефонные барышни, в свое время упустившие шанс порвать цепь лжи и предательства, источившего провода, а теперь обреченно подслушивающие нервные разговоры Кузнецова со Ждановым, Жданова со Сталиным о том, что на них со стороны Вырицы и Гатчины, как еще один бодрый вождь, идет зима, неслышно ступая по золотой листве октября, идет, чтобы привести всех оставшихся в городе к термодинамическому равновесию...

Октябрь стал месяцем равновесия. На дворе, незамутимая бомбежками, стояла золотая осень. До середины ноября не сокращалась норма продажи хлеба. С сентября по октябрь это произошло трижды: в октябре только прошла перерегистрация карточек, норма не уменьшилась. Шура получала по служебной 200 граммов. Столько же получал сосед-немец по иждивенческой. Была еще колбаса из конины, студень из бараньих кишок с гвоздичным маслом, холодец из телячьих шкур, яичный порошок, кисель из водорослей. Жмых, отруби, солод, мельничная пыль, рисовая лузга, кукурузные ростки обеспечили более-менее мягкую посадку в ноябрь — пасмурный и холодный, в котором норма выдачи хлеба понижалась дважды. Но зато на Ладоге стал нарастать лед. Секретарь горкома Алексей Кузнецов каждое утро справлялся о ладожском льде, каков его прирост на душу населения, может ли по нему пройти хотя бы лошадь без груза... 22 ноября, когда норма хлеба уменьшилась до ста двадцати пяти граммов, толщина льда выросла вдвое, и по Ладоге пошли машины.

...В солнечном и теплом октябре перед Шурой прошли последние видения из античных времен через легендарный коридор, прорубаемый 54-й армией с востока, со стороны Мги, изнутри поддержанный колбасой из конины и овсом, отнятым у лошадей, — восьмерка белых, упитанных коней провезла сквозь него увитый гирляндами цветов помост, на котором пировал Александр Македонский в пестром персидском хитоне, за ним следовал ряд колесниц, защищенных от солнца пурпурными коврами и свежесрезанными ивовыми ветками, с полководцами, дочерпывающими вино из пифосов и кратеров. Торжественное шествие победителей с веселыми восклицаниями, под звуки флейт и свирелей, проследовало через перспективу Росси мимо заколоченных домов и облетевших деревьев и исчезло за холмами Мги, после чего античные пронзительно-синие небеса свернулись, как слоистая береста, и обнажили подлинное небо, тучи, перемешанные с пеплом, которые уже не прорезали ослепительные крылья голубей, потому что и голуби, и кошки, и мельничная пыль из выбитых мешков ушли на последний обогрев памяти, обваливающейся в разверстые хляби голода...

В конце октября немец в последний раз вошел в библиотеку за книгой не для тепла, а для чтения. Он примостился с книгой на ступеньках лестницы и так бы и застыл на них, как дряхлый Ясон возле скелета своего Арго, если бы Шура не согнала его оттуда. Немец вцепился в последнюю свою книгу, которую пытался читать в отсутствие Шуры, ту самую, которая когда-то повлияла на его решение эмигрировать в СССР — «Сараевский выстрел»...

...Знала или не знала Сербия (Белградское правительство) о готовящемся покушении на австрийского престолонаследника Франца-Фердинанда? Этот вопрос обсуждался в печати больших держав летом 1914 года и был в целом решен отрицательно, иначе Франции, Англии и России пришлось бы признать заявление Германии о локальности Австро-Венгерского и Сербского конфликта... Этот же вопрос был поднят снова в 1918 году, когда надо было возложить ответственность за Первую Мировую Бойню на какую-то одну страну. Факты неопровержимо свидетельствовали о том, что официальная Сербия вооружала и субсидировала его исполнителей, помогала им переправиться через границу в Сараево, в местной газете был помещен подробный маршрут следования кортежа эрцгерцога по городу, графически почти совпадающий с маршрутом Александра Второго в день убийства его Гриневицким, на колокольне одного из сараевских храмов за полчаса до убийства Франца-Фердинанда был вывешен траурный флаг... Но, как известно, жизнеспособность факту обеспечивают перья журналистов, а они действовали в интересах своих правительств. Слово сразилось с Делом и победило, оно и смазало спусковые устройства, привело в боевую готовность войска, подготовило новое химическое оружие, перемололо факты на своей типографской мельнице, довело истину до состояния газопылевого облака, из которого отливаются ядра планет и пушечные ядра. «Маленькая невинная Сербия» — это словосочетание несло идею перекроя политической карты мира по германским, английским или французским лекалам, оно действовало на умы неотразимо.

Начало новой послевоенной эры брало разбег от темы невиновности Сербии. Германия в это время голодала и потому была настроена серьезно. Эта серьезность оказалась исполнена такого пафоса, что побежденная страна очень быстро поправила свою промышленность и подняла сельское хозяйство, рядовой немец, листая протоколы Парижской конференции или газеты с выступлениями Чемберлена, остро ощущал, что время на его родине берет разбег, что слова обесцениваются, как курс гомерически падающей марки, и что государство нуждается не в литературных изощрениях, а в примитивном руническом письме, дарованном скандинавам богом Одином, в мифах, знаках, каббале. Тут Розенберг выдвинул идею генетического стандарта, требующего отсутствия в немецкой крови примесей начиная с 1750 года. У Германа Хассе в жилах, кроме немецкой, текла и еврейская, и хорватская, и французская кровь, и он стал подумывать об эмиграции. И тут в его руки попала книга «Сараевский выстрел», написанная ленинградским историком, в которой на основе австро-венгерских, белградских, итальянских и французских источников доказывалось, что Сербия знала. Для большинства мировых держав это была идея будущих времен, а для России, думал Хассе, — нелицемерная практика настоящего момента. Он решил перебраться в Советский Союз, в Ленинград, где преподавали такие корифеи науки, как Евгений Викторович Тарле, Борис Дмитриевич Греков, Василий Васильевич Струве, и другие выдающиеся ученые.

Температура опускалась ниже и ниже, тонкая ледяная основа на Ладоге подбивалась изнутри новыми слоями льда. Редкие прохожие на улице вдруг застывали в равновесии между жизнью и смертью, и порыва ветра было достаточно, чтобы уложить их на снег с неотоваренными карточками у сердца. Невидимая игла будущего бежала по канве событий, играя с ниткой, путь ее после нескольких стежков зарастал морозным узором, и непонятно было, что возникло на лицевой стороне сперва — кольцо или палец, на который оно было надето, так быстро спутывалась картина, исчезал след мелка, съеживалась наметка, так пестро кучерявились цвета, изливаясь волной на основу. Изнаночная сторона с узелками, похожая на расчерченную красными карандашами карту Генерального штаба, лежавшую на столе в кабинете со сводчатым потолком и облицованными светлым дубом стенами, выглядела правдоподобнее и богаче лицевой, в игольное ушко входит пехота, тяжелые танки и артиллерия, из которого они все выходят уже историей, потому что внутри ушка сидят летописцы с тростниковыми перьями, и многое зависит от их способности пробивать профилирующую строгую нить... Тит Ливий утверждал, что история Эллады менее богата событиями, чем история латинян, просто греки были более талантливыми писателями. На лицевой стороне проступают события, облагороженные канвой, люди, живые и павшие, раненные при обстрелах из сверхкрупных гаубиц, инвалиды, сироты, вдовицы, а изнанка скрыта от взгляда, она нарастает исподволь, как лед в ноябре, овеваемый небытием.

В начале ноября Шуре неожиданно пришло по почте приглашение на оперный спектакль «Травиата» от ее бывшей учительницы из балетной студии — балерины Ольги Иордан. Ольга танцевала неаполитанский танец.

В кинотеатре «Великан» зрители сидели в пальто, ушанках, валенках... Шура закуталась в мамину шубу, чтобы ее не узнали другие воспитанницы студии. Но их в зале не оказалось, и напрасно она озиралась по сторонам. Наверное, девочки-балерины успели эвакуироваться. Артисты миманса тоже покинули город. Участвующие в спектакле немногие артисты держали в каждой руке вырезанные из фанеры и раскрашенные силуэты мужчин и женщин, чтобы создать впечатление массы людей. Шура подумала, что учительница пригласила ее именно для этого — чтобы она подпирала слабыми, истончившимися от голода руками две фанерные фигуры на маскараде у Флоры. Для этого она еще годилась. А вот встать на пальцы уже бы не смогла... Тут на балу у Флоры проревела сирена воздушной тревоги, и Шура, не дожидаясь, пока Альфред бросит в лицо Виолетте кучу банкнот, выбралась из зала. Она не захотела увидеться со своей учительницей.

По утрам Шура уходила на работу, а немец — в свою книгу «Сараевский выстрел». Рассказывая вечерами Шуре о прочитанном и передуманном за день, он начинал понимать, что войны шьются на вырост, они не ограничены ни поколениями, ни определенными датами. По Ладоге пошли первые машины с продовольствием, одновременно с которыми двинулись грузовики на Серафимовское, Большеохтинское, Смоленское и Богославское кладбища, а также по направлению к огромному пустырю вдоль старой Пискаревской дороги.

На Смоленском кладбище была одна могила, которую Шура до войны навещала вместе с матерью. Ее покрывали крылья ангела скорби, склоненный лик которого с отбитым революционными хулиганами носом был полускрыт каменными власами. В опущенной руке ангел держал черную мраморную розу. Мать сидела на скамейке, задумчиво барабаня по ней пальцами, как будто наигрывая звучащий внутри нее мотив или продолжая печатать доклад отца, готовящегося к Международной научной конференции в Риме. А Шура пыталась вынуть розу из длинных, безвольных пальцев ангела, но вещество черного мрамора, из которого была сделана роза, словно пустило корни в вещество белого мрамора, из которого был вытесан ангел, как будто с того момента, как ангел обронил каменный цветок на надгробие, прошли столетия, — сильные невидимые корни устремились сквозь камень в глубь земли, чтобы скорбью, как обручем, скрепить разложение, поддержать прах, и вот все подземное царство мертвых припало к этим живительным корням, как ночь с непроходимыми дебрями лесов и болот судорожно припадает к ослепительной вспышке молнии... Шура смотрела то на ангела, сидевшего в позе пушкинской старухи, схоронившей в море и новое корыто, и царские палаты, то на маму, которую предзакатное солнце погружало в невесомую меланхолию. Покрытый малахитовым мхом камень надгробия, как линза из исландского шпата, дважды преломляющая лучи света, согревал ее мыслью о смерти и леденил мыслью о жизни, где ангелы никнут головами и закрывают лица власами, такие наступают времена: в отличие от отца, у мамы было время читать газеты... Чей прах скрывали распростертые крылья ангела? Мама так ничего и не сказала Шуре, может, ангел тоже успел угодить в проскрипционные списки...

Шура вспоминала эту красивую могилу с розой в ноябре, когда смерть уже не была у жизни на посылках, а, вильнув хвостом, ушла в свободный полет, тогда как ангелы скорби, волоча по разбомбленным дорогам меловые крылья, потянулись вслед за людьми по мифическому коридору, прорубленному 54-й армией со стороны Мги. Почернело синее море.

В обвальной ноябрьской, декабрьской, январской смерти чувствовалась какая-то оскорбительная для смерти незавершенность, несмотря на ее огромный объем. Она была отлучена от причитающегося ей траурного ритуала и как будто отставлена на потом, отложена в сторону, как человеческие тела в больничном дворе, месяцами лежащие под навесом, спаянные между собою снегом и льдом, высокая обледеневшая поленница, из которой, если б пришел грузовик, мертвых пришлось бы вырубать топорами. В самом низу лежали тела, раздетые и завернутые в простыни или одеяла — ноябрьские мертвецы, выше — мертвые в той одежде, в какой застала их смерть. Земля оказалась слишком мелкой для того, чтобы сразу принять в себя столько умерших, команды МПВО взрывали ее возле старой Пискаревской дороги, опрокидывали в яму полные кузова смерти, не помещавшейся в землю. Подъезды к кладбищам были завалены замерзшими телами. Мертвые как будто все еще находились в пути к месту своего упокоения, как будто пытались из разных точек города сползтись в ямы, цепляясь друг за друга одеревеневшими конечностями. Такого не было ни в Платее, ни в Потиде, взятых после осады и опустошенных лакедемонянами... Об афинянах было известно, что они по обычаю своих предков совершали торжественную церемонию погребения павших воинов в первый год войны зимой. Останки свозились отовсюду в кипарисовых гробах на повозках. Лишь одна повозка, покрытая ковром, оставалась пустая — для пропавших без вести. Погибших воинов на три дня помещали в шатре, а потом хоронили. Римляне про своих усопших говорили: «Отжившие свое», прибегая к эвфемизмам из страха, потому что мир мертвых был ими тогда еще недостаточно изучен. Далекие, красивые времена, когда в войнах еще не был задействован воздух, небо не было еще приведено в полную боевую готовность...

В январе сосед почти перестал разговаривать с Шурой от слабости, а в феврале пришла бандероль. В тот день Шура вошла в подъезд вместе с почтальоном. Он спросил ее, не занесет ли она бандероль немцу, раз ей все равно подниматься на тот же этаж. Почтальон был укутан в длинный холщовый плащ с капюшоном, его замотанной бабьими платками головы почти не было видно. Он попросил ее расписаться в получении посылочки с фронта, для чего подал ей карандаш. Шура почему-то расписалась левой рукой. Сквозь разорванную бумагу бандероли виднелась фольга. Шуре в голову не приходило, что она съест шоколад одна, но на площадке третьего этажа она машинально остановилась возле своей квартиры, в которой уже четыре месяца как не жила, только заходила в нее за новой порцией паркета, и открыла дверь...

...Впоследствии, вспоминая эту минуту, когда еще действовали законы растянутого времени, ей казалось, что она довольно долго стояла между двумя дверями, как на распутье, но на самом деле запах шоколада быстро сбил ее с толку и привел в ту из квартир, в которой она когда-то ела и шоколад, и многое другое... Шура и думать позабыла про немца. Она просто вступила в другое время — кремовое, цукатное, посыпанное кокосовой стружкой, облитое глазурью, в двадцать пять минут двенадцатого, затаившееся, как запах в витрине кондитерской на Шпалерной...

Съев шоколад, она вспомнила о совершенно целой пайке хлеба и, счастливо улыбнувшись, пошла в логово соседа, потому что именно у него она привыкла есть свой хлеб. Она отрыла немца из сугроба одежды, в котором он прятался, чтобы дать ему кружку кипятка с запаренным в ней одним лавровым листом, случайно найденным среди старых итальянских писем отца, присланных из Рима с проходившей там конференции. Немец открыл глаза и уставился на ее левую руку. Потом медленно стал поднимать взгляд до уровня Шуриных губ, испачканных шоколадом. Веки его как будто замерли. Тут Шура испугалась, что, встретившись с ней глазами, немец увидит внутри нее шоколадку, и отвернувшись, быстро принялась подкармливать книгами гаснущий огонь в буржуйке. Спустя неделю немец умер, а еще через несколько дней Шура уехала по Дороге жизни, везя под полой маминой шубы книгу, выпавшую из рук умершего от голода и холода человека...

В судьбах мира легочники играют настолько огромную роль, объяснял Шуре немец, заходясь в приступах кашля, что, честное слово, науке давно бы следовало заняться туберкулезной психиатрией или даже исторической фтизиатрией... По оказываемому ими влиянию на ход истории они далеко превосходят и шизофреников, и сифилитиков, и больных гемофилией, хотя именно эти страдальцы, вольно или невольно, вызвали самые главные потрясения двадцатого века. Чахотка проходит красной нитью через революционное движение, начиная хоть от Чернышевского и заканчивая Дзержинским и Горьким, главные провокации века осуществлялись с ее помощью. Будущее переживало инкубационный период при субфебрильной температуре, чутко реагировало на некроз в полости легких, на появление в очагах гигантских клеток, уменьшение содержания лимфоцитов в крови и увеличение лейкоцитов. В инкубационный режим революции впрягли огромные пространства — Чернышевского читали от Хабаровска до Лондона, а в Сербии, где процесс образования очагов будущего шел с невероятной интенсивностью, «Что делать?» заучивали наизусть. Будущее прослушивало чахоточника трубкой, простукивало ему грудь, пытаясь понять, насколько сильна в его организме интоксикация и необратим процесс, так как благодаря повышенной температуре и сдвигу лейкоцитной формулы пациент пребывает в постоянном нервном возбуждении, легко переходящем в готовность к самопожертвованию. Самостоятельной роли в истории он играть не может, но из него получается первоклассный исполнитель, который, когда надо, уходит...

Предреволюционный период в России кто-то остроумно определил как борьбу паралитиков с эпилептиками. В те времена, когда эпилептики и шизофреники кроили и перекраивали будущее, туберкулез в редких случаях поддавался лечению, что было на руку руководящей группе больных сверхценными идеями, делающих крупные вклады своих маний и фобий на несгораемые счета энтузиастов, сбитых с толку субфебрильной температурой. В легких одержимых революционным порывом туберкулезников идет процесс освобождения всего земного шара от угнетателей, угнетающих шар, они бросаются в борьбу как в пучину и погибают с «Марсельезой» на устах...

Когда Гаврила Принцип проходил церемонию посвящения в члены тайной организации «Черная рука», в освещенной восковой свечой комнате, посредине которой стоял стол с разложенными на нем револьвером, ножом и крестом, Центральная управа тайного общества была осведомлена о процессе в легких этого скромного, сумрачного, сутулого юноши. Несмотря на свою выносливость и огромную физическую силу, он был уже обречен. «Черная рука» была организацией внутри организации «Народна Одбрана», возникшей в ответ на аннексию Боснии и Герцеговины — силовой акции империи Габсбургов, послужившей спусковым крючком австро-сербского конфликта, вызвавшей взрыв возмущения в славянском мире и вялое сожаление в остальных европейских столицах.

Пальба террористов, громовой голос Жореса на Западе и звон кандалов на Востоке, отзвуки локальных революций и незадачливых войн создали такой шумовой эффект, при котором читатель газет, поддаваясь стихийной витальности, невольно вставал на сторону то одной силы, то другой, человеческий голос подпевал музыке нарождающейся революции. История строит свои расчеты в том числе и на звуке, на акустике, на вербальном восприятии, в имени Гаврилы Принципа отразилась звуковая история нескольких предреволюционных десятилетий, как колоссальная симфония в финальном аккорде. Из семи будущих смертников, подготовивших сараевский выстрел, Принцип выбран самой историей, чуткой к фонетической оболочке действительного. Остальные шестеро были не менее отважны и самоотверженны, но их имена слишком сложны для европейского слуха. Имя Гаврилы Принципа легко звучит на всех языках и уже несет в себе идею.

По-видимому, он родился весной 1894 года. Точная дата неизвестна. Приходский священник заносил в церковный Домовник рождения и смерти целыми списками, чтобы лишний раз не утруждать себя раскрыванием тяжелой книги. Гаврила был четвертым ребенком в крепкой зажиточной семье. Шестеро братьев его умерли в возрасте до десяти лет. В двенадцать лет мальчик поступил в сараевскую гимназию, стал лучшим ее учеником. Никто не знал, что он страдает приступами лунатизма. Никто не снабдил его серым агатом, чтобы излечить от этой изматывающей нервы болезни. Иногда он просыпался глубокой ночью, пронзенный странным ощущением, что вот сейчас, не меняя положения тела, стронется с места и поплывет в воздухе. Мальчик отталкивался руками от кровати, чтобы сделать круг по комнате... Собственное тело казалось ему невесомым, как лунный свет, который и поддерживал его над землей. Он видел предметы так, словно находился над ними на высоте нескольких метров. Это необычное видение потом сыграет свою роль в формировании его взглядов: идеи и предметы, слова и людей он будет воспринимать с заданной детским лунатизмом высоты, как будто тайно проплывает над ними в своей лунной горизонтали. Он жадно пролистывает книги, социалистические, националистические и анархистские брошюры, в революционной риторике он не видит самого себя, то есть из ее мнимых глубин не восстает юношеское эго, страстная жажда проявить себя в ярком поступке... Он — какой-то буквальный мечтатель, он и в самом деле мечтает об объединении и процветании Сербии, не облекая родину в свою иллюзорную самость, как другие его ровесники. Горячительные анархистские и националистические коктейли не кружат голову юноши, словам задан порядок будущего, в это он верит. Чистота прочтения, особая зоркость запрокинувших к нему свои плоскости предметов, развернувших перспективу в направлении родной земли, никакой возможности уклониться от поверхности, усеянной ультрапатриотической риторикой, как у лишенного век пленника, вынужденного все время смотреть на солнце. Его душа лишена самолюбия, этой защитной функции юной личности, на которую мир обрушивается всей своей тяжестью, позволяя лишь в двадцать — двадцать пять лет разглядеть скрытые во мраке слов корни мироустройства, приводные ремни истории, механизм личной и социальной выгоды, в просторечьи именуемый политикой. Тут еще и туберкулез.

В начале марта пелену хмары, повисшей над Ленинградом, прорвало солнце. Снег стал понемногу оседать, обнажая на улицах мертвых, которых не успели подобрать и вывезти на кладбища. Особенно много их оказалось на обочинах улицы Комсомола, по которой обычно следовали к Пискаревке колонны ЗИСов, нагруженных окоченевшими трупами с торчащими из-под брезента скрюченными руками, почерневшими ногами, развевающимися волосами... Снег скользил, как ткацкий уток по нитям, поднимая уровень чистого белого савана над теми, кого не успела подобрать похоронная команда, не одолевшими пропасти осенних и зимних месяцев, над кем задернулся стерильный полог, под кого снег, как заботливая нянька, подоткнул ледяное одеяло. Этого материала, снега, было в ту зиму хоть залейся, мертвые лежали слоями, пересыпанные слоями снега, гарантировавшего им сохранность до весны, по ним были проложены тропинки в снегу. По такой тропинке Шура с одним выздоравливающим солдатом приволокла на больничный двор на фанерном листе своего умершего соседа, зашитого в одеяло, и там пристроила его крайним в нижнем ряду... Теперь, когда пригрело мартовское солнце, поленница подобранных на улицах трупов росла не по дням, а по часам. Мертвых надо было охранять от еще живых. Иногда поступали трупы, изрезанные ножами, с отсутствующими частями тела и внутренних органов. В таких случаях вызывали следователя. Строго секретная записка прокурора блокадного города на имя секретаря горкома о случаях людоедства, рисуя с казенной бесстрастностью портрет человека, доведенного немилосердным голодом до полной потери человеческого, гласила: более женщина, чем мужчина, на 98,51% беспартиен, на 4,5% служащий, на 0,7% крестьянин. В прошлом судим — 2%. С высшим образованием 2 человека, всего 2 почти на тысячу случаев. Ленинградец лишь на 14,7%, в остальном уроженец других мест. Записка помечена февралем 1942 года — «пик отчаяния, время предельного истязания голодом, время голодного безумия...»

Что еще можно сказать о снеге, этом побочном продукте блокады, не похожем ни на один снежный покров, на который из-за седых туч струился жемчужный свет? На карте Генерального штаба, когда фронт проходил от Ленинграда по реке Волхов, восточнее Старой Руссы, огибая с востока район Демьянска, крохотные флажки, передвигающиеся то в сторону ржевско-вяземского выступа, то подступая к Мценску, оставляли на карте незаметные птичьи следки, тогда как на всем пространстве блокадного города их не было и в помине... Птицы покинули город, и это замечено было не сразу. По снегу тянулись лишь тяжелые человечьи следы. Не было легких птичьих царапин, важных шпажистых отпечатков, тонкой лилиеобразной клинописи. Картина снега была нема.

Все пернатые, окутывающие предрассветные деревья оживленным гомоном, весело тренькающие под стрехами домов, пересекающие прямую перспективу головоломными трассами, чирикающие на подоконниках, в какой-то таинственный зимний час исчезли в складках воздуха (что позже было отмечено Шурой), унося в пуховых горлышках свой волшебный инструментарий, звонкие бубенчики, чистые колокольчики, серебристые ксилофоны, хрустальную челесту, — как оркестранты Ленинградской филармонии, особенно духовые, которые из-за физической немощи один за другим покидали сцену, поскольку диафрагме не на что было опереться; на репетицию «Ленинградской» симфонии Шостаковича барабан не смог прийти, первая скрипка, доведенная до дистрофии, упала посреди улицы, валторна отбыла с колонной эвакуируемых по Дороге жизни... Птицы покинули город, должно быть, давно, но только сейчас обнаружилась нехватка этих легких следов существ, с которыми люди делили землю и воздух; кстати сказать, глупые голуби были пойманы и съедены еще в октябре, а прочие пернатые, не ожидая дальнейшего развития событий, легли на крыло и полетели на Велиж, Демидов, Волочанск. Траурные птицы не кружили над поленницей мертвых, доставлявшихся с ближайшей улицы Желябова и Шведского переулка, как это случалось прежде на великих полях сражений, только белые маргаритки снега кружили и кружили над жемчужным пространством города.

15 июня 1911 года студент Жереич совершил покушение на военного губернатора Боснии и, преследуемый полицейскими, застрелился. Белградская пресса объявила его национальным героем, отомстившим угнетателю сербов. Пять выстрелов Жереича в разреженном воздухе еще не оперившейся катастрофы подняли мощную волну, под сурдинку которой и происходит тайное созревание «Черной руки» — кабинета теней, взявшего на себя миссию осуществления национальной идеи, которая потихоньку снимет леса с уже почти готовой войны. Лунная тема начинает звучать в жизни Принципа с пронзительной силой. Ночами он просиживает на могиле Жереича. На безымянном деревянном кресте перочинным ножичком вырезает имя, ставшее для него заветным. Высаживает на могиле маргаритки.

Возможно, юноша был не единственным, кто проводил ночные бдения на могиле героя. Возможно, время от времени целый десант юношества высаживается по ночам на могилах героев, а днем отсыпается на гвоздях, как заповедал Рахметов. Молодежь, как ночная роса, выпадает на кладбищенские маргаритки. Но проходит время высоких бессонниц и пира Луны, и она возвращается к источнику жизни, Солнцу. Заброшенные могилы героев оживают по случаю национальных торжеств, с перезахоронением останков, трансляцией речей записных логографов, Бетховеном в первых рядах, приспущенными национальными флагами, обитыми бархатом гробами на лафетах, дальними родственниками в черном драпе и крепе, морем цветов, широкомасштабными народными празднествами, сразу за которыми грядет еще одна грабительская экономическая реформа, предложенная бывшими ночными посетителями героических могил. Но Принцип так и не уйдет со своей (Жереича) могилы, пустит в ней корни наравне со своими маргаритками. Могила Жереича под его любящим взглядом лунатика и жутким присмотром полной Луны развернется в колоссальные европейские пространства, засеянные телами героев, воинов, мирных граждан, стариков, женщин и детей, в интернациональное кладбище, над которым ночные птицы, облеченные в черный креп и драп, совершают лунатический дозорный полет.

В это время Гаврила Принцип познакомился с девушкой, имя которой никому не открыл, и полюбил ее на всю жизнь. Он ни разу не поцеловал ее, потому что молодым патриотам категорически воспрещались подобные вольности, и потом всю свою оставшуюся жизнь, особенно в тюрьме, жалел об этом. Возможно, она отвечала ему взаимностью — смуглый юноша был красив и глаза его поражали выражением страстной и угрюмой мечтательности.

На могиле Жереича он похоронил свою мечту о любви, и похороненная мечта принялась в земле наравне с цветами, в букет из которых один из заговорщиков в роковой день убийства Франца-Фердинанда спрячет бомбу. Принцип не хочет прославиться, он мечтает отдать жизнь «за так». Начинается первая Балканская война, и он пытается уйти на нее добровольцем. Но не тут-то было. Один из руководителей «Черной руки» настоятельно просит его поберечь себя для будущего. Он дает Принципу понять, что тот может пригодиться родине для террористического акта. Принцип переезжает в Белград, вступает в члены «Народной Одбраны» и «Черной руки». Он старается по-прежнему вести замкнутый образ жизни, но на него даже белградская аристократия положила глаз. Юноша очень умен, и в нем нет никакой позы, что говорит о благородной прочности его природы.

В 1912 году некая масонская организация направила эрцгерцогу смертный приговор. Приговор был составлен в таинственных выражениях, в нем говорилось: «Эрцгерцог не будет царствовать. Он умрет на ступенях трона». (Эта фраза, как ни странно, понравилась самому приговоренному, он ее часто цитировал.) На обороте приговора, чтобы совсем сбить с толку престолонаследника или чтобы показать ему, что за масонской организацией стоят какие-то иные силы, каракулями было выведено известное «заклятие Лазаря, князя Сербского»: «Кто не выйдет на Косово поле биться — не родится ничто в его руку: ни пшеница белая на поле, ни лозница винная на склоне». Эта приписка повергла Франца-Фердинанда в еще большую задумчивость, чем приговор. При чем тут Косово поле? При чем битва с турками? Может, какой-то доброхот, которому было поручено отправить ему приговор, написал «заклятие Лазаря», чтобы удержать его от посещения Сербии? Или, напротив, приписку сделал патриот в роковой для сербов день 28 июня, когда произошла битва на Косовом поле?.. Ни с кем, кроме жены, Франц-Фердинанд не поделился предупреждением неизвестного, зато насчет «ступеней трона» любил поговорить в обширном семействе Габсбургов, состоящем из восьмидесяти эрцгерцогов и эрцгерцогинь, относившихся к нему крайне настороженно, если не враждебно. Он знал, что многочисленная родня ни о чем другом не говорит с такой охотой, как о психической болезни престолонаследника, действительно страдавшего припадками неуемного бешенства, — как-то раз на охоте он застрелил своего лейб-егеря. Женитьба эрцгерцога на графине Хотек, не принадлежавшей к царствующему дому, в придворной табели о рангах стоявшей ниже самой бедной из Габсбургов, была лакомой темой для семейства, что особенно выводило эрцгерцога из себя. Его любимую Софию даже не приглашали на придворные обеды. К ней питал дружеские чувства только Вильгельм II, он один поддержал женитьбу престолонаследника, и не надо обладать большой проницательностью, чтобы понять, почему он это сделал... Если бы Франц-Фердинанд, завороженный красивой фразой из приговора, заставил себя глубоко вдуматься в причины симпатии Вильгельма к Софии, то наверняка углядел бы в приписке на обороте немецкую руку.

Еще было светло, но в швейной мастерской на улице Думской, мимо которой лежал путь Шуры, зажгли коптилки. Там неутомимые швеи кроили и вышивали красные боевые знамена для нашей грядущей победы, втыкали бессонные иглы в тонкую ткань, натянутую на большие пяльца, крохотными стежками продвигая линию фронта в сторону заходящего солнца. Шелковой волной гнали флажки-стежки от одного населенного пункта к другому, по гладкой, как лед, карте Генерального штаба, перед которой с одной стороны усаживались военные лицами к большим портретам Суворова и Кутузова, а с другой члены Политбюро, иглой-ворожбой протыкали насквозь шведских ярлов, тевтонских рыцарей, татаро-монгольские орды, шляхтичей, полчища Наполеона, армию Франца-Иосифа, золотистой канителью расшивая историю, нанесенные на ткань светлой гуашью портреты вождей, эмблемы и лозунги... Когда одна швея сваливалась с ног от изнеможения и голода, ее тут же сменяла другая, вынимая из окоченевших пальцев подруги бессонную иглу с неиссякаемой нитью, готовящую великий прорыв за Ладогой, где пролегал путь из варяг в Греки, Дорогу жизни — ВАД-102 через остров Зеленцы, Кобону и Лаврово, Борисову Гриву и Жихарево в Вологду, Ярославль, Курган. Швеи не спускались в бомбоубежище, когда начинался артобстрел, определяя на слух: бьет по городу восьмидюймовка или шрапнель, торопливо съедали хлеб с намазанным на него клейстером или кашей, вопреки приказу не носили с собой на работу противогазы, собирая по пути в пустую сумку палки, щепки и бумагу, чтобы согреться, ни на минуту не отвлекались от дела, чтобы не прервалась разматывающаяся в сторону Берлина нить, потому что знали, что бег иглы не менее действен, чем скольжение сталинской указки по начинавшей оттаивать карте Генерального штаба, в которой отражались наши победы. Шесть вышивальщиц умерло в эту зиму, но уцелевшие бессонной иглой шили алый саван для дивизий Гудериана и группы армий «Север», для вражеской пехоты и авиации, кораблей и танков.

Если как следует присмотреться к характеру Принципа и нраву эрцгерцога, то можно увидеть между ними много общего. Они были фанатиками: один исповедовал свободу для своей родины, другой был фанатичным католиком. Оба страдали психическими болезнями — Принцип был лунатиком, Франц-Фердинанд страдал приступами буйного умопомешательства. И тот и другой были однолюбами, и оба избегали общения с людьми. Но если Принцип все же привлекал к себе сердца людей, что, впрочем, можно объяснить его молодостью, то старший по возрасту эрцгерцог был начисто лишен обаяния и очень страдал от этого. Он не умел смотреть человеку прямо в лицо, даже в банальном разговоре уводил глаза в сторону, словно боялся что-то увидеть в глазах собеседника. Франц-Фердинанд всю жизнь горячо мечтал о своей популярности в народе, о том, как его однажды оценят и полюбят жизнерадостные венцы и общительные славяне, Принцип, напротив, не только не желал быть известным большому кругу людей, но мыслил о себе как о безымянном орудии мщения, что когда-нибудь послужит на пользу родине. Во всем остальном они были похожи, как бывают похожи меж собой жертвы, каковыми оба, по сути, и являлись...

На совещании в Тулузе кандидатура австрийского престолонаследника возражений не вызвала. Другой вопрос — как до него добраться? Убить Франца-Фердинанда в Вене — задача невыполнимая. В это время в австро-венгерских газетах проскользнуло первое сообщение о том, что эрцгерцог Франц-Фердинанд собирается посетить Боснию, — расплывчатое, туманное, в нем не указаны ни цели, ни сроки будущей поездки. Принцип дает свое согласие на подготовку покушения. Газеты пишут, что престолонаследник намерен посетить военные маневры в Боснии с инспекцией вооруженных сил Австро-Венгрии. На ловца и зверь бежит.

Подготовка покушения велась как в Белграде, так и в Сараево. В Белграде Принципа и его друзей — Трифко Грабеча и Неделько Габриновича — снабжают оружием, деньгами и ампулами с цианистым калием, которым заговорщики должны умертвить себя после убийства эрцгерцога, чтобы, если их схватят, не выдать своих связей с «Черной рукой». В Сараево тоже составляется группа из четырех человек, таким образом, заговорщиков уже семеро: кто-то из них да не промахнется.

Спустя два месяца после убийства Франца-Фердинанда Гаврила Принцип скажет на суде, что в их путешествии в Сараево «было что-то таинственное»... Почему он так сказал? Он не мог не знать, что вся Сербия, как и Босния, покрыта частой сетью «поверенников» — доверенных лиц «Народной Одбраны»: таможенниками, которые услужливо проводят троих заговорщиков до австро-венгерской границы, служащими пограничных участков, делающих им фальшивые документы, крестьянами-проводниками, школьными учителями и священниками, предоставлявшими в их распоряжение свой кров, лодочниками, переправлявшими их через реку, — тем более что в Белграде трех юношей заверили, что они перейдут границу по подземному каналу, прорытому между сербской границей и австрийской территорией... Но последнее — метафора. «Подземный канал» — это безотказные услуги тех самых лодочников, таможенников, железнодорожников, купцов, офицеров австро-венгерской армии, дезертировавших в Сербию, боснийских крестьян, обученных походной службе, стрельбе, взрыву мостов, разрушению железнодорожных дорог, телеграфных и телефонных линий, курьеров, переправляющих оружие из Сербии в Боснию и Герцеговину, духовных лиц, служащих банков, булочников, башмачников, фармацевтов, осуществлявших шпионаж на территории Двуединой монархии, студентов, аптекарей и комитаджей, занятых в лабораториях «Народной Одбраны» изготовлением бомб, стрелковых обществ, сокольничих лиг, олимпийских клубов, охотничьих и кавалерийских объединений. Говорили, что «подземный канал» существовал на средства богатых сербских купцов и промышленников, щедро вкладывавших капитал в энтузиазм патриотов.

На каждом участке пути их встречали и провожали «поверенники», а сербские полицейские, едва завидев трех парней с котомками за плечами, смотрели в другую сторону, крестьяне затыкали себе уши, чтобы не слышать, как молодые люди тренируются в стрельбе, во все горло распевая старинную песню побратимов по разведке: «Брат мой названый, Иван Косанчич, ты разведал ли войско у турок? Велико ли турецкое войско? Можем ли мы с турками сразиться? Можем ли ворога осилить?» Отвечает Иван побратиму: «Брат любимый, Милош мой Обилич, я разведал турецкое войско. Велика у турок сила — коли солью мы все обернемся, обед туркам посолить не хватит...» Те, кто предоставлял им ночлег, отворачивались от вываленного на стол оружия, пограничники укладывались спать еще в сумерках, чтобы не смущать заговорщиков, переходивших границу в темноте. Они ехали на поезде, плыли на пароходе, снова пересаживались на поезд, переправлялись через реку на лодке, тряслись в фургоне для мяса, прятались в повозке с сеном, а по территории Боснии какую-то часть пути проделали пешком с тяжелой ношей за плечами, среди непроходимых лесистых дебрей, шатких болотных кочек, едва освещенных светом луны, темных оврагов... Когда стало рассветать, изнеможенные дорогой путники улеглись в яму, чтобы немного отдохнуть, и Принцип, прежде чем сомкнуть глаза, вдруг увидел, как края ямы съезжаются над ними, словно земля хочет поглотить их, но он не помнил себя от усталости и провалился в сон...

В Международный женский день объявили воскресник. Шура с выскальзывающей из рук лопатой расчищала дворик, где стоял бронзовый памятник доктору Рентгену, обезглавленный осколком снаряда. Из-под снега Шура откопала лысую, с бронзовой бородой голову и ногой подтолкнула ее к постаменту. Это все, что она в силах была сделать для знаменитого доктора, когда-то давным-давно выставившего в книжном магазине города Вюрцбурга первую рентгеновскую фотографию кисти руки, на которую ходили смотреть как на чудо. Быстро утомившись от непривычного труда, Шура положила на снег лопату и пошла в родную больницу поесть горячей, забеленной мукой воды, после чего отправилась домой — собирать вещи. Утром ей выдали на руки эваколист, с которым надо было к полуночи явиться на Финляндский вокзал. В лист хотели вписать город Курган, но Шура решительно воспротивилась этому, сказав, что у нее есть тетка в Москве.

Читая по вечерам доставшуюся ей от соседа книгу, Шура мысленно прощалась с городом, сожранным временем, и думала о другой книге, внутри которой жила она, поступь которой она чуяла в звуках далекой канонады, предобморочном хрипе черного репродуктора, пейзаже за окном, оклеенным скрещенными газетными полосами... В километры алого шелка закатают снега, укрывшие мертвых, затарят ими шрифты, покрытые типографской краской, в линотип утрамбуют поля сражений, легендарные прорывы, безымянные высоты, сровненные с землей города, блиндажи, выкопанные в отложениях девона, и история в очередной раз совершит кавалерийский прорыв в будущее, рдеющее вдали, как знамя осажденной крепости, — только что станет с нею, когда пригреет сильное солнце и растают выпавшие на снег буквы?..

Если восстановить все события, начиная с февраля 14-го года, создается впечатление, что убийца и жертва действовали заодно, в едином ритме, шли рука об руку каждый к своей цели, чтобы один мог убить, а другой стать убитым. День, когда это должно было осуществиться, был единственным днем в году, когда Принципу ничто не могло помешать убить намеченную жертву, а Франц-Фердинанд никак не мог остаться в живых. 28 июня было днем национального траура, годовщина битвы на Косовом поле, в 14-м году совпавшая с праздником святого Витта — Видовданом. В этот день погиб князь Лазарь и умер от жестоких пыток Милош Обилич, попытавшийся убить предводителя турок. В этот день посещение австрийским эрцгерцогом Сараево сербы не могли не воспринять как провокацию и оскорбление их национальных чувств. Это прекрасно понимал и Франц-Фердинанд, тем более что администрация Боснии-Герцеговины предупредила его, что ему не следует посещать Сараево в условиях роста сербской ирриденты в аннексированных провинциях. Он был бы и рад отказаться от поездки, но после того, как о ней оповестили газеты, побоялся прослыть трусом.

Эрцгерцог делает движение, чтобы как-то защитить себя, просит сараевских чиновников принять меры, обеспечивающие ему безопасность. Сараевская администрация отвечает престолонаследнику, что обеспечить его охрану представляется затруднительным, так как войска сосредоточены на маневрах, и предлагает ему следовать по городу в ландо, чтобы его мог сопровождать и охранять эскадрон лейб-гвардии. Принципа снабжают браунингами. Пока он тренируется в королевском парке Белграда в стрельбе, в Сараево приходит категорический отказ эрцгерцога ехать в ландо: он проедет по городу в открытом автомобиле, за которым конница стройными рядами следовать не могла. Оказавшись в Сараево, Принцип участвует в бесконечных конференциях заговорщиков с боснийской молодежью и местными жителями, а эрцгерцог встречается в Конопиште с императором Вильгельмом, и между ними происходит странный разговор... Вильгельм говорит Францу-Фердинанду, что после военного разгрома Франции и России будут созданы два королевства: в состав одного войдут земли от Балкан до Черного моря, а другое составят Чехия, Венгрия и Южно-Славянские земли с Салониками. После смерти Франца-Фердинанда эти королевства будут федератированы с Германской империей и перейдут к его детям, а его брат Карл-Франц получит лишь немецкие земли Австрии... Итак, Вильгельм уверен, что вот-вот начнется война, и, возможно, догадывается, что послужит поводом для нее. Во всяком случае, он активно приветствовал поездку эрцгерцога в Боснию, говоря, что его супруге надо как можно скорее познакомиться со своими будущими подданными.

25 июня Франц-Фердинанд с военного катера высаживается в городе Меткович, оттуда едет по железной дороге в столицу Герцеговины. 25-го вечером Франц-Фердинанд с женой в частном порядке приехали в Сараево за покупками... Они ходили из магазина в магазин, население приветствовало супружескую чету радостными криками. Принцип стоял в толпе. Один раз он мог даже дотянуться рукой до своей будущей жертвы. Надо думать, юноша проклинал себя, что забыл взять оружие, ведь в этот день Франц-Фердинанд был без охраны... 26-го эрцгерцог отбыл в окрестности Тарчины на военные маневры, а Принцип трижды безуспешно пытался пробраться в отель в Илидзе, где остановились престолонаследник с женой. 27 июня Габринович отправляет своему другу прощальное письмо: «Накануне своей смерти желаю Вам и Вашей жене всякого счастья в новой объединенной родине...»

На дороге к Сараево и в самом городе по пути следования эрцгерцога была устроена цепочка засад. В Илидзе в доме одной старушки позже обнаружится целый склад бомб... В Быстрине, куда намеревался заехать Франц-Фердинанд, нашли в кустах спрятанную бомбу. Под верхней доской стола, за которым он должен был завтракать, была прикреплена адская машина с заведенными часами, другую потом нашли в дымоходе апартаментов, где эрцгерцог предполагал переночевать.

В утро 28 июня убийца и его жертва как будто вслепую ищут друг друга. Принцип занял самую удобную позицию по пути следования кортежа эрцгерцога, но его опередил Габринович, бросив букет цветов с запрятанной в него бомбой прямо на колени Францу-Фердинанду, который успел вышвырнуть ее из машины... После этого инцидента эрцгерцогу следовало бы прервать поездку по городу, но он только изменил маршрут. Принцип поменял позицию, и они могли бы разминуться, если б машина, возглавлявшая кортеж, не свернула в переулок. Переулок был узким, образовалась пробка: Принцип подошел вплотную к автомобилю Франца-Фердинанда и выстрелил. На него набросились полицейские и повалили на мостовую; он пытался проглотить заготовленную ампулу с ядом, но руки у него уже были связаны.

На судебном процессе, который открылся уже после того, как началась война, Принцип пытался всю вину за организацию заговора взять на себя. Юношу не повесили только потому, что была неясность с датой его рождения. Священник, сделавший запись в Домовнике, не мог дать точного ответа, исполнилось ли обвиняемому двадцать лет. Смертной казни в Боснии подвергались преступники, достигшие двадцатилетнего возраста, и Принципа приговорили к двадцатилетнему тюремному заключению.

Мир забыл о юном гимназисте прежде, чем за ним затворились тяжелые двери крепости Терезиенштадт. Принцип умирал медленной смертью от голода и гноящихся ран, полученных им после убийства эрцгерцога. Шла война, и населению Австро-Венгрии не хватало военных пайков, что уж говорить об узниках. Несмотря на физические муки, он часто бывал в приподнято-поэтическом настроении, жил внутри своей грезы о родине, о девушке, о Жереиче, оставив за спиной историю с застывшими фигурами «отживших свое», увлекаемых на покрытых коврами повозках, из которых одна предназначалась для без вести пропавших, безвестных, всеми забытых — пустая, но она, увы, не для Гаврилы Принципа.

Шура отправилась на Дорогу жизни почти налегке. Из вещей на память о соседе-немце прихватила книгу. Еще нацепила веревочку на мамину пудреницу и повесила ее на шею наподобие медальона. В пудренице давно ничего не хранилось, кроме маминого отражения, если оно, конечно, уцелело...

Пассажирами поезда, который следовал к Ладоге, были дети. Одна девочка, закутанная во взрослый овчинный полушубок и в шапке-ушанке, из-под которой остро несло скипидаром, прибилась к Шуре и в поезде задремала на ее плече, не выпуская из рук узелок. На всех детях было столько одежды, что они казались прежними, упитанными детьми, лиц было почти не видно, но Шура знала, как выглядят эти скелетики с проваленными глазами, ввалившимися щеками, тонкими кистями рук и блестящими, красными шарами суставов. Слишком часто их приносили в больницу.

Поезд подошел к Ладоге. Пассажиров закутали в одеяла — путь предстоял ледяной, пересадили в машины, покрытые брезентом, и они тронулись с места. Девочка с узлом не отлипала от Шуры. Машины покатили по гладкому, как горный хрусталь, льду. Над ним в ночи на большом расстоянии друг от друга висела цепочка огней, кое-как освещавших трассу. Только у рокового девятого километра, где лед змеился опасной трещиной и саперы без конца наводили новые переправы после того, как несколько машин вместе с людьми ушло на дно, огней было больше. Они мигали в воздухе, как далекие звезды. На самом деле вдоль тридцатикилометровой трассы стояли девушки-регулировщицы с фонарями «летучая мышь», их стекла на ветру быстро закоптевали, поэтому близкие огни казались далекими, как звезды. Навстречу колоннам с пережившими эту зиму людьми ехали машины с Большой земли. Они везли сухие фрукты, сыр, яичный порошок, муку, мясо, витаминную кислоту, рыбий жир, сахар, орехи — еду, которую Ленинград последний раз видел в ноябре, изображенной на сброшенных немцами листовках с призывом сдаваться, сдаваться этим пышным маковым бубликам, свежим гамбургским окорокам, упитанным саксонским коровам, предлагающим консервированное и сгущенное молоко, гирляндам швабских сосисок, желтому силезскому сыру... Нарисованная еда страшно кружилась в воздухе, как спиритический столик, накрытый душами усопших, а над ней сидели летчики в шлемах, сверху дергая за веревочки саксонских буренок и потряхивая связкой баварских баранок, едой без вкуса и запаха, нарисованной, как огонь в очаге папы Карло (тоже немца?). Выпав, как снег, нарисованная пища ушла под снег ноября, и с тех пор никто в Ленинграде не видел ни сгущенки, ни сухих фруктов, ни сыра, оставшихся по ту сторону Ладоги...

Свет карманного фонарика разбудил Шуру уже в Лаврове. Военный, посветивший ей в лицо, спросил: «Идти можешь?» Шура указала ему на привалившуюся к ней девочку с узлом. Военный сказал: «Твоя сестренка умерла». И протянул Шуре выпавший из рук девочки узелок. В эвакопункте Шура поела пшенную кашу с хлебом, после чего развязала узелок, чтобы посмотреть, что за наследство оставила ей умершая девочка. Это была малахитовая шкатулка.

2

ЛУЧ И КАМЕНЬ. В шкатулке оказалось несколько старых фотографий, на которых были запечатлены, по-видимому, родные и близкие умершей девочки. При первом же взгляде на эту шкатулку Шура (дочь геолога) поняла, что она изготовлена старинным умельцем из яснополосчатого бирюзового малахита в те времена, когда мозаику подбирали и наклеивали не на металл, а на мрамор. Рисунок на шкатулке был подобран так умело, что в нем не чувствовалось плоскостного изображения. На атласных лепестках каменной розы задержался луч, который осторожно подбирался к туго спеленатой в бутоне жгучей архитектуре цветка, пронизанной жаром и алым мраком подземных глубин. Малахитовая роза была похожа на ту, которую обронил ангел скорби, торопливо покидая Смоленское кладбище по фантастическому коридору 54-й армии. Она невесомо парила над гладью, полированной жженой костью. В книгах отца Шура читала о таких удивительных вещицах — о многослойном сардониксе, оправленном в перстень, на котором Диодор Самосский вырезал лиру, окруженную роем пчел, об агатовой заколке Клеопатры с жуками-скарабеями, танцующими вокруг колоса ячменя, о пейзажной яшме вавилонских гробниц, естественным образом передающей леса, реки, водоросли, горы, облака... Но шкатулка, доставшаяся ей от неизвестной девочки, оказалась еще чудеснее. Стоило немного повернуть крышку, и роза заволакивалась диковинными деревьями, еще один поворот — и на нижнем ее лепестке появлялся заяц... Вращая шкатулку в руках и вглядываясь в переплетение узоров и пятен, можно было увидеть также крокодила, оленя, ястреба, куницу, русалку. А если шкатулку подставить под косой луч солнца, из глубины всплывет новая вереница образов: восьмиугольные часы на подставке с львиными лапами, сфинкс, плетущий паутину паук, длинный меч с рукояткой, похожей на лиру, хрустальная чаша... Выложенные неведомым уральским умельцем знаки ходят по кругу, поднимаемые солнечным лучом на поверхность.

Наверное, бывшая хозяйка шкатулки примешивала этот малахитовый калейдоскоп к своей блокадной иждивенческой пайке, как Шура к своей трудовой — горячечный бред немца, что и позволило им обоим дожить до весны. Но малахит на человека навевает меланхолию, несмотря на увлекательный театр теней, сошедших в него, как души героев в Аид, о чем скорее всего не знала девочка, схороненная в братской могиле в Лаврово. Этот камень, радуя глаз, придавил ее детское сердце.

...Что можно было увидеть под микроскопом отца в косом срезе кристаллов малахита, кроме лавандово-серых пятен на зеленых стрелах кремнистой меди, черных жилок, окруженных светло-зеленой каймой, лазоревых теней, бархатных переливов болотного цвета и изумрудных зерен? Стоит чуть повернуть площадку микроскопа, как вся мозаика перегруппировывалась в другом порядке... Отец рассказывал Шуре, что таится за изумрудным, нефритовым, цирконовым переплетом, за мшистыми малахитовыми джунглями, освещенными завороженным солнцем, если зрачком (похожим на оникс) погрузиться на глубину сотворения мира... Земля расступится, и ты увидишь в районе Нижнего Тагила море. Из обломков раковин на дне его уже отложились известковые осадки. Это было в палеозое, когда все типы животного царства уже имели своих представителей. Позже, в карбоне, на месте моря началось горообразование: толщу осадков смяла и разломала лава, идущая к вулканам, часть ее, не дошедшая до поверхности земли, застыла, и из нее выделились некоторые минералы — полевой шпат, роговая обманка и слюда. Оставшийся расплав в глубинах, где давление и температура очень высоки, растворил известняк, но некоторые минералы — магнетит, железная руда и ряд сернистых металлов — проделали в известняке трещины: полосы скановых руд, которые горообразующие усилия вынесли на дневную поверхность. Примерно 250 миллионов лет назад, когда вымерли многие палеозойские животные и должны были появиться млекопитающие, весь Урал попал в область интенсивного выветривания. За счет известняков образовались кремнистые породы, а за счет скановых — мартитовые руды, которые окислились при выветривании и перешли в медный купорос, взаимодействующий с известняком, в результате чего формировался малахит.

Он выделяется в пустотах рудной породы в форме натеков, иногда больших глыб... Ученые средневековья полагали, что различные области нашей Земли подвержены влиянию пяти известных к тому времени планет, которые, в свою очередь, концентрируют свою магическую силу в минералах. Если это утверждение справедливо, то магию нашего города, объяснял отец Шуре, города, рожденного из испарений болот и туманов, определяет именно малахит... Отражательная способность его чрезвычайно низка, вот почему, наверное, этот край погружен в меланхолическую грезу... К тому времени, когда один сильный человек прорубил окно из Скифии в Европу, произошло открытие уральских месторождений малахита, и знатные переселенцы из Московии старались перещеголять друг друга великолепием убранства своих домов. Пока малахита было мало, он шел только на броши, подсвечники и шкатулки, когда же появились крупные куски, его стали использовать как декоративный материал. Малахитовой плиткой покрывали камины, колонны, вазы, столешницы. Это было очень красиво. Но чем дальше безвестные мастера протягивали узор малахитового натечника, разворачивая отпиленные пластинки по принципу «гармошки», через Исакий и Эрмитаж к домику Петра, тем больше грустнел город, целыми кварталами и улицами перетекая в архитектуру, в книги, в литературу, насильственную перепланировку и переименования улиц, целыми кварталами и домами перетекая в проскрипционные списки. И вот наконец пришло время, когда город, невзирая на мужество и стойкость его защитников, стал переходить в зиму с ее предельным истязанием холодом, голодом, безумием бомбежек и обстрелов, которых не вынесла хозяйка малахитовой шкатулки.

Весной 42-го года по московскому радио объявили о начале приема в хореографическое училище.

«Пойдешь на просмотр, — непререкаемым тоном объявила Шуре Наталия Гордеевна — тетя Таля, родная сестра ее матери, приютившая вывезенную из блокадного города Шуру. Она работала аккомпаниатором в Большом театре. — Для балетных спектаклей нужны дети, а большинство воспитанников училища эвакуировались в Васильсурск. Сколько лет ты занималась в балетной студии?.. Тебя могут зачислить в пятый класс по хореографии и в восьмой по общеобразовательным».

За время блокады Шура успела забыть все, чему когда-то училась, все па и координация движений, которым обучала ее Ольга Иордан, исчезли из ее мышечной памяти. Но в голосе тети Тали звучали фанфары. Подумать только: нужны дети. Они нужны, с этим не поспоришь. За неимением других гостей, их, детей, можно пригласить хотя бы на маскарад у Флоры, потому что спектакли на сцене филиала Большого театра на Пушечной возобновились еще полгода назад, а гости эвакуировались прямо с бала Флоры в Куйбышев. На балетных спектаклях дети тем более нужны: шесть белоснежных невест для «Лебединого», шесть серебристых с блестками на головках дриад к третьему акту «Эсмеральды», десять красных маков и десять желтых лотосов в черных бархатных лифах и трусиках в мелкую зеленую оборочку из тюля для «Красного мака»; нужны одалиски в шальварах, с покрытыми драгоценными камнями поясами для «Бахчисарайского фонтана», нужны сильфиды в одноименном балете для общей коды — одни вылетят из первой кулисы в движении тан леве, другие — из второй перекидными жете... А те из невест, сильфид и одалисок, которые пока не в силах встать на пальцы и сделать позу с деми-арабеском, сгодятся на роль цыгана с медведем, например, в том же «Петрушке» или на роль королевы-матери в том же «Лебедином», которая на сцене только простирает руки вслед принцу или кланяется фанерным гостям...

Но взгляд тети Тали был полон вдохновения. Ее цели всегда имели общегосударственный масштаб, и перед ними никли личные устремления. Правда, позиции любимого ею балета, гнездившегося на чистой условности и призрачности романтических сюжетов, еще лет двадцать назад были весьма шатки, но тетя Таля, будучи всего лишь аккомпаниатором, не посягала на идеологию пролетариата, как принц Дезире или принцесса Аврора, де Бриен или Раймонда. Тем более что пока композиторы искали реалистические сюжеты для новых балетных спектаклей, можно было использовать достижения «русских сезонов», в частности Стравинского, порвавшего с традиционными формами pas d’action — адажио, вариациями и сюитой и создавшего партитуру по принципу контрастного чередования живописно-пластических состояний, что было близко к гигантским петроградским мистериям, проходившим на фоне арки Главного штаба или Фондовой биржи, и к первым красным балетам Дешевова и Корчмарева с их «физкультурной» хореографией и невразумительной музыкой. Несколько позже балеты Глиера и Асафьева продемонстрировали возвращение блудного сына в pas d’action и дивертисмент, изображавший борьбу двух сил, опробованных Чайковским еще в сцене феи Сирени и Карабос. Все встало на свои места. Балет уже не гнали, как прежде. Балеринам снова было что танцевать, кроме лебедей и вилисс. Появился Прокофьев.

Тетя Таля, подкрепляя свои слова делом, с блаженным выражением лица наигрывала Шуре «бег» Джульетты, эксцентрическую тему Меркуцио, синкопированную мелодию Танца Рыцарей, застывающее остинато лейттемы «напитка»... Против этой музыки трудно было возразить, тем более что Шура, как дочь исчезнувшего в шурфах «Крестов» человека, должна была позаботиться о том, чтобы как следует внедриться в массовку на Флорином маскараде, чтобы закрепиться в этом мире, с подмостков которого потихоньку сходила война, помешавшая власти как следует разобраться с ней, дочерью врага народа, и предоставившей разбираться с Шурой зиме 41–42-го года. Но зима та прошла, умчалась в просветленные края памяти. С царскосельских нимф скульпторы должны будут стесать лишние округлости, после чего на свет явится выразительно-худая блокадная фигура, худая, но не той худобой зимы, когда время обглодало город до кости, а худобой октября, месяца равновесия, худобой эстетически приемлемой и вместе с тем зрелищно-выразительной. Эти ореховые и марципановые времена не за горами, а пока что Шуру кто-то должен был держать крепкой рукой, как фигуру из фанеры на маскараде у Флоры, к тому же у нее перед глазами был пример — тетя Таля, которая вместе с Шуриным отцом могла бы легко угодить в проскрипционные списки, но ее удержала крепкая рука мужа — знаменитого придворного фотографа...

Федору Карнаухову позировала вся партийная элита. На стенах квартиры тети Тали, как охранные грамоты, висели снимки Ленина в кепке парижского клошара, Кирова в пиджаке и Орджо в гимнастерке, легендарного Камо, для которого будущее было реальнее настоящего, Скворцова-Степанова с Демьяном Бедным (оба с удочками в руках), Подвойского на капитанском мостике эсминца, с которым пятнадцать лет тому назад соседствовали взъерошенные Троцкий и Шляпников, прибывшие прямо с икс-съезда, вскрывшего их антипартийную позицию, позже замененные методом фотомонтажа молодым Микояном...

В совсем далекие времена перед зеркальным квадратом видоискателя простейшей камеры — черного ящика со стеклянным глазом, треногой и рыжей резиновой грушей, прилаженной к затвору, — проплыла эпоха, требующая от фотографа огромной, с полминуты, экспозиции: Лев Толстой в кресле перед фонографом, наговаривающий в трубу знаменитый памфлет «Не могу молчать!», Станиславский в черной пелерине, Вера Холодная в простом домашнем платье с чашкой в руке, Александр Блок в пальто с прозрачными и скорбными глазами, Касьян Голейзовский в черной бархатной толстовке и белоснежной сорочке, бритый наголо Маяковский, набрасывающий на листе бумаги автопортрет — карандаш застыл у виска... После того как молодому фотографу удалось заснять прогуливающегося по Кремлю Ильича, он переключился на партийных героев, чьи лица еще не вошли в обиход истории. Если искусство умело пользовалось светотенью, бликами, мягкой ретушью, то власть, не стесняясь, прибегала к услугам прямого света, бьющего прямо в бессонные глаза (откуда и знаменитый ленинский прищур). Но и над искусством, и над властью царила фотография, осуществлявшая замер экспозиции на огромном пространстве Страны Советов. И власть, и ее грядущие жертвы — все замирали перед стеклянным глазом, выдерживая полуминутную экспозицию, отчего в потоке времени образовывались заторы, паузы, синкопы, преодолеваемые большим напряжением народных сил, трудовыми вахтами, стахановским методом, новыми починами, перевыполнением нормы.

Фотограф Карнаухов упивался своей властью над властью, но никому не говорил об этом ни полслова и виду не подавал, что эта его власть имеет место в мыслях. Что касается его сына Валентина — тот самостоятельно проник в отцову тайну. Дело в том, что он, как и отец, с детских лет не расставался с ФЭДом. ФЭД — аббревиатура. В ней заключено, как в магическом хрустале, преломляющем световой луч на семь основных цветов спектра, имя Феликса Эдмундовича Дзержинского. Центр хрусталика, воспринимающий лучи, располагает их на задней стенке глаза, следуя предмету, их вызванному, и передается оттуда по ощущающему органу общему чувству, которое о нем судит. Так писал Леонардо. Глазок ФЭДа с дальним видоискателем — это глаз самого государства, бдительное око, запускающее свои ощущающие органы-щупальца сквозь покров материального непосредственно в метафизику, отчего материя бледнеет, увядает, тогда как образ, насаженный бабочкой на длинную иглу луча, напротив, наливается спелостью, товарностью и делается тождественным самому себе в момент нажатия кнопки затвора. Гигантский глаз с дальним видоискателем всходит над планетой как еще одно солнце, обернутое в тихую ночь... В одиночке Феликсу не раз доводилось видеть, как с тихим скрежетом отворялся металлический затвор на тюремном глазке и огромное око, щекоча металл щетинками ресниц, вбирало в себя его целиком, всегда застигнутого врасплох, с поднятыми костяшками пальцев, изготовившимися простучать в стену темницы заветное «борьба». Поэтому он не любил фотографироваться. Но Федору Карнаухову удалось заснять Феликса в момент его переезда в кремлевскую квартиру...

...ФЭД вошел в просторную комнату с двумя высокими окнами и поставил чемодан на старинный низкий диванчик с резной спинкой. За ним вбежал сын Ясик, волоча саквояж. ФЭД, в длинном черном пальто и фетровой шляпе, слегка смущен просьбой фотографа и до последней минуты раздумывает, не отказать ли ему. Вот он прислонился к подоконнику, обнял мальчика, положив на его бархатную беретку свою руку. Фотограф взвел затвор и, пятясь, как придворный, удалился на удобное расстояние, держа палец на спусковой кнопке. Фотографу Карнаухову в эту минуту томительно долгой экспозиции были понятны чувства человека, оставшегося по ту сторону объектива. И его сыну Валентину тоже были понятны эти чувства... Фотограф, будучи смышлен, мог сделаться ключевой фигурой истории, сколачивающей свой капитал на неведении позирующих. Пятнадцатилетний Валентин вежливо слушал рассказы матери о том, с каким энтузиазмом отец снимал Подвойского на эсминце, но сам верил лишь в энтузиазм резиновой груши, прилаженной к затвору, которая надувала фанерные фигуры до воздушной величины. Он уже мысленно горевал о том, что ему предстоит снимать этот мир без помощи груши. Уже не требовалось долгой экспозиции, парализующей натуру, что утверждало оператора в его абсолютной власти над нею, поэтому множество народа встало за спиной камеры по эту сторону объектива, чтобы снимать остальной мир — по ту.

Весной 42-го года Валентин заснял Шуру возле аэростата перед Большим театром. Мешки с песком, загораживающие витрины магазинов, разрушенные бомбами здания, противотанковые надолбы и ежи, окопы, аэростаты и прочая военная натура стремительно уходила в прошлое, и он торопился ее запечатлеть.

Класс для занятий танцем был с паркетными полами, покрытыми красной мастикой, пачкающей балетные туфли, с зеркалами от пола до потолка, с набегающим на одну сторону изображением вереницы девочек у станка... Шура давно отвыкла от зеркальной симметрии углов, стен, арок, проблесков стекол, верениц девочек, словно дрессированные мартышки подражавших друг другу в движениях и позах, среди которых она не сразу смогла узнать себя. Девочек было двенадцать. Шура стояла у станка восьмой, а на середине класса — третьей, в третьем ряду, и все время путала себя то с Таней Субботиной, то с Милой Новиковой, в таком же черном трико, с такими же косичками, убранными в тугую корзинку, с такими же удлиненными руками и ногами, как и у нее. Шура не смела никому рассказывать о своих галлюцинациях, которых в прежние, довоенные времена у нее не было... Пока Шура лихорадочно отыскивает свое изображение в зеркале (опущенная вниз рука открывается во вторую позицию), руки девочек проходят через седьмую позицию в первую, а она беспомощно машет крыльями, как мельница, пытаясь установить контакт между собою и отражением. Шура боялась признаться себе, что зеркало вместе с вереницей девочек в нем пугает ее. Оно как будто возвращало ее в ту точку времени, в которой она была такой же беспечной и доверчивой к собственному изображению, как Таня с Милой. Шура тоже была такой девочкой, пока время не сожрало город, но теперь вся пластика и координация движений у нее были непоправимо нарушены блокадой и, чтобы восстановить их, следовало бы забыть о Ленинграде, сделать вид, что прямо из балетной студии Ольги Иордан она эвакуировалась в московское хореографическое училище с чемоданом собственных отражений, распакованных ею в таком же высоком и беспамятном зеркале... Да, хорошо быть Таней или Милой, моющей раму с переводной картинкой дали, на которой проступают лупоглазые краски женственного по своей природе искусства, оно создано из ребра реальности, Мила моет раму, поставляет изображения дня или ночи, заводских труб или крон деревьев, припорошенных сумерками, часть замка или фрагмент крепостной стены, осколок озера, кусок дремучего леса, намек античной колонны, усеченный конус кладбища с вкраплением в него 2–3 могил, угол балкона, обвитый плющом из папье-маше, край колодца — декорации, в которых Шура, если сильно постарается и овладеет координацией движений, будет танцевать Главного амура в «Щелкунчике» или Изящную куколку в «Дон Кихоте», Птичку в «Золушке» или Белочку в «Морозко». Да, конечно, еще нужно воображение, чтобы за частью замка видеть целый замок, а не часть ленинградского дома с лестницей, уходящей в небо, не фрагменты ленинградских квартир, распахнутых прямо на улицу с головешками оплавленных пожаром вещей, не усеченное бомбежкой кладбище с раскрытыми настежь могилами, — нужно воображение, которое было у летчиков, разбрасывающих с воздуха над фрагментами окруженного города саксонских коров с выменем, полным сгущенного молока. У Шуры такого воображения не было, она едва-едва влачила свое симметричное существование в училище, нацеливаясь не на роль Изящной куколки, а всего лишь на аттестат об окончании общеобразовательной школы, который выдавало училище наравне со свидетельством о прохождении полного курса хореографии...

Как только Шура получила аттестат на руки, она забросила в чулан свои балетные туфли и решила заняться предметом, не требующим от нее, по крайней мере напрямую, ни координации движений, ни пластики, ни воображения, ни физической выносливости, которых у нее не было. Аттестат она положила в малахитовую шкатулку, где лежала стопка чужих фотографий и книга соседа-немца, чудом не вылетевшая в трубу буржуйки, предметом которой была история Тридцатилетней войны XX века, закончившейся наконец в тот самый год, когда Шура решила поступать в институт...

Какое значение в жизни Шуры могли иметь оказавшиеся в шкатулке эти четыре фотографии, сделанные в ателье на Невском в начале нашего столетия, вывезенные ею вместе с Гаврилой Принципом из Ленинграда?.. В каких родственных связях могла состоять умершая девочка с этой дородной дамой в гигантской шляпе, украшенной птицами и цветами?.. С этим молодым человеком с жидкой бородкой и выпуклыми глазами, в студенческой тужурке с гербовыми пуговицами, черной расстегнутой шинели с пелериной и бобровым воротником?.. С этой девочкой в пышном муслиновом платье и с серсо в руке, перевитым лентой?.. С этим приземистым мужчиной, на лице которого застыло ироническое выражение, одетым в сюртук из черного крепа с шелковыми отворотами (на одном из них университетский значок), в полосатых визитных брюках?.. И с ангелом скорби, наконец? Девочка с серсо могла быть ее матерью, молодой человек — отцом или дядей, дама в манто и господин в сюртуке — бабушкой и дедушкой.

В выражении глаз четверки людей плавало неведение. Они ждали срабатывания затвора с таким же непроницаемым терпением, с каким ожидают повышения по службе. Пока птичка летела, у объекта, залитого непривычным светом, замирала душа, вот отчего у всех предполагаемых родственников девочки восковое выражение лиц, словно они стоически переживали грядущую вечность снимка, как пытку. Этот господин с вопросительно поднятой бровью, которая, может, была неотъемлемой частью его адвокатской профессии, держал паузу перед очередным риторическим выпадом... Эта дама в огромной шляпе, сурово смотрящая перед собою, должно быть, попечительница сиротского приюта, чувствующая свою значимость и дающая понять это другим... Девочка с серсо, которое на короткое время вручил ей фотограф, играла роль воспитанной барышни... Все они смотрели судьбе в глаза, не предполагая, что не пройдет и двух-трех десятков лет, как от всего их кустистого семейства останется одна Шура. Если бы студент, девочка, дама и господин могли представить себе такую возможность, наверное, они попытались бы подать Шуре знак с отплывающей льдины прошлого, на какое чувство ей следует ориентироваться в этом мире: надежду, сомнение, любовь?..

У Анатолия, свежеиспеченного Шуриного поклонника, тоже хранились две старые фотографии. На одной был снят мужчина с усами и выпученными глазами, в черной шинели и меховой шапке с эмблемой городового, с шашкой на перевязи. На втором — группа рыбаков разного возраста в холщовых рубахах и рабочих передниках, тянущих из реки сети. Анатолий предполагал, что тот, в шинели, его дед, умерший от голода в Челябинске. Одним из рыбаков, тянущих сети, был его отец.

В те времена перспективу заменял задник. Отсутствие перспективы создавало впечатление, что и Толины, и Шурины карточки сделаны в одно и то же ороговевшее мгновение, в которое оказались впаяны все действующие лица: и девочка с серсо, и полицейский с усами, и рыбаки в холщовых рубахах. Через них Анатолий и Шура тоже состояли в родстве, прочнее генеалогических корней и сословных уз их связывали цепи неведения. Они не понимали забытый язык забытых вещей. И вообще: вещь, как иерархический знак, будучи запечатленной на снимке или картине, уже не существует, ее социальная значимость развеивается под рукой художника. Зато с момента запечатления она начинает насыщаться историзмом. Вокруг кружевного жабо или темляка на шашке, как планеты, вращаются эпохи. Можно сказать и так, что Глюк сочинял свою музыку во времена особенно смело изогнутого тюрнюра, а Колумб покорил Америку в эпоху гофрированных стоячих воротничков. Что касается социально опустошенного манто, повисшего на одних плечиках с утепленной шинелью на ватине, то эти вещи явились на свет в самое что ни на есть костюмированное время, во дни эпохального переодевания, когда шляпы с цветами и перьями слетели с головок трех сестер, а чахоточный подпольщик, которого не ждали, облачился в черную, поблескивающую, как прессованная паюсная икра из грядущих спецраспределителей, лайку. Все перемешалось в гардеробной у Флоры — началась эпоха мезальянса. По всей стране опекаемая ликбезом Мила мыла раму, и вымытое до прозрачности окно казалось воздухом, в котором нет преград, люди могут свободно переходить туда-сюда, холщовые фартуки льнуть к пикейным жилетам, портянки — к страусовым перьям...

Что могло помешать Шуре выйти замуж за Анатолия, похожего на крестьянского поэта Есенина, и внести свою лепту в продолжающийся эксперимент по головокружительной перетасовке населения и созданию новой сословной палитры, в результате которой на свет должно было народиться новое, умное, вымечтанное Милой, моющей раму на самом высоком этаже, где облака и орлы равны, удивительное поколение?.. Вот о чем думала Шура, приглядываясь к синеглазому робкому рабочему парню, по милости Милы оказавшемуся в одной компании с ее родственником Валентином — оба учились на журналистов. Но увы: человечество разворачивается к солнцу малахитовыми пластинками в голоцене по принципу гармошки, все с тем же неизменным, частящим, как доски в заборе, протянутым через весь распил узором натечника...

Шура уже знала, с какой легкостью новые идеи могут вскрыть паркет и отправить его в жерло буржуйки, смахнуть, как паутину, стены с человеческого жилища, истолочь в своей дьявольской ступе меловых ангелов скорби и даже сожрать город, истолочь в прах камень, железо и дерево, — но оставалась еще земля, незыблемое вещество, из которого вознеслись и дерево, и металл, и камень, медленная земля, дробившая закованные в броню вражеские рати нежными ростками овса и клевера. В ней растворялось убийственное время, которому и город, и библиотека — на один зуб, она имела множество медвежьих углов, не охваченных проскрипционными списками окраин, подернутых пеленой забвения захолустий, дремучих глубин, объятых вечным покоем пространства — не внести ничего туда и не вынести ничего оттуда, — застывших на берегах и канувших на дно водохранилищ, как град Китеж, русских деревень, в одной из которых родился Анатолий...

Отец когда-то рассказывал Шуре, что в биосфере существуют поля устойчивости жизни, на которых организм хоть и страдает, но выживает, и поля существования жизни с вполне пригодными для увеличения живой массы условиями. Она уже прошла через скудные поля устойчивости с их прожиточным минимумом, пригодным для бактерий и жгутиковых водорослей. Анатолий же, по ее мнению, пасся на полях существования. Он и не думал возражать на это. Анатолий лишился своей малой родины, ушедшей под воду волжского водохранилища, и теперь с успехом спекулировал ею, очаровывая девушек рассказами о своем босоногом детстве, пробуждая чувство сострадания и странной вины в тех, у кого с родиной (малой) было все более или менее в порядке. Поигрывая кистью шелкового шнурка на поясе, он выглядел пророком, поняв, что от него именно этого и ждут. Анатолий проповедовал второй крестовый поход интеллигенции в народ, который на этот раз, благодаря культурно-техническому прогрессу, окажется удачным. Даже скептически настроенный к фольклору и захолустьям Валентин слушал его не без интереса, наматывая кое-что на ус...

Выражение человека, что-то мотающего себе на ус, не сходило с лица Валентина. Время от времени он подавал голос, и это воспринималось и его матерью, и Шурой как отклонение от нормы: обе женщины понимали, что настоящие интересы Валентина лежат вне дома, где пасется тучная, ожидающая его фотообъектива натура. Вскоре после того, как он привел в дом Анатолия, Валентин впервые справился у Шуры: «Кажется, твой отец был консультантом на строительстве этой гидростанции?..» Нейтральная интонация, с которой был задан вопрос, как некая универсальная отмычка, подходила ко множеству смыслов. Валентин умел ставить вопросы в самый неожиданный момент, когда разговор был далек от поднятой им темы. Собственно, ответа он и не ожидал, тогда как Шура стала теряться в догадках, зачем он спросил ее об отце. Валентин не смотрел на нее. Ссутулившись над черным холщовым нарукавником, перематывал пленку в своем фотоаппарате, копошился внутри черного мешка с таким углубленным видом, будто осязал плывущие ему в руки заснятые на фотопленку образы, возможно, те самые, от которых отворачивался ее отец, приставив к глазам магический кристалл железобетонной пирамиды, сбрасываемой с грузовика в волжскую воду. Ортохроматическая пленка, на которую последнее время учился снимать Валентин, чувствительная к синим, фиолетовым, зеленым и оранжевым, но не красным лучам, вилась под его пальцами, как синяя лента Волги на макете в чутких пальцах Шуриного отца. Шура не отвечала, пытаясь понять, что за паутину плетет ее родственник... Шура ни в чем не могла упрекнуть Валентина, хотя и понимала: будь его воля, она бы и месяца не прожила в этом доме. И еще она понимала, почему он оказывал покровительство совершенно ненужному ему Анатолию и терпеливо переносил его болтовню — он подметил интерес сестры к простодушным, пересыпанным деревенскими побасенками и фольклором рассказам о родной затопленной деревне и вообще о земле и надеялся, что она, выйдя замуж, исчезнет из их двух крохотных коммунальных комнат, где и двоим-то повернуться негде. Плюс еще архив отца в четырех чемоданах.

Когда никольские вьюги след заметают, — застенчиво рассказывал Анатолий, — и парни варят бражку для святочных посиделок, волки — у-у-у! — становятся особенно опасны, так и рыщут по ершистому утреннему снежку. Утречком выйдешь во двор — вся поленница заготовленных на зиму дров раскатана по бревнышку, а в грядках чучела стоят переодетыми в бабьи сарафаны да распашонки, а из-под дырявых ведер у них — соломенная коса! Свет начинает прибывать с края неба, поэтому темная сила, — Анатолий восхищенно хлопает себя по колену, — свирепеет, такое начинает творить, что хоть святых из избы выноси! Половиками затыкает дымоходы, сани ставит на дыбы, ворота обливает водой, так что утром не откроешь!.. На третий день Святой проходит гадание на суженого-ряженого. Девки вырядятся и сядут на лавки супротив ребят, а между ними блюдо с водой на столе. В блюдо девчата бросают янтарные бусы, бирюзовые серьги, серебряные мониста, агатовые кольца, а потом тянут подблюдную песню и вынимают вещицы по одной... Но тут медведь в берлоге поворачивается — значит, солнце повернуло на весну: пора скатывать с гор колесо, сжигать его у проруби и кормить кур с правого рукава, обязательно с правого, — настаивал Анатолий, — чтобы хорошо неслись... Снег вырос под самое окошко, затканное ледяными перьями, морозными розами. Продышишь в стекле дырочку и видишь: ребята катаются с горок на обледенелых рогожах и старых корытах... Рождественский снег глубок — значит, будет хороший урожай, — веско объяснял Анатолий. — Ранней весной, когда начинается движение сока в деревьях, чистят курятники, ладят насесты, окуривают можжевельником или богородичной травкой стены. Тропинки чернеют в снегу, облака сбиваются над рекой, трясогузка садится на лед, еноты выходят из нор, из трухлявых пней вылазят ежи — начинается половодье. На Егория скотину выгоняют из хлева и, зажегши страстную свечу, приговаривают: Пусть наша скотинка будет горька зверю! Кукушка кукует прежде листа на дереве — значит год будет холодный, — опечаленно заключал Анатолий, но, выдержав паузу, оживлялся: — прилетают серые мухоловки, пеночки, стрижи... Вот июнь с косой по траву пошел, солнечный луч вьется в березе. А береза не простая — троичная, — восклицал Анатолий, — веточки ее завернуты в кольца, заплетены в косички, перевиты лентами и платочками... Начинает цвести рожь, краснеет земляника. Если увидишь в грече лысую кошку, будет засуха. В Иванов день девушки собирают двенадцать трав с двенадцати лугов... — Анатолий загибал пальцы, возвышая голос: — Плакун-траву, сила ее в корне, чтоб не плакать, терлич-траву, крепость ее в стебле, чтоб не бояться змей, чернобыльник от удушья, крапиву от ревматизма, заячью капусту от морщин, душицу от кашля, багульник от нечаянной напасти, мать-и-мачеху от горькой страсти, пастушью сумку от сухотки, зяблицу от чесотки, медвежье ухо для разжигания любви, полуночный папоротник от привидений... По реке плывут заговоренные венки из чабреца, лопуха и иван-да-марьи. Лето поворачивает на зиму, сияют Стожары, к льняной ниве выносят творог, чтобы лен был бел. Соломой кормят огородное пугало, чтобы червь не съел капусту. Когда яблоки ночью начинают часто падать на землю, охотники выезжают в поле с наговором: По праву сторону железный тын, по леву огненная река, тут убьешься, там сгоришь, иди, белый зверь, заяц черноухий, беспяточно в мои ловушки...

Шура беспяточно шла по заснеженным улицам Москвы, влекомая Анатолием, который робко держал ее за пустой большой палец варежки. Она сжимала ладонь в кулак для тепла. Дома и знакомые улицы расступались перед ними, как девушки после Иордани, показывая женихам вытканные ими передники и рубашки, исчезали под богатырским напором Толиной сказки, как невидимая «коровья смерть», которую на Агафью били граблями по углам коровника, скатывались с пространства, как первый снег со стогов, которым по-настоящему только и можно выбелить холстину... Шура шла за рассказчиком как завороженная, не замечая, что варежка соскользнула с ее руки... Была бы корова, а подойник найдется. Шура нагнала свою варежку, всунула в нее ладонь, и Анатолий цап ее рукой! Так и пошли дальше... Когда коровка телится, то по истечении двенадцати удоев, как пройдет молозиво, варят молочную кашу, ставят горшок с кашей на чашку с овсом и приговаривают: На сто бычков! На тысячу телушек! А как на Мелентия и Алексия вынесли на морозец лен да пряжу, чтобы нитка была ровной и чистой, Шура сняла варежки, и они пошли, держась за руки, их пальцы переплелись, как десять ветров, которые Касьян держит на двадцати цепях за двадцатью замками. Пока не задувает, самое время на Симона Зилота клады искать под первой звездой с присказкой: За Волгой на Синих горах при самой дороге трубка Степан Тимофеевича лежит. Кто тое трубку покурит, станет заговоренный, и все клады ему дадутся... Анатолий с упоением учил ее искать клады веточкой осины, обмазанной сорочьим пометом, и наперстком, растаявшим во льду. Он предостерегал Шуру против галок, проносящихся над ее левым плечом — богатство не дастся в руку, если только быстро не сказать: «Неси, черная, черноту-бедноту в ночь, во мрак сырой, под ракиту горючую...» Шура во всем его слушалась. Клала в валенок ветер-ветерок, чтобы нога была быстра. Топила воск в талой воде, чтобы сердце не болело.

В ночь на Ивана Купала Анатолий принес Шуре желтую кувшинку с заглохшего пруда, до которого добирался на электричке и автобусе, а обратно шел пешком. Разбудил весь дом. Таля, услышав стук, заметалась вокруг чемоданов с архивом мужа — она решила, что за ней пришли. Но, слава богу, за дверью оказался Анатолий в наполовину вымокших брюках с кувшинкой в руке, которая защищает от бед и напастей. Еще ее называют «одолень-травой», только, чтобы она одолевала нечистую силу, ее надо передать тому, кому хочешь добра, из уст в уста. Так они впервые поцеловались на глазах разбуженного Валентина и еле пришедшей в себя от страха Тали. Анатолий зажал кувшинку в зубах, а Шура прохладными губами прикусила стебель чуть повыше...

На Покров Шура со своей юной соседкой Ларисой по совету Анатолия спозаранку побежали в церковь. Толя сказал: кто раньше всех затеплит свечку у Покрова Божией Матери, тот раньше и замуж выйдет. Только над самым пламенем прошептать, не загасив огонька: Покров Преблагословенная Богородица! Покрой мою победную головушку жемчужным кокошником, золотым подзатыльничком. Покров-батюшка! Покрой землю снежком, а меня женишком! И едва девушки выскочили из храма — последний лист упал с дуба, первый снег стал ложиться ровно вплоть до Никольских вьюг, которые замели последние следы осени... С Михаила-Архангела земля стала просторной и тихой. Тиха и вода подо льдом. Анатолий с Шурой голова к голове слушали — тиха вода подо льдом, как в облацех... «Но если она зашумит, — прошептал Анатолий, — весна будет бурная, ранняя...»

Весна наступила тихая, темная... Долгое время, до первого березового листа, до отлета из зимних краев снегирей и свиристелей, ее сопровождала траурная маршевая классика, без которой не обходятся ни одни большие похороны. Еноты и ежи уже повылезали из трухлявых пней, ясень пустил лист перед березой, но заезженная пластинка траурной зимы вращала Шестую симфонию Чайковского, си-бемоль минорную сонату Шопена, Адажио Альбинони. Шрифт газет сливался с непроницаемым свинцовым небом. Огородное пугало кормилось соломой, чтобы его не сожрал червь, подточивший верхние двунадесять семей, из которых потомки чуть шею себе не сломали, глядя на запад.

В начале этой весны Валентин через друзей покойного отца раздобыл пропуск на Красную площадь, красный квадратик с надпечаткой «вход повсюду», и получил полное право пройтись с ФЭДом под одеждой по притихшим улицам Москвы, пролезть под грузовиками, перегородившими Неглинную, пробиться через толпу у Малого театра к Шопену, Чайковскому, Альбинони, гудящим из оркестровой ямы Колонного зала, от которой концентрическими кругами по всей стране расходились заводские гудки, траурное позвякивание орденов и медалей на алых подушечках, цоканье лошадей с султанами на головах, шелест венков. Не прилетели еще серые мухоловки, стрижи и пеночки, а вокруг гроба, покрытого крышкой с полукруглым плексигласовым фонарем, разросся полуночный папоротник, весна концентрическими кругами разошлась по земле...

...Та памятная зима навалилась на город с небывалой, обвальной мощью. Далекое шевеление костра, разложенного у будки охраны, казалось слабым и невнятным, как последняя воля, выраженная костенеющим языком умирающего: тайну этого тепла ночь собиралась унести с собою. Но для него — человека, умевшего считывать тайны и с губ умирающих, и с коробок папирос, переданных в тюрьму Марии Спиридоновой (в мундштуке одной свила гнездо контрреволюция), и с трепета пальцев матроса-балтийца со свежей наколкой, все ухищрения безликой тьмы не составляли секрета. Он знал даже это: происхождение огня во мраке ночи — в замороженный Кремль на днях вместо дров завезли шпалы, чтобы они согрели тех, кто там работал и жил. Не успел снег припорошить их под будкой Троицкого моста, как ФЭД вызвал коменданта и велел ему отвезти шпалы туда, откуда их взяли. «А откуда, кстати, дровишки?» — уже уходя, поинтересовался ФЭД. «С Павелецкой службы пути», — угрюмо отозвался Мальцев. С Павелецкого шла дорога на Горки, к больному Ильичу. ФЭД замедлил шаг, обернулся. Мальцев, помертвев, вытянулся. Передернув плечами, ФЭД продолжил свой путь через занесенный снегом плац между колокольней Ивана Великого и Спасскими воротами к бывшему зданию Судебных постановлений, где на втором этаже уже не светилось, увы, во мраке ночи окно сгоревшего на работе Якова.

Приказы его выполняли, но стоило отвести глаза, снять палец с курка, дать высохнуть чернилам на бумаге, все расползалось, сводки с фронтов приходили, когда фронты переставали существовать, рапорта содержали в себе бесконечные ябеды, и задним числом по ним можно было реконструировать сложную, многоходовую личную интригу командующих, в которой принимало участие множество фигур, действующих непонятно в чьих интересах. Непонятно, каким чудом одерживались победы. Может быть, и эти шпалы, послужившие для обогрева не тех, так других людей, тоже в конечном счете сделали свое дело: слишком безысходной казалась бы сегодняшняя ночь, сплошняком проносящаяся мимо дрезины, на которой он вез Сергея Меркулова, скульптора и художника...

Звезды Северного полушария, разбросанные по небу, освещали их путь. Большая Медведица в это время года стоит на хвосте, как кобра, Алькаид внизу, выше — Мицар, потом — Алиот, параллельно ему Мегред, выше — Фекда, левее — Мерак и Дубхе. Алькор рядом с Мицаром, по которому древние проверяли остроту зрения кандидатов в легионеры, не разглядеть: глаза утратили способность различать маленькую звездочку, утратили способность видеть в ночи горящее окно кабинета Якова. Мать говорила про звезды, что это ангелы зажигают лампадки. Комиссар Шмидт объяснил ФЭДу, что все небо — и Стожары, и Волосы Вероники, и Каллисто, и, конечно, Млечный Путь — сделано из лития, бериллия, бора, водорода и гелия — вещества, которое есть и на Земле, в ее недрах, кладовых, коре, мантии, ядре. Черт возьми, небо пустеет тайнами, как проваленная явочная квартира! Но Отто Юльевич Шмидт успокоил ФЭДа, сказав, что это не так: хоть на последней международной астрономической конференции астрономы и убрали с неба лишних тридцать созвездий, каждый клочок Вселенной по-прежнему насыщен тайнами, как морская вода солью, потянешь одну небесную ниточку, выпадет связка ключей к целому скоплению галактик, откуда свет несется со скоростью триста километров в секунду, но мы этого не ощущаем даже в такую тихую морозную ночь, когда ветка не шелохнется, и разве это не тайна? Шмидт смотрел на ФЭДа с доброй усмешкой, такая усмешка всегда появлялась на лице матери, когда она, выслушав жалобу няньки на маленького ФЭДа, что он опять молился ночью при свече и стучал головкой о пол, приказывала приготовить для мальчика отвар цитворы с медом. Отвар цитворы, литий, бериллий, водород. Четыре кило гипса, немного стеарина, меди, метра полтора суровых ниток, и слепок готов.

На станции они пересели в сани. Чувствовать тепло рядом сидящего человека и не заговорить с ним почти невозможно, и ФЭД отрывисто спросил: «Вам удобно?» Меркулов кивнул. Он не знал, куда его везут. Вечером ему позвонили и властным, не терпящим возражений голосом задали вопрос, на который он ответил: четыре кило гипса, немного стеарина, меди и метра полтора суровых ниток... а через час после этого разговора его поднял с кровати солдат с залепленной снегом бородой, вслед за которым он вышел на улицу. Вьюга ложилась на снег широкими ступенчатыми пластами, выдувая арки в высоких сугробах, постепенно затухала, впадала в спячку. Небо прояснело. Где-то в глубине ночи разрасталась большая, пожалуй, даже огромная смерть, ее лицо надо было скрыть маской из гипса и стеарина. Сергей Меркулов знал: в какой-то неведомой точке пространства она лежит для него уже готовая, в консистенции, пригодной для москательщика. Он заранее грел и разминал пальцы у рта, стащив с рук трофейные немецкие рукавицы...

Дорога от станции, несмотря на вьюгу, оказалась накатанной, чья-то большая смерть утоптала ее в снегу. Притихшие сосны и их тени были неподвижны. Подвязанный тряпицей колокольчик под шеей лошади не издавал ни звука. Вдали показался особняк с одним освещенным окном. Меркулов мог бы узнать его по газетным снимкам. Впрочем, он до последнего момента не догадывался, к чьей большой и уже вполне оформившейся смерти прикатили его санки...

Художник принялся за свои манипуляции с лицом усопшего. Чтобы превратить смерть в метафору жизни, думал ФЭД, метафора должна быть больше и выразительнее того или иного события. Метафорой были вороны, созревающие на ветвях Александровского сада, которых чем больше отстреливали от скуки латышские стрелки, тем больше становилось черных крылатых дьяволов, срывающихся с ветвей, орущих так, что не слышен делался шум моторов, которым старались заглушить смерть. Только смерть или ее угроза могли унять повальное разложение там, в России, и здесь, в Москве. Разлагались фронты, разлагались чернила, которыми писали декреты и постановления, разлагалась жизнь, полная ненавистных вещей, реквизированных из богатых особняков. Стены тюрем разлагались, по ним плесенью шли доносы, проверить которые было невозможно, под сытое урчание моторов стреляли на Лубянке и в Лефортово, в Бутырках и Крестах, стреляли даже под окнами в Александровском саду по каркающим воронам, которых Ильич, удрученный расходом патронов, в конце концов приказал стрелкам оставить в покое.

Художник накладывал горячую маску, просунув пальцы за уши к затылку, чтобы удобнее было взяться за шею, и... вдруг он отдернул руки и повернул к ФЭДу встревоженное лицо: «У Владимира Ильича пульсирует артерия...» В эту минуту ФЭД почувствовал разочарование и страх. Несмотря на то горе, которое он испытывал, эта смерть не должна была ускользнуть из его рук, чтобы положить конец беспределу и разложению, которое началось с болезни Ильича, болезни необратимой, как сказал Семашко, обызвестковавшей сосуды мозга больного почти до каменного состояния и превратившей артерии в пустые нити. Не было никого среди первых лиц в государстве, за исключением разве что наивного Бухарина, кто хотел бы, чтобы эта сонная артерия пульсировала... ФЭД склонился над телом Ильича. Холод, ОК — абсолютный ноль, самая низкая температура во Вселенной. «Это у вас кровь пульсирует в пальцах», — сказал он художнику. Тот взялся за мертвую голову и повернул ее затылком к ФЭДу. Как он знал этот затылок!

Кабинет Ильича помещался на третьем этаже здания Судебных постановлений. В нем было три двери. Одна — в коридор, связывавший кабинет и приемную председателя СНК с его квартирой. Другая — против стола Ильича — вела в приемную секретарей. Третья находилась за его спиной — в аппаратную. Через нее в любое время суток к Ленину могли войти только Яков и ФЭД. Входя в кабинет, он неизменно видел перед собой склонившуюся над письменным столом, на котором размещалась большая страна, как распятая на колке сохнущая шкурка, эту знакомую голову, перемалывающую в звездную пыль огромные планетарные системы, а ее то и дело, как справедливо заметил Осинский, загружали «вермишельными делами», вроде того, выпустить ли поэта Блока в Финляндию, отдать ли Наркомзему «Боярский двор», разбором свар между Орджо и Мдивани, Сталиным и Троцким, да и сам Ильич то и дело ввязывался в мелочевку, бродил ночью по Тайницкому саду, чтобы выяснить, кто из работников Кремля допоздна жжет электричество, которое надо экономить... Слишком многое видели эти полузакрытые глаза с запавшими веками, столько зрелищ вобрал в себя безотказный зрачок, что с ним не смогли бы справиться и могильные черви! Перед смертью Ильич костенеющей рукой все указывал на глаз офтальмологу Авербаху, мол, глаза болят, материя расползается талым мартовским следом, соскальзывает с гвоздя, как шуба с переполненной вешалки, и сколь ни схватывай ее суровыми нитками — она рвется в небытие, прочь от засвеченной явочной жизни, от пустых сот календарей. Против этого ФЭД решительно возражал. Он уже принял кое-какие меры. Этой смерти он не позволит рассыпаться в прах, уж слишком она огромна для того, чтобы ее поглотила земля.

Он родился в рубашке, почему ему и дали имя Феликс — «счастливый». Седьмой ребенок в семье. Незадолго до его рождения мать упала в погреб и потом всю свою оставшуюся жизнь корила себя и считала, что именно это обстоятельство пагубным образом отразилось на характере беспокойного и мятущегося сына, хоть он и родился в рубашке. Страшные сны с детства мучили ребенка. Чаще всего ему снились похороны: долгий погребальный обряд совершается то в костеле с ксендзами, то на берегу Нила с египетскими жрецами, вооруженными эфиопскими ножами, то с римскими наемными плакальщицами, с кортежем «предков» умершего — артистов, скрывших лица под восковыми масками, снятыми с давно умерших членов семьи, к которой принадлежал усопший. Смерть как будто потихоньку приручала ФЭДа к себе, вернее, приручала его к мысли, что по-настоящему ее и нет. Может, она еще водилась во времена Энея, но с тех пор давно утратила свою силу. Да, она — неподвижность и застылость членов, да, на ней кончается все, но если она действительно существует, зачем революции, свадьбы, остроги, а если ее нет, значит, человек просто меняет кожу, проходит сквозь землю, чтобы вновь возвратиться к войнам, свадьбам, книгам. Краткий сон души, погреб, в который она упала, пока волны времени не вынесут ее к свету, праздникам, революциям, любви, утвердившейся на игральных костях смерти.

...Пожалуй, с нею можно было бороться, даже с физическими особенностями ее проявления — распадом материи, о чем свидетельствовал опыт египетских жрецов. Наука двигалась вперед семимильными шагами, но материя расползалась еще быстрее, как будто мстила за себя. Эфирное тело революции мохрилось еще во чреве партии, а уж после того, как родилось на свет, захлебнулось бы в измене, если б не ФЭД. Писательница Мариэтта Шагинян еще при жизни Ленина задавалась вопросом: как, в каких сложных аппаратах сохранить энергию той простоты, чистоты воздуха, которым дышали старые большевики, и ФЭД для себя ответил на этот вопрос — в бутылях и чанах. Чаны и бутыли с бальзамирующим раствором могли сделать то, что не смогло сделать ни «Письмо к съезду», ни ленинская заметка «Как нам реорганизовать Рабкрин?», из-за которой Ильича объявили почти сумасшедшим, как Чацкого, в циркулярах Политбюро и Оргбюро, и ФЭД в ожидании будущего бессмертия тела Ленина дисциплинированно подписался под циркуляром, после чего на «совете десяти» на тринадцатом съезде партии его сделали кандидатом в члены Политбюро. Он мечтал железным обручем схватить уползающую от вечной юности материю — материальными же способами, на примере одного отдельно взятого тела. Кто завладеет телом Ленина, тому суждено продолжить дело Ленина. Но кто бы им ни завладел, прежде всего необходимо спасти это тело, тело революции от разложения. На заседании Похоронной комиссии разгорелась настоящая битва за тело Патрокла. Одного из главных заинтересованных лиц, Ахилла, на этом заседании не было — он находился на лечении близ Сухуми, и Сталин предусмотрительно послал ему телеграмму с ложным указанием дня похорон Ильича. Правда, Троцкий успел высказаться загодя, еще в декабре, — он был настроен решительно против сохранения тела. Бухарин сказал, что считает для Ленина оскорблением саму постановку вопроса. Крупская требовала, чтобы мужа похоронили в земле. Каменев буркнул, что сам Ильич непременно был бы против. Ворошилов и Ярославский робко заметили, что «крестьяне не поймут» идеи бальзамирования тела. Рыков и Калинин высказались туманно. Сталин неопределенно пожал плечами: тело Ленина требуют сохранить рабочие. Преображенский потребовал назвать имена рабочих. И тут ФЭД, поняв, что тело Ленина ускользает от него, побелев, как смерть, закричал: «Я вас ненавижу, Преображенский! Я вас ненавижу!» — после чего упал на пол и забился в припадке. «До чего довели Феликса Эдмундовича», — укоризненно произнес Сталин, и вопрос о теле был решен.

Плотным кольцом они окружили тело вождя, словно повивальные бабки, — Феликс, Вячеслав, Авель, Леонид, анатомы, патологоанатомы, танатологи, биохимики, прозекторы. Казалось, смерть — бабочка с огромным размахом крыльев, билась о пуленепробиваемое стекло саркофага, как наемная плакальщица. Но на самом деле она уже незаметно откладывала свои личинки в пустотах черепа и опавшем левом подреберье, микроскопическими пигментами метила теменные бугры, крылья носа, веки, кисти, голени, фаланги пальцев. Красин предлагает заморозить тело. Танатолог Шор предлагает покрыть кожу умершего лаком. Анатом Воробьев предлагает удалить из тела кровь и пропитать все ткани бальзамирующими веществами. Ритуальное действо началось. Танатос, аскетичный бог с железным сердцем, отвергающий любые приношения, отошел в сторону, уступив место врачам.

Всю корреспонденцию ФЭДа — личные письма, рабочие заметки, наброски речей, записки к коллегам — можно разделить на две части, написанные как будто разными людьми. Письма к сестре Альдоне написаны человеком совершенно иной биографии, чем та, которая известна всем. Альдона — единственный человек, которого ФЭД любил беззаветно. Он не мог стать мужем собственной сестры. Только безумие или прихотливое письмо романиста могли соединить эту пару, заставить ее слиться в экстатической мелодии, которую однажды, после разгрома майской демонстрации в Польше, на закате кровавого дня насвистывал ФЭД одной юной девушке, позже ставшей его женой. В семнадцать лет ФЭД и его близкие друзья дают клятву на горе Гедимина в Вильно посвятить свою жизнь борьбе за освобождение человечества. Гедимину и отдает он Альдону, совершает средневековый обряд обручения, подставив вместо себя гору. Поэтому ему долгое время кажется, что Альдона, с которой заключен мистический брак, обречена на то, чтоб всегда разделять его правоту. В письмах к ней слово «борьба» повторяется с маниакальной настойчивостью. Напуганная Альдона робко спрашивает — с кем он намерен бороться, пусть укажет врага! Вместо врага ФЭД указывает своих страждущих друзей, набрасывает портреты нищих, измученных крестьян, забитых рабочих, косматой собачки с вырванным клоком шерсти на боку, которую повстречал на окраине Лодзи. На самом деле он через голову Альдоны сражается с несправедливо устроенным миром, в котором любимая женщина приходится ему сестрой, борется со своими воспоминаниями о ее белой кружевной перчатке или широкополой шляпе, тени ее ресниц и безмятежном выражении пальцев, считающих петли. Клубок ниток в солнечном пятне пляшет по полу, разматывая бесконечную нежность: ты не понимаешь меня!.. ты не понимаешь меня!.. не понимаешь моей борьбы!.. Не понимает, что он поэт, занесший ногу в будущее: отвар цитворы с медом не помог. Авторитет поэзии для него непререкаем: дело прочно, когда под ним струится кровь. Альдона возражает, что именно эта строка Некрасова и разоблачает сказочную, воздушную природу «будущего», в котором и вправду реальна только кровь как единица и рифма всеобщей гармонии, потому на нее так охотно ссылаются поэты. Бумажный ФЭД опять отвечает: ты не понимаешь. Весь май 1908 года он проводит в Х-м павильоне Варшавской тюрьмы. Читает Чехова: про человека в футляре, палату № 6, дуэль, степь. Вспоминает, что его отец, Эдмунд-Руфин Дзержинский, учил маленького Антона в Таганрогской гимназии математике, и невольно пытается между строк найти подтверждение этому. Какое? Он и сам не знает. Не может быть, чтобы блестящий, остроумный, образованный выпускник Петербургского университета, каким был его отец, не запал в память будущего писателя, не отразился хоть одной чертой в героях его рассказов. Тень отца легла на страницы русского писателя, как тень отца шекспировского принца на каменные стены старинного замка... В соседней камере сидит очаровательное, жизнерадостное существо — Ганка. Они перестукиваются. Беспокойная дробь ее пальцев будит ФЭДа среди ночи или отрывает от письма к Альдоне. Ганка рассказывает, что ее обещали выпустить на волю, если она назовет имена, а потом сильно избили. Их пальцы почти встречаются в ритме слов, вензелем переплетаются в «борьбе». Если бы все узники одновременно догадались простучать в стену «борьба», то тюрьма бы рухнула, как тот мост, по которому шагали в ногу солдаты. Но дело в том, что в камерах то здесь, то там сидят сексоты, они и не позволяют подлинным сидельцам стучать в унисон, а позже выяснится, что Ганка — одна из них. Он вышел из тюрьмы совершенно больным, и товарищи решили отправить его в Италию.

Формальной целью поездки было лечение, а фактической — встреча с Горьким на Капри. В Италии ФЭД должен был ознакомиться с делами провокаторов, наводнивших партию, разобраться с методами их внедрения в боевые ряды, характеристиками, повадками, географией передвижений, сопоставленной с последними провалами конспиративных квартир, сорванными забастовками, разгромами типографий, арестами и ссылками. ФЭД занялся этим еще в Цюрихе и почти сразу обнаружил цепочку следов, ведущих к предательству, — на самом деле хорошо утоптанных и провокаторами, и истинными революционерами тропинок. И те и другие с подложными паспортами пересекали границы, и те и другие имели отношение к засвеченному гектографу, сидели в тюрьмах, спекулировали браунингами и динамитом, бежали из Сибири, пересекая реки на утлых челнах, успевали сесть в поезд до того, как с места побега приходило на станцию подробное описание бежавшего, скрывались в больших городах у одних и тех же знакомых, после чего рассыпались по родственникам, где их ожидала засада. Все как будто играли в общую игру — охранка, провокаторы, революционеры, банкиры, снабжающие последних деньгами, студенты с пачками прокламаций, налетчики на банки и почтовые дилижансы, обличающие существующий строй писатели, амбициозные аристократы, — и только время от времени совершавшиеся теракты и казни сообщали ей небольшую толику подлинности.

ФЭД ночами просиживал над этими шахматными партиями. Однажды, сверяя проваленные явки с именами фигурантов, железный ФЭД наткнулся на самого себя, его имя выпало после составления сложной формулы из цифр, адресов, сверки подслушанных разговоров, сопоставления круга знакомств... ФЭД слегка смутился. Он помнил стену Х-го павильона Варшавской тюрьмы, но с какой стороны стены стоял он, с какой — провокатор, он сейчас припомнить не мог. Зеленые холмы да долины, хрустальная синева озер, светлый мелодический рисунок Грааля, сменивший зловещую тему братоубийства на границе Саксонской Швейцарии, в местечке, где шестьдесят лет тому назад Вагнер написал «Лоэнгрина», эфирные образы увертюры и стук — не колес или провокаторов в стену — его собственного сердца. Горький и Капри подождут. ФЭД ехал в Ватикан.

...Во всех апокрифических изданиях феликсиады этот период — с начала декабрьских календ до мартовских ид 1909–1910 годов — обойден молчанием. Правда, мартовские иды выплыли из небытия благодаря Горькому, свадебному генералу революции, стоящему на террасе виллы «Спинола» в длинном демисезонном пальто и сверху еще закутанному в плед, о поездке к которому ФЭД обязан был отчитаться. Тем не менее письма ФЭДа к одной из его корреспонденток по имени Сабина помечены мартом, а границу он пересек в начале зимы. В них он и описывает, довольно вяло, свою встречу с Горьким, зато когда ФЭД переходит к описанию садов Ватикана, у него даже почерк меняется. Из этих писем улетучилось слово «борьба», намозолившее костяшки пальцев в Х-м бастионе Варшавской тюрьмы. Здесь он забыл свои тени — провокаторов, гороховые пальто, товарищей по маскараду, голодных детей из фабричных предместий Ковно, калек и нищих, здесь на каждый взмах ресниц глубоким вздохом отзывалось цветущее мироздание...

ФЭДа можно принять за статую, сидящую то в беседке на островке посередине пруда, то на мраморной скамейке розария, то на краю фонтана. Он неподвижен, как воздух, пропускающий через себя аромат резеды, звезды жасмина, толпы деревьев, беломраморных статуй, отражающихся в водоемах, паломников и туристов. Никто здесь не знает его, вот что особенно радует. Об этом он пишет Сабине. В каждой капле чернил отражается высокое небо, подпираемое мраморными пророками, евангелистами, мучениками, простор, расчищенный архитектором Браманте от случайных холмов, рощ и виноградников, где когда-то стоял языческий храм Аполлона, благодаря чему солнце в этих краях всходит на несколько секунд раньше, аллеи, опрокинутые на цветники глубокие тени кипарисов, жужжание пчел, полет бабочек. По ночам любимая древними египтянами звезда Сотис не дает ему уснуть. Здесь вообще невероятно яркие звезды, не то что в туманной Польше. Он всерьез подумывает, не остаться ли ему в Италии насовсем, не сбрить ли свою польскую бородку, которую многие его соотечественники подрядились носить со времен Муравьева-Вешателя, что, конечно, было бы очень нехорошо по отношению к товарищам, субсидировавшим его поездку, — на эти деньги можно было бы купить динамит или выпустить листовку... В конце концов, в Италии тоже есть тюрьмы, например в Венеции, во Дворце дожей, — если подняться по золоченой лестнице в зал Большого Совета, пройти через книгохранилище св. Марка, миновать залу Совета Десяти, взбежать по винтовой лестнице на чердак — тут и будут знаменитые «Свинцы», в них когда-то сиживал Казанова... Он простучит в деревянную обшивку камеры первому попавшемуся узнику, что больше революционерам не товарищ, и если в свинцовом колодце сидит не убийца и не фальшивомонетчик, а свой брат борец, то он и передаст сообщение по цепочке тюремных стен, мол, деньги за дорогу ФЭД оставил во Дворце дожей, за портретом кисти Веронезе...

Однажды на холме ФЭД залюбовался работой тучного полуголого садовника в холщовых штанах, занятого посадкой деревьев. Садовник отделял от вороха молоденьких саженцев очередное деревце и волок к тому месту, где лежала дощечка для разметки земли, брезентовый мешок, колья с заточенными концами и мотыга. Бросив растение, садовник накладывал на землю дощечку, вбивал в каждое ее отверстие по колышку, после чего бодро копал яму от одного бокового отверстия, отмеченного колышком, до другого.

ФЭД подошел поближе и заглянул в приготовленную яму. Внутри земля везде одинакова, невидимые челюсти таинственных существ перемалывают суглинок, перемешанный с песком, и чернозем, подпитываемый подземной влагой. Садовник извлек из брезентового мешка какую-то бурую смесь, размял ее в ладонях и высыпал на дно ямы. ФЭД вдруг застеснялся своего роста и присел на корточки. Садовник поднял голову и, улыбнувшись ФЭДу как близкому знакомому, ткнул запачканным землею пальцем в лежащий на земле саженец. ФЭД понял. Одной рукой он взял саженец, другой перемешал землю в яме, воткнул в нее деревце и стал засыпать тонкие корни землей. Садовник помогал ему, пригоршнями насыпая землю на корни. Работая в четыре руки, они вскоре наполнили яму землей до краев. Садовник поставил ногу на землю, знаками приказал ФЭДу сделать то же самое, и они принялись уплотнять почву, начиная с краев ямы... Закончив работу, ФЭД хотел достать из кармана платок, чтобы обтереть руки, но садовник удержал его руку и что-то сказал. «Не понимаю», — развел руками ФЭД. «Прима», — отозвался садовник и запачканными руками обтер его физиономию. ФЭД хмыкнул и грязными ладонями ответил ему тем же. Чумазые, как родные братья, они похлопали друг друга по плечу. «Прима», — указывая на деревце, снова ласково произнес садовник и принялся подвязывать тонкий ствол к колышку. «Что это за дерево?» — спросил ФЭД, ткнув пальцем в ствол. Оказалось, лавр. Лавр так лавр. Лавр благородный. Поднявшись по мощеной дорожке на холм, ФЭД оглянулся. За это время садовник успел посадить еще несколько деревьев. Его деревце было первым в ряду. Теперь здесь, в Италии, с улыбкой подумал ФЭД, у него есть своя недвижимость. Своя лиственная тень, которая будет ходить вокруг дерева как привязанная. Расти как летнее облако. Сень, о которой скорбел пророк Иона, сидя у врат Ниневии. Дерево будет жить вдали от него, шелестя листьями, приманивая птиц, в заботах о собственном росте прислушиваясь к затевающим что-то доброе для него тучам, к клокочущей в его корнях подземной влаге...

В ряду деяний, прославивших железного ФЭДа, это, может быть, самое неприметное и замечательное, останется мало кому известным. Об этом дереве ФЭД долго будет вспоминать. Кто-то из красных дипломатов, оказавшихся в вечном городе, однажды разыщет в саду Ватикана лавровое дерево, сверившись с нарисованной рукой ФЭДа схемкой, и привезет в Москву сорванный с живой ветки листок. ФЭД будет тронут. Он и предполагать не мог, что со временем дерево вырастет и принесет удивительные плоды. Многие приехавшие со всего мира туристы, проходя мимо стоящего в крайнем ряду лавра, будут срывать с него вечнозеленые листья на память о своем посещении садов Ватикана... Эти листочки, попавшие в записные книжки туристов, сгибы географических карт, проспектов с видами Ватикана, словно сорванные могучим ветром, перелетят через кордоны и границы, водные и земные пространства. Этот листопад благоуханного лавра, посаженного когда-то рукой железного ФЭДа, покроет страны и континенты, отдельные листы выпадут на Москву и Ленинград, чтобы осесть в гербарии школьника, в конверте любовного послания, в дипломатическом паспорте, в ящичке из-под цветных мелков, в супе блокадника. Таким образом, сколь бы ни был прихотлив маршрут ФЭДа, листок лавра мог настигнуть его в любой точке планеты.

Сохранилась записка ФЭДа, написанная на клочке официального бланка: «Как это можно «сердце» сохранить — научите меня, может, пригодится?» Крохотный клочок, исписанный бисерным почерком в подражание Ильичу, вырезавшему аккуратные квадратики из докладных записок Троцкого, Склянского, на которых тесно ютились буквы, а еще в левом углу надо было оставить место для ответа вышеупомянутым товарищам. Его сердце с недавних времен повело себя враждебно — то замирало от истощения всего организма, то ныло от бессонниц. Сердце пытается разговаривать с железным ФЭДом самым простым, доступным любому смертному языком боли, пытается внушить ФЭДу, что он без горячего сердца или с сердцем, взятым в кавычки, человек маленький, как глазок камеры, в котором весь помещается, еще и место в левом углу останется... Сердце болит от шума, все чекисты на Лубянке переобулись в войлочные тапочки, боль и вырывает у него из рук записку к одному из членов РВС, по совместительству врачу, в общем-то крик души, если знать железного ФЭДа, несмотря на шутливую интонацию. Врач быстро сочиняет ответ: «Больше спать. Не курить. Не волноваться. Сократить умственный труд. Регулярно определенное количество часов работать. Регулярно питаться. Не вести слишком ответственной работы». Вот комплекс мер, направленный на вывод сердца за кавычки. Для медицинской рекомендации врач использовал обратную сторону клочка, а в левом свободном углу ФЭД написал ответ: «Развалитесь при таком режиме». «Развалитесь!» — это крик, который никто не слышит, потому что чекист Эйдук дал команду: «Заводи машины!» Машина работает, но все расползается, железнодорожная сеть прервана, пути разрушены, составы гниют под дождем, мосты взорваны, станции сгорели, шпалы используют как поленья, рельсы отработали свое, в багажном отделении крысы, и «зайцы», «зайцы», некому их отлавливать, потому что контролеры куплены на корню! Феликс, не обращая внимания на сердце, рыщет по вагонам, сам разбрасывает крысиный мор в багажном отделении, сам проверяет билеты, а потом является на заседание Политбюро в гимнастерке с заплатанными рукавами и, рассказывая о разрухе народного хозяйства, срывается на крик. Но этот номер у него не проходит — Ленин уже давно умер, и время, когда брали глоткой, прошло. Зиновьев, Сокольский, Сталин, Пятаков, Бухарин — все они в приличных костюмах и смотрят на ФЭДа с понимающими ухмылками, как мать, поившая его в детстве отваром цитворы. Он им здорово надоел со своей пылкостью, объясняющейся процессом в легких. «Феликс, ты не на митинге!» В этот момент появляется одна английская скульпторша, которая мечтает вылепить его бюст. ФЭД позирует терпеливо, не то что Троцкий, для которого поза была внутренней потребностью. Англичанка умиленно заметит, что он тих как дитя, хоть снимай с него посмертную маску. Они вспоминают мраморные статуи и сады Ватикана, ФЭД немного оживляется, глаза загораются блеском... «Мне не доводилось видеть более прекрасную голову, чем голова Дзержинского, — напишет позже взволнованная иностранка. — Глаза, омытые слезами вечной скорби. Рот улыбается кротко и мило. Лицо узко, высокие скулы и впадины. Нос тонок, нежные бескровные ноздри отражают сверхутонченность... Руки — великого пианиста и гениального мыслителя...» ФЭД сидит тихо, как мышь. Он привык сидеть тихо, как мышь, в лунном сиянии тюремного глазка, в лодке, спрятанной в камышах, в конспиративных квартирах, тихий как тень, оставленная им в садах Ватикана. Он и умрет тихо, как праведник, накануне дня памяти своего святого, мученика Филикса, и товарищи замуруют его прах в Кремлевскую стену по соседству с другими товарищами, революционерами и провокаторами.

В ту смутную весну, когда рыдающая траурная музыка покрывала тающий снег и лед на реке, Валентин сфотографировал жениха и невесту. Шура с льняной, обвитой вокруг головы косой, в светлом строгом костюме. Анатолий, стриженный под уже немодный полубокс, в однобортном пиджаке и рубашке с мягким отложным воротничком. Серые глаза Шуры смотрят настороженно и близоруко, точно она уже провидела землю, на которой они поселятся, землю, на которой наши предки выжигали лес, три года кряду засевали ляды рожью, а потом оставляли ее под паром, поскольку под новую пашню она сгодится не раньше чем через тридцать пять лет. Может, Шура думала в этот момент не только о земле, но и о своем предмете, истории: скоро, скоро можно будет вернуться к ляжне и посмотреть внимательно, что на самом деле скрывал последние тридцать пять лет ограненный закатными облаками солнечный луч за малахитовой розой, «Эдемом» Бакста и уморительным зайчишкой, рубиновыми звездами, «Письмом к съезду», молочными реками, свинцовой пургой, — какие еще ловушки?.. Ясный есенинский взор Анатолия заволокла мечта, возможно, о культуре, которая окончательно задернет полог над родной затопленной избой с покривившимися окнами, сгнившими венцами и матицами, крытой почерневшей дранью, трудовыми книжками, свекольным листом, щавелем и крапивой вместо хлеба в голодном мае, размоченными липовыми лыками для плетения лаптей... Рано или поздно культура поглотит и крапиву, и лебеду, и яровую солому, мелко нарубленную в сечку, что идет на корм скоту, и торжественно пропишет по своему адресу сто пятьдесят трудодней, которые полагалось отработать его матери — бабе Пане, чтобы не отняли приусадебный участок, и затопленные деревни. Старинные книги, где написана всякая правда, раскроются скатертью-самобранкой, скоро, скоро пройдет тридцать пять лет... А пока жених и невеста, скованные цепями неведения, напряженно смотрят в будущее, и пережившие блокаду вместе с людьми меловые ангелы скорби незримо обрамляют фотографическое поле. Эта фотография, как и многие другие, ляжет в малахитовую шкатулку по соседству с дамой, студентом, господином с университетским значком, девочкой с серсо, городовым и артелью рыбаков в холщовых рубахах и передниках.

3

ЗЕМЛЯ, ДОМ. Деревня, в которой Анатолию и Шуре выделили пустующий дом, лежала в семи километрах от райцентра. Маленькая, сонная, вытянувшаяся вдоль дороги, с одной стороны ведущей в поселок, где в редакции районной газеты стал трудиться Анатолий, с другой — к понтонному мосту через речку Лузгу. Толя решил, что это — судьба. Его фамилия была Лузгин... За речкой — еще пять деревень, в средней из них, Цыганках, Шура начала преподавать историю в восьмилетке.

Домик с садом был старенький, но еще крепкий, с облупившимися стенами, когда-то крашенными зеленой краской, с темными от пыли окнами, двумя прокопченными комнатами с просторной кухней, отделенной от горницы высокой приступкой. Перед печкой с чугунной дверцей, из которой тянуло могильной землей, на полу валялась старая щепа. Из сеней одна дверь вела в жилую половину, другая — в чулан с подслеповатым окошком. Открыв дверь в чулан, молодожены обнаружили, что он завален досками, табуретами, пожелтевшими газетами, диванными валиками, сундучками, садовым инструментом, рулонами школьных географических карт — и поверх всего этого богатства стояла плетенная из лозы детская зыбка на двух согнутых полудугах... Окинув все эти вещи хозяйским взглядом, Анатолий решил, что мебелью им обзаводиться не придется. Из досок он сколотит стол, полки и другие полезные вещи...

Дел было много. Анатолий натаскал из колонки воды и выскоблил пол; Шура вымыла стены и окна. Покрасили полы, дали им подсохнуть, застелили полы газетами и побелили потолок и стены. Потом сделали первую семейную покупку: рулоны светло-бежевых в желтую полоску обоев. Шура размечала и разрезала обои, Анатолий разводил в ведре клей. Шура валиком обмазывала им стены, Анатолий клеил обои. Вычистили устье печи, прочистили дымоход. Только тогда решили разобрать вещи в чулане. Постелили себе под ноги розовый Союз Советских Социалистических Республик и уселись на него, уткнувшись пятками в коричневый Казахстан и синюю Киргизию. За бежевой Эстонией, салатовой Латвией, желтой Литвой, лиловой Белоруссией, зеленой лужайкой Украины, бордовой Молдавией и голубым пятном Черного моря земля утрачивала краски, бледнела, как приговоренный к пожизненному заключению, снежно белела, как еще не открытая ни Христофором, ни Марко, ни Васко — туда, казалось, еще не ступала нога человека. Белая как снег земля, терра инкогнита. Шура, упершись пальцами ноги в белую Скандинавию, отодвинула карту. В районе Чукотского моря черной тушью была написана мелкими буковками немецкая фраза. Шура прочитала: «Душа любит того, кто похож на ее тело». — «Как это понять?» — через паузу спросил Анатолий. Шура думала не о душе и теле, а о том, как могла немецкая фраза залететь в Чукотское море. О том, кто жил в доме прежде. «Разве моя душа похожа на твое тело? — допытывался Анатолий. — И вообще — как душа может быть похожа на тело?» — «Вот что! — вдохновилась Шура. — Мы сейчас распланируем наше жилище: где что у нас будет стоять...» — «Давай!» — обрадовался Анатолий. Шура на куске карты черной сангиной быстро набросала план дома и начала рисовать мебель, оживленно давая Анатолию пояснения: вот здесь у стенки будет шифоньер, здесь — плита, здесь — педальный рукомойник с раковиной, в зале — книжные полки, круглый стол, диван с подушками, люстра... А Анатолий в это время куском школьного мелка набрасывал свое: стол, который он соорудит из досок, диванные валики вдоль стен, как кресла, удобно и оригинально, только надо вынести их из чулана и как следует выбить, сундуки на кухне, в них хранится посуда, как дома у мамы — бабы Пани, за окном на березе скворечник, из которого высовывается клюв удода... Нарисованное Шурой осталось на бумаге (а позже появилось и в доме), а начерченное Анатолием белым мелом по белому осыпалось и стало прозрачным. Как будто сразу выцвело под палящими лучами Шуриных желаний. Черные ряды книг выстроились на полках, закрыв белые ящики с Толиной рассадой. На черном столе, покрытом прозрачной маминой скатертью с тонкими кружевами, стоял белый пирог, но его закрыла черная ваза с черными цветами. На месте прозрачного аквариума с мелковыми рыбками на подоконнике появились горшочки с геранью. В детской Толя нарисовал двух прозрачных карапузов, а Шура — две черные кроватки. Прозрачные вещи Анатолия не уцелели: Толино солнце в окне закрыли две черные занавески. Толин рисунок выпал как снег и растаял как снег под черной сангиной, которая, согласно плану, оживала на глазах — и шифоньер был куплен, и диван, и педальный рукомойник...

Волосы у Шуры были пышные, длинные, до нежной выемки под коленями. Анатолий расчесывал ее волосы ореховой расческой сверху донизу. Волосы искрились в ребрах расчески. Под затылком младенческие завитки, Анатолий дул на них. Тоненькие чистые проборы умиляли его. Шура разрешала ему забавляться с косой. Он плел ее, как у них в деревне, на девять делянок. Сначала туго, потом сплетая пряди слабее, чтобы коса была ровной. Кончик косы насаживал на перламутровый, с серебряной пуговкой треугольник, принадлежавший когда-то его молодой матери. Какие волосы! Он дышал через них. Плел не одну, а двенадцать кос, укладывая их баранками на затылке, за ушами, на макушке... Перевивал пряди стеклярусом, вплетал в них живые цветы. Пропускал через пальцы, укладывал колосом над затылком, обвивал косой голову как короной. Даже когда они, обнявшись, прогуливались вдоль деревни, боялся выпустить прохладную Шурину косу из рук, обвивал ею свою шею... Но почему-то разговора у них не получалось настоящего. Шура ускользала от его вопросов, требовательных, мужских, о ее женском прошлом, да и сама все время уклонялась, когда Анатолий разговаривал с нею немым прикосновением пальцев, как с глухонемой. Прозрачная пряжа, которую они ткали ночью, днем распускалась, как небрежно заплетенная коса — Шура плела ее теперь сама, ей наскучила игра с ее волосами. Анатолий все никак не мог понять той загадочной фразы насчет души и тела. Ему чудилась в надписи на старой школьной карте какая-то угроза, смысл не давался ему, а немецкого языка, чтобы проверить перевод, он не знал. Шура устала отвечать на его вопросы и предпочитала отмалчиваться, словно пряталась от него за странной надписью, как за дверью, ключа от которой он не имел. Однажды, когда он прибивал ковер в детской, Шура как будто нарочно подставила палец под гвоздь, и Анатолий ударил по ее пальцу молотком. Шура вскрикнула. Анатолий, побледнев, рванул окно, сгреб с подоконника снег и стал растирать ушибленный палец. Шура снег терпела, но когда он стал дуть на ее палец, а потом целовать его, вдруг зло отдернула руку. И Анатолий, разозлясь, сам не понимая что делает, вогнал гвоздь в ее косу, прибив ее накрепко к стене. И вышел из горницы, в сердцах хлопнув дверью... Поостыв на холодке, вернулся в дом. Прибитая к стене Шура сидела на стуле и с рассеянным выражением лица крутила на ушибленном пальце обручальное кольцо.

«...В газете нет мелочей, в ней все важно: и содержание корреспонденций, очерков, фельетонов, и верстка, и качество печати, и запахи свинца, типографской краски, и стрекот линотипа...» — поучал на летучках свой небольшой коллектив Зуев, главный редактор районной газеты, в прошлом комиссар партизанского отряда «Ураган», наводившего страх на оккупантов.

Анатолий азартно записывал за ним: «...и запах типографской краски, и стрекот линотипа...» Он собирал материалы о партизанском движении в крае и надеялся когда-нибудь написать о Зуеве. Во времена оккупации за голову Зуева, автора пламенных партизанских листовок, поднимавших народ на борьбу с врагом, немцы готовы были выплатить 15 тысяч марок. Портрет его, перепечатанный с захваченного немцами фотоснимка, украшал здание немецкой сельхозкомендатуры в Цыганках: Зуев на фоне старой, чихающей «аэротушки» с чернильной подписью внизу: «Агитсамолет на посевной». Лицо человека-невидимки, время от времени появляющегося в оккупированных деревнях то в образе уродливого горбуна, припадающего на одну ногу, то под видом немецкого солдата на мотоцикле, то почтенного старца с седой окладистой бородой. Анатолию казалось, что газета, возглавляемая таким могучим человеком, способна сдвинуть весь район, а то и область к былинному будущему с цветущими садами, орошаемыми полями, горящими огоньками далеких сел, о котором в то время много говорилось и писалось. 15 тысяч марок, набранные крупным кеглем, как нимб, еще незримо сияли над головой легендарного Зуева.

Главный редактор сам вычитывал и правил рукописи, рисовал макеты, раздавал задания, верстал четыре полосы газеты, поднимался в наборный цех, диктовал прямо на линотип передовицы, в которых клеймил догматизм, цитатничество, иссушающее живое газетное слово, обрушивался на украшательство, вошедшее в моду в журналистской среде, когда вещи называют не своими именами, например телевизор — голубым экраном, нефть — черным золотом, небо — пятым океаном, и засоряют язык иностранными словами.

Анатолий добросовестно старался не цитировать, не украшать, когда садился за репортаж о колхозниках, наладивших производство хозяйственных сумок-зембилей из камыша или фельетон о бабках-знахарках, торгующих щепками дуба, в дупле которого в прошлом веке поселился, как птица, и прожил много лет почитаемый селянами отшельник... Он приезжал на отдаленную свиноферму, где пожилая свинарка Рая в замызганном синем халате, хлопая свиней по осклизлым щетинистым спинам, выгребала совковой лопатой грязную жижу, доходившую до краев ее сапог. Несмотря на грязь и отсутствие необходимого корма, трудящаяся женщина казалась Анатолию вписанной в свою незначительную социальную роль ловко и аккуратно, как буковка в клетку, вместе со своими хавроньями. Она владела реальностью так же сноровисто, как совковой лопатой, знала точно, сколько нужно ввести в кормовой рацион поросят сенной трухи, моркови и картофельной затирки, с какого момента кормить подсвинков лебедой, крапивой и кухонными остатками, когда кастрировать хряков, как обеспечить полный рост костяка и мышц, на которых будет отлагаться сало... Только моркови, картофельной затирки и кухонных остатков не имелось в рационе поросят, застенчиво признавалась Анатолию свинарка Рая. Не было у нее и помощницы. У одной на все рук не хватало. В военные годы помощница была, а теперь как будто все ушли на фронт, некому работать на свиноферме. Поросят же надо было кормить часто и понемногу, чтобы у них не случилось поноса, успевать готовить им пищу, мыть посуду, в которой она готовится, просушивать ее на солнце, чистить кормушки... И ни в коем случае не кормить молодняк вчерашним пойлом... Голос свинарки Раи звучал ровно и добродушно. Профессионализм, как вольфрамовая дуга, работал на весь круг ее интересов и понятий, не оставляя никаких глухих тупиков и срезанных мраком углов, и это мирное единение с ситуацией подготовки кормов и чистки загонов выстраивало систему взаимоотношений с миром, не требующих от женщины лишнего рвения... Толя слушал, делал записи в блокноте, щелкал фотоаппаратом ФЭД. Натура перла на него сплошняком, густой грубой массой, сенной трухой, древесной золой и красной глиной из поросячьих загончиков для его, Анатолия, нормального откорма вчерашней несъедобной пищей, а свежее пойло, должно быть, съедали какие-то таинственные люди, которые должны были обо всем этом распорядиться — о картофельной затирке, овсяном молоке для подсвинков. Натура как таковая не могла, не имела права войти в репортажное поле, со всех сторон ограниченное ожиданием мифического будущего, в котором поросят будут обеспечивать кормом 5–6 раз в день... Зуев в легендарные времена пускал под откосы составы и взрывал тщательно охраняемые немцами мосты, но поросячий понос и прочие сигналы бедствия его красный карандаш автоматически удалял из Толиных корреспонденций, как «голубой экран» и «пятый океан», и Анатолий волей-неволей был вынужден равняться на карандаш, выводя заболевших поросят за пределы репортажного поля, чувствуя, как его ФЭД тянет его на дно, наливаясь свинцовой тяжестью от увиденного, и жаловался Шуре, что немцы, как видно, явно переборщили, предлагая за голову Зуева 15 тысяч марок.

Это была земля, со всех сторон ограниченная кромкой бесконечного леса, в который наши предки врезались с топором и огнем, проникая в сумеречные хвойные чащи подсеками, десятками и сотнями починков через урочища, холмы и реки, ориентируясь на белую ольху и березу, указывающие на пригодную для выращивания хлеба землю. Еще недавно в лесах прятались партизаны. Грибники и ягодники до сих пор находили на полянах ржавые, но вполне пригодные «дегтяри», шмайсеры с рожками, русские и немецкие винтовки, полусгнившие офицерские ранцы, отделанные телячьей кожей, бурки с галошами, покрытые никелем губные гармошки, термосы, зажигалки, ружейные ерши, саперные лопатки вперемешку с костями и черепами павших тевтонов и славян.

В Цыганках в бывшем помещичьем доме с башенкой во времена оккупации размещалась немецкая сельхозкомендатура. Каждую неделю бригада «доильцев» на трех мотоциклах, гремя бидонами, совершала объезд окрестных лесных деревень, отбирая у местного населения картофель, масло, яйца, мед, выдаивая коров, чтобы лишить его возможности помогать засевшим партизанам, которые очень быстро обжили лес, научились сидеть у огня так, чтобы дым не охватывал одежду, чтоб она не приобрела стойкий запах костра. Немцы со страхом поглядывали в сторону чащи, им все время казалось, что лес вот-вот оживет и, как Дунсинан, двинется на деревню всей своей таинственной сосновой массой. Бессонный патруль тревожно вглядывался в светлую от снега ночь, и снег скрипел под его сапогами. Со стороны леса стояла непроницаемая тишина, как будто он необитаем, но каждое утро из него в деревню и из деревни в лес вела цепочка следов, обрывавшаяся у тропинки, почему-то хорошо утоптанной, хотя ночью шел снег. А однажды, когда он перестал идти, неуловимые партизаны на взгорке перед самым лесом вытоптали глубокое русское слово СМЕРТЬ.

Партизанское воинство возглавлял бывший первый секретарь райкома Михаил — после того, как немцы пришли в райцентр, он в одиночку заминировал и взорвал запруду, и река затопила машинный парк, который оккупанты использовали для ремонта техники; заместителем у него был Николай, старый моряк, вместе с начальником штаба Георгием он устроил на дороге засаду, перебив конвой, освободил военнопленных и увел в лес. В райцентре, занятом немцами, полиграфист Кирилл возглавил в типографии подпольную группу, которая под строгим надзором фашистов печатала материалы командования немецкой армии и оккупационных властей, — но стоило дежурному офицеру отвлечься, как печатник быстро подменял набор и печатал листовку, а потом подпольщики распространяли ее по деревням. Одна вдова в Белой Россоши, по имени Иулиания, выпекала для партизан по сорок килограммов хлеба, примешивая ко ржи, которой было мало, лебеду и древесную кору. Партизаны варили в котле снаряды, из которых предварительно выкручивали взрыватели, а когда толовая начинка становилась текучей, выхватывали снаряды из котла, выливали толовую жижу в железные формы, где она застывала. Группа подрывников из трех человек с самодельной взрывчаткой отправлялась на задание к железнодорожным путям: Ананий устанавливал заряд на середине рельса, Евстафий отмечал его вехой, Азарий поджигал запал. Партизанский разведчик, бывший пастух Трифон, держал под контролем передвижение войск и техники противника. Ночью фашисты с самолетов сбрасывали осветительные фонари на парашютах. На большаке было светло как днем, но осветить лес им не удавалось. Тогда они схватили фельдшера Козьму и потребовали, чтобы он отвел их к стоянке партизан. Тот завел в глухой лес. Тридцать немецких автомашин, набитых оружием и солдатами, завязли в болотистом овраге. После этого осатаневшие немцы схватили жителей окрестных деревень и согнали их в озеро. Стоял апрель, озеро едва оттаяло. По берегам его полицаи разложили костры. Они стояли и грелись у огня, призывая тех, что были в озере, выйти из воды и указать им путь в партизанский лагерь. И вдруг один человек, находившийся на берегу, увидел, как яркие ночные звезды пришли в движение и сошлись в середине неба прямо над головами стоящих в озере. Какой-то юноша не выдержал ледяной пытки и выбрался на берег, и одна звезда тут же погасла. Тогда тот, который увидел это с берега, вошел вместо него в воду, и звезда встала над его головой. Утром этот юноша по насыпи законсервированной в тридцатые годы железной дороги через лес привел гитлеровцев к партизанскому лагерю. Партизан там уже не было. Еще тлели угли от костров, в глубоких ямах, забранных жердями и укрытых еловым лапником, лежали мешки с зерном, в зимних землянках пахло сырыми ватниками, ружейной смазкой, махрой и бензином, в железных бочках с вырезанным дном и прорубленной сбоку дверцей для топки тлели коптилки из снарядных гильз, на нарах кое-где белели разорванные в клочья недописанные письма, и от жерновов, которые недавно вращала ходившая по кругу лошадь, пахло хлебом, а люди и кони исчезли за деревьями...

Они уходили по снежным дорогам, по зыбким тропам, ступая след в след, чтобы не провалиться в ледяную черную жижу, с ранеными, уложенными на носилки из плащ-палаток и жердей, ослабевшие держались за веревку, привязанную к седлам; на ночлег разгребали снег, настилали в яму лапник, ели сырую конину и из свежих лошадиных кож на скорую руку кроили чувяки на развалившиеся сапоги, обматывая их парашютными шнурами. Дожидались, пока немцы снимут блокаду, устраивали засады на дорогах, определяя по звуку мотора «опель» или «кнехт», захватывали спирт, мешки с солью или мукой, трубки холста, приготовленные для «посылок фюреру», сигареты «Бремер», колбасу, бидоны с льняным маслом. Они шли по следам партизан 1812 года. Копая землянки, находили штыки, топоры без топорищ, сабельные ножны, серебряные мундштуки и гвозди. А на глубине складских ям то и дело обнаруживали железные наконечники стрел, обожженные камни, кусочки глиняной обмазки, серповидные ножи, кремневые дротики, и эти находки свидетельствовали о том, что партизаны идут по верному следу, находясь вне временных координат, оккупированных врагом, на уровне фатьяновской культуры, — и потому были неуязвимы. Их окутывал дым древних костров и урочищ, они скрывались в могильниках, занесенных листвой деревьев, за остатками столбовых конструкций и оборонительных сооружений, под истлевшим и обожженным стволом, на дне кладбищенских могил и оттуда наносили удары по мостам, складам с боеприпасами, железнодорожным путям, ремонтным мастерским и водокачкам. Партизаны прятались на еще большей глубине, чем самые догадливые немецкие офицеры, строившие себе блиндажи в колодцах, и таинственные подземные коммуникации, вымощенные прахом предков, связывали их, как партизанская клятва, с Большой землей. И если мела пурга, стеклянная вьюга жгла лицо, ветер ломал хребты сосен, они чувствовали, что это тот же буран и метель, что и во времена древлян, разводивших огневища и выкорчевывавших огромные пни при княгине Ольге...

Анатолий часто отправлялся в командировки по району, и ему казалось: по всей земле идет грандиозное строительство, по дорогам снуют машины, к котлованам стянулись тракторы, вдоль железных дорог работают люди в брезентовых робах, в партизанских лесах прорубают просеки и возводят новые поселки, к которым тянут шоссе, разбросанные по району совхозы подсоединяются к тягловым подстанциям — с вертолета хорошо было видно, как прибывают на земле огоньки. Беседовал ли Анатолий с председателем колхоза о строительстве консервного завода, с агрономом о разработке севооборота с включением в ротацию многолетних трав для каждой животноводческой отрасли, с зоотехником о доставке к фермам кормов, с садоводом о сильной обрезке в маточном саду, территория которого в три раза превосходила суверенное княжество Монако, с ветврачом о причине овечьего кашля, он чувствовал, что все эти люди обладают простодушной верой в какую-то высшую целесообразность своего дела, давно перемахнувшую через общую цель строительства провозглашенного будущего, о котором говорилось сквозь зубы как о чем-то само собой разумевшемся. Анатолий почему-то не обладал этим простодушием. Главный редактор в соответствии с известным ему одному циркуляром росчерком пера умножал будущие пастбища на несуществующих коров, чтобы хорошую цифру в Москве заложили в бюджет.

Визжала лебедка, транспортеры подавали бетон, через дорогу от Белой Россоши вырубали лес, чтобы возвести новый поселок для сотрудников туберкулезного санатория, строящегося на высоком берегу Лузги. Но какое количество леса уходило со стройки по партизанской тропе в неизвестном направлении, подсчитать было невозможно. Простодушные люди вдохновенно засевают золотой пшеницей поля, удобренные фиктивной селитрой и мочевиной, и она разрастается, как лес, в котором засели в девоне партизаны, сплавляющие машины с цементом и мешки с зерном. Все больше коров, комбикорма, вишни в ивовых корзинах, зерна в мешках, горючего в цистернах, пиломатериалов в вагонах прицепливалось к мифическому паровозу, отправлялось по нереальным дорогам для строительства фантастического града, похожего на тот, что в ясную погоду был виден под волжской волной, — это стояло под водой затопленное в особо крупных размерах прошлое, измерявшееся приростом сала на костяке и бидонах молока, колосками и мерзлой хряпой, грозившими пятью годами без права переписки. Анатолий жалел об этом времени, видимом сквозь увеличительное стекло волжской воды, затопленном остро отточенными карандашами нескольких чиновников. Партизанскими тропами, насекомыми ходами уходит урожай будущего, чтобы вернуться к нам проросшим сам-третей из далекой Америки.

По воскресным дням, когда Шура проверяла школьные тетради, Анатолий отсыпался, как после тяжелого похмелья, потом быстро завтракал и, хоть дел в доме было невпроворот, уходил в лес. Переходил по мосту Лузгу, шагал через Кутково, Болотники, Рузаевку, Цыганки и Корсаково, заходил ненадолго в просторный храм Михаила-Архангела, где в это время пожилой отец Владислав страстным дребезжащим голосом произносил проповедь двум-трем старушкам, и выходил из Корсаково к лесу. Партизанскими тропами он спускался через шлюзовавшееся в сумеречных соснах время к своей затопленной деревне, давным-давно покинутой жителями на плотах, машинах, груженных разобранными строениями, переселявшимися на высокий берег Волги, на стрелку возле Шексны, где в считанные дни вырос поселок с индустриальными названиями улиц. Партизанский лес лежал на том же уровне, что и затопленный город Молога с окрестными деревнями, — это партизаны, уходя по тайным коммуникациям через Новомихайловский и Клетнянский лес на запад, затопили его в непроходимых дебрях вместе с землянками, шалашами из лапника, радиомостом, переброшенным к оперативному отделу 10-й армии, по которому шли шифровки с приказами, лошадьми с блестящими, как хромовые сапоги комсостава, боками, бочками для теста, телегами, нарами из жердей для хранения зерна, аэродромами с пепелищами костров в два ряда, мешками немецких марок, захваченными при разгроме полицейской управы.

Между деревьями блуждали солнечные лучи, зажигая огнем крестообразные вершины елей, янтарную чешую сосен, мелкую ольховую россыпь; столб солнечного света вдруг вспыхивал в нижних ярусах леса и, рассеиваясь, перебрасывался вглубь, перемалывая хвойный сумрак в светящуюся между темными стволами пыль, дремотно перебирал отдельные листья, скользил выше, заряжая последним призрачным отблеском верхушки сосен, — и все заливала темень. Время с его грандиозными стройками, натурой с жирными пастбищами для лучших умов империи, приростом сала стремительно заносило буреломом, по которому одержимо шагали деревья с копьями лунного света наперевес, расступаясь лишь перед тайными аэродромами, с которых неслышно, как стрекозы, снимались У-2, проходили порог невозвращения и взмывали над мемориальным лесом, уносились в далекую изобильную страну, где мифические стада коров и цистерны с горючим медленно, но верно превращались в культурный слой и торфяные болота.

Она не нуждалась в помощи. Мела ли Никольская вьюга, Шура отважно пускалась в путь, поземка заметала маленький, вдавленный в едва угадываемую тропинку след валенок, и завеса снега тут же скрывала женскую фигурку; обрушивался ли на землю майский ливень, Шура, не выказав ни тени досады, накрывалась мягкой клеенкой и устремлялась к школе, до которой было идти и идти по расквашенной дороге; ударяли ли рождественские морозы, она, без слов отдав мужу овчинный полушубок, выходила с ним из дому в стареньком пальто тети Тали, отворачивая лицо, чтобы пар ее дыхания не смешивался с паром его дыхания, и бежала к мосту, словно там, за рекой, в деревянном доме бывшей дворянской усадьбы с башенкой на втором этаже, где учительницы, бывшие фронтовички и партизанки, пили нескончаемый чай, находился ее настоящий дом.

Анатолий тоже избегал излишних споров. Краткий период выяснений для него минул, оставив непроходящее чувство недоумения и. мужской обиды. Он без единого слова отдал бы ей и зонт, и полушубок, попроси она его об этом, но Шура не желала просить. Между прочим, полушубок ей необходим был даже больше, чем ему. Анатолия, идущего на работу, в соседней деревне почти всегда подхватывал «козлик», управляемый молодым бухгалтером автопарка, а Шуру на окраине Кутково поджидал учитель труда и, если дорога была накатанной, усаживал в самодельные финские сани и мчал ее в Цыганки, где находилась школа, распевая во все горло пионерские песни. Она — на санках, он — на «козлике», с каждой минутой расстояние между ними увеличивалось, росло — расстояние, которое она не так давно, в траурную рыдающую весну, решила сократить из какой-то странной прихоти, похожей на помрачение, навеянное, наверное, фольклором, идущим от самой земли, умаляющим личное и навязывающим родовое и вечное, поддавшись его талантливому мужскому напору. Траурная весна государственной тризны пронеслась между шумными похоронами и тихой свадьбой, между железным тыном и огненной рекой и улеглась в фотоснимках под слой выпавшей на бумагу серебряной пыльцы, как под седую воду.

Анатолий же в свободное время повадился ходить в гости. С некоторых пор он опекал двух бывших народоволок, дряхлых сестер Шацких, колол им дрова, забрасывал в сарай уголь, латал крышу, перебивал диванную обивку, за что они платили ему воспоминаниями о временах своей пламенной молодости, делились подробностями актов против тех или иных царских сановников, рассказывали о приемах и методах конспирации, ревпропаганды, фракционной борьбе, а Шура, чтобы ее дыхание не смешивалось с его дыханием, избегала о чем-либо его просить, даже воду носила из колодца сама. Она вгрызается в суглинок лопатой, греет руки в навозе, торфе и древесной золе, отгораживается от мужа пухлым справочником садовода, саженцами яблонь и жимолости, таскает землю домой, чтобы прорастить в ней огурцы и свеклу, бросает в нее семена. В марте, когда еще не распустились почки, опрыскивает деревья раствором мыла против медяницы и бурого клеща, в апреле, забравшись на сугроб, обрезает ветки яблонь, в мае рыхлит граблями землянику и вдоль рядов раскладывает торф, в июне высаживает мальвы, маргаритки, колокольчики, в июле обирает с картошки колорадского жука, в августе подпирает ветви плодовых деревьев кольями, в сентябре высаживает крыжовник и белит стволы деревьев, в октябре высевает морковь, свеклу и огуречную траву, в ноябре закрывает цветочные клумбы опилками и игольником, в декабре подкучивает кустарник снегом, в январе подкармливает птиц, в феврале протравляет в марганцовке семена томата, перца и баклажана, в марте...

С некоторых пор она не переносит ни его тени в саду, ни его отражения в зеркале. Стоит ему приблизиться к ней, как садовые ножницы начинают лихорадочно клацать над малинником, стоит подойти к простенку, где висит зеркало, она тут же уносит свое отражение. Что делать! Что делать! Она и за столом не хочет сидеть вместе с ним, вечно пританцовывает с бутербродом в руке над какой-нибудь книжкой. Заслышав голос Лемешева, быстро прибавляет звук в радиоточке, чтобы не слышать Толин голос. Прозрачно и отрешенно звучат скрипки, интонирующие мотив Грааля. На светлых волнах Шельды покачивается ладья, влекомая белым лебедем, в ней рыцарь в сверкающих на солнце доспехах. «Ты никогда не спросишь, откуда я и как зовут меня». Ни о чем Анатолия никогда не спросит, как будто у него нет своего мнения, собственного голоса, высокого, почти как у Лемешева. Но сейчас время низких голосов, басов или баритонов. Громких. Уверенных в себе и своем праве. «Кто быть слугой Грааля удостоен, тому дарит он неземную власть, тому не страшны вражеские козни: открыто им то, что враг должен пасть!» Анатолий прислушивается к этим новым уверенным голосам, не объявят ли они о пересмотре дела Шуриного отца, чтобы она смогла снова взять его фамилию. «С чего ты взял? — ровным голосом отвечает Шура. — Не собираюсь я этого делать. Я говорила об имени, а не о фамилии. Имя своему сыну я дам сама...» — «А если родится дочка?» — «Девочку можно назвать Надей. Хорошее имя — Надежда». Разговор происходит между кашей и какао, между отрешенными скрипками и рассказом Лоэнгрина. Анатолий поглядывает на часы. Шура стоит на одной ноге с чашкой в руке, рассеянно улыбаясь в окно Юрке Дикому, который, перегнувшись через изгородь, что-то кричит ей. Не успевает Анатолий обернуться к окну, Дикого уже и след простыл. Анатолий закручивает Лемешева до отказа, перекрывает ему кислород. Шура невозмутимо тянет руку к радиоточке. «Как-никак я отец, не грех бы со мной посоветоваться насчет имени для сынка». «Отец мой Парсифаль, богом венчанный, я — Лоэнгрин, святыни той посол!» Прозрачно и легко звучат аккорды деревянных духовых инструментов. Лейтмотив Грааля замирает в крайних высотах струнного оркестра. Голос Анатолия становится совсем высоким: «Что ты молчишь? Я, кажется, к тебе обращаюсь!» — «Ко мне», — как эхо отзывается Шура.

4

ПОДВОДНЫЕ РЕКИ, ПЛАВУЧИЕ ОСТРОВА. Вслед за солнцем они передвигаются легкими летучими отрядами, лютиковые семейства делают набеги на губоцветные, астровые вторгаются в пределы дымянковых, фиалковые просачиваются в толстянковые. Они бегут наперегонки, у каждого своя дистанция, свой период цветения, река останавливает их, но цветы находят способ переправиться то семечком на ветру, то чешуйкой на птичьей лапке, то клубнем в глиняном сосуде, то отдельными розетками в льняном мешочке, путешествуя из края в край, из века в век. Лилия даурская из Сибири перебирается в Англию, и тамошний туман приходится ей по вкусу, лапчатка из Непала транзитом, делая остановки на Крите и Кипре, долетает до России, бадан спускается с высоких гор Восточной Азии в сады и парки Германии.

Цветы перебрасываются формой, как мячиком, — лепестки, язычки, трубочки, многоярусные мутовки, розетки, метелки, колпачки, канделябры, розочки, сердца, пронзенные стрелой, пирамидки, ершики, чалмы, зонтики, бокалы, свечи, ушки несут соцветия в пазухах листьев, в корзинках, в обертках из перламутровых шпор, в полусферах, в гроздьях, копнах, чашах, и все это живет, дышит, трепещет, ютится невесомым перышком в складках стихий, перенимает их качества: анемон — ветра, пиретрум — огня, астильба — солнца.

Над цветами стоит невидимое облако пыльцы, которой они обмениваются друг с другом, как любовники записочками, к тому же повсюду жужжат, стрекочут, трещат почтальоны, разнося корреспонденцию по адресам, затерянным в траве. У одного вида дельфиниума служат на посылках исключительно колибри. Цветы находятся между собою в непростых отношениях: ирисы, например, дружат только с восточным маком, желтым лилейником, аквилегиями и гладиолусами...

Куда бы ни направилась бабушка Паня — главный декоратор канала Пелагея Антоновна, — цветы увязываются за нею, как музыка за военным оркестром: осыпают ее платье мелким сором, овевают пухом пыльцы, цепляются за нее усиками, как дети, пытаются осеменить ее волосы, ноздри, одежду. Многие из них зимуют в городской оранжерее. Там собраны посланцы всех материков. По весне они, как птицы из гнезда, выглядывают из контейнеров, которые бабушка несет в обеих руках или везет на тележке. Расширяющимися кругами цветы растекаются от Приречной площади, охватывают набережные и улицы, спускающиеся к пристаням, забираются на острова, цветут на клумбах, рабатках, бордюрах, партерах, газонах группами и массивами, среди которых возвышаются солитеры: пион китайский, ирис сибирский, космея, клещевина. Клематис, душистый горошек, декоративная фасоль, ломонос и хмель осваивают вертикаль — ползут по проволоке, деревянной решетке, арке, оплетают подпорки, образуя зеленые колонны. Бабушка поддерживает на берегу реки иллюзию непрерывного цветения умелым сочетанием растений, расцветающих в разное время.

В холодные месяцы вся пестрота опустевших газонов затаивается в корзинках, марлевых мешочках, гнездах, высушенных метелках, горшках, черепках, клубнях в оранжерее. Иные семена — забота Нади. В фанерных ящичках для летников и двухлетников, сооруженных Надиным приятелем Никитой, уложены стопки пакетиков с семенами, похожие на картотеку. Пакетики Надя клеит сама из пористой бумаги, чтобы семена дышали. Все семена разные. Семена бархатцев похожи на миниатюрный колчан со стрелами. Декоративных вьюнков — на черные мандариновые дольки... В разное время лета Надя сама собирает крохотные запятые, мелкие шарики в сморщенной оболочке, лилипутские сердечки, маленькие серпики, еле заметные глазу горошинки львиного зева, душистого табака, портулака. Чтобы все ее хозяйство содержалось в образцовом порядке, на пакетиках Надя рисует акварельными красками портреты цветов. Стоя коленями на табурете, склонившись низко над столом, Надя водит цветной влажной кисточкой по бумаге. Ей кажется, что нарисованные акварельные цветы сообщают семенам магию будущего роста, как полновесные капли дождя. Рисунком как древним тотемом запечатлена сладкая дрема семян. А в земле в это время накапливают силы для будущего цветения корневища, луковицы, клубни и корни многолетников...

К апрелю выпархивает из зимнего карантина первая партия красавиц, открывающих летний бал, — примула, называемая ключами весны, дицентра, бадан, резуха, аквилегия, брунера, астильба, фиалка — цветок печали. Прозрачный уток скользит по волокнам дождя, рассеянного в зеленоватом воздухе, захватывая серебристую пыльцу тумана, предрассветные лучи наискось простегивают основу, предзакатные под тем же углом штрихуют ее с другой стороны, ветер печется об изнанке, насекомые — о позванивающей внутри цветка бижутерии, пестиках, усиках, глазках, сердцевине, венчиках, лучиках, минутная стрелка обегает оттенки, часовая — цвета, свет окрашивает переливчатую, бархатистую, атласную ткань радугой, которая к зиме сложится, как веер, в белый снег. Первоцветы, ранние птахи, открывают шествие цветов, и вот уже майский ручей из горянок, васильков, пионов, окаймленных анютиными, вливается в устье июня гвоздикой, бегонией, лилиями-царские кудри, ромашками, наконец, вспыхивают ярко-красные созвездия герани, звенит голубой колокольчик. Поток июньских цветов бурным течением уносит в июль, расширяющийся до бесконечности светло-желтой энотерой, ярко-синими свечами вероники, винно-красным и лиловым лилейником, темно-бордовой и желтой с красными мазками настурцией, розовыми мутовками буквицы, устланными изнутри абрикосовым мхом, шлемами мальвы и львиного зева. К августу ритм волны, выносящей цветы, убыстряется, точно они попадают в стремнину, одни и те же растения охватывают всю цветовую гамму — гладиолусы, флоксы, георгины, астры, после чего двери лета начинают потихоньку закрываться и до заморозков в них успевают просочиться рудбекия и хризантемы.

С весны до поздней осени цветовые пятна перемещаются по клумбам и газонам, вместе с птицами эта легкая, поспешная красота снимется с земли и улетит на запад солнца. Грустно, золоченые застежки слетели с воздуха, изумрудные шкатулки захлопнулись, закрылась навигация на Волге, усталые чудеса смежили веки.

Но и тут Надя продолжает возиться с цветами. Осторожно выкапывает растения с корнями, цветками и плодами, отряхивает и сдувает с них землю, расправляет, укладывает в стопку фильтровальной бумаги и затягивает в гербарную сетку. После того как растение высушится, она наклеивает его на картон. Когда-то маленькая Надя засушивала цветы между страницами книг, но книг у бабушки было мало, а, кроме того, засушенные таким незамысловатым образом, они становились хрупкими и ломкими. Надя обратилась за помощью к оранжерейщикам, те снабдили ее особой гербарной сеткой и научили, как надо выкапывать растение из почвы. Теперь у Нади есть свой зимний сад, состоящий из почти трехсот картонов. Варварский способ засушки с помощью раскаленного утюга был ей не по душе, хотя во многих домах она видела выпаренные утюгом розы, совсем как живые. Бабушка же с июля сушит пижму, подвязывая букетики к потолочной балке соцветиями вниз — пижма не позволяет заводиться моли.

Ранней весной, когда школьников обычно отправляют на сбор металлолома, бабушка с Надей тоже собирают металлолом, только тайно и ночью, чтобы их никто не заметил. Тянут со школьного двора бывшие в употреблении трубы и обрезки арматурных стержней — из них можно изготовить рамы, стойки для пергол, беседок и теневых навесов. С лесопилки они уносят в подолах спилы пней и бревен для декоративных композиций, с волжского берега привозят на тележке валуны и крупные камни для горки с маргаритками, со стройки тащат колотый кирпич и щебенку для устройства площадок и дорожек. Ясно, что не столько важны обрезки арматуры и колотый кирпич, сколько фантазия, которая превращает мусор в архитектурное сооружение... Когда теплоходы подплывают к пристани Рыбинска, на них еще издали звучит пронзительно-бодрый марш «Славянки», будто это наше воинство идет по воде аки по суше, приветствуемое целыми фонтанами цветов.

Днем бриз насыщен морской влагой; ночью восходящий поток воздуха несет медвяные запахи побережья. Берег неровный, кое-где обрывистый; деревья с полуобнаженными корнями нависают над ожерельем валунов; на отмелях покачиваются заросли тростника и рогозы. На заливных лугах трава по пояс. Чистые березовые рощи сменяются полузатопленными сосновыми борами, с которых давно осыпалась хвоя. В засушливую погоду уровень водохранилища падает, и на дневную поверхность выходит часть затопленной Мологи. Вода полощется между остатками стен и фундаментом снесенных построек, деревянными заборами, каким-то образом уцелевших скелетообразных огородных чучел с ошметками рванья, шестами карусели на бывшей ярмарочной площади, где когда-то персы, арабы, греки, итальянцы, скандинавы, новгородцы обменивали бархат, переливчатый шелк, украшения из яшмы и серебра, восточные пряности на местный лен, беленые холсты, меха, мед, деготь, скипидар. В хорошую погоду сквозь воду видны очертания улиц, сохранившиеся руины домов, церковь со взорванной колокольней, где теперь хозяйничают стайки рыб. Иногда над линией горизонта появляются миражи: танцующие вершинами вниз деревья, перевернутый корабль с ястребом на мачте, опрокинутые торфяные сплавни с цаплями, машущими крыльями. Рыбаков на водохранилище много, но все они стараются развернуть лодки друг к другу спинами: лучше наблюдать миражи, чем своего надоевшего с зимней ловли брата-рыбака.

К площадке старого маяка ведет винтовая лестница, змеей обвивающая металлический столб в узкой кирпичной шахте. Кажется, что поднимаешься со дна колодца, пятно таинственного света маячит высоко над головой и лестничная спираль вытягивает идущего вверх медленно, постепенно, мигая по бокам окошками-бойницами, неровно сдавленными кирпичом, поросшим с западной стороны бурой травой, а с восточной на разных высотах развевают гривы тонкие деревца. Ночью в шахте темно, как под землей, подъем Надя ощущает не столько ногами, сколько руками, которые, как невод, вытягивают из тяжелой, плещущей волнами тьмы ее тело, пока не покажутся под навесом звезды, срезанные в черной дали морской линией. Когда здесь еще не было моря, а была река, звезды, как говорит Никита, горели не так чисто, как сейчас: возможно, прослойки воздуха в нижних и верхних слоях атмосферы, через которые преломляются лучи, сделались более плотными и, как увеличительное стекло, вытащили из глуби неба самые далекие звезды с чистым блеском, — близкие пылают, как разложенные на островах рыбацкие костры. Ночью спуск опасен, скорость свитой в колодце тьмы нарастает еще быстрее, чем при дневном полумраке, она втягивает в себя, как воронка, расстояние между ступенями заполнено таким сердцебиением, что не слышно бьющих о камень волн, которые на самом деле благодаря эху гремят как буря. Слово, брошенное с высоты площадки, ударяется со всего размаху в темную мембрану далекого дна и взлетает наверх протяжным звуком. Лестница под ногами вибрирует от шагов, гудит как струна, натянутая от звезды до рельса. Вода ударяет в башенку, как земснаряд, море звучит в ней, как в раковине, мощно и грозно.

Самое большое созвездие — Большая Медведица — в июле висит ковшом вниз. Все звезды пылают зеркальным светом — Дубхе, Мерак, Фекда, Мегред, Алиот, Мицар с едва заметным Алькором, Алькаид. Медведица повторяет изгиб Волги в среднем плесе с горящими огнями Рыбинска, Калинина, Углича, Костромы, Череповца, Ярославля и Горького. С Дубхе до Мерака взгляд перелетает в секунду, а из Рыбинска до Калинина плыть сутки, это если на сухогрузе или самоходке, а если на «Ракете» — полдня. Надя рада любому судну, проходящему мимо маяка: и рейсовым судам, и тем, кто плывет вне расписания, — сухогрузы «Большая Волга», танкеры «Волгонефть», перевозящие нефтепродукты, лес, руду, соль, колчедан и лесоматериалы, толкач «Зеленодольск», теплоходы класса О, ходящие по водохранилищу, и класса Л — по малым рекам; Надя выучила даже названия судов типа М-СП: река-море. У нее феноменальная память, об этом знает весь знакомый ей плавсостав и портовые рабочие, береговые матросы и водители электропогрузки, крановщики, мотористы земснаряда, слесари-судоремонтники, электросварщики, метеорологи, рыбаки. Память у Нади как бабушкин ларь, в котором приплыло все ее добро на плоту во время великого переселения из затопляемой деревни — серебряные наперстки, старые образа, коклюшки, бархатные лоскуты, медальон с часами, латунные грабельки, дубовый крест с могилы родителей, книги на медных застежках, яхонтовые пуговицы, фантики от ярмарочных тянучек — все, что могло, запрыгнуло в ее сундук, как зайцы деда Мазая. Все вперемешку. Так и у Нади в голове — и звезды, и названия бабушкиных цветов, и внутреннее устройство судов, а кому это все надо? Знакомый врач Лазарь Леонидович с туристического парохода говорил: «У тебя феноменальная память».

Надя, а за ней сторож Никита, тяжело дыша и отдуваясь на каждой ступеньке последнего марша, взбираются на площадку старого маяка. Здесь высоко, но ветра почти не чувствуется. Они оставляют под собой веющую низом моряну. По краям площадки торчат остатки металлических конструкций, каких-то приборов для улавливания ветров, может быть, градиента для измерения длины разгона ветра, естественного периода поля ветра, коэффициента порывистости ветра, сдвига ветра, годового хода ветра... Самый загадочный ветер на море — кошачий глаз. Наверху сейчас дует только хилой, и то его можно ощутить, лишь послюнив палец, этот прибор высокой точности.

Никита ложится навзничь на нагретой солнцем площадке и прикрывает глаза, на которых выведено синим «Они устали». «Они» на левом веке, «устали» — на правом. Никита может выворачивать одно веко с «устали» так, что глаз остается открытым и страшным, даже не щурится, так на Волге больше никто не умеет. Был у него один дружбан, с которым они вместе много лет назад дробили огромные валуны — «гости из Скандинавии», принесенные ледником, и бросали на вагонетки щебенку и гравий, так тот Коля тоже умел жутко выворачивать веко, и у него была такая же наколка. Никита и Николай вдвоем на пару развлекали взрывников, мигая татуировкой, один закрывал «усталый» глаз, а другой — глаз «они»: два циклопа, вкативших вагонетку во глубину скандинавских гор, куда не ступала нога авантюриста Пер Гюнта, в одно ухо влезли, нормандское и варяжское, в другое вывалились — скифское. И принялись грызть грунт кайлом, черпать породу, дробить валуны. Дул зимний, пронизывающий до кости ветер. Обжигал усталые глаза. Два молодых великана, плечом к плечу, повернув лица к грандиозной стройке с «они устали», смотрели сквозь свои усталые бельма в темную глубь камня («Камень поддается человеку»), спиной чуяли смерть, нарастающую как грунтовые воды, которые круглосуточно откачивали насосами («Люди сильнее стихии»), а за этой водой стояла другая вода, паводковая, с ледяными заторами, угрожающими перемычкам («Весна на котловане»), а за ней — третья вода, гидромониторов, крушившая твердую породу («Люди твердой породы»). Во время короткого отдыха приносили газеты, одни закручивали табачок в «весну на котловане», другие обматывали ступни в «твердую породу». Когда уровень верхнего бьефа стал медленно расти, много всего ушло под воду, в том числе и те, кому смерть оборвала срок, только кое-где, как мачты потопленных судов, торчали колокольни церквей, со стен которых смотрели раскрытыми глазами в воду Христос-Господь, Казанская Богородица в сорванных ризах и святые со ангелами, пронзая темную воду золотыми лучами, видя и сквозь усталые человеческие глаза, и сквозь духов злобы поднебесных хрустальный город из сапфира и ясписа, на который не ложится пыль.

Никита смотрит на Надю своей усталостью сквозь пальцы темной загорелой руки, и его усталость плавно перетекает в сон. Надя озирает знакомые окрестности. Вдали торчат плавучие и портальные краны грузового порта. Справа — дровяной склад, где можно кататься на круглых литых баланах, только вовремя надо увернуться, чтобы не зашибла потревоженная пирамида бревен. За ним — лесопилка, от нее пахнет несколько иначе, чем от бревен, — внутренним деревом. Дальше хлебные амбары, возле которых все оживляется ближе к осени, когда съезжаются машины с зерном. Слева — док для ремонта и зимовки судов. Здесь еще зимуют земснаряды, катера, один паром, переделанный из парохода «Четвертый» с одинаковой конструкцией носа и кормы, так что он может пришвартовываться к дебаркадеру любой своей частью, ледоколы «Капитан Зарубин», «Капитан Крутов», «Капитан Букаев» и «Комсомолец», участвовавший еще в Сталинградской битве. Еще здесь стоят старые суда, ждут, чтобы из них вырезали кильсоны, парминги, стрингеры, шпангоуты, переборки, турбины, оставив один корпус, чтобы потом сделать в них перестройку.

На «Богатыре», построенном в 1887 году, в каюте первого класса сейчас проживает Никита. Когда «Богатырь» сломают, чтобы переделать его в сухогруз, Никита перейдет на «Волгарь». Пароходов на его век хватит. Зимует Никита в оранжерее, там тоже подрабатывает сторожем. Здесь, в доке, он охраняет суда от грабителей. Хоть с них и вывезена мебель, посуда, книги, одеяла, всегда есть что стащить, например гребной винт, стойки, колосники, канаты, муфты, трубы, угольники. Отсюда, с вышки, все суда как на ладони, и, пока Никита дремлет, Надя несет за него вахту.

Воскресенье — томительный день. Никого вокруг — ни на складе, ни у амбаров. Знакомые ремонтники, водители, техники отдыхают. Надя дует Никите на глаз «устали».

Никита перестает сопеть. «Чего тебе?» — «Акватория на горизонте покрылась судами», — отвечает Надя. «Ну и пусть себе». Надя дует изо всех сил. Никита открывает один глаз и грозно смотрит им на Надю: «Читать умеешь?» — и снова закрывает глаз. «Ну Никита!» — «Ох, надоела ты мне!» — «Никита — ну!» — требовательно говорит Надя. «Ладно». Никита садится. «Возьми мой морской бинокль». Надя приставляет к глазам кулаки с отверстиями для глаз. «Резкость навела?» Надя кивает. «Ладно, чего там?» — «Нет, не ладно! Спрашивай как надо!» Никита сокрушенно вздыхает. «А скажи-ка мне, моторист-рулевой...» — медовым голосом подсказывает Надя. «А скажи-ка мне, моторист-рулевой Надежда, что это там в тридцати градусах по курсу?» — «Колесный двухпалубник, — рапортует Надя, — путь следования от Рыбинска до Калинина. Вышел из шлюза. От буя номер три пойдет курсом на триста двенадцать градусов». — «А это кто только что отшлюзовался?» — «Товарный заднеколесник, построен буксиром в восемьсот шестьдесят девятом году, перестроен на двухпалубник в девятьсот третьем». — «Куда идет?» — «От буя девять курсом двести семьдесят градусов, а там пройдет еще два буя и придет в Брейтово». — «А там?» — «Легкое не спрашивай. Винтовой пароход. Идет пока на маяк «Зональный». — «Как называется?» — «Михаил Фрунзе», бывший «Князь Михаил Тверской». — «Откуда знаешь, ты ж читать не умеешь?» — «Идет по расписанию», — отрывисто говорит Надя. «А скажи-ка, матрос Надежда, в котором часу теплоход «Дунай» пристанет к Переборам? К Кинешме? Сколько минут длится стоянка в Романовской?..» Надя отвечает: «К Переборам судно пришвартуется в двадцать два тридцать, в Кинешме будет после часа ночи, стоянка в Романовской ровно тридцать минут!»

Последнее время ей все кому не лень напоминают, что она не умеет читать, видно бабушка подучила. А сама азбуку купила: «Смотри, Дежа, какой арбуз на картинке, не пойму, камышинский или астраханский... Какая это буква за ним прячется?» Надя свирепеет, когда с ней так разговаривают. Восьми букв, застилающих Никите белый свет, с нее пока довольно.

«А скажи-ка, матрос-рулевой, кто это тянется к шлюзу?» — «Двухпалубник «Спартак», бывшая «Великая княжна Татиана Николаевна». — «Тогда скажи мне, почему на реке так много было князей?» — «Потому что их прогнали в семнадцатом году». — «Это я знаю, я интересуюсь, почему они все ходили по нашему плесу... Не в Астрахань, например?» — «Потому что на нашем среднем плесе до революции жили одни князья. А на верхнем плесе — от Твери до Рыбинска — кучковались композиторы, «Могучая кучка» назывались. И все суда на этом плесе назывались ихними именами. В те времена пианин было раз-два и обчелся, не то что сейчас — на каждом линейном теплоходе, вот они и жили кучно вокруг Рыбинска и Твери, где было по пианину. Как кто захочет сочинить симфонию, садится в барку и плывет либо в Рыбинск, либо в Тверь. Говорили, что у композиторов свое расписание было: в среду, допустим, сочиняет симфонию Чайковский, а в субботу — Глинка. А от Нижнего до Астрахани в те времена плавали «Лермонтов», «Пушкин» и другие писатели. Там они и жили, поближе к Кавказу, потому что на Кавказе они все дрались на дуэли — и Лермонтов, и Дантес, и Тургенев тоже дрался. И все они — и композиторы, и писатели — ездили к князьям на наш средний плес на балы, потому что у них в Рыбинске было свое княжеское пианино, только один не ездил, самый главный писатель Горький, к нему эти князья сами ездили, пока их всех не выселили с нашего плеса. Они, говорят, много кладов зарыли в Мологе, и как Мологу потопили, сундуки стали всплывать, а там все червонцы да бриллиантовые короны...»

В городе полным-полно очкариков, потому что все они учат буквы по азбуке — буквы, вырастающие из книжных арбузов и пионерских горнов. Зачем заниматься этими глупостями, если есть большие золоченые буквы на пароходах и спасательных кругах и еще больше — на цветочных панорамах...

Проплывая от городской пристани на «Памяти тов. Маркина», бывшем «Князе Багратионе», до грузового порта вдоль всей набережной, Надя заискивающе говорит матросу Славе, который драит тряпкой с зубным порошком золотые буквы «Маркина»: «Хочешь, скажу, что там написано?» Надутый Слава не отвечает, и Надя говорит: «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ, ТОВАРИЩИ!» Она сама с бабушкой высаживала из контейнеров красную резеду в почву, дробила крупные комья земли, стараясь оставлять положенное пространство между стеблями, чтобы головки цветов издали сливались в большую букву. Корнями цветочные слова уходят в рыхлую, хорошо дренированную землю, резеда переплетается с геранью, а может, еще и с петунией, только петуния, как ноготки и бархатцы, раскрывается в девять часов утра, а пароходы пристают раньше. Пассажиры ушли на берег, вблизи им не прочитать бабушкино приветствие. Буквы «пишутся» крокусом, циннией, фиалкой рогатой, темно-розовой бегонией, низким ирисом, а анютины глазки недавно запретили, потому что они не красного цвета — бабушка пересаживала «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» Эту тонкую работу надо проводить рано утром, когда горизонт над Волгой багров и ал, как доротеантус, а в полях раскрывается желтый козлобородник, за ним — голубой цикорий, мак, одуванчик и осот. Как только солнечные лучи охватят поверхность воды туманной золотистой сеткой, откроется маргаритка — «око дня» и шиповник. Между шестью и семью часами раскроется лен и полевая гвоздика, водяная лилия и вьюнок.

Проплыли мимо «КОММУНИЗМ — ЭТО МОЛОДОСТЬ МИРА И ЕГО ВОЗВОДИТЬ МОЛОДЫМ» из красного кореопсиса. Прежде там было написано циннией «ДВАДЦАТЫЙ ПАРТСЪЕЗД», но потом сквозь циннии проступил кореопсис, как сквозь золотого Багратиона золотой комиссар Маркин. Между Маркиным и КОММУНИЗМОМ потерянно идет девушка в белом платье, к ней сегодня не отпустили Славу, заставив его драить буквы. «Ты бы помахал ей рукой», — осторожно советует Надя. «Всем не намахаешься. Их у меня много, девушек этих, — хвастается он. — А ты куда путь держишь?» — «К шлюзу, у меня там соседка Нина работает на пульте, поворачивает ключи и говорит по радиотелефону: «Даю ворота!» Со шлюза меня снимет туристический «Дунай», там доктор мой хороший знакомый, Лазарь Леонидович», — отвечает Надя. «И тебе не страшно одной путешествовать?» — «А чего бояться?» — «Мало ли», — туманно отвечает Слава. «Нет, не страшно, у меня тут все друзья, аж до Астрахани...» — «У тебя — друзья, у меня — подруги, — снова туманно отвечает Слава. — Как только тебя родители одну пускают!» — «Они у меня на задании, — помолчав, отвечает Надя. — В ненашей стране задание». Перегнувшись через борт, Надя смотрит на золотую надпись. У цветочных слов есть корни, но они тоже держатся не слишком долго, как и золотые. «Багратиона» уволили с борта вместе с его начальником «Кутузовым», который стал «Красноармейцем». По Волге, кроме «Памяти тов. Маркина», плавает еще одна память — «Памяти тов. Азина», которая прежде была «Великим князем Александром Михайловичем».

Надя уже заметила — чем гуще у человека борода, тем он молчаливее. Зимний рыбак должен быть молчалив, иначе от разговора у него на бороде налипают сосульки. Олег-москвич — зимний рыбак, и Карпов — зимний. Олег всю ночь помалкивает над лункой, а Карпов молчать не может, любит учить. Надя и сама не прочь поучить человека. Она говорит: «Олег молчит, чтобы не замерзла борода». Карпов смачно хмыкает от Надиной глупости, даже с каким-то сладострастным подвыванием. «При чем тут борода! У меня тоже борода! Подумай, садовая твоя голова, ему что — борода в рот, что ли, лезет? Не потому Олег твой молчит». В голосе Карпова слышится ядовитый укор. «Ну что, сообразила, почему он молчит?» Наде надоело. Она сползает с саней и, не оглядываясь, идет прочь. Карпов кричит: «Ты чего, чего!» Надя останавливается, издали строго говорит Карпову: «К свиньям. Быстро говори, почему Олег молчит!» — «Так он же щуку ловит!..» — радостно выпаливает Карпов. Надя молча возвращается, залезает обратно в сани. Карпов со всех сторон подтыкает ее спальниками. «И что щука?» — надменно спрашивает Надя. «Щука — тварь осторожная, она подо льдом хорошо слышит. Ее ловят, когда лед покрыт снегом, и ходят по нему тихо-тихо». — «Эй, ты меня разыгрываешь? Снег-то скрипит...» Карпов на мгновение смешался. «Ничего не скрипит, он же влажный...» Надя пожимает плечами: болтун.

Олег молча делает лунки, одну в пяти-шести метрах от другой, острые края обрабатывает пешней, удаляет из воды ледяную крошку, чтобы блесна могла уйти в воду. Места ловли он определяет по весеннему паводку во время сброса воды, когда понижается ее уровень и рельеф дна можно изучить длинной леской, намотанной на инерционную катушку. Выбирает ориентиры на берегу и от них ведет отсчет, занося на самодельную карту уступы, бровки, ямки и коряжины, где щука подкарауливает свою жертву. Олег даже не объясняет Наде, как надо правильно держать удильник — отрезок дюралевой трубки, насаженный на ручку из пробки. Надя поглядывает на Олега и старается повторять его движения. Зафиксировав леску на конце удильника, Олег слегка приподымает от дна блесну и делает взмах кистью, затем быстро опускает кончик удильника. А иногда кладет блесну на дно и, слегка пошевелив ею, ведет ее кверху, коротко встряхивая. Ощутив поклевку, Надя почтительно спрашивает: «Подсекать?» — «Поводи», — коротко отзывается Олег. Надя сдает и водит удочкой, пока не утомит рыбу. Самое главное — завести голову щуки в лунку. У Олега это легко получается, а у Нади хищница становится поперек лунки, и, чтобы развернуть ее, опять надо звать Олега, а она уже свой лимит вопросов, как говорит Олег, исчерпала... Сколько Надя ни вытащит щучек, он ни разу не похвалит ее, а бабушке потом скажет: «Трещала всю рыбалку». А Карпов хвалит ее за каждую малую плотвичку.

В маленьком бараке, в котором когда-то поселились четыре семьи из Мологи, теперь проживают четыре человека: Надя с бабушкой Паней, одинокий Карпов и Нина со шлюза, у которой сын уехал в Сибирь. Жизнь теперешних обитателей барака почти безбытна, они существуют все время налегке, как будто накануне очередного переселения. И то сказать, Волга с каждой весной все ближе подходит к заборчику палисада, полного мологской сирени. Двери комнат нараспашку, мебель все та же, перевезенная на плотах, готовят только по большим праздникам, питаются всухомятку, как придется. В коридорчике стоит только обувь, велосипед Карпова, шкаф, куда складывают старые газеты и где лежит металлическая коробочка из-под зубного порошка с отверстиями в крышке, завернутая во влажную холщовую тряпку. Там на промытой в холодной воде чайной заварке хранится мотыль. За шкафом — две удочки в собранном виде, Карпова и Нади. Карповский удильник покороче, у Нади — длиннее, с хлыстиком из целлулоида, с легким поплавком из сердцевины репейника, кивком из куска граммофонной пластинки, белой мормышкой с бусинами и прозрачной леской.

Когда наступают длительные пасмурные оттепели с мокрым снегом или дождем, Надя с Карповым собираются на плотву. На Рыбинском водохранилище плотва гораздо крупнее, чем, к примеру, на Рузском, говорит Карпов, просверливая лунку. Потому что она питается дрейссеной, мелкой ракушкой, которая распространилась сюда от устья Волги. Надя запускает руку в полушубок, где лежит мыльница с мотылем, разбирает рыбацкий ящик. «А мы еще водичку пустим!» — приговаривает Карпов, просверливая пробные лунки — ищет лунку на границе мутной и прозрачной воды, такое место самое уловистое.

Надя ставит возле облюбованной ею лунки раскладной стульчик, насаживает на крючок кисть рубиновых мотылей и опускает их под лед. «Пусть мормышка достанет до дна, сразу не шевели», — издали напутствует Карпов, высверливая еще и еще одну лунку. «Знаю я». — «Качни из стороны в сторону». — «Знаю». — «Хорошее место нашли», — радуется Карпов. У нее вздрогнул кивок. Карпов тут же кладет свой удильник и присаживается перед Надиной лункой на корточки. «Это она трогает наживку, только трогает, — завороженно шепчет Карпов. — Ну, подсекай! Теперь вываживай!» Ловля пошла и у Нади, и у Карпова, и у Олега. Снег валит на подпрыгивающую и засыпающую плотву. В лунке — снежная каша, слегка пахнет черемухой.

Подошел охотник Витя, держа за уши подстреленного на островах зайца. Длинный, грязноватый, окровавленный заяц похож на печальную куклу Пьеро в несвежем костюме. Весь какой-то смутный, неживой, хотя и не полностью еще погрузившийся в смерть, ветер шевелит пегую шкурку как-то отдельно от зайца, значит, он совсем умер. И рыба под снегом смутная, медленно загружается сном, мерзлой слякотью. Карпов хвалит Надю перед Витей, какая она смышленая, ловкая и терпеливая, но Надя слушает вполуха. Витя — смутный, не из ее жизни, раз в год пересечет лед и исчезает до следующей ловли с длинным смутным зайцем, которого держит, как живого, за уши. Еще одна рыбка забилась на льду, а Витя уже тает в тумане с двумя подлещиками, которых подарил ему Карпов. Надя знает, это примета такая: как только Витя растает в тумане, клевать перестанет, хоть откупайся от него подлещиком, хоть нет, как будто за ним, за его печальным зайцем уходит любопытная рыба.

Надя сидит над лункой, смотрит в дремотную воду и представляет бабушку, бродившую когда-то подо льдом, как вдова по мертвому полю боя. Что можно увидеть из ледяного оконца? Торговую площадь с Богоявленским собором, длинным зданием ломбарда, пожарную каланчу, построенную по проекту губернского архитектора — брата писателя Достоевского? Детский приют на Череповецкой улице? Кладбище у Всехсвятской церкви, утопающее в сирени и черемухе? Старый бульвар? Плотва идет по пересечению Петербургско-Унковской улицы и Воскресенского переулка, где справа — кинематограф, слева, вдали — Бахиревская богадельня, старинные дома из кирпича и дерева — купеческие и мещанские, дубовые рощи, заливные луга, золотые песчаные пляжи, белая пристань с мостками, к которой причалил небольшой свежеосмоленный баркас... Несколько человек торопливо выпрыгивают на пристань. Впереди всех — Надин дед-геолог, загорелый, похожий на древнего грека с небольшой курчавой бородой и насмешливыми глазами, в пенсне на черном шнурке, в белом кителе, парусиновой фуражке и с тростью в руке, за ним — несколько крупных чинов «Волгостроя» в военной форме без знаков отличия (летучий эскадрон НКВД), за ними — двое местных коммунистов. Двумя днями раньше был окончательно отвергнут Калязинско-Мышкинский вариант, по которому водохранилище должно было располагаться в долине Волги, без широкого ее разлива, но в погоне за высокой проектной мощностью решено было окончательно вернуться к Рыбинскому варианту. Взятые в этих местах пробы, в которых попадались остатки земноводных стегоцефалов, рачков и шишек плеуромеи с сохранившимися спорами, свидетельствовали о том, что много миллионов лет назад горообразующие процессы на Урале приподняли дно моря в этих широтах, и оно расчленилось на отдельные лагуны, осушенные жарким солнцем, вследствие чего на дне отложились различные соли, пестроцветные глины, пески и мегрели, а на суше выросли древовидные папоротники, хвощи и плауны. В четвертичный период с гор Скандинавии поползли ледники, и один из них прошел в этих краях, вспахав отложения мелового и юрского периодов. Когда начался цикл потепления, вода из-под тающего льда породила блуждающие реки, проложившие путь в древнейшую впадину Мологско-Шекснинского междуречья, и постепенно заполнили ее водой, а к ней много веков спустя продвинулась еще одна речка, тысячелетиями углублявшая свое русло, — Волга...

Все эти древние дела пылились в институте геологии и никого не интересовали до тех пор, пока не пришла идея увязать их с делами заключенных, которых протекавшие в стране процессы, под стать горообразующим, вынесли в великом множестве, чтобы по чистой воде могли гордо проплывать, глядя на нас из-под очков спасательных кругов, пароходы-человеки, пароходы-писатели, пароходы-композиторы. Город, по которому проходила маленькая процессия во главе с Петром Евгеньевичем, был старинный, чистый, здоровый, весь в черемухе и сирени, в нем никогда не бывало ни чумы, ни холеры, единственная его вина заключалась в том, что он стоял на пути столицы, не позволяя ей сделаться портом пяти морей. Город располагался вокруг двух каменных соборов, четырех церквей и женского монастыря на окраине, выстроившихся на одной линии, повторявшей береговую. Взгляд дедушки неузнавающе скользит по лицу идущей навстречу ему бабушки, он еще не знает (и никогда не узнает), что у него с этой случайно встреченной на улочках Мологи простой женщиной в ситцевом платочке спустя много лет родится общая внучка Надя. Свежий ветер с Волги обдувает загорелое лицо деда, высадившегося на эту землю, чтобы затопить и ее, — затопить родину бабушки! — он шагает по дну водохранилища сквозь невидимую воду (кислорода в его баллонах всего на пять лет). Они все шли по дну, и ученые, и инженеры, и волгостроевцы, и местные коммунисты, и бабушка Паня, спешащая по тротуару на работу и принужденная посторониться, прижавшись спиной к забору, чтобы пропустить эту группу оживленно жестикулирующих людей в защитных гимнастерках и форменных кителях — с разными сроками кислорода за спиной, как 33 богатыря, разрывающих величавую ткань воды земснарядами, бой-бабами, тракторами, цеплявшими помеченные меловыми варфоломеевскими крестами 220 домов, подлежавших сносу. Остальные 460, помеченные, возможно, ноликами, предлагалось жителям разобрать и перевезти на новое место, а кто не согласен, пусть продает свои дома «Волгострою» и ищет себе жилье где хочет. Оставалось еще 32 человека одиноких и старых, приковывавших себя к домам, которые требовали, чтобы их утопили вместе с городом, но этих старых и одиноких силой отвязывали и развозили по инвалидным домам.

Жалко было город, упоминавшийся в летописи аж с 1149 года; но исчезнувшие с дневной поверхности хвощи и рептилии с дельфиньими головами и рыбьими хвостами упоминались в геологической летописи земли еще с каменноугольного периода, а что касается воды, то она упоминалась еще с пятого дня творения... Вот о чем думал Надин дед, который, дыша жабрами, шел по дну сообщающихся сосудов пяти морей. Одно только смущало его: расчеты некоторых ученых показывали, что вода станет над городом чуть выше человеческого роста, на такой глубине топят слепых котят, а не древние города... Но проектировщиков, представивших комиссии по строительству рабочие проекты, Надиному деду отыскать не удалось, они, как хвощи, сквозь землю провалились; другие же ученые-гидрологи предсказывали более глубокую воду, под которую уйдет даже высокая колокольня села Роя. Когда вода разлилась, она долго клокотала и кипела, бешено била волной в берега, смывая с них постройки, но глубины в ней не было. Воздух долго выходил из города и окрестных сел, вода все пузырилась и пузырилась, хотя по календарю давно пора было констатировать смерть двухметроворостую.

Бабушка Паня и мама Шура состояли в регулярной переписке. Шура писала свекрови о хорошей, дружной жизни с ее сыном Анатолием и вяло, крупным почерком интересовалась дочкой Надей: не болеет и не шалит ли. Зато когда она начинала писать о маленьком сыне, почерк ее делался стремительным и каллиграфическим: она писала о том, как он, встав на цыпочки, помогает ей крутить ручку мясорубки, как сосредоточенно открывает и закрывает дверь, прислушиваясь к ее скрипу, как он кочует следом за матерью из класса в класс и всегда сидит на задней парте тихо, как мышь, обрисовывая на листе бумаги свою руку, как на его ладонь садятся во дворе прикормленные синицы, и Герман не шелохнется, пока птичка не склюет все зерна и не вспорхнет с руки. Бабушка передавала привет сыну и внуку и исподволь заводила рассказ о Наде. Прежним округлым почерком она писала о доброй, тихой, послушной девочке, которая день-деньской возится с цветами в палисаде и шьет куклам платья, но потом вдруг почерк ее убыстрялся и делался почти неразборчивым, когда бабушка описывала страшный шторм, разыгравшийся на море, и Надю на плавучем острове, куда она сбежала от всех, в том числе и от бабушки, и где провела несколько дней, ночуя под опрокинутой лодкой, пока ее не заметили с плавучей метеостанции и не сняли с острова, как Надя помогала биологам кольцевать рыб и больше всех закольцевала, как она плавает под водой, словно рыба, как обгорает на солнце и волжском ветру. Шура спрашивала, умеет ли Надя читать, а в ответ получила фотографию стриженной под горшок крепенькой девочки с книжкой в руке, сидящей в беседке с затейливой надписью «Петровский парк». Отпечаток руки Германа, который вкладывали бабушке в каждое письмо, как будто медленно увеличивался в размерах, что было неудивительно — мальчик рос, как вдруг в одном из писем Шура сообщила, что собирается скоро забрать Надю, которую надо готовить к школе. Все чаще Шура писала о том, что пора Наде вернуться в семью, а бабушка все чаще роняла в палисаде лейку, которая сделалась неподъемной, шланг с водой выскальзывал из ее рук, бумажные мешки с удобрениями она забывала отнести под крышу оранжереи и их размачивал дождь, и наконец она выложила Наде всю правду. Надя уселась за азбуку, а спустя несколько дней уже смогла написать родителям письмо о том, что отсюда она никуда не поедет, а если отец за ней вздумает приехать, то она спрячется так, что никто ее не найдет.

Вода отсекает звуки, далекие и близкие, и кажется тихой, как растение. Но внутри нее клокочет яростная жизнь, неистовый воздух рвется из потайных карманов воды, потому что внизу разлагается торф, выделяя легкий метан, скапливающийся под торфяной залежью. И однажды пласт земли, как связка воздушных шаров, отрывается от дна водохранилища и всплывает на дневную поверхность вместе с бледными, безжизненными, как будто нацарапанными иглой на стекле, скелетами бывших деревьев, восставших со дна, — и рождается остров, овеваемый ветром, несущим семена осоки и душицы, рогоза и тростника, которые, поселившись на нем, приживаются, пускают корешки, создают мощную корневую систему, прошивая насквозь торфяную подушку острова. Проходит несколько лет — на плавучем острове, где совсем недавно жители окрестных сел собирали хворост и клюкву, приставая к нему на лодках, поднялась березовая и осиновая роща, кромка его поросла мощными кустами тальника. Волны то гонят остров в открытое море, то прибивают к берегу. Он блуждает по воде, как отвязанная лодка, и если вдруг подойдет к плотине, на ней бьют тревогу, вызывают пожарные машины, которые пытаются разрезать остров пущенной из брандспойта струей воды.

На один из таких островов однажды высадилась Надя, пристав к нему на лодке. Остров был совсем невелик — шагов пятьдесят в длину, в поперечнике и того меньше. Весь день она ловила с берега рыбу, потом достраивала шалаш, сложенный неведомыми рыбарями из хвороста, тростника и высушенных на солнце водорослей, варила на костре уху из пойманной рыбы. Послушный дуновению легкого хилка, остров едва заметно дрейфовал в сторону устья Согожи. В корнях ближайшей березы Надя вырыла яму и сложила в нее весь свой запас картошки, моркови и сухарей, превратив ее в погреб. Вечером улеглась спать в шалаше, подстелив под себя плотную войлочную попону, укрывшись ватником.

На второй день пребывания на острове с северо-запада задул настойчивый ветер. Чайки всполошенно закружились над морем, сложив в вираже сломленные под острым углом крылья, что означало надвигающийся шторм. Ослепительно-белые облака, по краям обведенные чернью, вспучились, выбросив дымные космы по течению ветра, и на горизонте слились с морем. В полдень наступили призрачно-пепельные сумерки, мертвенный свет сочился из-за низких свинцовых туч, по морю пошли темно-серые волны с пенными барашками. Чайки, словно поглощенные воздухом, исчезли, только где-то далеко над морем еще мелькали белоснежные крылья и оттуда доносился вой, перемешанный с дикарским хохотом. Потом все стихло, даже шелест берез пресекся, и трава, по гривам которой еще недавно рыскал ветер, выпрямилась. Послышался монотонный и сдавленный гул из глубины моря, по небу с тихим треском пролегли огненные русла, летучие трезубцы, опрокинутые ветвями вниз деревья из расплавленного серебра, и в судорогах слепящего света Надя увидела, как с середины моря медленно и величаво идут на остров волны с изогнутыми гребнями...

С воинственным криком Надя прыгнула в воду, упершись в борт головой, руками перевалила лодку через край сплавины, но дыхание волны уже настигало ее, и она, бросившись плашмя на лодку, слилась с ее пахнущей смолой обшивкой. Волна накрыла Надю с головой. Вторая волна ударила сильнее, перелившись через лодку, как всадник через седло. Послышался треск деревянного борта. Надя ухватилась за нос лодки и сумела дотянуть ее до шалаша. Третья волна лишь огрела ей ноги. В судорожном свете молний она успела увидеть, что на восточной оконечности острова вода лишь слегка бурлит, тогда как в западный край волна ударяет с такой силой, что в море один за другим уносит куски сплавины с клюквенником... Узловатые, со сломанными углами молнии плясали в небе. В их мигающем свете было видно, как березы и осины раздувают свои кроны, словно, паруса, а то и машут ими отчаянно, как сигнальными флагами. Гул грома не прекращался, как будто тяжелые шаги ударяли в жестяное небо. Сорвались первые тяжелые капли дождя. Надя метнулась в шалаш и, лишь укрывшись в нем, осмелилась оглянуться на море. Вдали короткими вспышками мелькали огни бакенов, пляшущих на волнах, будто сошедшие с ума шахматные пешки. Остров уносило от них все дальше и дальше. Надя нащупала фонарик и посветила им в вынутую из планшета карту.

Крупные дождевые капли, сочившиеся сквозь наваленный на крышу шалаша сушняк, застучали по рвущейся на сгибах карте Рыбинского водохранилища, уже изрядно подмоченной со стороны Вологодской области, накрывая огромные площади лесов, обозначенные двумя деревцами на зеленом поле, садов, представленные рядами черных точек, прерывистые линии просек, оранжевые черточки автомагистралей, пунктир полевых и лесных дорог, щеточки узкоколеек, города и веси... По карте от Мышкина ползла живая зеленая гусеница, держась голубой нитки Волги, нацеливаясь на остров Святовский Мох, который обычно то появляется на поверхности, то уходит на глубину, словно град Китеж. Надя взяла сучок и трусливо смахнула гусеницу в дальний угол шалаша — выбрасывать ее под дождь все же пожалела. Потом опять углубилась в карту. В границах голубых линий, отмечающих перепады глубин, ясно проступало древнее русло Волги, стелившейся по дну водохранилища, превратившейся в призрак, глубоко просвечивающий сквозь новую широкую воду. Бледные линии причудливо петляли вокруг затопленной церкви Вольская, вокруг развалин храмов Всехсвятское, Покровское, Пчелье, Наволок, почти повторяя очертания зоны всплывшего торфяника в районе заповедника, где иногда, дождавшись перелета стаи, постреливал уток браконьер Никита...

Бабушка рассказывала Наде, как по дну Волги когда-то давным-давно проложили толстую чугунную цепь, по которой от Твери до Рыбинска бегали пароходы туерного типа, принадлежавшие «Волжско-Тверскому пароходству по цепи». Полтора десятка туеров ходили по ней, как кот ученый, и днем и ночью... Цепь с грохотом и лязгом поднималась с носа пароходной машиной, проходила через барабан со звездчатыми шестернями, а потом опускалась с кормы на дно реки. Для расхождения со встречным туером звено цепи расклепывалось или обрубалось, суда расходились, и пароходный кузнец в промасленных перчатках снова сковывал цепь. Эта гигантская цепь длиной в 370 километров, проложенная по руслу Волги, стоила один миллион рублей, тогда как стоимость туеров и прочего оборудования не превышала семисот тысяч. К началу века туерное пароходство «По цепи» распалось, и миллионная цепь была поднята со дна, но не вся. Обрывки этой цепи, образовавшей русло в русле, похожее на след животного, когда-то ползавшего по древнему ложу Волги, осели на дне, зацепились за подводные камни, поросли водорослями, как заглохшая колея травой. Иногда рыбаки поднимали со дна остатки этой цепи, как свидетельства богатырского прошлого Руси. Чугунные звенья вместо грузил прилаживали к снастям, вешали рядом с подковами на воротах дома, обточенные умельцами, словно браслеты, носили на кисти левой руки. Такой браслет в юности имелся у Никиты. На нем было выточено: «По цепи». Народ не спешил расставаться со своими цепями. Рыбак, имеющий браслет, всегда мог рассчитывать на помощь своих собратьев по ремеслу, скованных, как цепью, рыбацкой дружбой.

Надя пыталась по карте определить, в какой точке моря ее застиг шторм. День она плыла при хилке и рассчитывала, что, если ветер не переменится, ее снесет в устье Согожи. Но хилок сменился на луговой и погнал сплавину в окрестности реки Сити — так она решила, увидев по правому берегу-борту своего плывущего острова Наволокские развалины. И вот тут между зоной торфяников и акваторией порта Брейтово ее настиг шторм... Если после шторма задует моряна — тогда остров внесет в Мологу, где по всему побережью развешаны на деревьях большие скворешники для гоголя и лутка. Хуже, если задует южак, — тогда она снова окажется на середине моря...

Струи дождя прорвали покров шалаша. Надя стряхнула с карты целое море и затолкала ее в планшет. В зыбунах неподалеку страшно бурлила вода. Опрокинув лодку, Надя заползла под нее, завернулась в попону и сухой ватник и, поджав колени к подбородку, медленно согреваясь, затихла. Сквозь сон шел дождь, пополняя запасы воды подземных и подводных рек, до которых Наде не было дела, зато сквозь дождь она непрерывно думала о том, что предстоит сделать после того, как море уляжется: проверить треснувший после удара о притопленное бревно борт лодки, достать из вырытого в корнях березы погреба запас картошки, моркови, сухарей и просушить его на солнышке, проверить спички в жестянке из-под мармелада, высушить одежду. Бабушка наверняка уже волнуется... Надя сказала ей, что порыбалит неподалеку от Перебор в компании других рыбаков, а вон как получилось...

Проснувшись, Надя приподняла борт лодки, словно край одеяла, и выглянула наружу. Гладь моря искрилась пляшущими светляками. Алое солнце в дымке предвещало отличный день. Она выбралась из-под лодки. Вчерашним штормом весь клюквенник оторвало от острова и унесло в море. На новом краю сплавины расположилась пара журавлей — самочка спокойно чистила свое оперение, а самец расхаживал вокруг нее, изогнув шею, полураспустив крылья и развернув веером куцый хвост.

Надя забросила в воду леску с крючками, насадив на нее наживку из манных катышей. Поймав пару ряпушек, разожгла сушняк и, надев рыбу на прутик, принялась обжаривать ее на костре. Вырыла из земли свой провиант, перекусила рыбой и размокшими сухарями с морковью. С нескольких уцелевших кустиков клюквы собрала ягоду, раздавила ее в кружке и зачерпнула воды. Поев, сняла с себя одежду и развесила сушиться, потом осмотрела борт лодки, обнаружила в нем заметную пробоину. Попыталась ее заделать, но безуспешно. Нужны были гвозди, молоток, куски фанеры и резины для наведения заплат. Оставалось надеяться на помощь рыбаков, которые, конечно, ее уже хватились и ищут.

Днем Надя гуляла по острову, вдоль берега которого уже успела протоптать тропинку, собирала букетики из колокольчиков и крохотных диких ярко-желтых лилий. Нашла несколько подберезовиков, половина из них оказалась червивыми.

Вечером, нарубив в лодку березовых веток, улеглась в нее спать. По ясному небу, как по тихой воде, проходили огни Большой и Малой Медведицы, Дракона, звезды Волопаса и Льва, и в дымке Млечного Пути светилась Кассиопея и Капелла. Вдали по тихой воде шли суда с мачтовыми огнями. Два огня, один над другим, — проплыл буксировщик, тянущий баржу. Два белых огня и выше красный — прошла баржа с нефтью. Три белых огня треугольником — баржа, которую толкает пароход...

Утром Надя наконец определяет свое местонахождение по земснаряду, работающему в Югском заливе, и по метеорологической станции на отлогом берегу рядом с развалинами бывшей Мологской тюрьмы...

Она опускается на колени и, свесив голову с крутой кромки плавучего острова, похожей на край ивовой корзины, видит распаханные водой монастырские коридоры, по которым, как связка ключей, вдруг промелькнет рыба, затянутые илом карусели, засыпанные битым кирпичом фундаменты домов, неровно обрезанный лес пней, распластанную под водой далекую жизнь. Сквозь прозрачную воду были видны замшелые камни, посыпанные песком аллеи, почерневшие кресты монастырского кладбища, белокрылые ангелы, обглоданные водой ветви акации, обвитые осыпанным зернами воздуха лягушатником и ежеголовником...

Во дни Великого Переселения библейское равенство меж мертвыми было нарушено: схороненные на кладбищах Мологи и соседних деревень были поделены на покойников «живых» и «мертвых». Мертвецы, имевшие родственников, которые могли выкопать гробы и перевезти их на высокий берег Волги, оказались словно бы не вполне мертвыми, став частью имущества живых. О них еще помнили: память живых как погребальные пелены обвила кости сухия, переложенные в новые домовины из дуба и сосны. Живые резво работали лопатами, спасая своих мертвых от подступающей воды, — до чужих мертвых им дела не было. Обветшавшие, изъеденные плесенью гробы извлекали из ям на веревках, плоскогубцы тупились о мертвые гвозди. Переселенцы оставляли крепкие шифоньеры, старые сундуки, в которых когда-то хранилось девическое приданое, посуду и прочий скарб, но кости отцов и дедов, перемешанные с землею, вынимали из могил вместе с истлевшими кусками парчи и венчиками, слипшимися с лобной костью, аккуратно укладывали в новые домовины. Отслужив литию, штабелем наваливали гробы на лодки, обвязав сверху веревкой. И вот лодки с незабвенными пускались в еще один свой последний путь по воде, по руслу древней скифской реки — Великой Рахи, над которой уже реяла прохлада новой высокой воды, в будущем обязанной избавить суда от мелей и волока. А всеми позабытые мертвые-мертвые, не имевшие родни, оставались лежать в родной земле, которая на картах будущего уже была залита водами водохранилища вместе с крестами в изножье и деревьями в изголовье, высаженными после сороковин, плакучими ивами, липами, черемухой... Их поросшие мхом надгробия погружались все глубже в пучину забвения. Когда строители перекрыли последние отверстия в Рыбинской плотине и древняя Волга вместе со своими притоками ушла под воду и стала подводной рекой, несколько гробов, как буи, вырвались на поверхность воды и долго метались по волнам, отыскивая старое русло. Другие удержала земля, или тяжелый гранит, или дерево в последнем объятии обвило гроб своими корнями...

Опустив глаза, смотреть и смотреть вниз, пока они не устанут. Это единственное, что Надя может сделать для земли, ставшей дном: пока они не устали, смотреть и смотреть, как волна перелистывает истлевающие на глазах страницы книги с буквами, цепляющимися за дно, словно якоря. Глаза погружаются на такую глубину, что их не удерживает схваченная дикорастущей корневой системой память, из-под которой всплывают полустертые впечатления. Какая-то крылатая роза с сердцевиной, битком набитой дворцами, ангелами, водопадами. Она медленно раскрывается, и по ней, как тени, перебегают лица. Под лепестками разворачивается лесная чаща с древовидными папоротниками и гигантскими стрекозами, несущими грозные жала, болотные огоньки на цыпочках перебегают пространство, может, это Всехсвятский маяк покачивается на волнах, может, огоньки плавучей метеостанции. Сквозь розу проходит ось Вселенной с разлитыми по листьям мирами, на них, как на плотах с имуществом бабушки, сплавляется всякая всячина: могилы предков, венчальные свечи, голубиные гнезда, фотографии мужчин в рыбацких фартуках, тянущих сети, окованный медью ларь и книга, которую Надя однажды видела в руках матери... Знания в ней преподаны через букву, одна цела, другая закатилась во тьму, как притопленный бакен, бумажная плесень встает, как зарево, над каждой страницей, слова перебрасываются знакомыми буквами, как цветы семенами с соседних куртин. Книга, размокшая во всемирном потопе, раскрывается на трех местах. Страницы слиплись и превратились в волнообразные пласты какой-то неведомой породы. Из-под панцирных створок вдруг блеснет краткое сказание о принце, ходившем по ночам на могилу героя и высаживающем на ней маргаритки, каком-то одноглазом, который вырвал свой глаз и отбросил его, чтобы войти в жизнь, о рыбаке, забрасывающем свою уду до семижды семи раз, о светлом мученике, нагом и больном, сидящем в темнице. Тьма разлившейся воды обрамляла эту историю. Принц, мученик и рыбак — все они перекликались друг с другом, как дозорные с ночных башен, дозревая в воде, пропускающей через просторные звенья своих невидимых цепей летописи, города, пепелища рыбацких костров, памятник Бурлаку на набережной, затянутую снежным крошевом ледовую лунку, все текли по течению реки к громадному монументу — застывшей на стрелке женщине-Волге в каменном платье, из складок которого вылетал буревестник и, держа каменное крыло по ветру, летел на закат.

5

НЕПОДВИЖНОСТЬ ДЕРЕВЬЕВ В СУМЕРКАХ. Шура в молодости никогда не писала писем и не получала их, поэтому она не представляла себе истинных масштабов параллельного потока жизни, заряженного энергией разлуки — в деревню письма приходили редко, но когда (в год рождения Нади) по соседству с Белой Россошью в рекордно короткие сроки вырос небольшой ПГТ и туберкулезный санаторий на берегу реки, открытки и письма стали долетать сюда большими стаями, и тогда Шура вспомнила о самодельных абажурах, вазах и шкатулках из почтовых открыток, какие она видела сразу после войны в изголодавшейся по домашнему уюту Москве...

Это было наиболее разумное и вместе с тем эстетическое употребление разлуки. Как только Шура перешла работать в новую Калитвинскую школу, она бросила среди детей клич, чтобы они приносили ей ненужные открытки. Первая же изготовленная ею ваза произвела в поселке переполох и обрушила на Шуру целую лавину почтовых открыток.

Ярким ирисом Шура простегивала географию Советского Союза с прилегающими к нему странами социалистического лагеря, с детьми которых стали активно переписываться ее дети, прочным петельным швом, соединяя Маточкин Шар с Сахалином, Северный Ледовитый океан с Черным морем, Поволжье с бассейном Оби, Памир с Полесьем, подбирая открытки по теме: пейзаж к пейзажу, город к городу, цветы к цветам, праздник к празднику. Память уходила внутрь, культура оставалась снаружи. Каждый праздник приносил розы, воздушные шары, гербы и флаги, ледяные избушки, странствующих Дедов Морозов, виды Южного берега Крыма и Кавказских Минвод, подбоченившиеся кукурузные початки в алой косынке, ковры-самолеты, летящие через климатические и часовые пояса. Прошел год, и в октябрьской троице место Сталина занял Ленин, прошло еще два года, и снегурки с мишками пересели в космические ракеты, прошло еще три года, и кудесница полей исчезла с веселой картинки.

Шура подбирала открытки, как букеты: васильки к незабудкам, планшеты к космическим далям, заснеженные сосны к перевитым серпантином шишкам. Само время дышало спекшейся розой в сообщающихся сосудах ледяных избушек. То, что было написано чернилами на открытках, поглотили васильки и маки. За спиной Деда Мороза с ярмарочным мешком, например, дрожащим почерком бабушки Пани было выведено: «Дежа! Внучка! Приезжай повидаться со мною, старая совсем стала...» Шура зашила слова свекрови суровым ирисом. А ее дети делали уроки и читали книги каждый под своим абажуром.

В 1934 году ИЗОГИЗ выпустил почтовые фотокарточки героев-полярников, и их мужественные лица, подбитые двадцать третьим февраля, украсили навесной фонарик над письменным столом Германа. Отто Шмидт с пронзительными глазами и черной бородой, сшитый с летчиком Ляпидевским в кожанке и белой фуражке с гербом, сшитый с летчиком Кастанаевым в летном шлеме, сшитый с немолодым уже Фабио Фарихом в костюме и галстуке, сшитым с Леваневским в шапке-ушанке, сшитым с Молоковым в меховом тулупе, сшитым с Отто Шмидтом, водили хоровод вокруг лампочки, и Герман, то и дело отвлекаясь от уроков, разглядывал суровые мужские лица, снятые в контрастном свете с едва наметившейся улыбкой на губах и снисходительными взорами, отретушированные лики героев. Весной-летом 34-го года только и разговоров было что о знаменитой льдине, в школах каждый день вывешивали сводки о состоянии льда, сколько народа уже вывезено на Большую землю, сколько полетов к льдине совершил каждый из летчиков. Но с той героической поры проехало много Снегурок на тройке с колокольчиками, теперешние учащиеся путали Отто Юльевича с лейтенантом Шмидтом — липовым отцом Остапа Бендера, льдина, когда-то национализированная государством, скорее всего растаяла, и летчикам уже не поклоняются, как Перуну и Даждь-богу, поверх суровых лиц Молокова и Ляпидевского наклеили лица Столярова и Урбанского. Но лицам последних все-таки чего-то не хватало, хоть они здорово верили в предлагаемые обстоятельства, чтобы летчики и играющие их артисты могли беспрепятственно ходить друг к другу в гости через реку времени.

А у Нади был цветочный абажур. Над нею беспечно кружили маргаритки, ромашки, левкои, но она сквозь всю эту флору пыталась читать зашитые суровой ниткой слова. Надя едва удерживала себя от искушения вспороть маргаритки, чтобы высвободить из них поток муравьиных букв и направить его в книгу, которую она читала, чтобы внести смуту в спокойное течение сюжета. Иногда она читала сразу две книги, и аббат Фариа, рывший подкоп в направлении Дантеса, оказывался у аббата Муре, а Эмма, придя в лавку аптекаря, получала красивую цветочную смерть Альбины. Слова, как семена, жили внутри маргариток, выпадая на страницы электрическим светом, автоматически закладывая фундамент собственного языка. При свете таинственных слов, привитых к розе и гладиолусу, она читала слова.

Со всех сторон ширится шествие чешуйчатокрылого, панцирного, парнокопытного, с плавниками амфибий времени. На разных уровнях леса его проносят крохотные сердца, во льдах мерцает его дыхание. Будущее то и дело заступает за край минувшего: от настоящего остаются рожки да ножки. Внутри стрекозы и черепахи грохочут часы. Одни заведены на день, другие на триста лет. Хор часов гремит на равнине. Река сдергивает звук и набрасывает свою глубь на клетку с заведенной раскрашенной птицей: сквозь прутья проплывает стайка пескарей. Смолкнут одни часы в воде, на ветке забьются шестеро других, тень как привязанная ходит по кругу за минутной стрелкой, приводящей в движение землю. Время, пущенное в рост, умножает прибыль песчаной пустыни и черных дыр, всякий вкладывает в него что может — душу, упражнение на гибкость пальцев, прогулку со щенком, сбор макулатуры.

Последнему мероприятию предшествует речь директора на школьной линейке...

В спортивный зал из окон льются осенние солнечные лучи. Герман скользит взглядом по шеренге напротив. Ему чудится, что одно и то же смутное лицо плавно перемещается по пятнам лиц стоящих в этой шеренге школьников. Оно проносится, как набросок, от младших к старшим, стирая пухлость щек, уточняя линию подбородка, делая более твердыми и взрослыми черты лица. Тени ресниц на щеках становятся короче, очерк рта отчетливее, время стучит в кончиках пальцев, как сердце. В шеренге стоит его сестра Надя, наэлектризованная временем до корней волос. Волна жгучего времени перебегает от самой невысокой девочки в шеренге и до альбиноса Кости, который, стоя сзади в строю, с бессмысленной ухмылкой водит мизинцем по бессильно повисшей белой руке Нади. В глазах детей плавает огненная тьма, разламывающая породу, вооружающаяся чем попало и крушащая все на своем пути. От руки к руке перебегает время по часикам, все часы стучат вразнобой, как ни сверяй его по Кремлю. Глаза и губы парят в живом потоке осеннего света, перелетая, как маска, с лица на лицо, то здесь, то там вспыхивает бессмысленная улыбка, подавленный смешок. Наваждение. Душная молодость. Брачующиеся аисты поют дуэтом. Гоголь распускает веером хвост и распушает перья. Страусы поднимают и опускают белые крылья, все быстрее и быстрее чередуются взмахи. Церемонным шагом приближается страус к подруге, оба склоняют головы, тычут клювами в песок. Поднимают и опускают хохолки, трясут рогами, крутятся на ветке, как пропеллер, трубят, ревут, оставляют пахучие метки. Что естественно, то не безобразно. Но правда в том, что все это неестественно — кипенно-белые воротнички, остроносые туфли, бензиновая зажигалка в накладном кармане вельветовой куртки. Лишь тьма упадет на поселок, все становятся косматыми, как отец, когда он горячим шепотом просит открыть ему запертую дверь спальни, обманутый дружелюбным обращением матери за ужином. Открой, открой, ну открой же. Трубный шепот просачивается через щели и бродит по комнате. Сон Германа вспорот, зарезан, как сон Дункана, этим кипящим шепотом, трубным ревом. Сам он ничего не может предпринять, беспомощный, толкает крепко спящую на соседней кровати за ширмой Надю. Надя вскакивает и кричит звонким голосом: «Папка, иди спать!» Большое животное разражается тяжелым вздохом, тяжело переваливаясь, уползает в свою берлогу, в чулан, который отец давным-давно превратил в свое жилище. Надя, обернувшись к стене, снова крепко засыпает, ей все нипочем; маму в ее спальне сотрясает дрожь отвращения; Герман не может заснуть до утра.

Директор с мягкими добрыми щеками и ясными, как у младенца, глазами продолжает речь. Его часы безнадежно отстают. Ему кажется, что в партизанских лесах еще живут призраки партизан, а между тем там прорублено много просек и не осталось даже следов партизанских кострищ. Фаянсовая посуда теперь пользуется большим спросом, чем солдатская железная каска с двумя молниями у виска. У всех начальников часы отстают, а у их подчиненных идут на ход вперед. Что касается детей, они все уже в завтрашнем дне. Директор бубнит невнятное: посильная польза, подойти с ответственностью, переработка макулатуры в бумагу — под нож пойдут вчерашние газеты и обернутся завтрашними новостями. Старые газеты, списанные книги...

Учитель химии Михал Михалыч Батаганов, стоящий рядом с матерью Германа, нежно наклонясь к ее уху, шепотом продолжает: этикетки, спичечные коробки, ценники... Косой луч солнца, в котором размагничиваются часовые механизмы и пыльные пчелы засыпают в полете, выхватывает склоненные друг к другу лица. Страус и его подруга тычут клювами в песок... Автобусные билетики, продолжает мама, елочные клоуны... В глазах обоих светится смех, отбрасывающий тень на лицо стоящей в шеренге напротив учительницы биологии Эльвиры Евгеньевны, жены Михал Михалыча, чернявой, с острым некрасивым страдальческим лицом. Она — известный ленинградский биолог, заведовала кафедрой в научно-исследовательском институте, пока не случилась какая-то история с сыном, и они вынуждены были переехать в поселок. Чем ослепительнее блузки у Александры Петровны, тем более мятой и неряшливой выглядит манишка Эльвиры Евгеньевны. На рукаве пиджака — жирное пятно. Михал Михалыч мог бы удалить его с помощью экстракции: надо смочить ватку бензином и протереть несколько раз пятно — тогда жир перейдет в раствор. Но Михал Михалыч сам-то как голубь-доминант, который затрачивает на чистку своих перьев не менее часа, красив и опрятен, а голубь, которого клюют, быстро опускается, ходит с запачканным хвостом, грязными перьями, вид у него как у больного, на него нацеливаются вороны... Картонки из-под гербария, свадебные веночки, посмеиваясь в бороду, шепчет Михал Михалыч... Партизанские листовки, объяснительные записки, прикрыв губы пальцами, отзывается мама. На губах у нее тлеет такая же бессмысленная блаженная улыбка, как у Кости, щекочущего пальцем локоть ее дочери Нади. Это игра такая. Герман видит, как мамино лицо все больше молодеет в потоке осеннего света, лицо Эльвиры темнеет, она старается не смотреть на тех двоих, шепчущихся напротив... Письма, написанные растворенным в воде крахмалом и йодом, хроматографические трубки, свистящим шепотом продолжает учитель химии... Законы двенадцати таблиц, кодексы Юстиниана, отвечает учительница истории. Если несколько кукурузных палочек положить в банку, куда заранее капнуть одеколона, а потом закрыть их, то через десять минут, открыв крышку, уже не почувствуешь запаха: его поглотило пористое вещество палочек. Это явление называется абсорбцией. Даже самый разочарованный ум может абсорбироваться в шум пористой крови, осенний луч, полет стелющихся над землей ласточек, предвещающих грозу.

Когда две его одноклассницы Таня и Люба позвонили в дверь, Герман на кухне производил химический опыт. Вовсе не обязательно было впускать девочек в дом, особенно зоркую Любу, которая с налету подмечает всякое растерянное движение человека и обращает его в свою маленькую пользу. Коренастая девочка с невозмутимым лицом, медленным оценивающим взглядом, в котором тлеет бессознательный инстинкт порабощения окружающих... Таня и красивее, и выше ростом, но она подпала под власть Любы, которой неведом страшный натиск таинственной силы одинокой юности, нежно ломающей кости, раскачивающей по ночам деревья за окном. Незнакомая кровь шумит в ушах, отдается в ногтях, в груди нарастает гроза, слезы теснятся в горле. Таня все время должна что-то рассказывать Любе, чтобы не остаться наедине с шумом в ушах, слышать собственный голос, выводящий на орбиту слов совсем другую историю, чем эта, необъяснимая, живущая внутри нее. Люба как курочка склевывает признания Тани, а сама про себя не рассказывает ничего, только щурится.

Сцена в общем-то мимолетная и стремительная, как квинтет цыган и цыганок во втором акте «Кармен», но Герман, не прерывая манипуляций с опытом, чувствует, как волна разных ритмов буквально разрывает атмосферу... Отец мечется в поисках макулатуры и, чтобы угодить незнакомым девочкам, готов отдать им фотографии, книги, художественные открытки. Он, как всегда, не видит лиц, перед ним образы представителей дольнего мира, обратившихся к нему за помощью. Но настороженный Герман за его человеческой открытостью и слабостью видит цель, которую втайне от себя самого преследует отец: насолить маме, раз представился повод, всучить девчатам что-то такое, за что она будет ругать его, чтобы позорящая его подоплека их отношений приобрела иной центр тяжести, более определенный и менее для него обидный. Тем временем Люба, не ожидая приглашения, уселась на стул и, когда отец крикнул из маминой комнаты: «Гера, угости своих подружек чаем», спокойно отозвалась: «Спасибо, мы не хотим». Таня осталась стоять. «Что это?» — спросила Люба. Герман вынужден поднять на нее взгляд, чтобы понять, к чему относится ее вопрос. Вообще он не собирался этого делать. Люба смотрит на щепотку красного порошка, который он перочинным ножиком счищает с гвоздя, вынутого из раствора медного купороса, а Таня из-за ее спины на Германа. «Медь», — кратко отвечает Герман, прислушиваясь к топоту отца за стеной. Так и есть, шарит по книжным полкам. «Зачем?» — вопрос Любы. Герман молча откупоривает флакон с водой, йодной настойкой и бензином, всыпает туда порошок, встряхивает его и ставит перед Любой. Люба, стараясь не выдать своей растерянности, некоторое время смотрит на флакон, потом спохватывается и с легким пренебрежением в голосе произносит: «И что?» Легким пренебрежением пронизан каждый ее жест, она знает, что этот мир на каждом шагу требует, чтобы на него наложили узду, иначе он рассыплется, как пачка фотографий, которую отец в соседней комнате сгреб с книжных полок. «Йод вступил в реакцию с медью, вот — получился йодид меди». (Классные фотографии матери рассыпались по полу, лица детей под ногами отца, а вот и Михал Михалыч на снимке прошлогоднего выпускного класса насмешливо щурится...) «И зачем это нужно?» — презрительно спрашивает Люба. Таня молчит, Герман чувствует ее теплые зрачки на своих веках. «Химик велел всем с-сделать дома опыт». Сказав это, Герман слегка краснеет, и Люба замечает это. «Михал Михалыч?» — громко спрашивает она. (Отец за стеной вонзает каблук в ухмыляющегося Михал Михалыча, грозно хмурит брови... Рыбы, угрожая, раздвигают плавники и поднимают шипы. Обезьяны скалят зубы. Кобра раздувает капюшон. Вараны встают на задние лапы. Мраморные лягушки раздуваются.) Герман краснеет еще больше. «А ведь правда, — вдруг покладисто произносит Люба и ставит свой стул ближе к Герману. — Тань, чего стоишь, садись». Выдвигает ногой табуретку из-под стола. (У Михал Михалыча перебит нос, вытекли оба глаза, смяты лицевые кости...) Люба энергично трясет флаконом, как градусником. «И правда, порошок растворился, смотри, Тань». — «Это явление называется экстракцией, — объясняет Герман, — с-с его помощью извлекают масло из с-семян подсолнечника». (Отец кладет покореженный снимок на стол, в основание пирамиды из макулатуры.) «Все-то ты знаешь, — певучим голосом говорит Люба. — Гер, раз уж ты при нас сделал опыт, мы с Таней скажем химику, что все вместе, втроем его делали, ладно?» — «А с-соврать слабо?» — «Ты ж его знаешь, станет там расспрашивать про всякие подробности... Так чего ты сюда налил?..» (На стол поверх снимка со стуком ложится какая-то тяжелая книга. «Книга о вкусной и здоровой пище», догадывается Герман, тетя Таля подарила ее маме на свадьбу. О вкусной и здоровой. Распятые в панировочных сухарях цыплята, молочные поросята тычутся мертвыми мордочками в край блюд, рагу из телятины в винном соусе, все самый нежный возраст на самый утонченный вкус... У прямостоящего вида вдруг сильно возросла доля мяса в питании. На каменных орудиях обнаружены следы разделки туш животных. Анализ костей зверушек, сохранивших следы обработки, показал, что это были кости падали. Прямостоящие были трупоедами, как гиены, шакалы, марабу и грифы. Благодаря мясу у них сильно развилось одно из полушарий мозга, появилось абстрактное мышление. Правда, асимметрия полушарий наблюдается и у глупой канарейки, объясняемая ее способностью к имитации звуков.) Герман перечисляет компоненты.

«Как интересно», — подает голос и Таня. Она смутно чувствует, что есть какая-то связь между помятой манишкой Эльвиры Евгеньевны и энергичным топотом Гериного отца в соседней комнате. Что весь белый свет соткан из снующих, как ткацкий уток, связей, развивающих абстрактное мышление, соединяющих разновременные и разнородные явления, например, выход Леонова в открытый космос с выводом американских войск из Вьетнама, ввод советских войск в Чехословакию с появлением в поселковой школе Михал Михалыча и Эльвиры Евгеньевны, произошедшем, правда, в результате какой-то истории, которую преподает Герина мать. Захватывающие связи проносятся по земной коре как сейсмические волны, цепляя волокна парок.

«А это что?» — совсем миролюбиво спрашивает Люба, тыча пальцем в карту Северного Ледовитого океана, висящую над столом. «Карта», — скупо отвечает Герман. «Нет, вот эти черточки?» Герман знает, что Любе неинтересна его карта, она спрашивает, чтобы усыпить его бдительность и поймать на живом и непосредственном жесте, слове. «Маршруты различных полярных экспедиций». — «Да-а? А зачем тебе?» — «Интересно». — «Надо же. А эта длинная черта — что за маршрут?» — «“С-сибирякова”», — сердито отвечает Герман. Люба не останавливается. «А почему сначала сплошная линия, а потом прерывистая?» — «Прерывистая линия означает дрейф “С-сибирякова”», — отрывисто говорит Герман.

На пороге комнаты возникает торжествующий отец. Он уже упаковал вкусную и здоровую с разбитым в кровь лицом учителя химии (директору тоже досталось), художественные открытки со старыми учебниками истории, в которых петитом набрано, что Екатерина переписывалась с Вольтером. Люба почти испуганно смотрит на отца: нет, нет, у нас есть мешочки, зачем нам ваша красивая сумочка, ее, наверное, Александра Петровна сшила? Таня подставляет мешочек, Люба берется за углы пестрой сумки... Сколько лишних движений! Чтобы раздолбить сосновую шишку, дятлу требуется 700 ударов. Герман выхватывает из мешка здоровую пищу, кости трупов, хрящики нежного возраста: «Это мамина книга». Отец ухмыляется и разводит руками. Он всех приглашает посмеяться вместе с ним. «Это книга для бо-ольших богатеев! Нам, простым людям, картошечки бы с селедочкой. Только место занимает, на которое можно поставить «Войну...», например, «...и мир», правда, девчата?» — «А открытки! — восклицает Таня. — Мы всем классом собирали их для Александры Петровны». Среди открыток смятая фотография. Люба смотрит на нее и молча сует во вкусную и богатую пищу. «Вы так ничего себе не возьмете», — замечает отец. «Нет, почему же, вот учебники возьмем, Александра Петровна все равно ими не пользуется, у нее свой материал. Да и они ужасно старые...» Старые. Никакой связи между казнью Людовика Шестнадцатого в 1793-м и созданием ВЧК в 1917-м. «Берите, берите», — отец делает широкий жест рукой и опрокидывает флакон с заданием Михал Михалыча. Люба быстро находит совок и веник, заметает осколки стекла. «Извини, сынок, я не нарочно», — врет отец. Люба дергает Таню за рукав. «Спасибо вам. Мы пошли». По комнатам словно смерч пронесся: красноватая лужа на полу, рассыпанные открытки, грудой книг завален стол. Сцена сыграна. Отец молча уходит в свою конуру.

Как защититься собакоголовым обезьянам от леопарда, льва и гиеновых собак? Они должны создать прочную организацию, чтобы дать отпор внешнему врагу. Но как же им сорганизоваться, когда известно, что обезьяньи союзы непрочны, они то и дело предают друг друга, строят козни, отбивают один у другого самок. Нет, не создать бы им сложного иерархического общества, если бы не могучий инстинкт! Одна обезьяна, как правило, не самая умная и не самая сильная, но наиболее догадливая хватает какой-либо незнакомый предмет, к которому более осторожные обезьяны не рискуют приблизиться, например пустую канистру, и начинает бить в нее, как в барабан. Или старается занять высокое место — кочку, пень. Если какая-то из обезьян слишком настойчиво претендует на кочку или канистру, наша обезьяна дерется с нахалом до тех пор, пока он не встанет в дамскую позу подчинения. Вокруг победителя тотчас начинают виться самки и «шестерки» — самые слабые, но наиболее льстивые и коварные, которые будут повторять за лидером все его действия. Субдоминанты отделены от доминантов «шестерками». Они образуют тайные союзы, чтобы со временем свергнуть захватившую власть особь. Но павианы, например, образуют иерархическую пирамиду по возрастному признаку. Несколько седых патриархов, которые когда-то в молодости были способны неожиданно для остальных ударить лапой по канистре или занять кочку, оказываются наверху еще и потому, что пережили своих сверстников, погибших от зубов львов или стресса. Самое главное для них — не подпускать к кочке рвущихся к власти субдоминантов. Это групповое доминирование седых павианов называется геронтократией — властью старцев. Даже когда они впадают в старческий маразм, седые павианы все равно не забывают в нужном месте и в нужное время скалить зубы, заставляя других самцов вставать в позу подчинения, требовать себе пищу, добытую другими. Патриархи находят себе поддержку в нежном возрасте — юные павианы видят в седой гриве атрибут власти и с радостью подчиняются ей. Старики любят свою молодежь, ибо, достигнув преклонных лет и почти утратив вкус ко многим вещам, сохраняют лишь страсть к учительству. Они учат юных раздирать гнилые пни, переворачивать камни, раскалывать орехи, докапываться до воды...

Между школьниками, копошащимися за партами, и студентами, сидящими за столами в аудиториях, которым совсем недавно преподавала Эльвира Евгеньевна Батаганова, большая разница. Школьники испытывают чистый и невинный интерес (или не испытывают) к обычаям собакоголовых обезьян и ничего дальше павианов не видят. Метафорическое мышление у них не развито. Знать не хотят русскую литературу, теневую по своей сущности, ни птицы-тройки, проносящейся тенью трехглавого змея по дороге из Петербурга в Москву, ни крыловской зоологии, ни салтыково-щедринской ихтиологии, ни нервических выкрутасов Чацкого, ни претенциозных передвижений Печорина между Тебердой, Кисловодском и Пятигорском, ни ревностного препарирования квакушки Базаровым, ни почему поссорился Иван Иванович с Иван Никифоровичем, в результате чего Россия села в большую миргородскую лужу. Детям не интересны потайные карманы аллегорий с зашитыми в манжеты бритвенными лезвиями, почему не сжата полоска одна, отчего там стон, раздается и кто шагает левой, — им интересны конкретные обезьяны. Если сумеешь удержать их интерес на способе размножения кольчатых червей, на процессе молекулярного распада олова в результате оловянной чумы, расширении газа при нагревании, мельничном колесе, вращаемом силой ветра, не будет никаких листовок о разложении власти геродонтов, которые Петр Григоренко раздает у проходной завода «Серп и молот», никакого нравственного распада общества, засвидетельствованного в далеком Нью-Йорке выходом сборника «Память», ширящегося по всей стране движения диссидентов, запрягших одну на весь самиздат «Эрику», пробивающую восемь экземпляров без интервалов — сплошняком на папиросной бумаге, политического изолятора на четвертом этаже института Сербского, ленинградской спецбольницы с глазками и кормушками, двадцать седьмого отделения Кащенко, больницы номер пять в селе Троицком, теории вялотекущей шизофрении Снежневского, трех уколов сульфазина, вызывающих сильнейшую боль и лихорадку, или аминазина по пять кубиков, от которого впадают в спячку, укруток в мокрые простыни, накачивания физраствора в ляжки, ввода пищи через нос с помощью шланга, смазанного вазелином, специальных палат для инсулиновых шоков, свердловской пересылки, мордовского лагеря, — если не будить спящую собаку... Если не носиться с капитаном Копейкиным как с символом. Не устраивать длинных перегонов из гипербол, метафор и цезур между обеими столицами, каждые двадцать миль меняя уставших лошадей. Чистить ружья обмылком кирпича, завещанного предками. Спасать зайцев с затопленных островов — авось один из них проскочит перед пушкинской кибиткой, не дав суеверному поэту явиться на Сенатскую площадь... Поймите, ребята, речь идет о павианах, ни о чем другом, только о павианах, которые учат юных докапываться до воды и раскалывать орехи. Никаких подводных течений. Никакого второго плана, третьего слоя, сквозной мысли, параллельной культуры катушек Высоцкого, разматывающихся от Бреста до Сахалина, смеха сквозь слезы, мощного давления идеи на квадратный метр вырубаемого Лопахиным вишневого сада... Поверьте старой биологине, нет ничего плохого в школе, в которой строем водят на рентген и в санэпидемстанцию выгонять глистов, собирают одежду для неимущих и бьют линейкой по рукам, чтобы не читали под партой «Трех мушкетеров». У школы под боком ваши старые, умудренные опытом родители, которые если и слушают «Голос Америки», то это происходит во время крепкого детского сна. Все, что происходит ночью, — сны. По ночам подъезжали к подъездам «воронки», а ясным днем монтажники поднимались на мачты ЛЭП, водолазы спускались на дно, коровы давали, а домны выдавали. По ночам в переплетных мастерских сшивают Оруэлла и Авторханова, а днем в них же переплетают книжки Скворцова Гришки. Чем больше ночные люди отхватывают времени от праведного сна, тем больше они, сны, перемещаются в ясный день, лунатики и сомнамбулы выходят на площадь с самодельными плакатами в руках, требуя свободы и гласного суда, въезжают на танках на Вацлавскую площадь, орудийные расчеты окопались на Староместской, где сожгли Яна Гуса... Все происходит как во сне: психиатрические экспертизы, митинг гласности, сбор информации с папиросных клочков, вынесенных из лагерей на волю, похороны Хрущева по спецпропускам, визит президента Никсона, арест Петра Якира.

Студенческая же аудитория — пороховой погреб. Нежному возрасту достаточно упомянуть седых павианов, чтобы субдоминанты перемигнулись и начали скалить зубы... Скажешь про «позу подчинения», так лучшая часть студенчества встрепенется и пойдет прибивать обойными гвоздиками к палкам самодельный плакат «Уважайте конституцию!» и «Долой позорную статью 190-1». Кто по будильнику встает на завод, тот никогда не познает опытно 190-1-й и, прочитав статью «Наследники Смердякова», зевнет и включит «Новости» с хорошими новостями. Валовой продукт на душу населения хорош, и вьетнамцы хороши, дали прикурить Америке из своих зарослей сахарного тростника... В детстве прилаживали скворечники к весенним березам, потому что конкретные скворцы прилетели, на крыльях весну принесли, в юности мастерят плакаты для далекой Пражской весны, доносимой голосами с иностранным акцентом сквозь родимые глушилки ритмизованной стихией, ритм которой соответствует биению пульса юношества, выведенного за пределы салтыково-щедринской ихтиологии на бескрайние просторы аналогий, — и старый павиан им уже не обезьяна, а душитель свободы, пустая канистра — средства массовой информации, кочка — Кремль, и стена джунглей — железный занавес... А тут еще с катушек хриплый голос Высоцкого пересекает глушилки беззаконной кометой, парня в горы тяни-рискни. В какие горы? Ясно в какие, не на Эльбрус с Джомолунгмой. И все родные глушилки разом замолкли: и «главное, ребята, сердцем не стареть», и «ты сейчас далеко-далеко», и «за фабричной заставой»... На 78 оборотах вращалась огромная планета по орбите русской мелодики «не нужно мне солнце чужое!» Увы. Оказалось, нужно, еще как нужно. Открой нам, Отчизна, просторы свои! Светит незнакомая звезда! Из полей уносится печаль. Из души уходит прочь тревога. Там — горы высокие, там — степи бескрайние, там — ветры летят, по просторам пыля-ат. Смело, товарищи в ногу! Если бы парни всей земли. Песне ты не скажешь «до свиданья».

Но голос, поющий песню, только одна из бесчисленных версий. Одна из бесчисленных. И тема — одна из тьмы тем. Демьян Бедный писал агитки на множество тем: о хлебозаготовках, о подпольных листовках, о борьбе за культуру, о власти диктатуры, о торговом секторе, о фининспекторе, о нэпманском кармане, о помойной яме, о московской канализации, об индустриализации, о косности мужика, о коверкании русского языка, о твердом знаке, о плантации мака, о русских белогвардейцах злобных, об автомобилях модных, о китайских делах, о госпиталях, о Чемберлене, о русской лени, об электрификации, о тракторизации, а сам был мистификатор, выдавал себя за сына великого князя Константина от графини Клейнмихель, от имени которого освещал великое множество тем, особенно о русской культуре... Бедный-то бедный, а жил барином в кремлевской квартире и приобретал редкие книги, вроде томика Эзопа, изданного при Петре, взятого из библиотеки Кондратия Рылеева... Чтобы раздолбать сосновую шишку, маленькому дятлу надо 700 раз ударить клювом, а тут целую страну решили пятнадцатью полуслепыми копиями разделать под орех!.. Родной сын Сережа, подающий надежды биолог, вместо кольчатых червей занялся делом общественного спасения и сбором информации с передаваемых на волю тюремных клочков — и вылетел в два счета из университета... Когда Никсон приезжал в Ленинград, с Сережи потребовали расписку, чтобы он в это время не принимал участия в антиобщественных акциях, даже к окнам не подходил во время проезда американского президента по улицам, и отключили дома телефон... Теперь Сережа ошивается в Москве сторожем-дворником, по конспиративным квартирам, по уши в революционной романтике бюллетеней, листовок, укруток-усушек — с неподкупным блеском в глазах, без всякого чувства вины, что из-за него мать выставили с любимой работы и фактически отправили в ссылку. А отец гордится даже сыном, что у того при обыске изъяли «Великий террор» и номер спецвыпуска «Посева» со следами жирных пальцев оставшихся в стороне субдоминантов. Жирные пятна удаляются экстракцией, удалишь — и никакого контекста, один жирный подтекст, в который ребенок влип, как муха в янтарь, сделавшись для отца темой возвышенных бесед с Александрой Петровной, которая тихо преподает дневную историю, где нет ни воронков, ни топтунов, ни указа об уголовной ответственности детей от апреля 1955 года... Собакоголовые обезьяны должны объединиться, чтобы защититься от львов, леопардов, гиен.

Когда Оля Бедоева, идущая с коромыслом на плече по протоптанной в снегу тропинке, видит шагающего ей навстречу человека, она пугливо делает шаг в сторону, уступая дорогу, и ждет, стоя в снегу. Анатолий, встречаясь с Олей у колонки, всегда махал ей рукой — проходи, мол, но Оля, набычившись, стояла в сугробе, и он понимал, что она так и будет стоять, пока вода в ее ведрах не затянется льдом, а ее саму не засыплет снег. Однажды Анатолий подошел и сказал: «Здравствуй, Ольга». — «Здравствуйте, Анатолий Петрович», — выдохнула неподвижная фигура. Анатолий поставил свои пустые ведра на снег. «Давай, я поднесу тебе...» Оля испуганно шарахнулась в сторону, вода из ее ведер двумя широкими языками смахнула корку снега. «Нет-нет, спасибо вам, Александр Петрович». И Оля с наполовину расплесканными ведрами шагнула в глубокий снег, на глаза у нее навернулись слезы.

Оля с полными ведрами. Все время попадается на его пути. Идет навстречу сквозь снег, сквозь дождик, сквозь сумрак прокуренного коридора редакции, который моет руками согнувшись в три погибели, что-то пришептывая над полом, как английский король Карл Стюарт над эшафотом, под которым спрятался Атос... Вся в черном, ползает на коленках, не поднимая головы, и шевелит губами. Оля уступает дорогу надменным голубям, оттирающим более слабые особи от крошек печенья. Сильные, гладкие сбиваются в кучу, слабые в неопрятном оперении держатся в отдалении. У каждого своя роль, в которую он вдет как бусинка в монисто, каждый ходит по своей орбите вокруг центра собственной личности. Оля всем уступает дорогу, припадая к снегу.

На работе Анатолий по примеру других сотрудников редакции только кивал ей, проходя мимо... Кроме Анатолия, тайной Олиной личности никто не интересуется. Олю воспринимают просто — как факт. Если не у кого стрельнуть десятку, попросишь у нее взаймы, а она с такой торопливой готовностью выворачивает карманы рабочего халата, что мелочь летит во все стороны. Анатолию интересно, почему она так дика, печальна, молчалива, почему торопится отдать первому встречному все, что у нее есть, до последней копейки... «Как мешком прибитая», — однажды сказала про нее Шура. Оля родилась в Теберде, у нее там мать с отчимом живут, оба уже старые, а сама она выросла у бабушки... Перепутались следы и роли, но конверт с анонимной тяжестью, в котором исторические события сплелись с генетическим кодом, доставлен точно по адресу, адресованный всем, всем, как карандашные строки странных стихотворений, написанные круглым ученическим почерком на стенке автобуса, курсирующего между райцентром и Кутково: «Как хороша с молоком ты, пшенная каша! Если добавить еще ломоть тыквы, конечно... Что? Неужели забыла ты высеять тыкву? Как же! Сажать ее следует рано. Тыквы рассаду выращивай только в горшочках. Но семена не забудь подержать во влажных опилках... Славная, славная с тыквою пшенная каша!» Кто автор? Автор пожелал остаться неизвестным. И когда только он успевает намалевать свои стихи на стенке кабинки водителя? К кому обращены эти каракули, которые через несколько дней смываются и заменяются новыми? Может, в них содержится какой-то намек или даже тайное пророчество?

Оля верит в это и списывает стихи в блокнот, а потом показывает их Анатолию, который сам однажды в автобусе и обратил ее внимание на странные каракули. И с тех пор они вместе ломают голову над неизвестными стихами. «Любит Петренко галушки, Петрович же — дранки, Петридзе — сациви под ркацители. Русский Петров обожает блины со сметаной. Из-под несушки Козловых возьми два яичка, у Наливайко коровы добудь молока посвежее. Да замеси как сметана жидкое тесто. Позже плесни кипяточка покруче. Будут блинки тогда тонкие и с пузырьками». Козловы живут в Цыганках, Наливайки в Рузаевке, а где пекутся блины — непонятно. Оля и Анатолий, повязанные общей тайной, наперебой списывают в блокноты неуклюжие строки, потом размышляют над ними. Больше им как будто говорить не о чем, зато, кроме них двоих, никто и не смотрит на эту детскую пачкотню.

Если Оля первая обнаруживает свежие вирши в автобусе, она, несмотря на испытываемую ею робость перед Александрой Петровной, приходит к калитке дома Лузгиных и ждет, пока кто-нибудь не заметит ее в окно. Сколько Шура ни приглашала ее войти в дом, Оля тихо отвечает: «Спасибо. Мне бы Анатолия Петровича...» Толя выходит на крыльцо. Оля заговорщицки кивает ему и идет к себе. Анатолий тут же набрасывает на себя куртку и натягивает сапоги. «У вас что, роман?» — с надеждой в голосе спрашивает его Шура. Анатолий ответа не дает, величественно махнув рукой на прощание. Оля поджидает его дома с листком бумаги, на котором она отпечатала на редакционной пишмашинке новое народное стихотворение. «Зима начинает сдаваться на милость весны светлоокой. Пора высевать кукурузу, фасоль, огурцы, баклажаны. Но перец зеленый и помидоры помедли высаживать в почву. Минует опасность морозов, тогда ты не мешкай». В редакции Оля к Анатолию Петровичу ни за что не подойдет. Они скрывают от сотрудников газеты свои «отношения». Но с каждым новым стихотворением Оля все больше выпрямляется, смелеет, как будто корявые строчки дают ей повод привстать на цыпочки, сделаться выше ростом, как те люди, следы которых она вымывает.

Проходит время, и Оля впервые отказывает в десятке Диме из отдела писем, раскатавшему губу на свежее «Жигулевское» в соседнем продмаге. Следы в редакционном коридоре затирает тряпкой на палке. Распускает пук густых смоляных волос по плечам. Когда по телефону звонят жены журналистов, отрывисто отвечает: «Его нет» — и тут же нажимает пальцем на рычаг. Уходя с работы, забывает проветрить помещение. Зато у себя дома, где со времен смерти бабушки не делалось настоящей уборки, выскабливает застаревшую грязь металлическим скребком, меняет занавески на окнах, крахмалит скатерть и ставит на стол вазу с тремя розами из крашеных куриных перышек. От долгой летаргии очнулось зеркало в простой деревянной раме, в котором еще вчера плавали вялые тени. Теперь в нем отверзлась алмазная глубина, зажглось солнце, затеплились звезды над веткой акации. Ветер плещет в подсиненные ситцы, вздувает тюль, сквозь который просвечивает молодая зелень. Действительно, весна за окном. «Смотри-ка, голые слизни добрались до помидоров. Цела ли гашеная известь в нашем чулане?» Анатолий и Оля, как заговорщики, склонились над таинственными буквами с наклоном влево, что снова высыпали над кабиной водителя, как пляшущие человечки Конан Дойля. «О злая морковная муха! Какие ходы в корнеплодах прогрызла ты, мерзкая, нынче! С тобою бороться мы будем безжалостно и без оглядки на малость твою, о муха, взяв часть одну нафталина на девять частей песка, морковная муха!» Оля уже смело отворяет калитку, входит во двор Толиного дома и тонким голосом зовет: «Анатолий Петрович!» — и Толя, провожаемый любопытным взором Шуры, гордо шествует навстречу Оле. У него и плечи распрямились, и в походке появилась небрежность. «Эос летит на своей колеснице багряной. Шлейф ее звездный теряется меж Гончими Псами и Андромедой... Срежь георгины, поставь их в стеклянную вазу с горлышком узким, и к ним ты добавь повилику. Вот и отметим с тобою день твой рождения». Анатолий потрясен: день рождения у него действительно в июле... Наконец-то тайна уловлена игольным ушком конкретного факта, кривая строка подплыла к какой-то реальности. Это знак. Теперь надо во все глаза следить за беспризорными стихами. На Олином столе поверх толстой общей тетради, в которой Оля записывает свои сны, лежит стопка отпечатанных на машинке виршей, в вазе горят георгины. Оля пытается следовать советам неизвестного автора, гашеной известью покрыла помидорные грядки, нафталином с песком вывела морковную муху. Тут подоспело новое указание: «Жук прилетел к нам с далеких брегов Колорадо. Как он расцветкой своею похож на спелую дыню! Взял да оплел каждый куст синеглазки. Ты обери его нежной рукою своею. Смело плесни в банку с жуком керосином... Пусть у себя на брегах Колорадо картошку сжирает!»

Оля в редакции небрежно машет тряпкой на палке, и паутина в углах кабинетов ее не волнует. Если попросят ее, как бывало, сбегать в типографию за свежими гранками, то неохотно сбирается в путь недалекий, сумрачным взором блестя из-под челки пушистой... «Дай зною улечься и, пока тьма не окутала милую землю, дождик ручной, родной нашей речке смиренной, родственный туче, летящей в луга к горизонту, лейкой объятый зеленой, сведи на пахучие дебри смороды, фасоли, морковки, шпината и — в самом дальнем углу — кукурузы». Наш автобус доставляет все новые вести. Радостно щебечут воробьи в яблонях. Анатолий каждый вечер бросает скомканную рубашку в бак с грязным бельем, прибавляя Шуре забот. Пусть знает, что на окраине Россоши в избушке на курьих ножках под розовым абажуром против нее плетется заговор. Надя, свирепо оттеснив мать с порога, кричит во двор: «Папки нет дома!» Но Анатолий уже выскочил из своей конурки, гордый тем, что его отношения с Олей не нужно скрывать от семьи. Их дружба с Олей — это дружба двух подпольщиков, склонивших головы над шифровкой...

Между тем шифр легко прочитывается сквозь модные в этом сезоне оборки на Олином платье. А на работе никто ни о чем не догадывается. Анатолий и Оля здороваются сквозь зубы, как будто между ними нет никакой общей тайны. Только окна в редакционных кабинетах стоят с весны немытыми. Оля держится прямо и, если ее спрашивают о чем-либо, отвечает звонким, счастливым голосом. «Что? Воробьи купаются в пыли дорожной? Это к дождю, дорогая, скорей подвяжи помидоры. Много бинта припас я в нашей аптечке... Да не забудь с парников откинуть ты пленку. Пусть влага щедрая льется с небес, пробирая растенья до корня». Небо склоняет тяжелые ветки с плодами. Осень стекает на землю с далеких созвездий. Синь собирает в свой фокус прохладу ночную. Ночь загустела в пространстве, завязи туч полновесней. Автобус наматывает на колеса стекающие с его стенки строки. Ничего не происходит, кроме наступающей осени. Анатолий уже чувствует утомление от этой игры. Зритель, на которую она рассчитана, то есть Шура, ведет свою параллельную игру с одним человеком — коллегой, преподавателем химии...

Анатолий снова неохотно выходит на крыльцо, Оля на ходу оборачивается, он вяло следует за ней... Что-то копится на темном краю неба, какие-то параллельные вести несутся по своей орбите, как комета, лето закатывается за край горизонта. У Оли белый плащ, и Шура купила такой же, может, вся Россошь и Калитва ходят в белых плащах, отовариваются же в одном магазине!.. У Шуры такой же, как у всех, белый плащ, но другой — он весь пропитан Толиной тревогой... Что делать! Что делать! Что-то стронулось с места, как белое облако на горизонте, в котором спелената белая метель. Кто подскажет? Пляшущие человечки размыкают хоровод, их вереницу уносит куда-то в сторону. Чем лучше становятся стихи, тем ослепительнее сияет Шурин плащ сквозь лесную чащу, как звездное облако, концентрирующееся в новую галактику, и ритм пульсирующих в пожухлой траве тропинок учащается. «Ночь в сентябре полна гулом опавших яблок и звоном упавших на землю комет. Те и другие срываются с веток небесных. Осень берет свои самые чистые звуки и рассылает повсюду, ты слышишь, повсюду, как семена или письма с благими вестями!.. А по весне мы с тобою ответы напишем». Весной Оля должна дать окончательный ответ в Теберду — поедет она жить к старенькой маме и больному отчиму или нет.

Оля помолодела, выглядит чуть не на двадцать пять, но и Шура сделалась совсем молодой, движения ее стали стремительными, косу укладывает колосом на затылке... Анатолий на ватных ногах, ссутулившись, как фонарь у его дома, освещающий только опавшие листья, плетется к Оле, которая протягивает ему новое сообщение от опечаленного таким поворотом дел анонима. «Оконный переплет на стыке двух созвездий качнулся и затих, как твой жасминный куст. Как ни спешат ветра, пересылая вести, во все концы земли — почтовый ящик пуст. Туманный циферблат на стыке двух столетий качнулся и затих в двухтысячном году... Куда бы ни неслась душа на том и этом свете, ее следы теряются в саду».

Проходит несколько дней, и Анатолий, выскочив из своего редакционного кабинета, налетает на Олю, стоящую во тьме коридора с его курткой в руках, в которую она самозабвенно зарылась лицом... Тут он все-все понимает. И когда Оля (она уже уволилась с работы и собралась уезжать в Теберду, они не виделись больше месяца), стоя за калиткой, тоненьким голосом зовет Анатолия Петровича, чтобы вручить своему другу на память тетрадь снов, ему уже не нужно ее признание, что она-то и была автором тех детских стихов! Он презирает ее за эту интригу так глубоко, что, ничего не соображая, только желая как-то отделаться от нее, взамен тетради снов отдает ей малахитовую шкатулку Шуры, битком набитую скопившимися виршами, и, стиснув зубы, смотрит, как Оля, прижав шкатулку к груди, уходит по темной тропинке, унося с собою розу, сфинкса, часы на звериных лапах... И тут снег лавиной обрушивается на землю.

...В 1912 году лейтенант российского флота Г. Л. Брусилов на средства своего богатого дяди снарядил экспедицию на север. Он так страстно мечтал осуществить сквозное плавание по Северному морскому пути за одну навигацию, так торопился со сборами, что забыл прихватить на борт своей «Святой Анны» санное снаряжение и солнцезащитные очки, и эта оплошность, на первый взгляд не слишком значительная, на самом деле оказалась такой же катастрофической, как если бы судно получило серьезную пробоину...

Писатель Вениамин Каверин вбил в эту пробоину изрядный сюжетный клин, разложив образ реального лейтенанта на двух капитанов и одного демагога и вредителя Николая Антоновича...

В 1928 году, когда каверинский Саня Григорьев поступал в летную школу, весь мир устремился на поиски пропавшей экспедиции Нобиле. Но пока французы, англичане и итальянцы снаряжали суда и дирижабли, советские летчики с самолетов указали знаменитому ледоколу «Красин» оптимальный путь во льдах. Ледокол в сочетании с самолетом — такого еще не было в истории освоения высоких широт, и именно на это новшество авторитетно указал великий путешественник Нансен.

Три года понадобилось Госплану СССР, чтобы осмыслить новое фундаментальное открытие, после чего «Сибиряков» получил возможность пройти по «чистой воде».

История «Двух капитанов» разыгрывается в жуткой тесноте и даже скученности, в коммунальном ящике, оплетенном не вполне надежными широтами и долготами, так как судовые хронометры, как указывает в своем рапорте капитан Татаринов, не имели поправки в течение более двух лет... Герои романа в своих передвижениях по лику земли покрывают почти четыре десятка градусов широты от Энска до Земли Франца-Иосифа, но все время наталкиваются друг на друга... Письмо, выловленное из реки в сумке утонувшего почтальона, все же доходит до адресата.

Читательская наивность и доверчивость Германа априори обеспечивала успех роману плюс небольшое з-заболевание, с-слегка сместившее центр его личности в сторону пряничных меридианов Сани Григорьева... Много позже, уже разлюбив эту книгу, он разгадал простодушную хитрость матери, читавшей ему вслух историю про немого мальчика Саню, — немого от рождения, а вот, поди ж ты, выбившегося в полярные летчики! У заики, ясно, перед немым преимущество... Да еще лики Молокова, Ляпидевского, Леваневского на самодельном абажуре, фантастическим светом заверяющие подлинность всей этой хитрой каверинской акупунктуры, легкого пробегания пером по заранее оговоренным в Кремле болевым точкам кредитования всей имевшейся в наличности реальности: здесь немного про бездомных, про беспризорных, здесь малость проблему подрастающего поколения осветим, здесь тему вредительства, весьма актуальную, здесь слегка про блокаду Ленинграда и ее героических защитников — слегка... Расчет писателя встретился с расчетом матери, переживающей за своего ребенка, в неуловимой точке чуткого детского времени, гораздо более протяженного, чем путешествие капитана Татаринова, дрейфующего вокруг Земли Франца-Иосифа и почему-то открывшего Северную Землю чуть ли не десятью градусами дальше... Роман, прочитанный вслух матерью с выражением, потому что она поняла тайное с-страдание сына, который с того момента, как пошел в школу, стал говорить очень медленно, заменяя начинающиеся на две непослушные буквы слова их синонимами, совершенно случайно попал в точку.

Интерес к литературе с тех пор остановился для Германа на одной книге, освещенной реальными летчиками-героями, как внимание Сани Григорьева, задержавшееся на точке пересечения 80 градусов 26 минут северной широты и 92 градуса 8 минут восточной долготы, к которой вела таинственная цепочка следов: письма в сумке утопленника, фотография в Катином доме, две тетради штурмана Климова, латунный багор со «Святой Марии», кусок парусины, измятая жестянка с клубком веревок, лодка, поставленная на сани, в ней два ружья, секстант, полевой бинокль, спальный мешок из оленьего меха, топор, бечевка с самодельным крючком, примус в кожухе — теплее, все теплее! — часы, охотничий нож, лыжные палки, пакет с фотопленкой — горячо! — палатка во льдах, и под ней — совсем горячо! — заледеневшее тело капитана Татаринова... Тут и немой заговорит.

Вся эта хитросплетенная история начала разваливаться, когда дотошный Герман спустя два года, с азартом поглощая книги о Севере, наткнулся на брошюру, в которой излагалась драматическая история экспедиции лейтенанта Г. Л. Брусилова.

Брусилов настойчиво искал факты, подтверждающие существование дрейфа льдов от берегов Восточной Сибири через Северный Ледовитый океан в Атлантику. Как ни торопился лейтенант, он успел ознакомиться с результатами анализа образцов почвы и пыли, собранных Нансеном на льдинах, в их составе обнаружили ил и болотистые земли Северной Сибири. Да, он торопился, потому что ему в спину дышал тот же Нансен, мечтавший об аналогичной экспедиции. Брусилов вышел в море. Судно его вскоре оказалось затертым льдами. 10 апреля 1914 года он снарядил 14 человек под командой штурмана Альбанова к мысу Флора... И каверинский капитан Татаринов 10 апреля 1914 года, оказавшись в таких же печальных обстоятельствах, тоже отправил 14 человек под командой штурмана Климова к мысу Флора... Из команды Климова до Флоры дошло только двое, как и из команды Альбанова... Климова с матросом подобрала экспедиция Седова, ее же встретил Альбанов... Брусилов забыл про сани и солнцезащитные очки, и Климову машинист со «Святой Марии» был вынужден соорудить очки со стеклами из бутылок от джина, всего четыре пары, доставшиеся тем, кто шел в передних нартах, остальные тянулись за ними с закрытыми глазами... Выходит, сани у Татаринова были, а у Брусилова их не было. Где добыл нарты Климов, когда на судне их не было?.. Автор романа снабдил его нартами. Зачем он это сделал, раз уж повел разговор о вредительстве со стороны соперника и брата капитана Татаринова — Николая Антоновича?.. Затем, что выдуманный им капитан Татаринов не мог забыть о санях — как реальный лейтенант Брусилов.

Между двумя капитанами большая разница. Один все продумал, сознавая свою ответственность за экспедицию, но по доверчивости не сообразил проверить поставленное ему мясо, килограмм за килограммом... По доверчивости, не по халатности, за которую лейтенанта Брусилова и царское правительство по головке бы не погладило. А в романе — вредительство, просверленные Николаем Антоновичем дырки в фор-трюме, под второй палубой, значительно ниже ватерлинии — вырезы борта вместе со шпангоутами, вплоть до наружной обшивки, дыры шириной от 12 дюймов и длиной до 2 футов... Вот это вредительство так вредительство! Право, одного Николая Антоновича на такое не хватило бы, здесь действовала группа диверсантов...

Герман в дыры не поверил. Негодные ездовые собаки, гнилое мясо еще куда ни шло, но что касается двухфутовых вырезов — это уж дудки. Это опять же автор их вырезал... Через просверленные дырки постепенно и улетучился простор Севера и полеты Сани Григорьева вслепую через белую мглу. Забытые очки лейтенанта Брусилова слетели с капитана Татаринова, как бинты с тела человека-невидимки, и «Два капитана» провалились в трещину... Но настоящий Север остался, остались льды, сквозь которые пробивался «Сибиряков» — пароход ледокольного типа, отправившийся Северным морским путем, чтобы осуществить мечту лейтенанта Брусилова о сквозном плавании за одну навигацию...

Каждый день отец и мать разыгрывают сцены, драматургически бессмысленные и беспощадные к чувствам их зрителей. В них есть завязка и развязка, присутствует, возможно, и момент кульминации, имеются зрители — Герман и Надя. Все происходит на чеховских полутонах. Действие, кажется, топчется на месте, на маленьком кухонном пятачке. Надя и Герман делают в зале уроки.

Отец угрюмо толчется у раскрытой дверцы холодильника. Мать пытается не замечать его маневров, поворачивается спиной к плите. Отца ее поза явно не устраивает — со стуком падает на пол крышка с кастрюли. Мать оборачивается: отец пытается угнездить поднятую с пола крышку на сковороде с макаронами. Мать молча снимает крышку, чтобы помыть ее. Воспользовавшись тем, что она отвернулась, отец быстро ставит свою жестяную походную миску на пол (так, чтобы видно было детям), берется обеими руками за кастрюлю, чтобы налить себе через край борща. Мать быстро моет в горячей воде половник и протягивает его отцу. Тот, не поднимая на нее глаз, берет половник и вычерпывает из кастрюли борщ...

«Началось», — вполголоса говорит Надя, рывком хватает с полки книгу «Легенды и мифы Древней Греции» и демонстративно зачитывает вслух: «Эврисфей поручил Гераклу перебить стимфалийских птиц. Почти в пустыню обратили эти птицы окрестности аркадского города Стимфала. Они нападали на животных и на людей и разрывали их своими медными когтями и клювами». — «Но с-самое с-страшное было то, что перья этих птиц были из твердой бронзы, и птицы, взлетев, могли ронять их, подобно стрелам, на того, кто вздумал бы напасть на них», — подхватывает Герман. Следующая реплика матери: «Ты же вроде обещал отцу Владиславу поститься, а борщ мясной...» Почти в пустыню обратили эти птицы... Отец еще больше горбится над своей миской, продолжая наполнять ее борщом. Его лицо горестно и кротко, как у мученика, решившего претерпеть все до конца. Наливает и наливает. Мать не выдерживает, говорит резко: «Кроме тебя в доме еще едоки есть». Но самое страшное, что перья этих птиц были из твердой бронзы... Отец вздыхает и начинает медленно вычерпывать из миски борщ обратно в кастрюлю.

Надя (мрачно): «Достали». Но смотрит, покусывая ручку, с интересом. Отец вычерпывает борщ до конца, аккуратно закрывает дверцу холодильника. Как актер, чувствующий камеру, ни на минуту не выходя из поля зрения детей, медленно и печально описывает круг с пустой миской в руках: шарманщик, которому ничего не положили в шапку. Ссутулившись над пустой миской, осторожно, как будто она до краев полна борщом, несет ее к выходу, не отрывая от миски печального взгляда, пока не исчезает в своей каморке, голодный, одинокий, никем не любимый. Мать перехватывает взгляд Германа, наливает борщ в алюминиевый ковшик и молча ставит греться. Взлетев, они роняли их, как стрелы... Переливает теплый борщ в тарелку. «Надя, отнеси отцу». Надя (через паузу): «К свиньям. Папка не голоден. Он до твоего прихода полбатона колбасы умял, вот и Гера скажет». — «Я ничего не видел», — отвечает Герман. «Кто-нибудь отнесет отцу борщ или нет?» — теряя терпение, спрашивает мать. Герман, безразлично насвистывая, вылезает из-за стола. Через минуту возвращается с полной тарелкой. Мать (нервничая) констатирует: «Васисуалий объявил голодовку». Дети дружно смотрят в раскрытые на столе «Мифы». «Ой, господи, — наконец злобно произносит Надя, — ничего без меня не можете!» (Несет тарелку к отцу. Возвращается с пустой тарелкой.) «Успокойтесь, я его с ложечки покормила». — «Никто и не волнуется», — возражает (гремя посудой) мать..

Догадался бы посторонний зритель, о чем шла речь в этой короткой, как надпись на колечке, пьеске? С какой целью обыгрывается тема борща? Что стоит за жестяной миской, какую ретроспективную тень она отбрасывает? Какую роль в сквозном действии играет опрокинутая на пол крышка?.. В мелких частях реквизита есть своя последовательность, смысловая нагрузка, оценочная иерархия, долгосрочный церемониал бесконечного действия. Маленькие чучела всамделишных вещей оживут в финале, совершив перелет к истоку пьесы, и оттуда, порхая крылышками, начнут устраиваться на разных ее высотах, стимулируя клубящиеся вокруг них конфликты. Одно как подстреленная чайка, другое как должное выстрелить ружье. Из них складывается свой маленький самостоятельный театрик, где люди, львы, орлы и куропатки ходят по кругу, как фигуры башенных часов, мелодия шарманки или зодиакальные созвездия... Оброненная записка, томик прозы, чучело чайки постепенно наливаются зловещим смыслом и разрастаются до размеров гигантского призрака Броккена, видимого на облаке с высокой горы, выделяют клейкое вещество, схватывающее драму. Невидимое пламя бежит по бикфордову шнуру, соединяя разбросанные по пьесе символы, превращая их в серию крохотных взрывов, освещающих лица актеров мгновенным светом свершившейся судьбы. И все гаснет, реквизит обесточен, все надо начинать заново, никакого тебе катарсиса, герой вновь как заведенный облачается в выцветшее трико с пузырящимися коленками и домашние шлепанцы и стоит перед зрителем в позе просителя с пустой миской в руках. ...И разрывали их своими медными когтями и клювами.

Среди множества историй особого внимания заслуживают истории о чувстве одиночества. Дух индивидуализма, погруженный в раствор коммунального отчаяния, в романе Каверина начинает оформляться в робкую тенденцию (вредительство, очковтирательство и пр.). Но только дух авантюрного одиночества питает хорошую историю. На фоне такого одиночества роль общества чисто функциональна. Оно ведает физиологией, проталкивая по кишечным петлям гнилое мясо Николая Антоновича, а химические процессы совершаются вне поля его зрения. Одиночка — катализатор идей и событий, он играет по-крупному. Снимает с ноги истлевший чулок, как средневековый колдун, — и тут начинается буря. Становится в лужу ногой и топит игрушечную Блефуску. Его поступки ускоряют бег стрелок по всем часовым поясам и вызывают сдвиг литосферных плит со всеми вытекающими последствиями — землетрясениями, вулканами, цунами... Сообщества наблюдателей, следящих за одиночкой, идущим по натянутому меж двумя небоскребами канату с шестом в руках, чувствуют, как прямо у них под носом затевается крупная игра, расширяющая рамки существования, им делается завидно, им тоже охота поучаствовать в этом празднике абсолютного публичного одиночества, спуститься по паучьей слюнке в огненную печь события, чтобы залить ее водой. Эти сплоченные личности ощущают некачественность своего собственного одиночества. Не Нансены во льдах, не Эгмонты перед герцогом Альбой... Истории о чистом одиночестве всегда уникальны, Сане Григорьеву этого чувства недоставало. Например, такая история из истории, рассказанная Герману мамой...

...21 ноября 1783 года на Марсовом поле собралась большая толпа парижан. Люди окружили воздушный шар. Вокруг него суетятся изобретатели, братья Монгольфье. Это не первый запуск летального (как говаривали раньше) аппарата в Париже, но никогда еще «воздушный глобус» из шелка не достигал столь внушительных размеров — 14 метров в поперечнике. Король Людовик Шестнадцатый, в коричневом кафтане с вышивкой, поверх которого надета голубая орденская лента, собственноручно удерживает одну из веревок, опутавших оболочку. Известный химик Пилятр де Розье, сделав поклон в три темпа, просит у него дозволения сесть в корзину, но король, опасаясь за его жизнь, отказывает ученому. Между тем наиболее находчивые из парижан протискиваются сквозь толпу — кто с бараном в руках, кто с петухом, кто с уткой. Животных сажают в корзину, после чего Жозеф Монгольфье дает знак отпустить веревки. Король послушно следует приказу изобретателя. Шар взмывает вверх. Король, приставив ладонь к глазам, следит за стремительно уносящимся в небо «глобусом»...

Время делает мощный глоток, сдвигает шелковые и парусиновые декорации с неба, и под ним вдруг оказывается хитрое сооружение с косо падающим ножом. Палач дает знак, веревку отпускают, душа взмывает в небо... Но смерть с косой на башенных часах еще не сделала и четверти оборота по кругу; король стоит, задрав (еще целую) голову в небо, смотрит на медленно плывущую в сторону небольшой рощицы точку... Башенные часы вращают жернова, король смотрит в небо, баран щиплет в роще траву, из лопнувшей оболочки со свистом выходит воздух.

Король смотрит в небо, по которому наконец проложена первая трасса, и это слишком серьезное событие для того, чтобы оно Людовику, любителю технических новшеств и всяческого прогресса, могло сойти с рук, — серьезнее, чем плетущиеся против него заговоры в Пале-Рояле, листовки Камилла Демулена, отставка Жана Неккера и растраты огромных средств на Трианон. Но стропы давно отпущены, на парусиновой галерее улетает любимый токарный станок короля и географические карты, которые он клеит на досуге, милые патриархальные занятия, освященные духом абсолютизма, не считающегося ни с бараном, ни с петухом, ни с осатаневшей от налогов толпой парижан, ни с оборотом календарей-хронометров в карманах ростовщиков, ни с новой воздушной трассой... Сам, лично отпустил веревку.

Это правдивая история — как и история лейтенанта Брусилова. В ее шелковой оболочке нет дыр, просверленных Николаем Антоновичем, через которые улетучивается авантюрный дух одиночества, нет вырезов ниже ватерлинии, через которые хлынет гнилое мясо из знаменитого фильма Эйзенштейна. Оболочка сияет напряженной целостностью, как зерно молекулы, из которого растут вещи... История об одиночестве барана, влекущегося на бойню. И никаких немых мальчиков-летчиков. Но, как ни странно, человеческий организм легче усваивает гнилое, как это утверждает Эльвира Евгеньевна, скорбный биолог, поэтому коллективный дух Сани Григорьева в сознании Германа одержал временную победу над одиноким духом короля. И чтобы проделать обратный путь от конца книжки к ее полному исчезновению из памяти, надо отыскать припорошенные снегом знаки — латунный багор, жестянку с веревками, кусок парусины, секстант, сумку почтальона, назад, назад к реальным с-самолетам Молокова, Леваневского...

Окна квартиры, в которой проживал писатель Каверин, выходили на больницу имени Софьи Перовской, где когда-то работала Шура. Во время блокады в эту больницу часто доставляли раненых детей — немцы пристреливались к трамвайным остановкам. «Я не мог видеть их, окровавленных, умирающих, с перебитыми руками и ногами», — писал Каверин. Поэтому писатель в конце концов перебрался в другое место. Главы в «Двух капитанах», посвященные блокаде города, скорее всего написаны в новой квартире, на которую автор перебрался, чтобы не видеть умирающих детей. Город, сожранный Временем, виделся ему сквозь легкую дымку, в самых общих чертах, как Земля Петерсена, факт существования которой опровергла экспедиция капитана Татаринова...

Катя, жена Сани Григорьева, отправляет в начале войны детей в эвакуацию («даже маленький Петя деловито укладывал в детский фанерный ящик свои игрушки»). Что она видит сквозь дымку осени — начала зимы 41-го?.. Санитарный пост, оборонная тройка райсовета, седой добродушный доктор, окопы, замаскированные зенитки, воздушная тревога, раненые... Провожая на фронт друга своего Сани, она прогуливается вместе с ним по Университетской набережной, там, где сфинксы... Под сфинксами тринадцатилетняя Шура, решив немного передохнуть по дороге домой, однажды упала от слабости. Ледяные львы с ласковыми лицами фараонов Хеопса и Хефреса напряженно смотрели в небо, не летят ли бомбардировщики, пока каменные египетские глаза не заволокло снегом. Тосковали по жаркой песчаной пустыне, где великая стройка двух последних пирамид довела народ до полного изнеможения, после чего начался голод, чума. Но львам до этого не было дела, так как назначенным местом их обитания был город мертвых.

Каким ветром их занесло в этот ледяной город мертвых? Ледяная планета Плутон с двумя глыбами сфинксов, сорвавшись со своей орбиты, летела в ураганное небо, оставив далеко позади цивилизации фараонов с их великими стройками города мертвых... Окраска чердаков огнеупорным составом, трест зеленых насаждений, деревянные щиты перед окнами магазинов, за которыми растаяло марципановое Время с желатинным Городом, бомбоубежище, саван из сшитых простыней, обледенелые трамваи...

Осунувшаяся и побледневшая Катя в начале 42-го года пролетает, прощаясь с Ленинградом, над Ладожским озером, по которому идут машины с ленинградцами на Большую землю. Среди ленинградцев — Шура с притулившейся к ней неизвестной девочкой, которая, это слышно по ее дыханию, вот-вот умрет... «Даже маленький Петя деловито укладывал...» В этой самой больнице имени Софьи Перовской, от которой бежал писатель Каверин, раненые голодные дети еще в солнечном октябре повылавливали из аквариума вуалевых рыбок и съели, отдав головы коту, которого съели несколько позже.

Развернутая ремарка: что происходит вне кухонного пятачка, за пределами видимости, но в соответствии с законом о единстве времени и места действия...

Герман (с полной тарелкой теплого борща идет к отцу, лбом открывает дверь в его каморку). «Папа, поешь вот». Отец (сидит ссутулившись, поставив перед собою два темных образа в серебряном окладе, вывезенные еще бабой Паней из приговоренного к затоплению дома — Николая Чудотворца и Св. Георгия, побивающего змия). «Спасибо, сынок, я не голоден». (Герман молча ставит тарелку возле топчана на табурет, застланный газетами. Сколько раз мама застилала его свежей клеенкой, а папа снимает ее и забрасывает неизвестно куда...) Отец (срывается с места, хватает Германа за локоть): «Сказал — не голоден, забери, сына, тарелку». Герман (сконфуженно несет тарелку с борщом на кухню): «Отец не хочет есть». Мать (нервничая): «Васисуалий объявил голодовку». Дети (не улыбаются). «Ой, господи — злобно вскрикивает Надя, — ничего без меня сделать не могут!» (Подхватывает тарелку и идет к папе. Тот встречает ее заговорщической ухмылкой). Надя (хмурясь, садится на табурет): «Открой рот». Папа (хихикнув, трясет головой). Надя (подносит к открытому папиному рту ложку): «Я кому сказала. За меня. За Геру. За себя. Опять за меня... Молодец. Рот вытри. И, слушай, кончай, к свиньям, свои штучки. Вы с мамой не замечаете, как Гера переживает». — «А больше никто не переживает?» — интересуется отец. «Больше некому, — огрызается Надя. — Что надо сказать?» — «Спасибо, заботливая доча». — «На здоровье, упрямый папка». (Возвращается на кухню с пустой тарелкой.)

6

ВЕСЕЛЫЙ ГЕРОЙ. Сквозь накрахмаленные гардины солнечные узоры медленно переползают с пола на стену, и яркие, веселые блики, подтаяв в верхнем углу застекленной фотографии, передвигаются к краю квадратного зеркала, из которого начинает бить свет. В зеркале отражается кусок двора, втиснутый в проем между гардинами: сквозь путаницу заснеженных ветвей виден угол сарая, крытого толем (мы никогда не знаем, как книга наша отзовется, например в детском сознании маленькой Нади, когда она училась читать по усталым глазам Никиты и названиям пароходов, большая темная книга «Сараевский выстрел», стоявшая на полке этажерки в гостиной, связалась с темным зевом двери сарая, в недрах которого светился клок соломы и по настороженной тьме пробегали охряные искры; много дней Надя боязливо проходила мимо сараевского сарая, где шелестел ветер, перелистывая старую темно-коричневую книгу, из которой вот-вот должен был грянуть выстрел, и одноколесная тачка с тряпьем в углу, освещенная мимолетным лучом солнца, напоминала старый открытый автомобиль, через борт которого свешивалось расстрелянное тело; на него, как на умершего индейского вождя, потом навалили такую огромную груду тел, что следовало бы зажечь погребальный костер от луча солнца, чтобы превратить в прах всемирное жертвоприношение), отдаленный ствол березы с новым скворечником, взлохмаченное ветром облачко и лапа огородного пугала, одетого по-летнему — в тельняшку и заснеженную кепку с козырьком.

Пугало зовут Странник Тихон, Анатолий смастерил его точно таким, какие принято было ставить в огородах его детства. В окрестностях Мологи пугала сооружали выше человеческого роста, и, когда вода по весне выходила из берегов и люди плавали по улочкам на лодках, одни пугала торчали в огородах, дожидаясь спада воды, — по ним отмечали ее уровень. Анатолий пальцем о палец не ударил в своем огороде, свалив все на плечи жены, зато пугало воздвиг, как памятник своему детству, ушедшему под воду, дав ему имя реального странника Тихона — юродивого, обходившего окрестные мологские деревни ровно до тех рубежей, до которых, как выяснилось позже, они оказались затопленными. Обычно Тихон бывал одет по сезону — зимой ветхий ватник или старая куртка, летом — Толина выношенная рубашка или тельняшка, но в эту зиму Анатолий забыл переодеть своего любимца, только привязал к его лапе дырявый зонтик. Уж сколько раз Феб объехал Землю на своей колеснице, а Тихон все так же крепко стоит на месте, его с одного рывка не вытащить: ивовые его ноги пустили корни и сплелись с корневой системой сада. Посаженные Шурой владимирские вишни давно переросли его.

Солнечные лучи по стене на ощупь добираются до летней фотографии: Герман и Надя, голова к голове, полулежат в высокой траве. Глаза Нади прикрыты рукой, она смотрит в небо; настороженный взгляд Германа устремлен прямо в объектив, кисть руки свисает с согнутого колена... Солнце захватывает края следующих двух снимков, вырезанных Германом из «Огонька»: вертолет «Сибо-2», пролетающий над ледоколом, и «Сибиряков» под парусами... В отраженных в зеркале солнечных лучах слоится и плывет воздух пыльным весенним маревом. Солнце и впрямь повернуло на весну.

На тахте, покрытой темно-зеленым куском бархата, полулежат три девушки, три подруги. У каждой свой особенный тип красоты. У Нади — продолговатое лицо с высокими скулами, прямые серые глаза, резко очерченные тонкие губы и длинные русые волосы. У Линды глаза миндалевидные, зеленые, большой рот, чуть тяжеловатый подбородок и грива смоляных волос. У Аси — круглое лицо и копна темно-рыжих волос с медным отливом. Девушки сознают, что на них приятно смотреть, одна чем-то дополняет другую, может, именно это и скрепляет союз разных душ... Девочками они дружили парами. Сначала пару составляли Надя и Ася, потом с Асей подружилась дочка главврача санатория Линда, и Надя не отвергла ее, хотя Линда всегда казалась ей пресной... Повзрослев, они стали повсюду ходить вместе, три красотки.

Девушки в небрежных позах раскинулись на тахте, а напротив них сидят Анатолий, Костя и Герман. Анатолий шутит, задирает девушек, ерзает в кресле, жестикулирует. Если б сейчас в дом вошла жена Шура, он не изменил бы своей развязной позы, находясь под охраной посторонних людей. Альбинос Костя со светлыми, чуть навыкате глазами серьезен и немного печален, ему не нравится Надино поведение, то, как она демонстрирует ему свою власть над подругами. На Германа никто не смотрит, он здесь самый младший.

Девушки перед тремя мужчинами ведут себя как перед зеркалом — забрасывают руки за голову, перекидываются подушками, вплетают свои волосы в одну общую косу... Русые блестящие пряди перемешиваются с медно-рыжими и смоляными, одна девушка выглядывает из-под руки другой, третья накрывает обеих своей черной гривой... Надя, вскочив на колени, заплетает рыжие пряди со смоляными, так что ее подруги уже не могут оторвать головы друг от друга. Анатолий хлопает в ладоши. Костя сокрушенно мотает головой. Герман слегка улыбается. «Мне больно», — жалобно говорит Линда, скосив агатовый глаз на Надю. Та говорит: «Потерпи. Я вас сейчас мамиными бусами украшу». И, спрыгнув на пол, несется к подоконнику, где в шкатулке из зимних открыток хранятся мамины украшения. Ася смотрит на нее снисходительно и насмешливо, Линда — восхищенно. Надя возвращается к подругам с полной горстью бус и серег и, присев перед девушками на корточки, начинает украшать их, вплетая в рыжие волосы бусы и серьги. «Ты им еще кольца в нос вдень», — сварливо замечает Костя. Ася с трудом расплетает их общую с Линдой косу, обе морщатся от боли. «Оставь, оставь», — возбужденно говорит Анатолий. Ася сбрасывает бусы на пол, встряхивает волосами. «Какие ж вы все красивые, девчата, — снова подает голос Анатолий. — Кость, правда, они у нас красавицы?..» — «Не у нас, а у самих себя», — сдержанно поправляет Костя. Надя бросает на него быстрый взгляд и, отчего-то помрачнев, ложится плашмя на диван. Линда встревоженно склоняется над ней, Надя сдувает ее волосы со своего лба. «Пап, — ленивым голосом говорит она, — покажи-ка нам свое сокровище». — «А ну тебя», — добродушно отнекивается Анатолий. «Нет-нет! — капризно отвечает Надя. — Сказано — тащи его сюда!» — «Да разве девчатам это интересно?» — как бы сомневается Анатолий. «Ну не заставляй себя уговаривать!»

Солнце подползло к двум детским фотоснимкам Нади и Германа на стене: Надя, набычившись, с большим бантом и книгой в руках, сидит в беседке Петровского парка, на второй — крошка Герман крутит ручку маминой мясорубки...

Анатолий приносит общую тетрадь. Герман, увидев тетрадь в руках отца, говорит: «Может, не стоит?» Солнечная полоса переползает на лица двух маленьких детей в панамках. «Это стихи одной дамы, смертельно влюбившейся в моего папку», — объясняет Надя Косте. «Мы просто дружили, — немного чопорно поправляет ее Анатолий. — Хороший человек. Интересный. Она свои сны записывала стихами». — «Дайте мне тетрадь, дядя Толя», — говорит Костя. Анатолий протягивает ему тетрадь, и Костя кладет ее на подоконник. «Никаких чтений не будет. Человек не для этого писал». Надя соскакивает с дивана и выхватывает из-за спины Кости тетрадь. «Прямо, не для этого! А для чего же еще! Человек пишет стихи, чтобы их читали!» — «Но это личное». Костя пытается отобрать тетрадь, Надя уворачивается и перебрасывает тетрадь Линде. «Ничего не личное. Раз папа разрешает, значит, не личное. Читай, Линда. Нет, не с самого начала — там скучное. Посередине». — «Дурочки вы дурочки», — говорит Костя.

Солнечный луч добрался до картинки с самолетом первого русского летчика Нагурского. Эту картинку Герману подарил Костя, который собирает вырезанные из журналов снимки самолетов. Костя хочет стать летчиком. Нагурский стоит под крылом самолета. Он в солнцезащитных очках-консервах, забытых лейтенантом Брусиловым. В августе 14-го года Нагурский выполнил пять полетов вблизи северо-западного побережья Новой Земли, но брусиловскую экспедицию ему найти не удалось, как позже и Нансену. Громоздкий древний летательный аппарат, не то что самолеты Молокова и Ляпидевского...

«Ну, я читаю, — метнув взгляд в сторону Кости, объявляет Линда. — Начинается так: сон 23-й. «Связного разговора не выходит, можно только произносить слова... Я: невозможно, невозможно, я вам рада, нет, нисколько. Мох, скамейка, коридоры, светит месяц неустанно... Он: ничего тут не попишешь, невозможно — так не надо, надо что-нибудь другое, что не будет невозможно. Чайник, крепкая заварка, занавеска на окошке, карта древней Атлантиды или что-то в этом роде. Месяц дремлет над окошком, слышен звон дороги дальней. Сонатина Куперена или что-то в этом роде».

«Что за ерунда», — сказал Костя. «Не скажи, — насмешливо возражает Ася. — Что-то в этом есть. Ваша знакомая была весьма образованна, Анатолий Петрович». Анатолий, почему-то робея перед Асей, в ответ развел руками. «Просто ритмически организованный бред. Узор из слов!» — важно произносит он. «Да, как на вашей малахитовой шкатулке», — примирительно говорит Линда. «Она уже не наша», — вдруг произносит Герман. «Да, папа ее обменял вот на эти самые сны», — ядовито говорит Надя. «Да что ты? — Линда удивлена. — И Александра Петровна позволила?» — «Александра Петровна об этом знать не знает», — ответствует Надя. «Ой! — Линда всякое событие из Надиной жизни принимает близко к сердцу. — Александра Петровна так дорожила этой вещью! Что будет, когда она узнает!» — «Что будет — и в самом специфическом сне не приснится», — безжалостно изрекает Надя. Отец выдавливает из себя усмешку: «Ладно, прорвемся...» Линда с сомнением качает головой. «Читать дальше?» — «Я ухожу», — говорит Костя и подымается на ноги. Надя встрепенулась: «Сиди!» — «Кто ты такая, чтобы мне приказывать?.. Гера, дай мне пройти». — «Герка, не пускай его!» Герман молча подвигается, и Костя уходит.

Лицо у Нади гаснет, но она берет себя в руки и тем же повелительным тоном говорит Линде: «Читай». — «На планете оловянной все из гипсовых конструкций — стойки в залах ожиданья, циркули, счета, улыбки. Сядешь в дальний-дальний поезд — рельсы в воздухе зависнут. Кое-где мосты из гипса. Поезд развивает скорость. Далеко внизу планета вся из олова и гипса. Впереди одна работа, труд унылый, монотонный в диком космосе чугунном с ледяной иглой под сердцем». — «Сновидение является освобождением духа от гнета внешней природы», — голосом, в котором звенит злость, произносит Надя. Ася слегка улыбается: «Каково же его скрытое содержание?» — «Скрытое содержание таково: дураки не только тянутся к свету, как подсолнухи, они иногда забиваются в неприметные углы, прячутся в коридорах редакций». — «А ты — умная», — совсем упавшим голосом говорит отец. «Надежда светится соломинкой в закуте...» — ласково пропела Линда. Надя насильственно смеется. «Это откуда?» — «Верлен. Читать дальше?» — «Читай», — командует Надя. «Вечер жизни, утро казни, Вий с тяжелыми веками. Поезд мчится к Салехарду или дальше, непонятно. В круге света меркнет книга, слов не разобрать глазами. От того, что видит сердце, впору нам совсем ослепнуть. Ночь с тяжелыми веками. В небе птицы обмирают. Поскорей пришло бы утро, даже если утро казни». Солнечный узор подполз к свадебному портрету Анатолия и Шуры, лиц не стало видно — одно сияние в стекле. «Все поют и рвутся волны к высоте навстречу грому. Буря, скоро грянет буря!»

Тайное имя Германа — Веселый Герой. Если ему случится открыть какой-нибудь остров за Полярным кругом, он назовет его о. Веселого Героя. Это имя героя старинной скандинавской баллады, которую Шура читала ему в детстве, баллады о Германе, которого его мать в благодарность за свое спасение из морской стихии пообещала отдать ворону, когда дитя еще не родилось на свет...

Ребенок родился в глубокой ночи

И утром был тут же крещен.

Он назван был Герман — Веселый Герой

И был, как казалось, спасен.

Ребенок вырос и влюбился в английскую королевну Аделюц, гордую и прекрасную. Однажды он надел на себя старую одежду из перьев, чтобы полететь через море на свидание к невесте.

И это был Герман — Веселый Герой,

Он в красный наряд облачен.

И в пурпурно-красной одежде своей

Является к матери он.

Но мать умоляет Веселого Героя остаться дома: над морем рыщет ворон в поисках юного Германа. Веселый Герой непреклонен: чему быть, того не миновать. Он прощается с матерью и на старых, потрепанных крыльях, прикрепленных к пурпурному кафтану, взмывает в небо. Ворон перехватывает Германа над Ла-Маншем, но Веселый Герой умоляет отпустить его на часок, чтобы повидаться с любимой Аделюц. Ворон, чтобы наложить на Германа знак своей власти, выкалывает Веселому Герою один глаз и отпускает его на часок. Сквозь кровавую пелену Герман видит далекий замок, в котором ждет его Аделюц, и наконец, несомый попутным ветром, проникает в ее покои.

Привет вам, о Герман — Веселый Герой!

Где так позабавились вы?

Что бледны так щеки у вас, а костюм

Весь кровью покрыт с головы?

Герман рассказывает невесте о том, что произошло, и тогда Аделюц надевает на себя одежду из белых лебединых перьев и устремляется следом за женихом. Поток воздуха несет ее слишком высоко. Она успевает только увидеть сверху, как ворон, схватив Германа, выклевывает ему сердце... И ворон тут же исчезает в складках воздуха, точно его не было, а по воде плывут пурпурные крылья... Аделюц долго ищет ворона, чтобы отомстить. Много птиц летит через Ла-Манш, и ни одной не удается уйти живой из когтей белой разгневанной лебеди. Она растерзывает в клочья стаи чаек и диких гусей. Воздух над морем усеян перьями, меж которыми тенью проносится черная тень. Это ворон. Аделюц камнем сверху падает на добычу и разрывает ворона пополам.

Когда же под воду ворон ушел,

Она и сама умерла:

Так много ей Герман — Веселый Герой

И горести стоил, и зла.

Сколько Герман помнит соседа Юрку Дикого, тот совершенно не меняется, не стареет — те же впалые щеки, острый быстрый кадык, заносчивый, с безуминкой взгляд, пушистые усы, как у Нансена, покатый лоб и темно-русые волосы, собранные сзади резинкой, как у отца Владислава. Улыбка у Юрки простодушная и вместе с тем хищная. Людям трудно с ним разговаривать из-за громового Юркиного голоса. Скажешь ему слово, а Юрка в ответ басит, как с амвона, отметая напрочь всяческую приватность беседы, привлекая внимание прохожих. Это голос хозяина положения, человека, который всем нужен. Без него ни баньку сложить на земельном участке за Белой Россошью, ни дом построить. Калитвинцев Юрка не любит, их сюда прислало из разных концов страны четвертое управление, на которое Юрка, как он говорит, не работник. Такое странное противоречие — на московских комсомольцев, строящих себе дачки под Цыганками и Рузаевкой, — работник, а на четвертое управление — не работник. Но это только на словах — работать приходится, чтобы подсобрать деньги «на пещеру». Кто бы стал упрекать Юрку в непоследовательности, мол, говоришь одно, а делаешь другое, когда он гремит своим голосом, как иерихонская труба.

Дачный поселок вырос на глазах Германа. Юрку всегда было слышно издалека — где он есть. Рев трактора, корчующего пни, визжание пилы, стук топориков перекрывал мощный Юркин бас. «Боже, царя храни» или «Наливались эскадроны кумачом в последний раз», — распевал Юрка, балансируя на верхнем углу недостроенного сруба или ползая на четвереньках с молотком по крыше. Хозяйки будущих дач приносили ему обед. Герману, как старательному помощнику Юрки, еще и мороженое. Юрка жадно ел, а оставшуюся еду заворачивал в газетку и совал в карман. Сначала от маленького Германа толку было мало, только под ногами путался, потом он стал подносить Юрке то молоток, то рубанок, потом, встав на верхнюю ступеньку стремянки, держал на ладони гвозди, оттаскивал к роще выкорчеванные комли, помогал настилать полы. А там и молоточком заработал помаленьку. Одним словом, помощник.

Иногда они уходили «потрудиться для Господа», как говорил неверующий Юрка, бросали недостроенный дом и, несмотря на увещевания хозяина, шли в Корсаково к отцу Владиславу: обшивать вагонкой домик причта или обновлять рамы в высоких узких окнах храма. Юрка орал вслед проезжающим машинам: «Сии на колесницах, и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовем». Машины ответно гудели. По пути им встречалась долговязая Тамара-просфорница, Костина мать, возвращавшаяся со службы. «Блудницы вперед нас идут в Царствие Небесное!» — издали приветствовал ее Юрка громовым голосом, и долговязая Тамара кланялась им, не обижаясь на Юркину шуточку.

По воскресеньям в храм приходил Анатолий. Исповедовался, причащался, выходил из церкви и тут же вытаскивал из сумки разрезанную французскую булку, «франзольку», с маслом и докторской колбасой. Герман провожал отца до Рузаевки. Дорогой Анатолий пересказывал Герману свою исповедь, свободный от грехов, которые малой кладью перетаскивал от воскресенья к воскресенью и сбрасывал на коврик к ногам отца Владислава. Простодушно делился с Германом, в каких грехах он нынче исповедовался: в невнимательной молитве, во вкушении сыра в пяток по забвению, в неправдоглаголании, в празднословии, в осуждении ближних, в лености, прекословии, унынии, гордыни, гортанобесии, в немилостивом отношении к животным (выгнал с грядок соседскую кошку)... На него как будто вдохновение нисходило, с таким подъемом отец говорил Герману о своих грехах, как бы советуя и ему прибегнуть ко врачевству души, снедаемой беззаконием, поскольку процедура эта ничего болезненного в себе не заключает, а польза душе огромная...

Герман хмурился, стараясь переключить внимание отца на другие предметы. Ему отчего-то был неприятен довольный вид отца и в то же время было жалко его, как лейтенанта Брусилова, забывшего прихватить в экспедицию такую важную вещь, как солнцезащитные очки. Анатолий гордо шествовал в торжественном сиянии летнего дня, а знакомая природа приветствовала его, но на самом деле он ничего не видел, не туда шагал.

Герман думал об отце Владиславе: зачем тот соглашается выслушивать такую исповедь? Разве не знает, что самый скверный поступок не сравнится по своей тяжести с тайными соображениями, с ледяными мыслями, убивающими все доброе... Зло глубже человека, вот в чем дело, иначе Герман не думал бы с такой настойчивостью, что для того, чтобы в доме у них воцарился мир, необходима смерть одного человека: отца, матери или его собственная... Как можно сказать отцу Владиславу, что ему приходит в голову такая мысль и что он не знает, только ли это мысль или уже желание... Отец Владислав, конечно, покрыл бы его бедную голову епитрахилью, тогда как ему надо было мчаться со всех ног в милицию, чтобы с ее помощью отделить мысль, свивавшую кому-то из родных могилу, от грядущего факта... А какие мысли приходят в голову отцу, когда он стоит с опущенной головой перед крестом и Евангелием у иконы Взыскание Погибших?.. Думает, какой он примерный христианин, а сам трясется, как бы у него в редакции не прознали о том, что он ходит в церковь. Ведь мир тесен. Вдруг вон тот грибник с корзинкой подберезовиков, вынырнувший из рощицы, кто-нибудь из его коллег, издали не разглядишь, знакомый это человек или нет, но в походке отца уже чувствуется скованность...

Грибник подходит все ближе, лицо его незнакомо, дачник, наверное, и отец оборачивается и крестится на кресты Михаила-Архангела: Господи, помилуй, Господи, помилуй!.. Да, помилуй, Господи, и прости не только за рассеянную молитву и гортанобесие, но за неявное убийство, за ночную татьбу, за изощренное издевательство над ближним, за тотальную ложь всей жизни, за тонкое лукавство, за все злые и добрые тоже дела, ведь мало ли что!.. Настоящие грехи, если их выговорить до конца, выскрести из гортани, подымутся выше головы, выше колокольни, а гортанобесию улыбаются и ангелы, как детской шалости, и о них нужно так долго плакать, пока слезы не потекут вовнутрь, не растворят оловянное сердце, плакать и рыдать над ними, как над могилой горячо любимого человека, плакать и рыдать, точно холмы препоясались не зелеными травами и ясными ромашками, а пулеметными лентами, и стимфалийские птицы мечут из облаков дождь бронзовых стрел.

Любите, прощайте, терпите друг друга, и остальное приложится вам... Как любить? Как прощать? Как терпеть ближнего своего, когда ближний сам ничего терпеть не желает?.. К колокольне ведет окантованная железом низкая дверца. Высокие стертые ступени выводят на площадку с двумя дверями. Одна в крохотную каморку, где хранится облачение, с узкими окнами, забранными решетками. Другая открывается в восьмигранный шатер, где в арках в два ряда висят колокола, над которыми еще крохотные оконца — «слухи». К деревянным перилам прикреплены веревки от языков с педалями. Язык самого большого колокола, отлитого при Алексее Михайловиче в Москве на заводе у Поганого пруда при реке Неглинной, прикреплен к ножной педали. Кажется, извлечь звон из этих древних махин может лишь человек богатырского телосложения, а дьякон Михаил щуплый, но шустрый, перебрасывает свое легкое тело вдоль перил с такой стремительностью, что невозможно уследить, который из колоколов приводится в движение, и звук за звуком отсылает время за рубежи шестнадцатого века, когда малым ударением начиналась вечерня, великим — утреня, а ночью стража перекликалась с башен и колоколен: «Славен город Москва!» Диакон бодро подпевает колоколам, хотя голоса его не слышно: «Трисолнечного божества предстатель светлейший Михаиле...» и «Идеже осеняет благодать твоя, Архангеле...» Сейчас Михаил внизу с Юркой месят известь, распевая псалмы: Юрка басом и чисто, а диакон дискантом и фальшиво...

Настил на колокольной площадке новый — прежний недавно разобрали за ветхостью, и две доски из него диакон снес себе на память в сарай. На этих досках два углубления. Отец Владислав много лет тому назад, когда еще был в силах, каждую ночь поднимался на коленях на колокольню и ночами напролет молился под большим колоколом, чтобы Господь простил ему грех. В 18-м году, когда махновцы в деревне Екатеринославского уезда порубали шашками священников церкви, в которой он, десятилетний, алтарничал, ему одному удалось спастись, потому что он в это время был на колокольне. Оттуда все видел, но не спустился пострадать с батюшками.

С высоты колокольни примет времени не видно, разве иногда пропылит по дороге машина или мотоцикл. А так — тишина, луговой простор, солнечный ветер, рощи, поля, неизвестно, какой век на дворе. Голубое поле льна, желтое — одуванчика, вдали темная кромка леса. Внутри колокола, как в морской раковине, дремлет тот же неистощимый, густой волной набегающий на округу звук, что и в ту эпоху, когда, освящая его, пели «о еже гласом звенения ево утомлитися и утишитися и престать всем ветрам земным, бурям, громам и моленьям, и всем вредным безветриям и злорастворенным воздухом, о еже отгнати всю силу коварства и наветов невидимых врагов от всех верных, глас звука ево слышащих».

Бог выше колокольни и видит нас крохотными точками. Как можно любить точки? Как мы любим звезды? Или божьих коровок?.. Отец ставит свечки у Матери Божией Взыскание Погибших и на канун за упокой души своей матери — бабушки Пани. Будто свечка может протиснуться малым огоньком с этого света на тот... Душа не больше ли тела? Как же больше? У кого она больше? Телу — все: и одежда, и банька, и еда, а душе что? Огонек свечки, который невидимая рука просовывает в щель заката, где начинается тот свет?.. Имена, произносимые отцом Владиславом за проскомидией, — вот что осталось от божьих коровок, улетевших на небо... Блаженны чистые сердцем. Кто они, где они? Кто имеет чистое сердце, становится как воздух, смерть не видит его. Делается прозрачным, как ледяное озеро в Кунгурской пещере, о которой рассказывал Герману недавно побывавший в ней Юрка Дикой...

...Вход в пещеру был завален снегом. После крутого подъема Юрка достиг перевала и отыскал в каменной стене за крутым заснеженным склоном провал. Он бросил на снег тяжелый рюкзак с продовольствием, веревками, лестницей из тончайшего стального троса, ледовыми крюками, ацетиленовой лампой, запасом карбида и принялся ледорубом вырубать ступеньки в твердом фирне. Через снежный карниз и усыпанный щебнем откос Юрка проник под каменный свод и увидел подземный зал с галереей и круглое, покрытое льдом озеро, гладкое как зеркало, освещенное голубоватым светом, проникающим через отверстие, коридоры с низкими сводами, ледяными колоннами, валунами, вмерзшими в лед, каньоны с ущельями. Узкие коридоры вели в новые галереи с ледяными колодцами и пропастями, глубину которых Юрка пытался измерить на слух, бросая вниз кусочки льда, но ему мешал стеклянный звон от падения бесчисленных ледяных игл, сосулек и кристаллов, сорванных ветром с потолка. Там, в озере, на глубине около метра лежал мертвый горный зяблик с распростертыми крыльями, вмерзший в прозрачный лед. Бусинка глаза уставилась в воздух. Славная могила. Никаких химических процессов. Стеклянный звон ледяных игл нетленного времени, осадившего горячую материю, в которой можно вырубить свое тайное, растерзанное вороном имя.

Герман должен был любить Юрку как отца. Одинокого пещерного человека с громовым голосом, который девять месяцев в году тюкает топориком и ворочает бревна, а три месяца проводит под землей, как Прозерпина, вооружившись картами-схемами пропастей с крутыми откосами и уступами, глинистыми отмелями, влажными и мягкими, на которых отпечатываются следы спелеологов, подземными реками, каменными карнизами, темными коридорами, деревьями из кристаллов гипса, помеченными крестиками на глубине трехсот метров... Герман и любил его, как отца, пока Юрка не рассказал ему одну историю, связанную с его собственным отцом, Анатолием...

Это произошло, когда мама ходила беременная Германом, а Наде не было еще и трех лет. Папа взял дочь в лес, и там она потерялась... Так объявил он Шуре, вернувшись из леса. Шура с ума бы сошла от ужаса, если бы не заподозрила подвоха. Уж слишком спокоен был папа. Как ни наскакивала на него мама, он, кротко и опечаленно поглядывая на нее незабудковыми глазами, твердил: потерялась. Заснул я, винился отец, все так же кротко взглядывая на разъяренную мать, и улыбался доброй, растерянной улыбкой.

Шура билась о него, как о каменную стену, трясла его за плечи. Анатолий послушно трясся и твердил все то же: сморило меня, заснул под кусточком, а дочка ушла. Темнело. Шура давно бы уже побежала в милицию, если б не чувствовала, что Анатолий абсолютно спокоен, из какой-то своей неведомой дали смотрит на ее мучения и радуется им. Ничего не добившись от Анатолия, Шура бросилась к Юрке Дикому, как к человеку, который, живя по соседству, кое-что знал о происходившем между супругами, знал и помалкивал. Юрка явился, подошел к Анатолию вплотную, недолго думая, сдавил ему мощной лапой горло и громовым голосом спросил: «Где девка?..» Потом погрузил Анатолия в коляску мотоцикла, и они помчались в райцентр к бывшим народоволкам сестрам Шацким, которые как раз в это время пытались накормить Надю манной кашей с вареньем, рассказывая ей об искусном полировщике полов и мебели Степане Халтурине, проникшем под именем Митрохи Батышева в Зимний дворец, чтобы взорвать царя... В настоящий дворец, где живут принцы и принцессы.

...Пахло мышами и плесенью в каменной каморке с круглыми окошками, забранными железными решетками. Переодетый Степан каждый день под видом кулька сахара проносил в Зимний все новые порции динамита и аккуратно складывал его под подушку. Динамит испускал тяжелые пары; по ночам Степану снилось, что огромный серый камень медленно и неуклонно сдавливает ему голову. Наконец настало время действовать. В этот день к царскому столу ждали иностранного гостя. Лакеи в ливреях и мягких сапогах бесшумно накрывали на стол полотняные скатерти с царскими гербами, ставили разнообразные вина, икру, вазы с черным и розовым виноградом. Яркий свет люстр заливал гостиную, куранты прозвенели шесть раз, и в этот момент в затхлую старческую комнатушку, где жили две старые народоволки, ворвался Юрка, таща за собой Анатолия...

Надя так и не узнала тогда, чем кончилось дело с динамитом, принцами и принцессами; после этого происшествия мама отправила ее к бабушке Пане на Волгу, а Юрка в несколько дней превратил нежилой чулан в доме Лузгиных в комнатку, пригодную для житья, куда и переселился, вытесненный Шурой с семейной половины, Анатолий.

«Кто тебе сказал, что я презираю людей?» — гремел Юрка. «А что, любишь, что ли?» — «Ясно, я к ним вполне сносно отношусь». Разговор заходит в нежелательный тупик. Ни Герман не хочет продолжать его в таком тоне, ни Юрка. Но с тех пор как Герман окончательно порвал с Саней Григорьевым, он утратил контакт со всеми — с Юркой, мамой и даже Надей. Прежде, когда он душа в душу жил с летчиком Саней, Герман никогда не разговаривал таким многозначительным тоном. Что с ним творится? Мама говорит о взрослении, а Юрка о юношеском максимализме. Чушь. Вода проникает в двенадцатидюймовые вырезы на корме, заветное расползается по чужим языкам, как сны Оли Бедоевой. Предают не ради чего-то, а лишь бы время скоротать. «Что ты на меня наскакиваешь?» — удивляется Юрка. «Ничего я не наскакиваю. Я просто хочу понять, почему ты ходишь в свои пещеры в одиночку? Даже альпинисты ходят в с-связке». — «А зачем мне компания? Я не ученый, не собираю в корзинку минералогические образцы, не занимаюсь изучением пещерной фауны, не кольцую летучих мышей и даже не фотографирую. Не двигаю, так сказать, науку вперед». — «А почему ты ее не двигаешь? Людям была бы польза. Эгоист ты, поэтому и любишь одиночество». — «Минуточку! Давай определимся в терминах, — немного подумав, отвечает Юрка. — Одиночество — это результат, а уединение — состояние духа». — «Как ни назови, — презрительно возражает Герман. — Одиночество, уединение... Презираешь ты нас всех. — Голос у него срывается. — Иначе бы взял меня с-с собою». — «Хватит об этом».

Юрка раздраженно продувает резиновую трубку, которая подает ацетилен в горелку с рефлектором. Герман снова склоняется над контурной картой. Задание по географии. Льдина треснула, и трещина продолжает расширяться. Он сосредоточенно обводит Чукотку. Юрка молча проверяет зажигалку. «Ты вроде хотел показать мне свой маршрут?» — примирительно говорит он. «Тебе интересно?» — «Ясно, интересно». — «Только имей в виду, что прокладка маршрута ведется в плоскости условного меридиана». — «Ясно. Боцмана на бак! С якоря сниматься!» Герман криво усмехается: «В начале августа, обогнув с с-севера Новую Землю, вхожу в Карское море...» — «А что докладывает ледовая разведка?» — «С-состояние ледового покрова удовлетворительно. Подхожу к широте восемьдесят первого градуса к границе с-сплоченных льдов и по сто тридцатому меридиану направляюсь к полюсу. Это с-сложная навигационная задача. На штурманском с-столике вместо обычных карт появляются карты меркаторской проекции для высоких широт. Ось гироскопа в компасе устанавливается в плоскость условного меридиана. В воздухе непрерывно висит вертолет, с-с которого гидрологи определяют оптимальный курс ледокола. Дальнюю разведку выполняют с-самолеты ледовой разведки. Пересекаю восемьдесят восьмую параллель. Дальнейшие мили будут даваться труднее. До полюса примерно сто двадцать миль. Последние тридцать миль прохожу без вертолета, поскольку видимость ограничена. Вот и они позади. С-судно прибыло в географическую точку С-северного полюса... Выхожу на лед и буром вынимаю столбик льда. Втыкаю флагшток. Дымовой шашкой расчерчиваю от с-столбика меридианы и параллели и, взявшись за руки с командой, с-совершаю по ним кругосветное путешествие... Не один, понимаешь, а взявшись за руки с-с командой...» — злым голосом заключает Герман и поднимает глаза на Юрку. Их склонившиеся над картой головы только что не стукаются лбами. «Понимаю, — тихо и так же зло отвечает Юрка. — Взявшись за руки. Если только мамка отпустит». — «Отпустит, — шепотом говорит Герман. — И отец тоже отпустит». — «Ну, отец...» — усмехается Юрка. Герман протягивает руку и двумя пальцами бесстрашно сдавливает Юрке острый подвижный кадык. «Что ты имеешь против моего отца?» Юрка отводит его руку и серьезным голосом отвечает: «Решительно ничего». — «Имеешь-имеешь. А мой отец, между прочим, когда я маленьким астмой болел, носил меня по комнате на руках. Четыре шага туда — четыре шага обратно. Всю ночь. И вообще — он мой отец, ясно?» — «Ясно». Герман поднимается из-за стола с чувством непоправимой беды. В дверях оборачивается. «З-запомни, он мой отец». И хлопает дверью.

Король Людовик Шестнадцатый любил клеить карты. Ему приносили из типографии свежеотпечатанные куски Франции, Австралии, островов в Индийском океане, к одному из которых в этот момент, быть может, приставал Лаперуз, нарезанные наделы воды и суши, которые король мог соединять по собственной прихоти, не слишком считаясь с параллелями и меридианами, мановением перста сплавляя Аравийскую пустыню в Ледовитый океан или воздвигая Альпы посреди Атлантики. Но король, человек добрый, бесхитростный и аккуратный, добросовестно соединял одну часть земли с другой, не нарушая целостности государственных границ и последовательности часовых поясов. Склонясь над картой при свете свечи, он внимательно следил за тем, как верхний рукав Миссури сливается с нижним, чтобы, случись в этом месте пирога индейца, она не исчезла бы в натеках клея. Он вил гнезда обоих полушарий, на которых сидело человечество, из нитей рек, веток горных рельефов, зерен городов, радуясь порядку, возникавшему под его бессонными пальцами, тому, что всякий град, как яблоня к костылю, прикреплен к своей точке координат. Потом Людовик покрывал карту лаком. Однажды он увидел, что она треснула в двух местах от жара камина. Трещина проходила по 181-му градусу долготы и 73-му широты, как раз по тому самому месту, где морозы рвут термометры, в наушниках отвратительная слышимость из-за вечных помех в эфире, где аэролог с развевающейся бородой бежит стометровку с шаром-зондом, а у локатора сидит техник и встревоженно поглядывает на экран. Вероятно, опечаленный король пытался представить себе катастрофу, которая из-за его колдовского манипулирования с бумагой и клеем может разразиться в далекой земле, он подозревал, что всякая мелкая история, вроде той, что случилась с картой, содержит в себе зерно события и каким-то образом способна аукнуться во времени.

Но область низких температур, через которые прошла трещина Людовика, долгое время представляла собой территорию, практически свободную от истории, несмотря на походы казаков для сбора ясака, появление в этих краях промышленников, экспедицию Дежнева и Беринга, отряд Семена Моторы, корабли Кука, Врангеля и Матюшкина, ледокол «Таймыр» и крейсер «Главком Уборевич». Эти ледяные пространства, где растительности почти нет, где исторические факты обложены глухой ватой снега, как новогодние игрушки, не располагают к обогащению словаря, а ведь слова обслуживают историю. При такой бедности вокабулярия, напрямую связанной со скудостью пейзажа, который мы наблюдаем в широтах между о. Скотта в море Росса у Антарктиды и о. Врангеля в Арктике, история дрейфует туда-сюда, как раздавленная льдами яхта «Жанетта», вещи с которой три года спустя находили аж у берегов Западной Гренландии.

Человеческая история зависит в том числе и от обмена воздухом между полюсами и экватором, массы льдов влияют на распределение теплоты, вот почему они нужны. А ученые все мечтают вплотную взяться за лед, прикидывают, не взорвать ли десяток атомных бомб в Северном Ледовитом океане, чтобы окутать ледовым туманом все вершины мира. Этот туман, поднявшись ввысь, ускорит таяние легендарных льдов, что вызовет повышение средней температуры воздуха на широтах Лондона и Москвы примерно на десять градусов! Правда, существует иная точка зрения: освобожденная ото льдов Арктика станет источником обильных осадков, испаряющуюся влагу ветер понесет на сушу, что приведет к образованию ледников, которые поплывут до Нью-Йорка и Кливленда со вмерзшей в них россыпью неоновых огней и костей, плавниками обсерваторий и скелетом истории, подавившейся льдом.

Что касается родины Германа, она находится в дрейфе между съездом победителей и съездом разоблачителей, носится туда-сюда по волнам, как попавший в дрейф «Челюскин» среди подвижных белых полей, оторвавшихся от припая льдин, проталин, водяных заберегов, ледяных поясов, мелкобитого льда, торосящихся массивов, айсбергов, выбеленных полярной тоской. История челюскинцев, написанная белым по белому, так и осталась бы непрочитанной, если бы не усталость населения земли, обитающего в широтах от моря Росса до Маточкина Шара, огромного поля, которое хоть раз в пятилетку следовало бы оставить под паром, дать ему отдышаться от всходов одних грез, чтобы посеять другую мечту. Взоры населения обратились на север, за пределы шахматной доски, где вместо загробных фигур, исходивших доску вдоль и поперек, сверкали многолетние голубые льды и загадочные птицы — розовые чайки — откладывали на них свои белые яйца, невзирая на дрейф.

Можно сказать, взоры всего мира обратились на эту свободную от истории территорию, в которую забредали то англичане, то итальянцы, то французы. Но отдельные набеги на льды Роберта Пирри или Нобиле, которого спасали всем миром, пока имели отношение к географии. Зато русские почуяли во льдах нерастраченный исторический потенциал, свежее игровое поле, замечательный плацдарм, с которого удобно было дать бой всему миру, тем более что он не имел постоянных координат и отчетливого направления дрейфа...

«Где она, я спрашиваю?» — взлетел голос матери. «Это я взял», — сказал Герман. Герман заранее придумал историю о том, как он взял да и потерял шкатулку, но тут мама споткнулась о приступку и упала, ударившись головой о дверной косяк. Сидя на полу и растирая ушибленное место, она смотрела на сына. Мысль Германа тоже споткнулась, он не думал о придуманной заранее истории, а думал о том, что у них — у мамы, у Нади и у него самого — совершенно одинаковые глаза, и, когда они смотрят друг на друга, трудно соврать. «З-забыл». — «Врет он все, — подавшись вперед, вмешалась Надя. — Это я взяла шкатулку показать девчонкам. Вынесла на улицу и где-то забыла. Можешь спросить у девчонок».

Три пары одинаковых глаз как будто под разными углами смотрели на малахитовый цветок: то, что видели одни глаза в ее лепестках, было скрыто от других, что представилось другим, было незримо для третьей пары глаз. За твердым алмазным взглядом Нади проскользнул взор ее отца, синий, ничего не выражающий взгляд, бескрайняя плоская синева, от которой сходили с ума матросы Колумба в десяти милях от берега.

Шура тут же метнулась в сени, и через мгновение дети услышали в каморке отца ее высокий, рвущийся голос. Передернув плечом, Надя подцепила пальцем первую попавшуюся книгу (это была книга «Сто опер») и начала звенящим голосом читать вслух: «Звучат фанфары. Хор народа славит рыцаря — защитника Брабанта. Под звуки свадебного марша движется шествие. Но путь Эльзе преграждает Ортруда. Сбросив маску смирения, она издевается над невестой, не знающей имени будущего супруга. Эльза в смятении. Яд сомнений проник в ее сердце». — «Яд с-сомнений проник в ее сердце, — подхватывает Герман. — Кажется, ничто не нарушает с-счастья Эльзы, но она не в силах забыть слов Ортруды. Робко жалуется она с-супругу, что не может называть его по имени. Как грозное предостережение, появляется лейтмотив з-запрета. Тщетно рыцарь успокаивает Эльзу, напоминает ей о торжественной клятве. Она настаивает на своем и, наконец, з-задает роковой вопрос: «Кто ты? Откуда пришел?..»

Голоса за стеной звучат все громче и настойчивее. Отец сначала отпирается, голос мамы становится выше. Она требует назвать ему имя. Кому он отдал шкатулку, добренький за ее счет!.. Память об ее умершей матери! «Это не память о твоей матери! — восклицает отец. — Ты забрала эту шкатулку у умирающей девочки!» — «Не твое дело, откуда у меня шкатулка! Это моя вещь! Говори, куда ты ее дел!»

Имя Оли Бедоевой еще не названо. Бедная мать еще рассчитывает получить шкатулку обратно. Призрачно и отрешенно звучат скрипки, интонирующие мотив Грааля. «Где она!» Среди Олиных снов, там ее место... Сфинкс и часы на львиных лапах суть блики оборачивающегося вокруг темной ночи сна. Весь этот бакстовский рай на самом деле выведенного яйца не стоит, он создан игрой зрения в коре головного мозга. «Когда ты это сделал? Куда она уехала? Адрес ее у тебя есть?» Адрес — оловянная планета с гипсовыми конструкциями, туман над Ла-Маншем. Мелочь весом в одно «са» — забыл солнцезащитные очки-консервы, и весь видимый мир сорвался с петель, команда, ослепленная полярным солнцем и снегом, положив друг другу руки на плечи, побрела в направлении трещины. Лунатики наоборот, с глазами, из которых выпал краеугольный алмаз зрения.

В распахнутую настежь дверь Шура выбрасывала на улицу Толины вещи, попадавшиеся ей под руку: подушку для снов, рубашку для тепла, фотокюветы для проявки памяти, настольную лампу с абажуром из открыток для света памяти, часы на львиных лапах, ледяного сфинкса, загребающего лапами морозную и завьюженную перспективу Росси, часть замка, фрагмент крепостной стены, травы с двенадцати полей устойчивости жизни... Лоэнгрин должен уйти. Грааль уже послал за ним своего гонца — лебедя. Вот он плывет по волнам Шельды. Лебедь — это заколдованный разгневанной Аделюц маленький брат Эльзы — Готфрид. Голубь Грааля слетает к ладье, исчезает лебедь, а навстречу Эльзе бежит ее брат.

Отец с беспомощной улыбкой на добром бабьем лице сам подавал матери то свое пальто, то разношенные старые ботинки, он знал, что на самом деле никуда не уйдет с полей существования жизни, пересидит на крыльце, закутавшись в выброшенные из каморки вещи, пока не уляжется буря, или отправится к своим знакомым народоволкам скоротать время за рассказами об искусном полировальщике Степане Халтурине. Но на этот раз ярость Шуры коснулась не только его пиджака и ботинок — такое уже случалось, что вещи летели на крыльцо, — следом за ними полетели пыльные рукописи его будущих книг о партизанах, о затопленной Мологе, о босоногом детстве, о народовольцах и народоволках, рисунки плавучих островов и старинных двухпалубников, сорванные со стены каморки семейные фотографии... А вот этого уже Надя вынести не могла. К свиньям! Она рванула на себя скатерть, стопка ученических тетрадей, которые приготовила для проверки Шура, рассыпалась веером по полу. Надя стала хватать из шифоньера плечики с платьями и костюмами матери и одно за другим швырять из сеней на улицу... Тут сорвался с места Герман. Выскочив во двор, он начал собирать со снега выброшенные вещи и относить их в комнату. Надя натянула пальто и выскочила на улицу. Герман — за нею. Мать, увидев, что сын побежал раздетым, полетела следом за ним с полушубком и шапкой...

Герман нагнал Надю в поселке, молча нахлобучил на нее свою шапку. Надя сорвала шапку с головы. Они пошли рядом. Герман с шапкой в руках. «Чего я не понял, — сказал он, — так это как же Эльза упала без чувств на руки брата... Он же был маленьким». Надя одобрительно хмыкнула. «Закурить у тебя есть?» Герман достал из кармана полушубка папиросы. Но спичек у него не оказалось. «С-сбегать в магазин?» — «Да ладно».

Герман присел над размокшей колеей с жемчужными искрами, по которой медленно полз ручеек, и пустил в него папиросный коробок. Вода вяло подхватила его. Некоторое время коробок плыл впереди них. Застрял. Течение воды дальше осложнялось размокшим снегом. Солнце заходило.

Вершины берез еще по-весеннему сияли, и с высоких стволов стекал розовый свет. Небо делалось все бледнее, солнце посверкивало меж стволов сосен, пока совсем не исчезло за ними. Надя и Герман вошли в лес по протоптанной в снегу талой тропинке. «Закончу школу — уеду насовсем в Москву», — сказала Надя. «Я в Москву не поеду», — ответил Герман. «Как не поедешь? Учиться-то надо». — «Обойдусь. Устроюсь где-нибудь на С-севере. На метеостанции, например. Помощником аэролога». — «Ты хотел вроде плавать...» — «Меня в мореходку не возьмут. Я заикаюсь. А ты-то кем решила стать?» — «Чайкой», — беспечно отвечает Надя.

В лесу чисто и ровно лежал влажный, зернистый, выложенный жемчужной искрой снег, усыпанный сосновыми иглами и сухими ольховыми ключиками. На нем еще можно было разглядеть следы птиц. Чем больше прибывала тень, тем прозрачнее становился воздух над застывшими вершинами сосен. Оглянувшись на поселок, Надя увидела лишь горящие сквозь деревья разноцветные огни.

«Расскажи, как ты жила на плавучем острове». — «Так я ж рассказывала. Хорошо было одной. Историю двигают одиночки, а не массы. Правильно учит Эльвира Евгеньевна — леопарды и гиены правят миром, а не собакоголовые обезьяны». — «У с-собакоголовых тоже есть аппетит». — «И у комаров есть. Только комариная история, если она существует, маленькая, а львиная — большая».

Поклянись, что не спросишь моего имени, говорит Лоэнгрин. Сомнение закралось в душу Эльзы (видит — море слегка разыгралось). Яд сомнений проник в ее душу (неспокойно синее море). Сбросив маску смирения, Ортруда потешается над невестой, не знающей имени своего жениха (почернело синее море). Как грозное предупреждение, звучит лейтмотив запрета (видит — на море черная буря, стая стимфалийских птиц пересекает Ла-Манш). Зачем тебе мое имя? Им что — отмыкаются бездны? Заводятся моторы самолетов? Разверзается нанизанное на солнечный луч время?

«Юрка хочет быть один, чтобы ни за кого не отвечать», — невпопад произнес Герман. «Он за себя отвечает». — «За себя легко отвечать». — «Не скажи». Совсем стемнело, когда они подошли к мосту через овраг.

«Не пойду я дальше. Это тебе хочется пойти к Тамаре, чтобы помириться с Костей». — «Хорошо, пошли обратно». — «Обратно — куда?» — «В поселок. Можно посидеть у Линды». — «Иди к с-своей Линде, а я пойду к отцу Владиславу. Он меня з-звал чай с медом попить». — «Когда он тебя звал! Это еще летом было». — «Ну и что».

Надя посмотрела на тропинку, ведущую к реке.

«Через реку не перейти, — сказала она. — Лед слабый». — «Тамара же переходит». — «Нет, она уже ходит кругом». — «Она до С-сорока Мучеников ходит через реку, хотя она тяжелая, а мы легкие». — «Никакие мы не легкие».

7

РОЖОК ПОЧТАЛЬОНА. Пока немцы, американцы и французы возились с воздушными шарами, яхтами, дирижаблями, осваивая северные широты, в Могилеве подрастал мальчик, сын врача-хирурга, которому суждено было положить конец этой любительской игре. Когда подрос, стал приват-доцентом Киевского университета. В юности Отто Юльевич составил список книг, которые ему следовало прочитать, для того, чтобы это сделать, ему пришлось бы прожить тысячу лет. Тут произошла революция, он вступил в партию большевиков, стал комиссаром, работал в Наркомпросе, Наркомфине, возглавил издание БСЭ, преподавал в МГУ, занимался математикой, географией, астрономией, путешествовал по Памиру. Тут скончался его сосед по Кремлю — Ленин, после чего учеными стала горячо обсуждаться проблема вечного холода в связи с проблемой сохранения для вечности тела вождя. Шмидт принимал участие в обсуждениях.

Судя по вычеркнутым из списка книгам, к тому времени Шмидту оставалось всего 250 лет жизни. Он уже дважды возглавлял северные экспедиции — на ледоколе «Седов», когда организовал самую северную в мире полярную станцию, и на ледоколе «Сибиряков», утвердившем советский приоритет в прохождении Северного морского пути за одну навигацию. Правда, в пути у «Сибирякова» сломался винт, и через Берингов пролив пришлось идти на парусах. Именно эта поломка винта навела Шмидта на мысль, что в смету будущего необходимо заложить подвиг и заодно основать большевистскую республику во льдах.

...Еще не оформлены документы на приобретение у датской судостроительной фирмы парохода, а «Челюскин» уже готов к плаванию. Судно должно преодолеть труднопроходимый из-за льдов пролив Лонга, но оно совершенно не приспособлено к одиночному плаванию во льдах. У него длинный и широкий корпус, редкие и слабые шпангоуты и не слишком надежные крепления в носовой части... Пока идут переговоры с датчанами, Сталин обдумывает свой доклад на семнадцатом съезде. «Правду» он читает от корки до корки, подчеркивая красным карандашом отдельные материалы, например коллективный рапорт башкирских нефтяников о том, что пятилетка закончена ими в два с половиной года, или что на Магнитострое родилась хозрасчетная бригада экскаваторов, побившая мировой рекорд погрузки машин. «Правда» излагает правдивые факты, хотя что такое правда, словцо с большим смыслооборотом, имеющее в словаре Срезневского 22 значения: истина, справедливость, правота, честность, обещание, заповедь, правило, договор и так далее. Наконец судно куплено, приведено в Мурманск, загружено всем необходимым и с экспедицией на борту отправлено в открытое море. Ледокол «Красин» должен подстраховать «Челюскин» во льдах. На борту «Челюскина» к тому же находится самолет Ш-2 с летчиком Бабушкиным.

При первой же встрече со льдом в Карском море судно получает повреждение в носовой части, а затем, преодолев сплошные шторма в море Лаптевых, — новые повреждения в Восточно-Сибирском море. В это время «Красин», без которого невозможно пройти через сплошные льды Полярного моря, поломал винт и застрял на ремонте, а самолет Куканова, на котором совершалась эвакуация на материк пассажиров и членов экипажа с также застрявших во льдах «Севера», «Анадыря» и «Хабаровска», получил серьезные повреждения. «Челюскин» вмерз в лед в октябре на подходе к Колючинской губе, после чего начался его многодневный дрейф, направление которого совпало с курсом парохода... Но 4 ноября 1933 года, когда пароход находился в Беринговом проливе, направление дрейфа изменилось на противоположное. Бабушкин на своем «шаврушке» вылетает на первую ледовую разведку.

Все море было забито льдом. Погода ухудшалась с каждым часом. Небо потемнело, море покрылось белыми барашками, все вокруг затянула густая пелена тумана. «Челюскин» со льдами несло по Полярному морю, льды наносили корпусу судна все новые повреждения...

...Перед началом съезда Сталин потребовал отчета о состоянии тела Ленина Правительственной комиссии, инспектировавшей Мавзолей. Специалисты спустились в прохладный зал, сняли с гранитной площадки саркофаг из черного лабрадора в бронзовой оправе, вынули из него Ильича во френче защитного цвета (с завязочками сзади), перенесли его на хирургический стол и перекатили в соседнюю комнату. Появились кое-какие дефекты: потемнение отдельных участков кожи, пигментные пятна, плесень. Кожа, ткани, волосы в отличном состоянии, только надо чуть исправить объем инъекциями парафина с вазелином и заново пропитать тело бальзамирующим раствором и можно вновь закладывать в лабрадор, инкрустированный знаменами из смальты-пурпурина.

Начался семнадцатый съезд. Три четверти его участников с запрокинутыми лицами, стирая в кровь ладони аплодисментами, переходящими в овации, тихо дрейфовали в небытие. После доклада Сталина Горький простудился и слег, а Киров почему-то не упомянул о полете трех героев в стратосферу. Между тем они поднимались все выше и выше — Павел Федосеенко, Андрей Васенко и Илья Усыскин...

Земля была накрыта сплошным облачным покровом, и у метеорологов настроение было тревожное. Киров сидел на съезде, поглядывая на часы, и, несмотря на нарастающую тревогу, испытывал щемящую зависть к трем стратонавтам, которые в это время прошли облачность и оказались в дивном голубом мире, устланном сияющими облаками, в мире абсолютной свободы и покоя, в мире, который еще никто не лапал. Пройдя облака и поднимаясь все выше и выше, стратонавты взяли несколько проб воздуха. Земля сквозь шум помех их кое-как слышала: рядом с радистом, плечом к плечу, сидел журналист Михаил Кольцов и стремительным почерком записывал в блокнот, что высота «Осоавиахима-1» по альтиметру 22 000 метра и на такую высоту не поднимался еще ни один смертный... После этого связь с шаром прервалась.

На высоте 22 километра «Осоавиахим», нагретый яростными солнечными лучами, дрейфует около получаса, а потом начинает медленно опускаться вниз. Андрей Васенко в каком-то ликующем забытьи делает записи в бортовом журнале: «16.0... Солнце ярко светит в гондолу. Красота нез-а...» — ...незабываемая? ...незамутимая? ...незабвенная? — накатывала на гондолу, повисшую между небом и землей, начинающую медленно погружаться в доисторическую клубящуюся влагу, а потом в сорвавшийся с резьбы резкий, прозрачный воздух, где уже не было ни чистого блеска солнца, ни свободы. И когда сердца их коснулись земли, они перестали биться. Незакатная?..

Восьмиметровый вал торосистого льда обрушился на «Челюскин». За ним — другой, третий... Пароход стало ломать, вода заливала машинное отделение. Экспедиция в аварийном порядке с вещами высаживалась на лед. Мела пурга, ревел шквальный ветер. Над погибающим пароходом сгустились свинцовые сумерки. Пока люди ошеломленно смотрели, как он медленно уходит под воду, радист Кренкель в наскоро поставленной брезентовой палатке при свете фонаря «летучая мышь» оледеневшими пальцами отстучал радиограмму: «13 февраля 15 часов 30 минут в 155 милях от мыса Северный и в 144 милях от мыса Уэлена «Челюскин» затонул, раздавленный сжатием льдов».

Отто Юльевич Шмидт, красивый, отважный, с развевающейся, наполовину седой бородой пророка, которую он не стриг по обету, надеясь окончательно залечить туберкулез, мгновенно оценил ситуацию. Сто четыре человека на льдине, среди них женщины и дети, среди которых были люди сильные и выносливые — моряки, и слабые, но способные квалифицированно делать свою работу — эти не имели никаких шансов добраться до берега по льду. Шмидт вооружил слабых, поставил их на охрану сильных, чтобы последние не вздумали отправиться по льду со своей версией происшедшего. Сильные вспомнили, как на поиски незадачливого Нобиле сорвался весь мир, в том числе и Советы, но к советским, терпящим бедствие, иностранцев ни за что не подпустят, шансов на спасение мало, из них будут делать героев. Юго-восточные ветры взломали лед и оторвали его от припая, так что вывоз людей со льдины каюрами на собственных упряжках немыслим, вылет самолетов из Уэлена из-за свирепой пурги невозможен, к тому же у Ант-4 Ляпидевского сломана левая полуось шасси, У-4 Чернявского при температуре ниже двадцати пяти по Цельсию не летает вообще, на мысе Северном «СССР Н-4» Куканова тоже сломан... Но метеорологи работают, сменяя друг друга каждые два часа, радисты и без них по вою ветра в проводах радиоантенны могут догадаться о сводках... После каждой пурги приходится выравнивать взлетную площадку, отогревать застывшие моторы самолетов. Уже окончился короткий полярный день, а пурга идет за пургою. Шмидт хорошо представляет себе ситуацию и на Северном, и на Уэлене. Тем не менее он собирает челюскинцев и произносит перед ними короткую речь: «Нас непременно спасут. Но не будем терять время зря... Каждый будет заниматься своим делом. В свободное время будем повышать образование. С завтрашнего дня начинаем чтение лекций, на которые приглашаются все».

Если бы не люди, которых Шмидт должен был спасти! Окажись он на льдине один, он мог бы зажить в режиме чистой экзистенции, базирующейся на уже вычеркнутых им из списка 750 книгах, выказывая чистое мужество агностика; в его распоряжении оказалась гигантская линза изо льда, увеличительное стекло, разложенное прямо под ним, отполированное ветрами и морозами лучше, чем самим Уильямом Гершелем, великим оптиком, способным в течение многих суток не отрывать руки от полируемой им линзы, так что сестре Каролине приходилось класть ему пищу в рот, чтобы брат не умер от голода. Это было идеальное место для медитации, вербальная пустыня: лед, белизна, молчание, тайна будущего, молодые навигационные звезды в ипсилоне Большой Медведицы, альфе Лебедя, бете Ориона. В одной из тысячи книг Шмидт когда-то прочитал: «Считалось, что, если материя исчезнет, пространство и время останутся... Нет, все исчезнет одновременно. По Ньютону, пространство — сундук, в котором хранят материю. По Эйнштейну: пространство — хлам, сложенный во времени в штабеля по форме Ньютонова сундука. Разберите хлам — штабеля-сундука не будет, и с ним исчезнет и время его существования...»

Шмидт знал, что после радиограммы Кнебеля ось мира, вокруг которой вращаются небесные сферы с востока на запад, прошла через его безымянную льдину. Он мог бы лет на десять раньше придумать свою теорию холодного происхождения Земли и других планет из газопылевого облака благодаря высокой турбулентности, вступить в область чистых предположений, обеспеченных хранящимися в памяти математическими, физическими и астрономическими формулами, но ему помешали помехи в эфире.

Эфир как будто взбесился. Вызванный из дали частой дрожью ключа под пальцами Кнебеля, буквально слившегося со своей радиостанцией (таким его изобразил художник Ф. Решетников), и других радистов, сотканный из мелкозернистого фирна, прозрачных ледяных игл, торосов, несяков и прочего пограничного между льдом и водой материала, на горизонте «Летучим голландцем» раскинулся призрачный Кремль со своими теремами-палатами, часовнями-аппаратными, и глубоко в небе просияли рубиновые звезды. Он нарастал за счет теплопроводности льда и снега и солнечной радиации, испарения и конвекции, как припай вместе с температурой, опускающейся все ниже и ниже. Освещенный полярным сиянием, он возник словно предсказанная когда-то Николаем Шиллингом земля в районе Шпицбергена, чтобы, вместо поврежденного льдами «Красина», провести по «чистой воде» в историю, распаханную под пар съездом победителей, самую красивую советскую легенду.

Пока Шмидт на льдине читает своему коллективу лекции по диамату, космологии и творчеству Гете с таким увлечением, что Кнебель, получив сообщение с Большой земли, не решается позвать его к радиостанции, правительственная комиссия во главе с Валерианом Куйбышевым мобилизует силы спасения из каюров с собачьими упряжками, латаных-перелатаных самолетов, ледоколов, дирижаблей, бессонных радистов и метеорологов, создает новые базы с горючим и авиамаслом, склады с олениной. Радист с Северного Хааполайнен не смыкает глаз в ожидании радиограмм от задумавшегося над судьбой Гете лагеря. Радиообмен с Кнебелем вскоре ежедневно составит около шестидесяти тысяч слов, и тогда на помощь Хааполайнену с зимующего в Чаунской губе «Хабаровска» отправится по льду радист Непряхин. Более ста километров отделяют «Хабаровск» от мыса Северного, ни на минуту не прекращается пурга, в помутившемся воздухе вьются снежные потоки, но ROU, позывные рации Северного, пульсируют у него в крови и ведут отважного радиста с льдины на льдину, как рубиновые звезды. В середине марта Непряхин доходит до изнемогающего Хааполайнена и подхватывает прерывистую нить морзянки, из которой сплетается легенда. А в Ванкарем уходят механик Северного и радист с парохода «Анадырь» с собственноручно изготовленной аварийной радиостанцией, чтобы обеспечить большую надежность и оперативность связи со Шмидтом.

Весь мир как завороженный прислушивается к морзянке, проходящей по двум воздушным мостам. «Вон с ключа!» — пищит команда в наушниках радиолюбителей, эфирных болтунов из Квебека, Сан-Франциско, Мельбурна, Стокгольма, Токио. Весь мир поражен мощью спасательного предприятия, на которое, кажется, направлены все силы шестой части земли, — как две огромные льдины, плывут навстречу друг другу Кремль и льдина Шмидта, и расстояние между ними неуклонно сокращается.

Наконец, в дело вступают летчики, прокладывающие курс по рубиновым звездам к «аэродромам» на льдине Шмидта, переносимым с места на место из-за подвижки льда и появляющихся трещин. Ляпидевский начинает эвакуировать челюскинцев. Из центральных районов страны прилетают Каманин, Молоков, преодолев Анадырский хребет, на аэродром Северного приземляется Водопьянов, а на аэродром Ванкарем «шаврушка» Бабушкина, заштопанная на льдине. Через Берлин, Лондон, Нью-Йорк и Канаду, совершив почти кругосветное путешествие, спешат Ушаков, Леваневский и Слепнев. Обледенели крылья самолетов, машины теряют скорость, вентиляционные люки затянул лед, мотор дает перебои, но Леваневский сажает самолет на фюзеляж на прибрежный лед в пятидесяти километрах от Ванкарема. В это время эвакуация челюскинцев идет полным ходом. Шмидта вывозят в Аляску. Он проходит лечение в госпитале Сан-Франциско, после чего, как победитель, вместе с Ушаковым путешествует по американской земле, восторженно встречаемый повсюду, — в Белом доме его принимает Рузвельт.

Пока Отто Юльевич торжественно проходит по Америке, мгновенно разбираются декорации, исчезает построенный на льду ванкаремской лагуны аэродром, разъезжаются по своим стойбищам якуты-каюры, закрывается промежуточная база на мысе Сердце-Камень, исчезает в сполохах полярного сияния голубой Кремль, в координатах 68 градусов 22 минуты северной широты и 173 градуса 9 минут западной долготы подтаивает и уменьшается вдвое прославленная льдина — и тут-то в бухту Амбарчик прибывает, ни в каких сводках не упоминавшееся, никакой морзянкой не охваченное судно «Джурма», зимовавшее во льдах совсем неподалеку от челюскинцев, и его тихое вороватое явление и есть та самая билингва, то есть параллельный текст, с помощью которого может быть прочитана и понята до конца история большевистской республики во льдах, ибо теперь становится ясно, почему советское правительство упорно отказывалось принять помощь иностранных держав. В задраенных трюмах «Джурмы» находилось 1200 заключенных, которые, пока мир с напряженным интересом следил за челюскинцами, все до единого погибли от холода и голода.

Это был могучий марш-бросок сказки, которой лед обеспечит сохранность на века. Ее создатели крепко верили в то, что, пока она будет покоиться во льдах, валовая продукция отраслей промышленности и сельского хозяйства обгонит и перегонит всех на свете, и голубой Кремль с рубиновыми звездами будет стоять повсюду: на сопках Маньчжурии, на холмах Грузии, по диким степям Забайкалья, на пыльных дорожках далеких планет, но более всего во льдах.

...Май зеленый, май кудрявый, листья на деревьях только проклевываются, ветви залиты упругим солнечным блеском, и трепет весны объял все вокруг. Суета в деревенских дворах и на дачных участках, куда высыпала вся Калитва. Пахнет юной травой, свежевспаханной землей, на огородах мелькают лопаты, стелется дым от тлеющих костров, на которых догорает прошлогодняя ботва и жухлая листва плодовых деревьев с куколками вредителей сада и огорода, в разверстые грядки ложатся семена и клубни. По украшенным искусной резьбой наличникам и ставням домов гуляют малярные кисти, стучат молотки хозяев, обновляющих свои жилища и пристройки.

Завидев на улице Тамару в бледно-розовом платочке и выношенном мужском пиджаке, с почтовой сумкой на боку, калитвинцы подходят к калиткам и перепачканными землей и известью руками принимают от нее письма, «Сельскую жизнь» или «Труд», а взамен вручают ей тетрадные листочки с именами усопших: завтра панихида по павшим в Великую Отечественную воинам, а в храм Михаила-Архангела мало кто собирается, надо успеть воспользоваться погожими деньками и вскопать огород. Таким образом, Тамара переносит почту с этого света на тот, двойной почтальон. В ее сумке поток запоздавших первомайских приветов с букетиками ландышей и сирени встречается со свитком имен усопших, написанных крупным почерком, чтобы отец Владислав мог разобрать своими старыми глазами каждое имя и душа могла бы откликнуться, как умытый пионер на утренней линейке. Крохотные насекомые существа, заряженные крохотным временем, расправили свои пестрые крылья и носятся над ожившей травой, над упругой зеленью, пересаженной из контейнеров и ящиков с рассадой, томившейся долгих два месяца на светлых подоконниках с видом на пустую собачью будку с обрывком цепи, прибитый к березе ржавый рукомойник и насущные грядки... Безмолвный рой нетерпеливых душ, означенных в бумажных списках отца Владислава, встанет над царскими вратами, на которых писаны Благовещение Пресвятой Богородицы и четыре Евангелиста, и вместо Тайной Вечери Святой Дух с сиянием. По одну руку от царских дверей образ Спасителя и Михаил-Архангел, по другую Взыскание Погибших, писанное на прозелени и обложенное резным золоченым серебром. У Божией Матери и Превечного Младенца венцы и чеканные золотые короны с тремя жемчужинами...

Когда отец Владислав начинает читать имена, усопшие чувствуют отраду, об этом знают даже неверы, поэтому они тоже отдают безотказной Тамаре-просфорнице свои записки, к которым скрепкой прикреплены мятые рублевки. И уже никто не помнит, что прежде ее звали Гулящей Тамарой, что по ночам ее окошко зазывно светилось в деревне и вьюга не успевала заметать тропинку к ее дому, что у нее в любое время суток можно было разжиться вином и водкой. Это как-то быстро забылось, только один Юрка Дикой, увидев Тамару, приветственно поднимает руку и орет во всю свою глотку: «Блудницы впереди нас идут в Царствие Небесное!»

В один из майских дней Тамара принесла Шуре письмо от дочери. Распечатав конверт, Шура прочла: «Дорогие родители! Я к вам ни за что не приеду. Буду жить с бабушкой всегда. К свиньям вашу школу. Так и знайте. Ваша дочь Надя».

Письмо было написано крупным почерком ребенка, только-только научившегося писать, без единой помарки, и оно повергло Шуру в смятение. Она и без того испытывала чувство вины перед дочерью, которую когда-то так любила, но появление Германа отодвинуло старшего ребенка на второй план: мальчик родился недоношенным, слабым, до года не держал головку, задыхался от приступов удушья, требуя постоянного ухода. Рос Герман спокойным, добрым и послушным. В четыре года Шура уже без опаски оставляла его дома одного. Он самостоятельно ходил к соседу Юрке Дикому, в живом уголке кормил кроликов морковкой, старой школьной библиотекарше, читавшей ему Чуковского, помогал расставлять книги по полкам. Надя, в отличие от Германа, была трудным ребенком, чуть что заходилась отчаянным криком, пугала взрослых приступами немотивированной ярости, сдергивая со стола скатерть вместе с тарелками, а однажды, ревнуя маленького Германа к родителям, попыталась облить его кипятком. Этот случай и сыграл решающую роль в отправке маленькой Нади на Волгу к бабушке Пане... Любимый сын никогда не огорчал Шуру — охотно подметал полы, помогал полоть и поливать грядки. Их семейные уютные вечера проходили за чтением любимой книги «Два капитана», прослушиванием пластинок с литературно-музыкальными инсценировками. Весной они вместе лепили из теста «журавлики»... Шура успокаивала себя тем, что слова семилетней дочери не следует принимать всерьез.

За месяц до начала школьных занятий Анатолий поехал к матери за Надей. Шура каждый день выходила встречать их на остановку к десятичасовому и четырехчасовому автобусу, но все оказалось не так, как она себе нарисовала...

Надя и Анатолий приехали из города на такси. Шура увидела в окно, как из остановившейся у калитки машины вышла стройная крепкая загорелая девочка с тугими косичками и, аккуратно оправив на себе платье, вошла во двор...

Шура выскочила на крыльцо. Надя встретила мать летучей мимолетной улыбкой. Улыбнулась — и тут же напустила на себя серьезный вид. Глаза ее смотрели приветливо. «Здравствуй, мамочка». Приблизившись к растерявшейся Шуре, она приподнялась на цыпочки, подставила лоб и, дождавшись поцелуя, сама церемонно клюнула маму в щеку. «Как же ты выросла!» — воскликнула Шура. На крыльцо вышел Герман. Надя и ему улыбнулась своей мимолетной улыбкой. «Я тебе подарок привезла, братик». Она протянула Герману раскрытую ладонь, на ней лежал маленький ножик. «Это один человек сделал в тюрьме. Видишь, какая красивая рукоятка?» В наборной рукоятке посередине плавала крохотная пластмассовая русалка. «Ты умеешь в ножички играть?» Герман пожал плечами. «Смотри. Чертишь на земле круг и бросаешь ножик с высоты своего роста. Вот так!» Лезвие ножа аккуратно вошло в центр круга. «Теперь делим нашу землю пополам. Это твоя земля, это моя. Втыкаю ножик в свою землю — и оттяпываю себе... Сначала столько, потом вот столько... Если ножик не воткнется или попадает на мою землю — твой ход. Попробуй. Нет-нет, надо брать его двумя пальцами, вот здесь...» — «А не войти ли нам в дом?» — ласково произнесла Шура. Снова мимолетная улыбка дочери: «Конечно, мамочка». И Надя, важно заложив руки за спину, как человек, решивший с головой отдаться новым впечатлениям, вошла в дом.

Дочь медленно прошлась по дому; задержалась перед обеденным столом, тронула рукой клеенку, задумчиво размяла листья цветов на подоконнике, провела пальцем по дверному косяку с карандашными метками растущего Германа, окинула беглым взглядом абажуры, сшитые из почтовых открыток, деревянный средневековый замок с подъемными мостами и башенками, изготовленный для Германа Юркой Диким, расставленные вазы с искусственными цветами. В детской комнате она узнала выглядывающий из-под кровати горшок, доставшийся Герману по наследству, и слегка, как старому знакомому, поддала ему ногой. Увидев из окна огородного Странника Тихона, углубилась в его созерцание. «Давайте садиться за стол», — веселым голосом предложила Шура. Надя, не оборачиваясь, сказала: «Спасибо, я еще не голодная». Герман тянул ее на улицу. Ему не терпелось поиграть в ножички.

Шура присела на приступку в дверях между кухней и гостиной. Из сада доносилось веселое пение Анатолия, обливавшего себя и детей водой из поливочного шланга. И в самом деле, пора было накрывать на стол, но Шура не могла сдвинуться с места. Встреча с дочкой опустошила ее, и теперь она испытывала робость перед самоуверенными повадками девочки. Странной девочки, которая не успела еще войти в дом, где всякая мелочь была любовно устроена Шурой, как все в нем ощетинилось углами. Анатолий вопил во дворе, хлопая себя по бокам, и в его пении, которое прежде ужасно раздражало Шуру, слышалась теперь для нее какая-то надежда на то, что союз между ними возможен... Анатолий не вдается ни в какие тонкости и в упор не замечает вещей, помеченных общим благоговейным вниманием, вживаясь в мелкие подробности быта и обихода, рыбалку, фотографию, демонстративное чудачество, самозабвенно мимикрирует под все, что удается извлечь его особому мужскому зрению из хлама жизни, не представляющего никакой ценности для других. В этот момент Шура испытывала к нему что-то похожее на признательность.

Вечером она читала детям про маленького Оливера Твиста, и дети, сидя рядышком на тахте, завороженно смотрели на нее одинаковыми серыми глазами. Прочитав, как Оливер распрощался с бедным Диком, Шура искоса глянула на дочь: та шмыгнула носом. И Шура удовлетворенно дочитала про одинокие страдания Дика.

Прошел день, второй, третий. Надя собирала в саду начинающие падать яблоки, помогала мыть посуду, ходила за хлебом. За считанные дни перезнакомилась с доброй половиной жителей поселка, и всем понравилась. Шура недоверчивым оком все поглядывала на дочь: в каком потайном кармане эта приветливая малышка прячет «к свиньям»?.. И тревожно посматривала в окно, пока Надя с Германом во дворе играли в «ножички». Но мало-помалу безмятежность дочери передалась и ей. И когда за несколько дней до начала учебного года ее остановила на улице медсестра Зина и строго спросила: «Ну как живете?» — Шура принялась нахваливать дочку.

Первого сентября она наряжала Надю в школу.

Купили красивую форму, белый фартук с оборками. Надя распустила волосы по плечам, вплела бант в тонкую косицу на макушке. Анатолий поставил дочь на табурет и сфотографировал ее с новеньким портфелем. Налюбовавшись дочкой, Шура отвела ее в школу. А в десять часов, когда учителя вывели свои классы на торжественную линейку, она с ужасом обнаружила, что Нади среди первоклашек нет. Не было и Германа, который теперь повсюду ходил за Надей хвостиком...

Пробравшись окраинными улочками от школы к дому, Надя вошла в сарай, там вытряхнула из портфеля букварь, пенал и тетради, сунула в него заранее припрятанные в поленнице две теплые кофты, свою и Германа, сняла белый фартук, белый бант с головы, бросила все это в садовую тележку и, взяв брата за руку, вывела его за калитку.

Они вошли в остановившийся автобус. Герман с любопытством поглядывал на сестру, но ни о чем, пока они ехали в райпоселок, не спрашивал. Выйдя из автобуса, Надя объяснила брату, что они едут в Москву. «А как же...» — начал было Герман, но Надя суровым тоном прервала его: «Ты что, дрейфишь?» Герман ответил: «Нет». — «Молодчина», — похвалила его Надя. «Никакой я не молодчина, — упрямо проговорил Герман, — а мама ждет тебя на линейке». — «Ну да, — покладисто согласилась Надя, — хотя чего я не видела на этой паршивой линейке? А тут — Москва!.. Мама сама в детстве тоже ужасно самостоятельной была, мне папка рассказывал... И вообще — могу я говорить с тобой как со взрослым человеком?» — «Ну?» — не очень уверенно отозвался Герман. «Так вот. Мы убежим, как Оливер. К свиньям эту школу», — сказала Надя, подняв руку. Через минуту возле них притормозил проезжавший мимо «Москвич». «Что вам, дети?» — спросила сидевшая за рулем женщина в тренировочном костюме. Надя бегло взглянула на нее, перевела взгляд на расположившегося по соседству бородатого мужчину. Женщина тут главная, определила она и жалобным голосом объяснила ей, что они ехали с родителями в поезде, на остановке незаметно вышли с братом, чтоб купить себе мороженое, и тут поезд тронулся. «А куда вам надо?» — «В Москву на Речной вокзал», — ответила Надя. «Мы высадим вас в центре у метро. Доберетесь до дома сами?» — «Доберемся...» — «Надо же, какие самостоятельные», — одобрил мужчина. «Нас специально так воспитали», — степенно объяснила Надя.

Дорогой она, не выпуская пальцев брата из своей руки, трещала как заведенная, рассказывая, как они всей семьей замечательно отдохнули в деревне. Собака даже не хотела ехать, еле удалось зазвать ее в такси. Ей на воле лучше, чем в душной квартире... Да, она с завтрашнего дня станет учиться в школе, а брату еще рано. Да, очень хочется в школу, поскорее бы!.. Она многое знает, например какие пароходы ходят по Волге. И про звезды. И какие города есть на Волге — Углич, Ярославль, Рыбинск рядом с водохранилищем, а раньше на месте водохранилища был город Молога, он оказался под водой. Сказочный город с ярмарками и золотистым песком, жители не хотели его покидать, приковывали себя к дубам, но дубы тут же срубали, а жителей сажали в машины. Весь город ушел под воду, одна тюрьма осталась, в которой разные преступники от нечего делать изготавливали ножики. Преступников перевезли в другую тюрьму, а на месте той, наполовину ушедшей под воду, построили площадку с метеорологическими приборами.

В метро Надя с минуту соображает, как им прошмыгнуть мимо дежурной бабули. «Мама, мама, подожди!» — вдруг завопила она. Герман вскинулся, ища глазами маму, но Надя уже тащила его мимо стеклянной будки: «Там наша мама, мы отстали, пустите нас!» Втолкнула Германа на эскалатор и сказала: «Смотри под ноги». Внизу объяснила, что им нужно доехать до станции «Речной вокзал». «Зачем нам туда?» — «Мы поплывем к моей бабушке, — объяснила Надя. — То есть и к твоей тоже. Она тебя тоже ждет. Ты был совсем маленьким, когда тебя привозили к нам в гости». — «Ты же говорила — мы едем в Москву!» — возмутился Герман. «А где мы теперь, по-твоему? Я никогда не обманываю. Мы в самой что ни на есть Москве, столице нашей родины. А теперь нам необходимо добраться до бабушки. Она старенькая и добрая, она ждет нас, я обещала ей, что мы с тобой навестим ее. Навестим бабулю — и сразу домой!» — «Как же мы без с-спросу?» — «А Оливер кого спрашивал, когда убегал в Лондон?.. Так это же — Лондон, он далеко, а нам всего ничего плыть на пароходе». — «На каком пароходе?» — «У меня все пароходы знакомые. И баржи тоже. И самоходки. Я всех знаю на Волге. Волга лучше всего на свете. Лузга по сравнению с нею мутный ручей». — «Не мутный», — вдруг насупился Герман. «Мутный, мутный, — отрезала Надя, — увидишь Волгу — поймешь».

Большой и белый двухпалубник «Спартак» стоял у причала, и на него по мостику входили люди. «Вы с кем?» — спросил у Нади матрос. «Мы к нашему дедушке, доктору Лазарю Леонидовичу», — ответила Надя. Они поднялись по крутой лесенке на верхнюю палубу. Ноздри у Нади раздувались, глаза радостно блестели. Завидев спасательную шлюпку, Надя подошла к ней, посмотрела по сторонам, приподняла край брезента и спрятала под ним портфель. «Здесь будем ночевать», — объяснила она.

Надя не выпускала руки Германа, вцепившись в нее, как приговоренный к казни Феджин в руку Оливера, и тащила брата за собой. Герман никому не позволял вести себя за руку — ни отцу, ни матери, ни Юрке Дикому, — специально прятал кулаки в карманы. Он недовольно отклонял голову, когда отец пытался взъерошить ему волосы, не позволял маме мыть ему ноги в тазу. Мать говорила: «Мой хороший большой пальчик, мой сладкий средний пальчик, мой крохотный мизинчик...» Сердитый Герман, подгибая хороший и сладкий и крохотный, выхватывал у матери мочалку из рук. С Надей же он стал ходить за руку, потому что знал, что в этом чужом для нее мире она нуждается в защите, хотя Надя была убеждена, что это она водит братика повсюду за собой, чтобы он, маленький, не потерялся... И сейчас он не мог лишить ее своей руки. Его рука была единственной ее опорой. С той минуты, как они вышли из дома, Надя не переставала врать, врала как одержимая — и про родителей, и про поезд, — а на самых крутых виражах лжи ногтями впивалась в безвольную руку брата, настаивая на его молчании.

Они продвигались по старинному пароходу, любуясь благородной отделкой стен, дубовой обшивкой, паркетом, золочеными ручками распахнутых кают, утопая по щиколотку в мягких коврах, отражаясь в больших зеркалах, которыми был убран коридор. На спасательных кругах было написано СПАРТАК. «Этот пароход раньше назывался «Великая княжна Татиана Николаевна», — объясняла Надя. «Какая княжна?» — спросил Герман. «А-а, — беззаботно откликнулась сестра, — которую Стенька Разин кинул в набежавшую волну!» Опять ложь. «Та была персиянкой, — немного подумав, угрюмо ответил Герман. — У нас дома есть эта пластинка». Надя сдавила пальцы Германа. «Княжну взорвали вместе с царем. Степан Халтурин таскал во дворец динамит и складывал его под подушку. В тот день слуги накрывали на стол. Великая княжна и принцесса Татиана Николаевна ставила на стол серебряную вазу с гиацинтами, когда прогремел взрыв...» Герман заглянул Наде в лицо. «Она не долго мучилась», — сочла нужным добавить Надя. Ложь, все ложь! Герман вырвал свою руку.

Спустившись на нижнюю палубу, они заглянули в машинное отделение. Сквозь металлическую сетку ограждения хорошо было видно, как ходят валы, сочленения тяг, бегают штоки, колеблются шатуны, вертятся колена валов, а под ними мечутся невидимые поршни в цилиндрах, нагоняя пар... Судно готово к отплытию, уже и склянки пробили семь часов, и канаты отмотали от кнехтов. Широкие плицы пароходного колеса одна за другой забили по воде. Стальные лопасти, длинные рычаги... «Это рычаги Моргана, — авторитетно заметила Надя. — Они входят в воду как нож!» Никем не замеченные, они проскользнули в темный коридор. Железная дверца ведет в черную квадратную комнату, где вырисовывается квадрат люка. Под ним рычаги Моргана перемалывают воду, режут острыми ножами тело персидской княжны. Надя опять потянула Германа наверх, на капитанскую палубу. И сразу стало много света, много голубой прекрасной воды, речного простора и солнечного ветра. На носу идущего парохода ветер бьет в лицо, не то что на корме с вяло трепещущим флагом с нарисованной на нем синим по белому речной волной. Герман ухватился за круглую рукоять лебедки, так похожую на штурвал... Поверх пальцев Германа легла прохладная тень руки Татианы Николаевны. Другую руку его направлял Саня Григорьев. Ветер овевает волосы. Рычаги Моргана вошли в воду как нож. Горло обложили пузырьки счастливого ледяного воздуха. Впереди — речная синь, закатное солнце стелется по воде. Надя и Герман как тени проскальзывают мимо рычагов Моргана, взявшись за руки, и вдруг оказываются в светлой каюте с полуспущенными планками жалюзи...

Большой бородач с седой гривой волос, которую раздувал вентилятор, в рубашке с закатанными рукавами на огромных руках, сидел за столом и читал газету. Он обернулся, когда Надя открыла дверь, и посмотрел на нее из-под очков. «Ты откуда взялась, Надюха?» Он протянул Наде толстую короткую руку. «Мы тут с родителями, дядя Ланя, — сказала Надя, расплывшись в счастливой улыбке. — Они во втором классе. К бабушке плывем. А это мой брат Герман». — «Чаю хотите?» — «С пирожными, если можно». — «Сейчас посмотрю, есть ли в буфете». Когда доктор вышел, Надя жарко зашептала Герману: «Видишь, какой он большой и неуклюжий? Это потому, что у него по колено ноги деревянные. Мясные отрезало винтом самоходки». Доктор вернулся с тарелкой, на которой покоились три мятые песочные корзиночки. Герман со страхом смотрел на доктора. Тот легко приподнял его и усадил поближе к окну. Надя одно за другим съела два пирожных. «Бутерброд хочешь?» — «Да ну, у родителей их там полно, бутербродов этих». — «Герман, ты почему не ешь?» — спросил доктор. Надя прыснула: «Я ему сказала, что у вас ноги деревянные, вот он и переживает». — «Тебя порют каждый день или только по субботам, Надежда?» — «И по субботам не порют», — с набитым ртом пробурчала Надя.

Среди каких народов и племен существовал обычай закапывать в могилу вместе с умершей матерью ее младенца?.. В каком году Рамзес Второй нанес решающее поражение хеттам?.. Какая страна располагается за Геракловыми Столбами?.. Сколько кораблей Ксеркса двинулось строем в Саламинском проливе под оглушительный грохот барабанов?.. Как звали двух персидских принцесс, которых Александр Македонский ввел в свой гарем?.. Бесконечно малое существо забралось под черепную коробку и, следуя изгибам мозга, алчно выбирало из ячеек события и даты, нарушая такую же незыблемую связь между ними, как между зрительным нервом и стоящими за окном деревьями, углом сарая, шляпой огородного Странника Тихона, мешая страны и народы, как игральные карты, свертывая один за другим свитки имен, вращая разлитое по зонам и периодам время, словно карусель, с которой бесследно срывались факты, даты, исторические фигуры, наделенные особыми полномочиями: цари, облаченные в порфир и виссон, полководцы на золотых колесницах, жрецы, раскинувшие сеть своих интриг между звездой Сет и разливом Нила, вожди с развевающимися перьями на шлемах... Это крохотное ненасытное существо обходило дозором Шурину память, скрываясь то под личиной времени, то болезни. Прошлое казалось переводной картинкой с настоящего, воспоминание летучим пламенем обегало память, выносящую на поверхность уйму забытых вещей. С глубокой складкой шерстяного платья Нади, у плиты снимавшей шумовкой пену с бульона, сливалось кашемировое платье Шуриной матери, облекавшее ее туманную фигуру, склонившуюся над диковиной — старинной настольной детской игрой под названием «Путешествие Нансена»... Сосредоточенное лицо матери над оловянными фигурками Нансена и его команды, стоявших у берегов Норвегии на крохотном «Фраме» с крепким черно-белым корпусом, обводами яйцевидной формы и поднятым на флагштоке крохотным национальным флагом... Склянки пробили четыре часа, корабль произвел тремя пушечными залпами прощальный салют, от которого качнулись ялики и таможенные катера. Оловянная фигурка Евы, жены славного путешественника и замечательной певицы, исполнявшей «Сон Эльзы» из «Лоэнгрина», растаяла в тумане. «Фрам», передвигаемый палочкой с серебристым наконечником, выбрался в открытое море, прошел через Югорский Шар — на рассвете открылся остров Вайгач. В селе Хабарове Нансен принял на борт 34 ездовые собаки, после чего вышел в Карское море, окрашенное кобальтом, по которому на магнитах ходили белые льды. Миновали низменные берега Ямала, остров Белый, Каменные острова и при усиливающемся ветре прошли путь среди множества мелких островов, которые Нансен назвал архипелагом Норденшельда... Через Таймырский пролив приблизились к мысу Челюскин, и там судно попало в дрейф. Намагниченная палочка сняла с бортов «Фрама» собак, упряжку, нарты, на которые переложили провизию: мясные и рыбные консервы, связки сушеной рыбы, сухофрукты, варенье, сухие экстракты супов, корабельные сухари, английские галеты, спальные мешки, палатку и каяки, поскольку Нансен и его друг Йохансен решили продвигаться к Северному полюсу пешком.

Ровный, гладкий лед перешел в торосы. Приходилось впрягаться в сани вместо собак и перетаскивать упряжки через огромные ледяные завалы. Нансен готовил на примусе ужин, когда между ним и Йохансеном образовалась ледяная трещина... Одному из путешественников пришлось потратить немало времени на то, чтобы отыскать переход через трещину и присоединиться к другому. Друзья достигли 86 градусов северной широты и 95 градусов восточной долготы и решили взять курс на Землю Франца-Иосифа. Лед становился все более непроходимым. А между тем неподалеку от них сияла, как солнце, точка полюса, от которой лучами расходились меридианы. За ледяной Гренландией игра упиралась в высокий борт, к борту была прикреплена серебряная табличка с выгравированной на ней надписью: «Принадлежитъ сiя игра Великому Князю Константину Николаевичу». Не иначе как льды затерли сиятельную забаву, которую дрейфом вынесло в дом известного ученого-четвертичника. Как две богини, Шура и ее мать с высоты достигшей зрелости жизни смотрели на сияющую ось мира, проходившую через математическую точку полюса, с которой сухими лепестками скатывались к Норвегии льды... Они укладывали их в обшитую белой кожей коробку: в меховые ячейки — людей и собак, в бархатные — английские галеты и консервы. Русые волосы обеих женщин почти соприкасались, но Шура больше не смела заглядывать в лицо матери; лед, на котором они стояли, вспорола горизонтальная молния, и мать начало сносить в темную складку прошлого, искрящуюся охрой, потому что Надя, мелькнув юбкой, отошла от плиты...

Это видение внесло покой в истомленный мозг Шуры. Она могла соприкоснуться щекой с умершей матерью, стоило только взглядом расправить складки материи, с которой, как бабочки с цветком, слились любимые ею существа. Теперь, когда хлопала калитка, заставляя Шурино сердце сжиматься в ожидании неизвестно кого, она хваталась за гребень, с каждым взмахом гребня сдавившее ум горе скатывалось с ее волос, и длинные волосы серебряным потоком заливали память о сыне, ушедшем за высокий борт игры — на север.

На север, на север, домой!.. В час ночи покажется Дмитров, в 4.50 — Большая Волга, в 7.05 — Кимры, в 15.35 — Углич, в 22.30 — Переборы, в час ночи — Рыбинск... Время свернется в кольцо. Ночь перебежит его по диаметру. Не успеет исчезнуть из виду Северный речной вокзал, окруженный парком, как появится грузовой причал с мощными портальными кранами и рефрижераторами, грузовыми теплоходами, перевозящими волжскую пшеницу, баржами, груженными солью или резиновыми покрышками... Два моста перекинуты через Клязьминское водохранилище. Канал с плавно закругляющимися поворотами прорезает холмы и возвышения, искусственными террасами спускающиеся к самой воде... Голубеют дебаркадеры, синеют заливы и бухты, гладь которых покрывают белые яхты. На островках Пяловского водохранилища мелькают зеленые и красные огни — указывают путь домой. Вот и голубоватое здание пристани Икша...

Надя стояла на носу парохода, застыв, как акротерия — кипарисовая богиня, за спиной которой древние суда пускались в рискованные плавания по морям и океанам. Акротерия с лебединой шеей и распахнутыми во мрак глазами кормила черной грудью гигантского младенца, покачивающегося на зыбких руках нереид, передававших судно от одной моряцкой звезды к другой. Океан, приникнув к сосцам застывшей богини, на какое-то легендарное время, необходимое, например, для составления списка кораблей, умиротворенно затихал распахнутой от горизонта к горизонту страницей, на которой воображение слепого поэта выстраивало список лебединый... Суда с акротериями давным-давно пошли ко дну всем списком лебединым, жернова Моргана перемололи их на жемчужные брызги, летящие Наде в лицо. А древние созвездия, как переполненную плодами ветвь, пригнуло к берегу: красные звезды, ограненные в бакенах, ограждали мель у правого берега, белые — указывали на подводные препятствия у левого. Но идея непреклонной неподвижности акротерии, к которой было приковано внимание волны, ожила в гигантских коридорах шлюзов с осклизлыми стенами, на стрелках, разделяющих судоходный канал и рукав, ведущий к насосной станции, на башнях гидроузлов... Вот цементная девушка держит над головой яхту, как блюдо с виноградом. Вот скульптуры строителей, напрягших мышцы для последнего трудового усилия. Здесь судно плывет по высокой воде выше телеграфных столбов и вершин пожелтевших берез. Вот цементные спортсмены играют в цементный мяч, застывший в воздухе, как шар на реях сигнальных мачт. Вот группы пограничников охраняют башню с огромным узким окном. Мраморные, чугунные, гипсовые акротерии стиснули реку со всех сторон, и она напрягает свои мышцы-волны для последнего рывка, стремясь поскорее проскользнуть мимо ленивой речки Медведицы и Белого городка, мимо Калязинской подтопленной колокольни, которая еще долго будет стоять в русле и волновать сердца проплывающих по великой реке... Кромка леса по правому берегу тянется до угличского шлюза с перекинутой через него триумфальной аркой, а дальше — при ярком солнце — покажутся усыпанные золотыми звездами синие купола церкви Димитрия «на крови»... Потом Мышкин, где за арками железобетонного моста виден дебаркадер пристани Волга — Рыбинское море! И снова в поход труба нас зовет! Мы снова встанем в строй и пойдем в смертный бой, в смертный бой! На север, на север!

Течение несет палую листву. В это время птицы ощущают перелетное беспокойство. Пароход плывет против течения, а по течению воздуха, опершись крылом о восходящие его потоки, летят крохотные птицы чечевицы, за ними — малые зуйки, затем — кроншнепы, в хвосте стай которых пристраиваются стрижи, иволги, кукушки, камышевки, мухоловки. Переждав золотую осень, на юг потянутся журавли. Последними перед самым снегом улетят белые лебеди.

Река тянет Надю на север, на родину, тянет, как железная богатырская цепь, некогда проложенная по дну Волги, звенья которой гремят в глубинах реки, как колокола затопленных соборов. Этот звон отдается в кончиках ее пальцев. Она слилась с корпусом корабля, как кипарисовая богиня с аксиометром вместо сердца, который показывает рулевому положение руля. В аксиометр вплавлена незамысловатая матрица — светящееся окно жилой баржи-барака с рассадой на подоконнике в звездах желтых ноготков и настурций, точный отпечаток Надиного существа, торопящегося занять свою природную форму. Тысячами нитевидных корней примулы, астры, купальницы, ириса она прикована к этому окну, сотнями канатов пароходов, намотанных на кнехты, рычагами подъемных кранов на дебаркадерах, золотыми буквами на спасательных кругах судов, лесками удочек, расписаниями движения пароходов, в которые за время ее отсутствия могла вкрасться опечатка, так что, может, придя в Майну в 8.40, «Чайковский» не сможет пришвартоваться к пристани, потому что «Дунай» вышел из Тетюшей с двухчасовым опозданием...

Надя стояла неподвижно на носу судна, ей казалось, что она тянет на себя реку, как невод, с верховиком, хилком, Всехсвятским маяком, гидроузлами, дамбами, монументом матери-Волги — прекрасной акротерией, из складок которой вылетает буревестник, черной молнии подобный... Между тем, таща на себя этот неподъемный, полный неподвижных звезд невод, она ощущала в своей руке холодную руку брата.

...Княжну Татиану Николаевну взорвали, но она недолго мучилась, снисходительно объясняет брату Надя. Персиянка лежала на дне, и сквозь белые ее косточки проплывала стая плотвичек. Сестра всей душой рвалась вперед, а брат всем сердцем тянулся назад, к перепуганной матери, обеспокоенному отцу. Он чувствовал, что разрывные силы, превращающие звезды в черные дыры, протянуты через все чрево парохода с его системой поперечных и продольных креплений, что рычаги Моргана перемалывают воду с обратным течением, что вообще география начинает бредить, двух- и трехэтажные реки текут сразу во многих направлениях, на месте низин вспучиваются холмы, ужасные цементные скульптуры делают обманные ходы, как гигантские шахматные фигуры, перескакивая с башни на стрелку, и бедная воровка Нэнси тащила маленького Оливера сквозь рычаги Моргана под арку моста, в тихую страшную воду.

И уже лежа на дне спасательной шлюпки, укутанный пламенем, сквозь шум воды Герман слышал отчаянный шепот Нэнси, вцепившейся в его руку: «Очнись, тебе говорят! Нам надо добраться до бабушки, и там сколько хочешь болей!» Ответить Герман не мог, потому что загустевший воздух едва проходил в грудь. Нэнси отошла, и Герман почувствовал, что его поднимают и куда-то несут под бешеный шум волн, обтекающих судно. Он сделал над собой усилие, чтобы очнуться, и увидел склонившееся над ним лицо доктора Лазаря Леонидовича, который что-то сердито говорил рыдающей за его спиной Нэнси, но в горло Германа была вставлена медицинская трубка, и он не мог заступиться за сестру...

Шура и представить себе не могла, что она когда-нибудь попадет в полную зависимость от мужа, хитроумного Одиссея, скитающегося по волнам своего воображения, где он только что-то и значил, представлял собой некую величину, реальность которой удостоверял в какой-то степени его журналистский блокнот, старенький фотоаппарат ФЭД и сны одной старой девушки, выменянные им на малахитовую шкатулку, — что в конце концов именно он сделается ангелом-хранителем и единственным собеседником Шуры... Его голос, постоянно звучавший то в доме, то в саду, теперь успокаивал ее, отвлекал от мухи, которая уворачивалась от частого гребня, просачиваясь сквозь пластмассовые зубья, и наполняла своим жужжанием воздух. Как только вредное насекомое подбиралось ближе к уху, через которое снова хотело проникнуть в мозг, Анатолий в саду во все горло затягивал песнь торжествующей любви: «На горе стоит корова, никто замуж не берет! А быть может! А быть может, и возьмет, и возьмет!..» И под это пение жужжание мухи делалось тише, она снова зарывалась в волосы, и Шура отчетливо слышала успокаивающий голос мужа, визжание пилы, бодрый стук молотка: Анатолий разбирал крыльцо и пристраивал к дому веранду.

Только сейчас выяснилось, как много талантов скрывал Анатолий: он умел быстро развести цемент до нужной кондиции, неторопливо и точно работал топориком, из-под рубанка у него кудрявилась ровная тонкая стружка, гвоздь входил в дерево с двух ударов по самую шляпку. Он пристроил к дому просторную веранду, какой нет ни у кого в деревне, соорудил для нее кресло-качалку, и теперь Шура знай себе покачивается туда-сюда и наблюдает, как Анатолий сколачивает козлятник. Он объяснил ей, что коза — самое лучшее средство против мухи: когда он, Анатолий, будет уезжать в редакционные командировки, а Надя уходить в школу, возле Шуры всегда будет находиться животное, и муха ничего не сможет ей сделать. «Ты не представляешь, какая от козы польза, — кричал из глубины двора Анатолий, — молоко — это раз! Пух — это два! Шерсть — это три! Козье молоко — раз — очень полезно против всех форм склероза, тем более какого-то там рассеянного, если хорошо створаживается — два — из него можно приготовить сыр и масло! Правильно я рассуждаю, мамочка? Ну скажи мне что-нибудь». — «Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый крокодил. Он с Тотошей и Кокошей по аллее проходил», — надув губы, как будто читала маленьким детям, отвечала Шура.

Надя, вернувшись из школы, активно включалась в работу. Обмазывала солому глиняным раствором, обшивала соломенными матами вытяжную трубу в козлятнике, копала по указке отца канавки в земляном полу для стока жижи, таскала ивовые ветки для изгороди перед сараюшкой, белила стены, подносила отцу доски, мыла полы в доме, скребла веранду, готовила обед и все это делала быстро и молча, не проявляя признаков усталости. Когда становилось прохладно, отправляла маму в дом и, чтобы отогнать муху, ставила пластинку. Людей мама не всегда узнавала, поэтому папа сделал на калитке хорошую задвижку — пусть все идут себе мимо, — но музыку она помнила: «Это каприччио на прощание с горячо любимым братом», а когда двойная фуга в конце варьировала тему почтового рожка, объявляющего отъезд, Шура дудела в кулак...

Иногда приходило письмо, написанное Надиным почерком. Анатолий прочитывал его вслух. Шура привыкла к чтению писем и, когда письма долго не было, беспокоилась, кричала Тамаре с крыльца, нет ли письма. И письмо приходило наутро. Шура знала, что с чтением не надо торопиться, нужно дождаться вечера, когда Анатолий освободится и прочитает письмо. Весь день держала конверт с письмом в одной руке, не узнавая почерка Нади, а гребень — в другой. Когда Анатолий наконец прочитывал письмо, он отдавал его Шуре, а она клала его на то место в серванте, где прежде стояла малахитовая шкатулка — поверх тетради снов. Писем уже скопилась целая стопка, но Шура не помнила, что одно письмо почти дословно повторяет другое: «Здравствуйте, мама, папа и сестра Надя! Я живу на Севере на метеостанции. У нас все время пурга. Когда запускают аэрологический шар, не видно ни зги. Я еле удерживаю его в руках. Мне приходится снимать показания с приборов. Для этого не надо заканчивать институт. Когда стихнет метель, приеду к вам, а пока самолеты все отменяют и отменяют. Ваш сын и брат Герман».

«Поди ж ты, — каждый раз удивлялась Шура, — я-то думала, что Герман умер во время блокады. А он все-таки жив». — «И тебе того же желает», — переглянувшись с Надей, бодро отвечал Анатолий.

Отец и дочь могли через ее голову говорить о чем угодно, понижая голос, но Шура иной раз начинала прислушиваться и хныкать. Как-то Анатолий громко сказал: «Она не помнит сына». Шура сказала внятно: «Я всегда мечтала сшить себе три платья. Одно винного цвета со стоячим воротником, другое темно-зеленое, бархатное, третье из серого шелка, свободное, чтобы в нем удобно было делать батманы». Надя произнесла: «Ну и хорошо, что не помнит. Она и себя не помнит». — «Как бы мы могли хорошо жить, если б она с первого дня нашей совместной жизни забыла о себе. Жили бы душа в душу». — «Вот и живите теперь душа в душу, — отозвалась Надя, — а я закончу школу и уеду в Москву». — «Один византийский господарь, — произнесла Шура, — приказал ослепить несколько тысяч пленных болгар. Он оставил на каждую сотню слепых одного поводыря и отослал толпу несчастных к болгарскому царю, и тот сошел с ума от ужаса».

Постепенно Анатолий расширил хозяйство. Оттяпал от участка Юрки кусок земли и переставил забор. Разбил цветник, чтобы Шура утешалась, глядя на цветики. Вырыл погреб между клубничником и картошкой. У веранды посадил дикий виноград, который сразу же ударился в рост. Оказалось, он и в дровах знал толк, и в электричестве разбирался, и козу выбрал молочную. Шура привязалась к Званке. Сама чистила козу жесткой щеткой, обрезала отросшие копытца, выходила к санаторию пасти ее и следила за тем, чтобы она не пила воды из лужи. Только доить было не просто: Званка то и дело ложилась на пол или вставала ногами в кастрюлю.

До поздней ночи в окнах их дома горел свет. Юрка Дикой выходил покурить на свежий воздух и, облокотившись о забор, видел между раздвинутыми пестрыми занавесками в соседнем окне мирную картину: Надя сидит на диване с вязанием и покачивает ногой, как зыбку с младенцем, кресло-качалку, в которой сидит Шура с мраморным лицом и монотонно расчесывает гребнем седые пряди, а на приступке устроился Анатолий и читает вслух какое-то письмо... И ангелы скорби стояли над ними.

8

ВОЗДУШНОЕ ТЕЛО. То ли зрение мое ослабело, то ли воздух утратил прозрачность. Мне одиноко, пыль неслышно ложится на поверхность, от стены отклеился край обоев, вот-вот обнажится сруб, проявятся стропила, заросший сад хлынет в пробоины, бурьяном займутся книги, слова, выброшенные из разных шкатулок, закатятся во тьму, в чернилах растворенный слог, в крови засахаренную горечь — все вынесет в открытый океан природы, столпившейся перед устьями ангельских труб, откликающихся на легкое, как шорох, касание из разных уголков лета, потайных карманов усталого воздуха, сквозного действия смерти. Однако темнеет.

Окопавшись в пыльце эмульсионного слоя, закачивая в плоскость, снимаемую бритвенным лезвием света, объем, облепленный частицами коллоидного серебра, я вижу, как образы целыми царствами, родами, семействами, видами уходят за багровую борозду горизонта, где играют зарницы, как, бывало, радуга в чаще ресниц на заре пробуждения жизни.

Сердце болит от дурных предчувствий. За окном Просветленная ночь Шенберга. В микроне эмульсионного слоя увязла эмпирика со всеми своими чудесами, перелицованными в ужасы, простая и зримая. Нас всех волнует вопрос — что останется, когда развеется могучая кулиса ночи, пространная завеса бытия. Сердце ноет от дурных предчувствий.

Где-то там, в далеких мирах, произошла вспышка; световые волны гонят на Землю излучение космической катастрофы. Механизм, запущенный во Вселенной, громоздит катастрофы одну за другой, как преследующие друг друга гармонии на черном пластмассовом диске, который торопит игла, и, когда она наконец соскальзывает, стряхнув с себя последний аккорд, слух царапнет вращающаяся пустота... Вещи, в том числе и музыка, не хотят играть навязанные им роли, и что из того, что твоя вера в них, как застрявшее в уключине весло, стоит поперек общего русла событий?.. Пользуясь подручными средствами, ты пытаешься изобразить красоту собственного чувства, а на деле — наплыв косметики на подзеркальнике, изобилие душных цветов в горшочках и вазах, тут и там стоят подсвечники, захламлена квартира, никакой красоты, никакого восторга, дело за морем, после чего сюжет неизбежно пойдет на убыль, стоило ли его приукрашивать?.. Во всех сосудах, выставленных под открытое небо, все та же вода разочарования, в которой отражены звезды.

Где-то там, в далеких мирах, происходит вспышка и дает толчок событиям. Рассеянные в воздухе зерна трагического пускаются в рост, на них упал животворящий луч случая. Алексей Николаевич повстречался Ларисе в парковой аллее, где они и прежде нередко виделись, слегка знакомые друг с другом. Рука его уже поплыла к краю шляпы, как вдруг, скомкав учтивый жест, он схватил Ларису за локоть: «Вы уже слышали про детей? Какая ужасная гибель!» Да, ужасная смерть: автобус вместе с детьми сорвался в пропасть на Военно-Грузинской дороге, все дети погибли...

Лариса молча смотрела на него, не пытаясь высвободить руку. О детях сказали в утренних новостях, она ахнула, представив лица родителей, обращенные к репродукторам, но тут явился Нил с тройкой за экзамен по литературе, и Лариса забыла про детей, когда вошла эта огромная тройка, унесшая серебряную медаль... Говорила тебе, прочитай эту книжку, нельзя было ограничиваться моим пересказом, я не помню, почему Тоня покинула Павку. Но Нил не стал читать, и Павка Корчагин унес медаль, мстительно насвистывая на ходу, заслонив собою погибших детей и лица их родителей... И вот под вцепившимися в ее руку пальцами Алексея Николаевича стало проступать чувство вины и досады на свое окаменевшее сердце: его порыв обрадовал Ларису, значит, есть еще души, способные страдать по чужому и далекому поводу.

Так они стояли в июньской аллее, расслаивающейся под лучами заходящего солнца на тихие торжественные тени с мимолетными, блистающими сквозь крону деревьев солнечными пятнами, и на неявный зов любви слетались тени погибших детей, как обрывки долетающей из окна мелодии, и в этом была не только моральная, но и акустическая неточность, как в пифагоровом ряду из тринадцати частот, уложенных в октаву из двенадцати звуков, отчего распался прежний идеально чистый строй, зато музыканты всего мира получили возможность переходить из тональности в тональность; едва заметная слуху трещинка в гармонической конструкции, но в нее залетела эмоция, как сорное семя, чтобы расщепить краску, притупить звук — и вот уже в проломы мелодии хлещут трагические образы погибших детей, их тени неприкаянно, как водоросли, покачиваются в ритме скомканного разговора, и поверх них наплывает любовь... Для того чтобы этот спиритический сеанс состоялся, необходима сплошная педализация, фейерверочный каскад звуков, львиные прыжки обеих рук по клавиатуре — и форте, форте, заглушающее крики детей, обеспеченное магической верой слушателя в предлагаемые обстоятельства.

Наконец они разошлись. Лариса пошла в одну сторону, Алексей Николаевич — в другую, тени погибших детей, положив руки на плечи друг другу, как слепые, побрели в третью... Умом Лариса чувствовала этот сквозняк пифагоровой коммы, вбившей акустический клин между двумя звуками, но эмоция уже перевела регистр за границы музыкального пространства. Из пропасти, в которую упали дети, вырастает самолюбивый цветок, он тянется к солнцу, в этом его сюжет. Лариса думает об Алексее Николаевиче, о том, почему свою дочку приводит на занятия всегда он, тогда как маму Танечки она никогда не видела. Лариса улыбается, вспомнив, что он носит на пальце массивный перстень, но тут же одергивает себя — Моцарт тоже носил кольцо на пальце, которое публика принимала за талисман, придающий его пальцам особую ловкость.

Вечером Нил застает мать у раскрытого настежь окна: о медали, которую унес на гимнастерке Павка, и помину нет. Она разглядывает едва заметные синяки возле локтевого сустава, и блаженная улыбка бродит по ее лицу.

Время от времени Нил достает с антресолей небольшую коробку с письмами своего отца, о котором ему мало что известно, и перечитывает их, подписанные буквой «В», пытаясь по ним реконструировать ответные письма матери. Со стороны матери, как он может догадываться, слова летели вслепую, наугад, подверженные минутному настроению и капризу; отец же кладет слова одно в одно, как пули, выпущенные из одного ствола с точно выбранной позиции — стороннего наблюдателя, друга, советчика. Это сознательно вычисленный, исходя из данных о характере корреспондентки, маневр, с поправкой на ветер в ее голове (о котором он упоминает с показным добродушием). Маска друга и советчика скрывает лицо, и без того затененное разлукой, но не сердце. Ровные строки с сильным наклоном влево текут как река с севера на юг, в них плещутся безобидные, казалось бы, темы: картинки солдатских будней, похожий на кота старшина-хохол, рассуждающий на философские темы, поездка в Архангельск за продуктами для дивизиона; но внимательный читатель видит под этой показной безмятежностью дымящуюся лаву — в ней сгорают ровные буквы, и товарищ старшина тоже... Поднесенные к глазам, эти строки могут опалить своим жаром, вот почему мама прочитывала письма отца по диагонали, на чем он вскоре ее и поймал, когда написал о стройных кипарисах (это на севере-то!), растущих по периметру плаца перед зданием казармы, а она на это никак не отреагировала. В ее распоряжении: дача под Мичуринском, куда пригласила отдохнуть подруга, города Калининской области, по которым она концертирует вместе с другими студентами консерватории, походы по Подмосковью, катера, электрички, автобусы, телеги — все средства передвижения к ее услугам, и они уводят маму от почтового ящика, к которому пытается привязать ее отец... Он всеми силами старается ограничить ее свободу. В его распоряжении солдатская тумбочка, караульная вышка, полированный приклад автомата, к которому приложен вырванный из тетради листок, зато отец может оплести свою несвободу изящным словесным кружевом, эстетизировать муку вынужденной неподвижности. Из своего далека он набрасывает на возлюбленную тонкие сети, дает мелкие поручения, выполнение которых требует времени, то и дело ловит маму на каких-то неточностях — «ты писала в своем письме от... а в письме от... сообщаешь совсем другое», дает ей советы по методу пальцевой техники, ныне забытом, почерпнутом им из книг, при котором запястье должно быть гибким, движение руки идти в крайнем случае от локтевого сустава, но уж никак не от плеча, как играют сейчас... Не от плеча! Не от плеча, это вульгарно, взывает он, и становится ясно, что речь снова идет о ее свободе, на которую у него свои виды. И каждая его мелкая придирка проецируется в большие, неприятные ей обобщения. Перст прокурора, указующий на очередную мамину промашку. Между тем она старательно выполняет его просьбы: переписывает пьесу Штрауса, в которой тот цитирует Куперена Великого, достает томик Верлена, на следующее лето отказывается от поездки в Мичуринск. Но что касается пальцевой техники, это вопрос принципиальный — с тех пор как правой руке поручили мелодию, она доминирует, в этом принцип романтического пианизма, в жертву которому приносится чистота и логика звучания: преувеличенные темпы, шумная виртуозность требуют силы всей руки, сосредоточенной в плечевых мышцах... В этом упрямстве матери угадывается желание сохранить свою территорию, возделанную энциклопедистами, отстоять романтизм, иначе говоря... И когда отец восстает против шумовых эффектов, обывательской игры на контрастах, он имеет в виду не определенную исполнительскую технику, а тип мышления, спекулирующий на восприятии толпы. Он настаивает на тонкой камерности чувств, исповедующихся разуму, она подкрепляет свою позицию ссылкой на полифоничность бытия, имея в виду симфоническую (программную) картину жизни. Небольшая неразбериха в терминах, размытость отсылок и неточное цитирование интересующих их обоих трудов Рамо и Генделя запутывают маршруты, по которым следуют слова, письма начинают приходить с опозданием, ответа нет и нет, они не хотят понимать друг друга, не хотят переходить к универсальному языку пола, он не упоминает солдатскую дружбу, свое оружие, воинский долг, она не пишет о чувствах, платьях, подругах. Самолеты, несущие письма из одной точки в другую, пролетают в одном воздушном коридоре, но слова, видно, теряются в пути, и, когда отец возвращается в Москву, постепенно выясняется, что им не о чем говорить, и они спустя некоторое время расстаются врагами.

Ситуация возможного мира, схваченная фотографом, как форель из ручья голыми руками, неизбежно наносит удар модельному множеству, которое не поддается учету, уходящему в дурную зеркальную бесконечность. Щелчок затвора кладет конец бесконечному конвейеру фрагментов, возможный мир отсекает от океана образов часть волны, после чего остальные невостребованные модели идут ко дну. (Подобным образом формируется история человечества.) Спусковой механизм фотоаппарата опрокидывает модельное множество в небытие, недоступное для воображения, он переворачивает доску, и игра летит в пропасть после первого же хода. Инерция человеческого зрения с его неисчерпаемой творческой энергией восстанавливает сбитые кегли фигур, и игра продолжается в границах возможного мира, сочетая его с другими мирами, так же «возможными», существующими частично на бумаге, частично в предположении.

Когда ему нужно было сфотографировать человека, Нил делался обаятельным, оба его глаза, лучащиеся вниманием и участием, находились в поле зрения слегка смущенной модели, но третье око, усиленное объективом, вершило свой тихий суд над позой, прорабатывая фактуру глаз, которые оживляют световые блики, изменяя пропорции лица, запечатлевая проходные фазы лицевых мышц, делая все, чтобы выражение лица критикуемой им модели не совпадало с ее представлением о себе.

Тут, конечно, против Алексея Николаевича сыграл свет. Он видит буквальную сторону явления, которое, стоит потянуть за нитку, вывернется наизнанку. Он полагает, что свет — это поток фотонов, а вот как играет форель в этом потоке, не видит. Но у Нила свет не бывает нейтральным, он заряжен страстью. Нил мягко стелит соломку, скрывая капкан, дает невысокий передний свет, устанавливает перекальную лампу в полутора метрах от модели, еще две таких же сзади нее для освещения фона. Тема света разветвляется, пускает диковинные побеги картонных шторок-затенителей, снижая тональность изображения, снабжает прибор тубусом, ограничивающим диаметр светового пучка, включает подсветку, чтобы смягчить жесткие тени на лице, два дополнительных софита, затем снижает силу двустороннего контрового света марлевыми сетками.

Но тут Нилу показалась слишком активной оркестровка фона, и он перенес свет из верхней точки чуть ниже.

Аппарат на мягких, вкрадчивых лапах подбирается все ближе к объекту, исключая из кадра свободное пространство. Только крупный план, и чем крупнее, тем лучше, чтобы мать могла как следует разглядеть своего очередного поклонника, только крупная дичь ловится переходным кольцом номер один, а юркая мелочь, чешуйчатая маска, обеспечивающая кровообращение видимостей, уйдет в нейтральные воды модельного множества. Вместе с ней отчалят в небытие погибшие дети, растворятся в безжалостном, зрящем свете, который не терпит чувствительности, комментирующей драму в собственных корыстных целях, опускает ничего не стоящую эмоцию, как пошлую ремарку в сцене, исполненной трагизма, свет правдив и притягивает к себе реальность, как магнит железные опилки.

Церемония знакомства открывается классическим запевом, букетом белых махровых астр. Любовь — замкнутая система, странный цикл, в котором обращаются одни и те же вещи, цветы, стихи, природа, музыка, письма, снимки, кольца, талисманы, вместе с тем это ее подсобное хозяйство, подножный корм, разноцветные покровы... Цветы являются первыми. В некоторых странах им передоверили речи, они кричат, восклицают, умоляют, бормочут, шепчут, ластятся, стонут, интонируют любовь на все лады, склоняют ее по падежам, лепестки, листья, стебли говорят на одном языке с воздухом, и мы начинаем поневоле задыхаться, когда цветы наконец уносит течением Леты...

Мать радуется букету больше, чем ему следовало бы радоваться, ведь мало ли какое чувство дергает за лепестки эти цветочные головки... Вот уже маленький белый сад колышется посреди стола, безмолвный, как иностранец в незнакомой языковой среде, среди блюд, приготовленных для сегодняшнего застолья, — впрочем, он тоже будет употреблен в пищу, как и некоторые другие несъедобные вещи... Обаятельно улыбаясь Алексею Николаевичу, Нил расставляет свет.

Такой нарядный стол, мать расстаралась, ей хочется, чтобы мужчины сошлись поближе. Почти свадебный стол — с конусами накрахмаленных салфеток, с салатами, украшенными лилиями из огурцов, мимозами из яичных желтков, розами из крема, шашлыками, жареным картофелем, крохотными слоеными пирожками, студнем — с каждым новым снимком стол проходит через очередную разрушительную фазу, расплываются очертания салата, нарушается прозрачность холодца, исчезает картофель, смяты салфетки... Алексей Николаевич, гордый тем, что он так ловко открыл шампанское, забывает о том, что он должен играть роль в какой-то степени отца Нила...

Пока Лариса хлопочет о сладких блюдах, Нил уводит его в свою комнату и демонстрирует ему любимые снимки из серии «кипящий чайник». Зачем так много чайников, осторожно интересуется Алексей Николаевич... Альбрехта Дюрера тоже спрашивали, почему он рисует подушки, одни смятые подушки, отвечает Нил... Алексей Николаевич показывает кивком, что удовлетворен ответом. Он не помнит ни одной работы Дюрера, зато рад, когда речь заходит о «Мастере и Маргарите» — романе, еще не прочитанном Нилом... Вернувшись за стол, они уже болтают как ровесники. Алексей Николаевич раздумал становиться отцом, мать опечаленно смотрит из-за букета цветов. Мальчики с увлечением беседуют о парашютном спорте, на счету Алексея Николаевича четырнадцать прыжков, мать и слова вставить не может, она понимает, что тут ведется вечная игра двоих против третьего, ей ничего не остается, как улыбаться им обоим...

Объектив запечатлел эту материнскую улыбку. Ни на минуту не теряя нить беседы, Нил щелкает затвором, оборачивая фотоаппарат то к матери, то к Алексею Николаевичу, точно пытается их связать друг с другом, уже расколотых его лукавым помыслом. Алексей Николаевич не вникает в смысл новой расстановки сил за столом, он чувствует себя в центре внимания... Колдовской свет насквозь пробивает позу и Алексея Николаевича, и матери; дан ее спектральный анализ в деталях, ускользающих от глаз, в набегающей на физиономию ряби гримас. Объектив устанавливает идентичность данных индивидуумов модельному множеству, затмевая возможный мир, свет проникает в потаеные уголки души и пророчествует... Разглядывая спустя пару дней получившиеся снимки, Лариса чувствует, что ее поражение подступает к ней, как прилив, и ей следует срочно открыть шлюзы, подыскать воздушное тело, чтобы его и унесло в открытое море множественности, но не ее, не ее.

Проходит месяц-другой... Из постепенно отлаженного графика телефонных звонков и встреч, зеркально соотнесенных с рабочими и домашними обязанностями Алексея Николаевича, из пары бутылок можайского молока для его дочки, дамских часиков, взятых им из ремонта и второпях сунутых в накладной карман, лекарства, полученного по рецепту, внутри предметов, для которых Ларисин дом является перевалочным пунктом, постепенно формируется пустое пространство, невидимое тело птицы, отлучившейся от гнезда, так называемое воздушное тело, контуры которого можно определить по вышеперечисленным дискретным точкам, как большое созвездие по далеким неподвижным огням.

В начальный период любви предметы многозначительно перебрасываются смыслами, как на старых фотографиях, где партию пространства исполняет стена или размалеванный задник, когда делались огромные выдержки, но по мере развития техники отношений изобразительная плоскость подается вглубь, левая ее сторона, определенная Кандинским как даль, и правая — дом то и дело меняются местами или обмениваются уровнями, как капсулы песочных часов. Границы происходящих в доме и дали событий делаются все более призрачными, и тут предметы, до поры до времени удовлетворявшиеся беспомощным пожатием плеч или виноватой ухмылкой, начинают настаивать на своей принадлежности дали, обрастают аккуратной стилистической плотью, словно чуют, что узкое место, горловина песочной колбы, уже ими пройдено, и они пробуждаются от дремы, плодят себе подобных, кишат, как микробы под микроскопом, старательно обтекая выжженную серной кислотой изложницу — воздушное тело.

Первоначально фигуру умолчания, назовем ее условно — «предлагаемые обстоятельства» или более конструктивно — «жена Алексея Николаевича», главное лицо композиции, оставленное художником для проработки красками напоследок, теснимое фоном, на котором убедительно расположились основные тона, окружают предметы на мягких лапах, бутылки-квитанции-рецепты, носовые платки, слипшиеся эклеры... Линии, создающие воздушное тело, волновались, пока шла диффузия светотени, пока фон втолковывал незначительным образам определенные им границы, и это волнообразное, колеблющееся, как пламя свечи, движение означало, что тело дышит.

Но вот все определилось. Установилось равновесие между домом и далью, любовью и долгом, то, что было наитием и трепетом бабочки, залетевшей в форточку, заматерело в форме, полупьяное шатание по округе отлилось в привычный маршрут, и пришло время вплотную заняться воздушным телом, его сюжетом, долгое время казавшимся поэтическим вымыслом... Из-за милой березовой рощи, вылетел свежий засадный полк вещей, новых смыслов. Сперва — имя, упавшее, как сокол с неба, на собственную тень, на воздушное тело: «предлагаемые обстоятельства» носят имя Марины, покачиваются на зеленой морской волне, соленой от слез... Произнесенное вслух имя соперницы выбивает из рук Ларисы пальму первенства. Две чаши весов вдруг пришли в равновесие — мир Ларисы и мир Марины... Как мелкие гирьки аналитических весов, на которых взвешивают щепоть порошка, в чашу Марины полетели новые вещицы — прочитанная ею книга, добытые ею билеты в «Современник», купленный ею костюм... как будто дом Марины дал течь и она потихоньку перетаскивает шмоточки в даль, чтобы свить на территории далекой соперницы новое гнездышко. Она не прилагает к этому никаких усилий, просто включился механизм строительства дома в дали; словно прибоем выносит на берег дали новые и новые предметы и сведения, одной незначительной репликой Алексей Николаевич устанавливает равенство между двумя женщинами: Марина тоже не любит гвоздики... В мимолетном разговоре, в мысленной перебежке из дома в даль обозначаются вкусы Марины: она любит Прибалтику, она не любит Хемингуэя, она любит коккер-спаниелей, она не любит духи «Красная Москва».

После того как названо имя далекой домашней Марины, из Алексея Николаевича, как из подвергнутого пытке и уставшего молчать лазутчика, посыпались остальные имена... Он, будто Гулливер, связанный позой горестного одиночества, пробуждается и начинает инстинктивно расчищать пространство для дальнейших шагов в сторону дали, а на самом деле — дома. Каждое названное им имя закрепляется в Ларисином доме на правах фантома, пока неподвижного, как статуя, только названного по имени... Эти статуи образуют скульптурные группы, барельефы, высеченные в скале, начинают оживать, шевелиться, проявлять свои вкусы и интересы: тесть пьет только боржоми; теща выращивает на даче махровые гладиолусы; из предутреннего речного тумана является старуха на костылях — Маринина бабуля, неукротимая персональная пенсионерка-революционерка удит рыбу на зорьке, целыми днями напролет читает Золя и Бальзака: закончит «Человеческую комедию», принимается за Ругонов-Маккаров, ползает по книжным полкам, отставив костыли, как по шведской стенке.

Первоначальный набросок уточняется, композиция структурируется, видоизменяется под наплывом «внутренних сил», идущих от центра к периферии, верха и низа, правой и левой стороны. Видоискатель в момент съемки учитывал лишь сырой материал в нетронутом виде, но не зарегистрированные глазом штрихи никак нельзя отнести к стихийному плодоношению частиц серебра, тут что-то другое... Пока палец нажимал на кнопку, из почек проклюнулись листья, из земли показались цветы, в гнездах повыводились птенцы. «Внутренние силы» гонят волну в направлении воздушного тела, которое, получив имя, интересы и родственные связи, все же осталось неопознанным, хотя ясно, что оно обладает недюжинной волей, недаром дочку в музыкальную школу всегда приводит Алексей Николаевич...

В своем отсутствии Марина активнее, чем присутствующий на занятиях Алексей Николаевич. Марина требует, чтобы муж постригся. Лариса ничего не требует: но страшно мне — изменишь облик Ты. Ларисе чудится, что пряди тонких, послушных волос, разбросанных на полу в парикмахерской, — это привет от Марины, адресованный лично ей через остриженную голову глупого Алексея Николаевича... Марина слегка предостерегает ее, именно слегка, в прямых угрозах она явно не заинтересована, ибо Лариса отлично понимает, что может скрываться за бесконечными ночными дежурствами болезненной Марины, на которые сетует Алексей Николаевич... Лариса хочет выяснить, справедливы ли ее подозрения, — просто так, она не собирается воспользоваться результатом, просто интересно.

Она выуживает из кармана Алексея Николаевича ключи от его квартиры, и ему поневоле приходится поднимать среди ночи дочку, чтобы она отперла дверь, что становится известно опять не ночевавшей дома Марине... В ближайшие выходные перепуганный расспросами жены Алексей Николаевич едет на дачу — отрабатывать неизвестно где забытые ключи... Вскоре Марина обнаруживает ключи, подброшенные Ларисой в портфель ее мужа, и Алексей Николаевич не может ответить на вопрос, откуда они там взялись, когда вчера их в портфеле не было, а сегодня — вот они, позванивают перед его глупым носом. Марина не сердится, ей, честное слово, смешно, но чтобы Лариса знала, что она о ней знает, она отбирает у Алексея Николаевича зарплату целиком, лишая соперницу привычного букета цветов и бутылки сухого вина... Воздушное тело оживает, наполняется тонким очарованием проницательной, умной женственности, и Лариса, раскусившая ситуацию (Алексей Николаевич принижал роль жены в своей жизни и ничего не говорил о ее уме), движимая иронией, делает очередной ход — теперь она, таинственная незнакомка, хочет представиться Марине, открыть свое инкогнито... Она опять забирает ключи (история с потерей и нахождением ключей кажется простодушному Алексею Николаевичу колдовством), но теперь, спустя несколько дней, кладет их в карман шубки его дочери. Это можно расценить как вызов, а можно — как приглашение к знакомству. Как она понимает Марину, та не то чтобы обыскивает карманы своих домашних, просто считает себя вправе быть в курсе мелкой жизни вещей в доме, чтобы строить по ним семейные прогнозы; Марина так внимательна, что дочка не успеет чихнуть, а мама уже стоит перед нею с ложкой микстуры от кашля, доскональное вхождение Марины в эти бытовые мелочи — это одновременно и ее личное алиби, и сбор улик на членов семьи...

Примерно такой видит ее Лариса. И она не ошибается — чем точнее заштриховывает она воздушное тело, тем дальше откатывается захламленный фон, чтобы дать добро «новой вещности», оживающей буквально на глазах женской фигуре... Они с Мариной вдвоем изгоняют Алексея Николаевича из кадра, как чересчур громоздкий объект, вторгшийся в грациозную воздушную композицию. Алексей Николаевич не подозревает об этой тонкой, полной блеска и иронии женской игре, и когда Марина, верно разгадав жест соперницы, впервые сама приводит дочку на урок по сольфеджио, обе женщины дружелюбно беседуют об успехах, которые делает добросовестная девочка, после чего Лариса накрывает телефон подушкой, как темной тряпкой клетку с болтливой канарейкой, а Нил, то и дело ночующий у Ларисиного друга детства Ворлена, окончательно водворяется в доме.

(Фотоснимок Нила). Длинный двухэтажный барак с рядами вымытых по весне окон. Перед ним развешаны на веревке подсиненные простыни, которые ветер раздувает в направлении облаков. Пространство «течет» фронтально, слева направо. Развевающиеся простыни, движение облаков и наклон деревьев подчеркнуты повышенным контрастом благодаря съемке при встречно-боковом свете, который старательно лепит объемы, оттого детали, взятые в отдельности, кажутся неподвижными. Ритм параллельных линий вывешенных простыней перебивается перпендикулярным ритмом ненадежного временного строения (рабочего барака) с рядами окон и восстанавливается в порыве облаков. Ветер, который гонит в одну сторону схваченное прищепками белье и закрепленные бесконечным воспроизводством себе подобных облака, — это меланхолическая грусть, переданная в своем сакральном движении, обогащенная небытием: барака уже нет, белье давно сняли, облака рассеялись...

Лик грусти, черты которой, затуманенные временем, может узнать тот, кто был с нею накоротке, кто сроднился с нею, кто, может, и не выходил из-под ее осторожной опеки. Эта ее детская зависимость от объекта, теснимого перспективой и растворенного линией горизонта, не претендующего на место в истории, рассказанной в полный голос, в шумном собрании. Она родилась из молчания забытых при переезде вещей, из робкой попытки напомнить о себе очертаниями неподвижных деревьев в сумерках...

Такой снимок проявляют в условиях абсолютного одиночества с помощью взгляда, восстанавливающего из зерен микрокристаллического галогенида чеканное серебро изображения, одной лишь силой аффектации, озаряющей образ, и его опознает детская память. Металлическое серебро под действием аффектированного взгляда осаждается на центрах скрытого изображения, контрасты постепенно выравниваются, плоскость и перспектива прорастают давно утраченными деталями: из туго спеленатого ароматного кокона простынь вылетает дневная бабочка.

Не иначе как мы жили-поживали за этими звонкими стеклами, над нами вольной птицей ворожила память, скользившая над бедной чистотой дощатого пола, белизной вырезанных из тетрадного листа узорных салфеток или ваты между рамами, усыпанной осколками битой елочной игрушки, частью нашего имущества, которое, увы, некому передать по наследству. Устремляя свой взгляд на снимок, мы протягиваем руку утопающей жизни, облокотясь руками о воздух в проеме окна, пытаемся совместить краями давние облака. Порыв ветра снес картину, вспыхнувшую в тонком слое серебра, но все же она, как бурей склоненное к земле дерево, распрямляется во весь кадр, разрывая видимость в клочья, стоит только облокотиться о воздух...

Каков бы ни был сюжет фотографии в наше время, она свидетельствует об истощении эмпирического опыта, нуждающегося в отдыхе и самоочищении. К каким бы трюкам ни прибегал фотограф, ему не превозмочь ее усталости, ее разочарованности в избыточном разнообразии мира, поставляющего ей образы... Речь идет о Вселенной, о тех ее закоулках, куда не ступала нога человека, но которые зафиксировала опережающая камера. Фотография потеряла былое значение, она не поражает, не сохраняет, не дарит радость, давно утратил свежесть ритуал ее просмотра. Фотоотражения подставляют нашим глазам кладбище образов, переполненный музей снов... Миражи штурмом берут будущее. Слишком много прошлого! Чересчур много памяти! Она не в силах сохранять такое количество невидимых вживе зверей, людей, детей, домов, толпящихся вокруг нее, как слуги с переменами блюд. Зрелище зреет на дереве, им выстлано морское дно и наполнена небесная чаша. Куда ни взглянешь — отражение, уже виденная в каталоге смерть, распотрошенное облако, ободранное, как липка, тело. Жизнь, уложенная в два моментальных снимка, first music и second music, пьеса перед первым актом и пьеса под занавес, как у Перселла в «Королеве фей».

Однажды, спустившись с Надей в метро, Нил шагнул с платформы в раскрывшуюся перед ними дверь вагона, а Надя, неожиданно вырвав свою руку из его руки, вскочила в соседний вагон. Двери захлопнулись, и поезд тронулся. Надя плюхнулась на сиденье, а Нил остался стоять, их разделяло двойное стекло. Они ехали к Наталии Гордеевне — Надиной старенькой тете Тале, которая учила Нила музыке... Улыбающаяся Надя, зажатая между старцем в панаме и полной дамой, на коленях у которой покоилась птичья клетка с рыжим котом, подавала Нилу энергичные знаки, приглашая его перейти на следующей остановке в ее вагон, а Нил, не желая уступать, показывал ей глазами, чтобы она перебежала к нему. Надя, перестав улыбаться, показала ему кулак. Нил, убрав с лица улыбку, достал «Роман-газету» и сделал вид, что читает.

Надо было на что-то решаться, чтобы маленькая безмолвная стычка не увенчалась ссорой. В конце концов разозлившаяся Надя могла на любой остановке выскочить из своего вагона, а Нил не успел бы последовать за ней и покатил бы к тете Тале в одиночестве, которое всегда так обжигало его, когда Надя выкидывала нечто подобное. И все же перейти к ней было невозможно, потому что, пока они препирались на пальцах, соседний вагон успел сделаться ее территорией, которую она пустилась обживать, протянув сквозь прутья клетки палец ощетинившемуся коту под снисходительную улыбку дамы, о чем-то с ней заговорившей... И Наде нельзя было сдаваться ему на милость, он пометил свой вагон раскрытым журналом, в котором успел прочитать пару смутных страниц. Нил пошел на компромисс: придвинулся к самому окну вагона — теперь, если б не стекло, они с Надей могли бы коснуться друг друга руками. Его движение Надя могла истолковать как мужскую непреклонность и вместе с тем как жест примирения. Между тем она отвернулась к коту, который яростно грыз ее палец, а Надя морщилась, но не отнимала его, через кота укрощая Нила... Нил раздраженно отвел взгляд, а когда снова посмотрел в сторону Нади, у него упало сердце: Надино место теперь занимала древняя старуха...

На оплывшем, как воск, лице было нарисовано карандашом, тушью и губной помадой лицо поменьше, которое старая ведьма пыталась выдать за свое. Но будучи подслеповатой, она рисовала лицо по контурам тридцатилетней давности. Зловещий грим, предназначенный для дальнобойной сценической оптики, под взглядом фотографа Нила отходил, как заморозка, расплываясь в складках подернутой склеротической сеткой кожи... Только орлиный нос старухи торчал из-под шляпки бодро, как крепость на вершине горы, недоступная старости. Шляпка из выцветшей парчи с торчащими перьями словно замыкала шествие старого тела по подземным лабиринтам метро, наподобие золоченой застежки в череде бусинок погибшего жемчуга.

Нил обежал вагон паническим взглядом — Нади не было в нем, а между тем поезд не останавливался. Не могла же она состариться за один-единственный взмах его ресниц... Пока прочитаешь мир, данный одной строкой за одну секунду, безусловно успеваешь состариться... Нил вздрогнул: старуха едва успела поправить на себе задравшийся подбородок, как он все понял...

Подобно зловещему облаку, Надю скрыло от него отражение старой дамы, сидящей в вагоне позади Нила. Нил слегка наклонил голову: увидел знакомые черты, оплавленные старостью, лицо на подкладке лица, и лицо, вывернутое ветхой подкладкой вверх, расползающейся от старости. Нил, прислонив ладони к глазам, скадрировал это лицо с двумя профилями — один набросан на легком облаке, плодоносном тумане, другой полурастворен в подслеповатой, пронизанной тонкими корнями земле... Под теплой кожей Нади, гладкой, как вода, зреют тихие зерна старости, разымая упругую атласную мечту о самой себе. Небрежной линией, летучим следом, стремительным почерком иллюзия набрасывала истину, которая снова оказывалась иллюзорной... Эффект, полюбившийся в начале века французскому фотографу Ле Грею, — игра с монтажом, когда кто-нибудь из снимающихся, запланированно шевельнувшись, выходил смазанным.

Незаметно меняя позу, Нил монтировал девушку со старухой, настоящий момент с ретроспекцией, дарованной ему оптическим обманом, перед ним проходил целый конвейер образов, видоизменяющихся в зависимости от ракурса старухо-девиц. Гладкое скуластое лицо Нади снова мелькнуло сквозь треснувшую скорлупу старой маски и опять исчезло в облаках старости. Сквозняк пролистывал толщу календаря, узкие, как бритвенное лезвие, страницы, солнце, мигая, всходило и заходило, из-за апреля выскакивал дикарем декабрь, потрясая ледяной молнией в руке, вспугнутая легким движением маска слетала с лица, как пыльная птица, вагон менял угол движения, и она снова спаривалась с лицом, прозябала на нем узором морщин... И Надя не знала, какому отростку своего тела передоверить опасным тромбом циркулирующую по кровеносной системе гибрида душу, драпируясь в отражение старухи, как в плотный занавес...

Нил отнял от лица ладони. Все оказалось намного серьезнее, чем он думал. Не мгновения вносили изменения в кадр, а модели текли как мгновения, опадая одно за другим, как листки отрывного календаря. То Надя поворачивала к нему голову, на которой отражение прилепило старухину шляпку из ветхой парчи (она была ей к лицу), то старуха вскидывала на него взгляд из-под густой каштановой челки, и на месте подбородка возникал двойной оттиск рта. Нил мог податься вперед или откинуться назад, чтобы немедленно снять с Нади оптические чары, он сознавал, что ведет себя хуже последнего хама, подглядывая за ее старостью, но вместе с тем он черпал из этого зрелища чувство нежности к Наде, гордой и не нуждающейся в жалости. Нил чувствовал себя опустошенным: какой бы ни была будущая судьба Нади, он воочию видел темную яму, в которую капля за каплей неуловимо стечет ее красота. Главное оружие Нади, молодость, будет вырвано из ее рук намного превосходящим их по силе противником. И еще он думал о том, что у времени много-много кулис, из которых будет выглядывать то одно лицо Нади, то другое.

На следующей станции Нил перешел в Надин вагон, что она расценила как свою победу: водрузила клетку с котом себе на колени и углубилась в разговор с его хозяйкой. А кот скоблил лапой воздух, вжимаясь задом в угол клетки, подальше от Нила, поближе к женщинам.

Фотография — это аргумент в пользу говорящего (пишущего). В системе утверждений видеоряд имеет решающее значение. Она унаследовала функцию взгляда — благодаря ей мы не верим собственным глазам. Способна заменить что угодно — природу, философию, страсть, к тому же она постоянна. Взгляд патетичен, как стрела, пущенная с поправкой на ветер, и учитывает чувства того, кто смотрит. У фотографии точка зрения посредника, но поскольку он остается за кадром, кажется объективной. Она комментирует новости, поступающие на телетайп. Если ее нет, жизнь в той или иной стране существует лишь в системе предположения, как, например, происходит сейчас с Албанией. Она строит социализм, строит капитализм, ей все равно что строить — бетонные колпаки огневых точек, мавзолей тирану или торговый центр, лишь бы громоздить множество на множество, экспортировать границы за неимением другого, распространяться вширь и вглубь, перемножать модели, как камни Вавилонской башни. Фотография пользуется нашей доверчивостью — лето было засушливым, как сто сорок три года назад, а она свидетельствует о переполненных элеваторах. Но на самом деле ничем она не пользуется: не мы уже смотрим на нее, а она на нас, наше зрение затянул глянец и растр, ее поверхность покрылась сетчаткой. Она смотрит безжалостно, «объективно», именно этот невыносимый взгляд медленно сжег пилота, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму. Как кролик в пасть удаву, он потащился в глубь образов, которые никогда бы не увидел собственными глазами: нескончаемая очередь японцев за смертью, вытянувшаяся вдоль поля фотоснимка.

Тут напрашивается вывод о сновидческой природе фото, о родстве его изобразительного ряда с подкорковым испарением ночного бреда, моделирующим реальность по тончайшим, как нервные клетки, духовным чертежам, прописывающим ее не в химической реакции, а глубже, в совести. Смотрит на нас как совесть, которая, оказывается, обладает (может обладать) столь же сильной щелочной реакцией, что и проявляющие вещества. Леди Макбет не может уничтожить кровавое пятно, негатив преступления схоронен за пределами так называемого здравого смысла, потому что кровавые отпечатки разошлись по всем каналам сознания, и фотография уничтожила пилота, выполнившего приказ командования, как ненужного свидетеля.

Наталия Гордеевна, тетя Таля, завуч музыкальной школы, где работает Лариса, преодолевает новое время силой своего презрения. Наталия Гордеевна могла судить о нем по музыке. Музыка, как растревоженный муравейник, становилась все более рыхлой и доступной для проникновения в нее модуляций с навязчивым иностранным акцентом, хромающей гармонией и распоясавшимся диссонансом, все потащилось куда-то вбок, вкривь и вкось, в сторону эха... Черный диск вращал вместе с задумчивым голосом Монтана венгерские и новочеркасские события, скрипела своими раздвоенными, как змеиное жало, перьями литература, один державный гимн по утрам, как голосистый золотой петушок на спице, удерживал в своем горле горошину исторического времени... Все серьезное сделалось добычей легкой музыки. Из полей уносится печаль. Из души уходит прочь тревога...

Песне ты не скажешь «до свиданья», гремит с избирательных участков, требующих Талиного голоса, предлагая взамен спокойную старость... И хотя у Наталии Гордеевны на руках медицинская справка, освобождающая ее от присяги, песня не прощается с тобой... Ходит и ходит пожилая инспекторша с урной для индивидуального голосования в руках, поднимается распухшими ногами на четвертый этаж, звонит в дверь, пока не пробьет двенадцать часов ночи. Сын Тали — Валентин Карнаухов в этот миг пролетает над матерью в сверхзвуковом лайнере, следующем из Дели в Стокгольм, прижимая к себе кофры с драгоценной фотоаппаратурой. Каждый раз, когда звонит настойчивый звонок, Наталия Гордеевна бесшумно подлетает к глазку, чтобы не пропустить своего ученика Нила, Ларисиного сына, который очень похож на ее собственного сына Валентина... У него такая же прекрасная рука, легко берущая децимы, но точно так же сквозь его игру уже поблескивает зловещий и беспринципный механический предмет со шторкой и вставным стеклянным глазом надзирателя, косящим в вечность, гм... «Когда Бог нисходит на его длинные пальцы...» — писал о Шопене Делакруа. «Делакруа был незаконным сыном Талейрана», — иронически обрывает Наталию Гордеевну Нил. Ну и что! Он был художником, понимающим музыку, а это не так часто встречается!.. Нил больше не возражает. Он никогда не спорит с человеком, горячо отстаивающим свое мнение. «Его пианиссимо столь нежно, что для достижения мощнейших эффектов крещендо ему не требуется мускульная сила виртуоза современной школы и он достигает чудес нюансировки при помощи педали и своего неповторимого легато», — вспоминал Фильч, ученик Шопена. «Как с его нежным пианиссимо совмещается аляповатая и громоздкая фигура Жорж Санд?» — недоумевает Нил. Отвратительна эта его манера обличать человека в деликатной форме вопроса... Таля умеет сражаться только в открытом поле, всякие недомолвки, экивоки и намеки противны ее природе, ее рыцарские цвета — черный и белый. «Лист не может быть невинным пианистом спокойных граждан и безмятежных добряков... Когда он садится за фортепиано, тогда руки его бьют с особенным безумием по костяшкам клавиш, и тут звучит перед нами пустыня, наполненная небесно-высокими мыслями... Так что в одно и то же время ощущаешь и скорбную тревогу, и блаженство, но больше — скорбную тревогу», — писал Гейне. «Лист под конец жизни ушел в монастырь», — рассеянно откликается Нил. Бесцветный голос. Откуда такой голос? Лариса, хоть и существо без каких-либо гражданских доблестей, но честно следующая голосу собственной природы, может, потому ее ученики и берут призовые места на конкурсе имени Кабалевского... Откуда такой голос! Будто они, молодые, прозакладывали свои голоса морским ведьмам в обмен на спокойную молодость. Спокойная молодость, мертвая зрелость. Печальный итог официального гробокопательства. Ни нежного пианиссимо, ни особенного безумия. Над жизнью любимого ученика навис объектив, снимающий мгновенные слепки с того, что он видит, сличающий действительность с посмертным ее изображением.

Через полчаса снова слышна державная поступь несущей свою тяжелую ношу инспекторши, отдающаяся эхом в коридоре по ту сторону двери, а по эту — еле слышные крадущиеся шаги старой Наталии Гордеевны... Таля смотрит в глазок. Перед нею все то же навязчивое изображение взмыленной пожилой инспекторши, в мольбе простирающей к ней урну для голосования с прахом посланных в никуда голосов. Женщина укоризненно смотрит ей прямо в глаз, подтаивая по окоему глазка, вглядывается в выпукло-вогнутое стекло, расположенное на одной оси с мозгом, зрачком и сердцем... Инспекторша прильнула глазом к глазку — тот отваживает ее взор во мглу непонятного противостояния. Огромный зрачок беспомощного государства видит Таля, уткнувшийся в ее глаз. Ноги у обеих устали, но у инспекторши больше. Она звонит, кричит, стучит, прильнув глазом к мутному стеклу, за которым где-то во мгле и тине аквариума плавает старая, задыхающаяся от сердцебиения рыба, верная прошлогоднему снегу. Жалобно скулит под дверью инспекторша, с нее же спросят Талин голос. Одинокий голос человека, включенный в проскрипционные списки. На дворе ночь. Нил и Надя уже не придут. Пустить бы усталую тетку, спеть вдвоем колыбельную над урной с прахом, поплакать о былом. Но как пустишь, если теперь каждый четвертый реабилитант.

9

ПОЛЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ. Человеку с идеальным слухом — таким, как у Ворлена, — которого требует интонировка клавесина, хорошо ведомо, насколько под напором мелодии, обслуживающей человеческие страсти, сдала свои позиции наша барабанная перепонка, позволившая втянуть себя в тонкий, лишающий звучание чистоты эффект vibrato, раскачивающий звук чуть ли не на полтона... Расплодившаяся мелодия заглушила чистую полифонию, слух сделался «толстым», как воловий язык, но клавесин чист от подозрений в плавающем звуке, говорит студентам Ворлен. Чист, как пустой ствол заточенного индюшачьего пера, с помощью которого в старину звучала струна, но перышки быстро портились, и их заменили стальными пластинками, — характер звука, конечно, несколько изменился, но сталь не нанесла ущерба гармонии классицизма. С помощью клавесина мы можем осмыслить историю музыки в воздушной перспективе, в ведении которой находятся истинные цвета и тона предметов, в том числе и небесный стиль blaue blume (незабудка), ставший предвестником романтизма, когда старый, строгий контрапункт стал умирать, редела полифоническая сеть, исполнители утрачивали навык legato — непременное условие абсолютного туше, создающее плавную мелодическую линию, мелодия автоматически отошла к руке, играющей в верхнем регистре, и когда молодой Бетховен исполнил на органе последовательность с несколькими параллельными квинтами вопреки правилам контрапункта, он по сути открыл новую тему, эстетизирующую страдание, — основным условием патетики сделались пылкость и напор, музыка заговорила пылким языком Руссо и вызвала обвал французской революции, во времена которой народ сжег почти все имевшиеся в стране клавесины, с некоторой печалью в голосе заканчивает свою лекцию Ворлен...

Вообразить себе аутентичный процесс клавесиностроения невозможно. Можно только гадать о невероятной прозрачности звука инструмента, созданного при свечах. Акустическое пространство, увы, чутко реагирует и на великие географические открытия, и на технические новшества, и на изменения в лингвистике. Клавесины строились в стороне от ведущихся споров о гелиоцентрической системе, книгопечатания и крестьянских войн, но эти и другие события не могли не оказать влияния на колебание звучащей струны, они как будто входили в ее состав. Чтобы представить себе ситуацию рождения клавесина, надо вещь за вещью, вещество за веществом вычитать из арсенала возмужавшей за последние два века, цивилизации, сбрасывать научные открытия со счетов, как мешки с балластом с воздушного шара. Тут недостаточно будет заменить электрическую лампочку свечой, циркульную пилу и механический рубанок — ручными и убрать чугунную раму, благодаря которой инструмент не требует частой настройки. Невесомое время осело на самом звуке, и никто не может поручиться за то, что тон камертона ля 415, по которому настраивают клавесины, имеет ту же частоту колебаний, что и во времена Баха.

Тем не менее строительство клавесина — одно из самых благородных дел на земле. Оно начинается со свалки, по которой бродит Ворлен вместе со своим юным другом Нилом...

Свалка — это листопад чудо-дерева, с которого осыпаются башмачки для Ванечки, чулочки для Манечки и кое-что для Ворлена. Стоит поворошить в этом горячем еще пепле палкой, как из него искрой вспыхивает какая-нибудь страница книги, чудом избежавшей аутодафе во времена всеобщего избиения книг, охваченных индексом папы Павла IV, подвески люстры, висевшей во дворце, медные оттиски нот Баха, проданные на лом его сыном Фридерманом, погоны Надежды Дуровой, сигарный пепел Черчилля и трубочный Сталина... Шагающий по свалке человек заряжается романтической энергией образа, подымающегося, как дух, над общим метаязыком свалки, который находится в состоянии брожения и чем-то похож на эсперанто, на нем, того и гляди, скоро заговорят народы, переплетенные общей обложкой земной коры с названием «род человеческий», как у Эдварда Стейхена, приезжавшего в Москву с фотовыставкой, на которой побывал Нил, — по мысли, как отмечено было в каталоге, прогрессивной, гуманистической...

Не исключено, что именно на этой городской свалке распылены выброшенные когда-то матерью в мусор фотографии отца Нила — известного фотокорреспондента Валентина Карнаухова, прогрессивного тоже гуманиста, принимавшего участие в освещении поездки Никиты Сергеевича в Америку, обладателя синего квадратного жетона, дававшего право сопутствовать высокому гостю по всей стране и бесплатно пользоваться всеми видами транспорта. Те, кто получили белый круглый жетон, имели право на более тесное общение с премьером и президентом Америки, а кому достался квадратный белый жетон — имели доступ на пункты, предусмотренные программой пребывания генсека Хрущева в Вашингтоне. Остальные корреспонденты располагались на крышах небоскребов, взбирались на силосные башни, висли на мачтах парусников, прятались во рву перед балконом Блэйр-хауза, где остановился коммунист номер один, слившись с травой, ожидали его появления на крыльце в утренней пижаме, чтобы поднести к его рту микрофон. За главой нашего государства могучей тенью шел атомный ледокол «Ленин» и тень ракеты, оставившей наш вымпел на Луне, тогда как американский «Юпитер», призванный вывести на орбиту очередной спутник, не взлетел — в «Авангарде» не сработало зажигание, вот почему Эйзенхауэр, сам любитель-живописец, быстро повесил в своей приемной Белого Дома картину советского художника Подляского «Весна идет»...

Таким образом, все изначально было ясно, все решали кролики в шляпе и курицы в рукаве, вроде наших испытаний водородной бомбы в Семипалатинске или нашего вымпела, главные слова русско-американских соглашений набросал случай в лице академика Курчатова и академика Королева, а корреспондентская публика собралась, чтобы записать призвуки — одобрительный гул ассоциации зубных врачей, на конференции которой неистовствовал Никсон, призывая американцев не доверять главе советского государства, приветственные крики честных фермеров в Айове, вышедших встречать Хрущева на дорогу... И все это шумное время ушло в слой коллоидного серебра вместе с канделябрами, веерами, пыточными орудиями...

Людям, приезжающим к свалке на мопедах, велосипедах, самосвалах, лучше общаться между собою знаками, чтобы вещи, забывшие громовой звук человеческой речи, не рассыпались в прах. Многие предметы окончательно впали в детство, невозможно назвать их по имени, припомнить их назначение, в этом чудном их обновлении заключена тайна жизни после жизни, в которую мы войдем без вещей на выход, без имени, родных и памяти.

Бранное поле простирается не столько в ширину, сколько в глубину земли, сквозь литосферу в мантию, в ядро планеты. Оно принадлежит всем, фантастическая идея бескорыстия торжествует на нем, как признак новой культуры. Его гигантские катушки с медной проволокой, бракованные латунные подшипники, никелированные втулки, пласты кровельного и вполне пригодного еще железа, змеевики чугунных труб, залежи старых грампластинок на 78 оборотов, шубы из облезлого обезьяньего или, наоборот, — кроличьего меха, хрустальные флаконы, кожаные кисеты с рисунками, тисненные золотом, старинный проливной стеклярус, скорлупа часов, внутренность которых выело Время, кажутся выцветшими маргиналиями на полях рукописи, которую мы уже не в силах прочитать.

Ворлен рыщет по свалке в рыжих болотных сапогах, с палкой в руках, на конце которой крюк, и во все горло орет на мотив «Широка страна моя родная...» ахматовские строки «Когда б вы знали, из какого сора...» Дома или в своей мастерской он все больше молчит, на вопросы Нила ответствует хмыканьем, пожатием плеч, раздраженным сопением, точно голос заржавел в его горле, как клинок, найденный Нилом на свалке в позапрошлый их визит, а здесь, на большой арене, где каждая вещь смотрит на тебя пустыми глазницами кажущейся древности, Ворлен не в силах скрыть своей восторженности.

Над свалкой, говорит он, витает замечательный музыкальный сюжет с неоперившейся еще формой, чудные модуляции переходят из дерева в дерево: из тополя — в корпус клавесина, из сосны и ели особого распила — в деку, из черного плотного дерева — в доску, в которую вставляют колки, из бука — в мосты и планки к деке, через которые будут протянуты струны, из груши, отшлифованной до зеркальности — в прыгунки, из мягкой липы — в клавиши, из остролиста — в язычки. Ворлен подтаскивает к краю свалки старые дверные откосы и половые доски, щелкает по ним пальцами: «Сухость, Нил Валентинович, и выдержанность для хорошего дерева так же важны, как необходимы они для великого произведения искусства. Так называемое чувство изобрели профаны с влажными ладонями и пудовой мембраной во внутреннем ухе».

Нил тащит доски к грузовику. Голос Ворлена, поющего песню, делается непристойно-громким, громовым, вот тебе и молчальник!.. Он не обращает никакого внимания на таких же, в болотных сапогах и плащ-палатках, старателей, бродящих вокруг кругами, собирающих причудливой формы бутыли, старые механизмы, шестеренки, детали к дельтаплану, велосипедные цепи, всевозможный цветмет. Ворлен на все тот же мотив орет: «Ты жива еще, моя старушка...» Нил кадрирует его ладонями, Ворлену бы не понравилось, если б он прихватил с собой фотоаппарат. Здесь натура сама идет в руки, как жертва, слишком явно торопится обозначить сюжет, выкрикнуть: вот я! Под ногами пружинит адекватный сегодняшнему дню слой с отлаженной пластикой ассоциаций, ноуменологическим пафосом, ориентирующим фотографа на самые банальные приемы, — метафоры, испускающие из себя лучи готовых образов, слишком жирны и радиоактивны, навязчив тон настроения, которому нельзя отдаваться, нельзя идти на поводу отчаявшихся вещей, даже если они нелепыми изломами, выпрастыванием углов, беспомощно развевающейся ветошью вопиют об этом.

Голос Ворлена смолк. Нагруженный оконными наличниками, он большими шагами пересекает свалку и идет к грузовику. Деловито бросает наличники за борт грузовика и сует Нилу в руку несколько крупных купюр, не считая. «За что?» — «Бери, бери», — рассеянно отвечает Ворлен.

Он не пользуется чертежами. Во-первых, они стоят дорого, во-вторых, в клавесине все уже обмерено и выверено. Первый клавесин Ворлен построил частично по рисункам и обмерам, привезенным приятелем из Чехословакии, частично по вдохновению. В мастерской нет ничего лишнего. Только клавесины. Человек, имеющий дело с точными числами и абсолютным звуком, не может позволить себе ничего лишнего, у него даже стружка из рубанка выходит такая аккуратная, что, покрасив ее серебрянкой, можно наряжать ею новогоднюю елку, как гирляндой. Он выдрессировал свой инструмент, который не тупится, не ломается.

Шкаф для инструмента и заготовок, надстроенный до потолка, представляет собою гибрид полок, комода, секретера и письменного стола. Он многофункционален, снабжен специальными механизмами, потайными бюро, где хранятся в крохотных ящичках иголки и точные винты, контейнерами со струнами, выдвигающимися нажатием кнопки, фанерными перегородками для красок и лака, откидной доской, которая может быть верстаком, ларчиками с черным деревом для накладок на клавиши и костью, идущей на накладки промежуточных клавиш и колки, просторными нишами для ручной пилы, рубанка, стамесок, отверток, всего не перечесть. На дверцах шкафа — вкрапления матового стекла, смахивающие на очертания озер. Стенки выдвижного бюро имеют вид шахматной доски, предвестницы монохорда, крышка секретера украшена резьбой, представляющей разные музыкальные ключи. Шкаф изготовлен из разных пород дерева, хотя это не слишком бросается в глаза, он как будто представляет собою каталог материалов, благоприятных для голоса гитары, скрипки, клавикорда — палисандр, красное дерево, орех, комль березы, тирольская ель, к которой, прежде чем ее рубить, необходимо внимательно присмотреться: на какое дерево птицы садятся больше, то и будет петь, дерево надо простучать со стетоскопом, а спиливать только зимой, — клен, ольха, считающаяся почему-то «немузыкальным» деревом, липа... Шкаф, сшитый из разных деревянных лоскутов, отражает определенный период жизни Ворлена, связанный не только с накоплением материала, но и с растущими связями в мире мебельщиков, антикваров и старьевщиков, а также с первыми подступами к изготовлению темно-вишневого легкого лака, с проникновением в стиль барокко с его динамическими сложными формами и живописностью.

Стена напротив шкафа аккуратно заставлена досками, в угол свалено остальное деревянное сырье, иногда и полуфабрикаты — это почти невидимая часть мастерской, куда не смеет ступить нога профана, каковыми Ворлен считает всех, кто не умеет строить клавесины. Гостей, в основном студентов консерватории, он принимает в пространстве между входной дверью и старинным одноногим столиком, на котором стоит выдолбленная в березовом наросте пепельница и электрический чайник. Чаем Ворлен никого, кроме себя, не угощает и курить в мастерской не позволяет никому, хотя сам дымит, как паровоз.

Он сидит в роскошном старинном кресле, которое сам обтянул золотистым немецким гобеленом, свесив длинные узкие руки с двух массивных львиных голов на подлокотниках, а студенты сидят перед ним на колченогой скамье, как птицы на жердочке. Вдоль стен выстроились клавесины, ожидающие покупателя. Ворлен импровизирует, попивая чаек, глядя прозрачными светлыми глазами поверх голов слушателей — в такую же далекую даль устремлены выпуклые глаза деревянных львов, клыки которых ласкают его узловатые пальцы...

...В средневековье заместителями солнца на земле были колокола, утверждает Ворлен. То есть главным распорядителем времени являлась церковь, которая контролировала производственную и частную жизнь человека. Торговые люди первыми догадались, что время — это невозделанное поле, мерцающее кладами, и что необходимо взять в свои руки монополию на бесперебойно работающие звезды и колокольни. Как только были изобретены часовые механизмы, прежняя чистая абстракция заработала на карман ростовщика. Деньги, как переманенные птахи, снялись с колоколен и стали облетать их за версту, что сильно не понравилось Томасу Торквемаде, поднявшему знамя борьбы за возвращение времени в родные пенаты, под эгиду солнца... Эта эпоха борьбы за Время была самой странной и противоречивой за всю историю человечества. Те, кто мечтал о восстановлении своих исконных прав на Время — духовенство, понимали, что для него нужно построить герметичный сосуд, похожий на те, что изготавливал древнеегипетский мудрец Гермес Трисмегист. Но и противники духовенства, гуманисты и просветители, тоже помышляли о герметизме как о некой сословной привилегии, после того как ученый Марсилио Фичино перевел с греческого и арабского языков философские трактаты Трисмегиста, который обещал герметически замкнутому в культуре человечеству бессмертие... Он писал, что время, загнанное в материю как в ловушку, может превратить человеческое тело в резервуар вечности, для достижения этого необходимо научиться использовать влияния зодиакальных созвездий, планет, десяти сефирот — космических сфер, минералов, растений, магических рисунков и звуков... Вот почему на грифе монохорда, сконструированного Робертом Флудом, проставлены названия звуков по соседству с четырьмя элементами — земли, воды, огня, воздуха и с астрологическими значками планет. Коснуться струны, писал Флуд, это значит задеть множество таинственно связанных между собою сфер, и это может удивительным образом отразиться на судьбах мира! Каплер, в свою очередь, установил связь между числовыми пропорциями, соответствующими музыкальным интервалам, и траекторией планет, после чего с кодексом одноголосого григорианского пения в унисон было покончено. Музыка выделила из звукового фона верхний голос — прообраз мелодии. Чем больше герметичное время приобретало личных черт и делалось доступным для любой инициативы, чем больше Колумб, Генрих Мореплаватель и Васко да Гама расширяли пространство земли, Коперник — Солнечной системы, Бруно — космоса, тем пронзительнее и личностнее звучал этот голос, передавая тему любому голосу многоголосия — так родилась полифония... Мелодическое зерно дало такие огромные всходы, что они проросли насквозь и растения, и минералы, и созвездия Зодиака, достигая главного носителя аффекта — слова.

С этого момента историю культуры можно рассматривать как цепь музыкальных открытий. Моралес отставил церковную музыку, отдав предпочтение светским жанрам, Орландо Лассо обновил музыкальный язык и ввел в свои пьесы жанровые сюжеты, звукоподражательные интонации, которые позже молодой Бах использовал в части сюиты под названием «Рожок почтальона», Монтеверди изобрел «взволнованный и воинственный стиль», Гариели — пиано и форте. Центральные образы барокко — павлин, цветочные гирлянды, венки, короны, для изображения которых Скарлатти создал технику аччаккатуры с педалью — протянутые вдоль несколько последних созвучий секунды.

Барочная многохорность, опираясь на эффекты пространственной игры, смены ансамблей, хоров, соло, групп и тутти, создавала впечатление пространственного расширения, пока пространство не оказалось втянутым в музыкальные композиции в разреженном воздухе Версальского парка, освещенного двадцатью четырьмя тысячами восковых свечей. «Разве партитура — не наш мир, исполненный... музыкальными закономерностями? А когда маэстро отшвырнет партитуру, разве не настал всемирный потоп?» В волнении души отразилось волнение мира. Главная тема музыкального барокко — человек-путник, скиталец, в груди которого стучит аффектированное, исполненное пафоса Время, материальное и телесное, адресованное слуху... Кортес проник в глубь неизвестного материка, Испания завалена золотом, Нидерланды залиты кровью, в недра контрапункта проникают синкопы, диссонансы, уменьшенные интервалы, септаккорды, хроматика. Нарушены гармонические связи, модуляции проходят через неродственные тональности, каждая из которых закреплена за определенным аффектом: ре-мажор выражает героику, ре-минор — месть, ля-мажор — любовь, соль-минор — жалобу... Музыка в эпоху барокко все еще пытается нащупывать свои берега и ищет форму. В «Музыкальном лексиконе» Иоганн Вальтер перечисляет множество видов музыки: «древняя», «арифметическая», «искусственная», «активная», «хоральная», «комбинаторная», «созерцательная», «диатоническая», «церковная», «гармоническая», «инструментальная», «металлоболическая», «метрическая», «историческая», «человеческая», «холодная», «одическая», «ровная», «спекулятивная», «трагическая», «вокальная»... «Музыкальный лексикон» во многом перекликается с «системой природы» натуралиста Карла Линнея, также искусственной, построенной на случайных признаках и сближениях, вроде ряски и дуба, ели и крапивы. Зато Линней самым барочным путем подвел итог проблеме Времени, создав в шведском городе Упсале цветочные часы с циферблатом, разбитым на сектора, в которые высадил определенные виды растений, специально подобранных по времени своего раскрытия, чем в конечном итоге вернул Время в лоно Солнца.

В мастерской на 2-й Волконской стоит, дожидаясь покупателя, целый табунок клавесинов в разной степени готовности и один маленький спинет, на котором играет Ворлен. У одних инструментов собран корпус, у других готово дно, клавиатура и дека с мостами и пружинами (такие уже можно красить), третьи стоят с отлаженными струнами из красной меди — в басах, из желтой меди — в основном регистре и из железа — в сопрановом голосе (весь клавесинный мир выписывает струны с родины верджинала — Англии, Ворлен тоже), в четвертые уже вставлена фурнитура, точные винты с необычной резьбой, колки, иголки из стали. Один инструмент кажется готовым, но играть на нем нельзя — пластмассовые перышки будут рвать струну: тут начинается самая важная часть работы Ворлена, кропотливой, как у реставратора...

Крохотным ножичком он подрезает пластмассовые язычки, чтобы они могли защипывать струны мягко и вместе с тем жестко, сохраняя баланс между природными возможностями клавесина и туше. Каждое перышко надо подделать под струны и клавиши, чтобы 64 ноты всех пяти октав от фа до фа удовлетворяли необычайно тонкий слух Ворлена. Это называется интонировкой.

У Ворлена много знакомых — музыкантов, студентов консерватории и Гнесинки, любителей, перезнакомившихся между собой в магазине «Мелодия» или «Ноты», художников, расписывающих крышки его инструментов, мастеров-краснодеревщиков, с которыми он обменивается материалом, токарей, изготавливающих для него фурнитуру. Когда он идет по Герцена, продвигаясь от дома к мастерской, ему то и дело приходится приподнимать парусиновую кепку летом или ворсистую шапочку с козырьком зимой, что он делает стремительно-лаконичным жестом, чтобы не позволить встречному заговорить, не дать опуститься всем этим праздным консерваторским птахам, поклевывающим здесь и там, на козырек его кепки. Этот жест плотно слит с твердой и решительной походкой Ворлена.

Все дело в его слухе, который он бережет, как гитарист свои ногти, содержит в образцовой чистоте, чтобы его не расшатали призвуки, размножающиеся в засоренной городской акустике. У остального человечества, так называемой публики, ушей много: одними оно слушает радио, другими чистильщика обуви, третьими Перселла, четвертыми тайный «Голос Америки», пятыми, вмонтированными в патрон электрической лампочки или лепнину на стене, — что говорят граждане на своих кухнях. Возникает поразительный эффект согласованности слуха, более согласованный со злобой дня, чем образцовый хор имени Пятницкого.

Ворлен имеет дело с точными, выверенными до микрона предметами, именно потому он не любит делать лишних движений. Когда Нил возникает на пороге его квартиры с большим рюкзаком на плече, набитым личными вещами, он отрывается от верстака и, не выказывая никаких признаков раздражения, молча разогревает ему ужин. Ворлен понимает, что Нила в очередной раз вытеснила с его жилплощади ураганная любовь матери — подробности его не интересуют. Он только отмечает про себя, что на дворе глубокая осень, ртутный столбик вот-вот соскользнет в минусовые пределы, а Лариса не удосужилась проследить, чтобы сын переобулся в теплые ботинки... Ворлену проще всучить парню деньги и отправить в обувной магазин, чем выяснять, как надолго Лариса командировала к нему Нила. Ряд действий, которые он вынужден произвести с появлением Нила, например отменить по телефону назначенное свидание, он не считает лишними. Вряд ли он приносит жертву Нилу — скорее, пользуется им, как предлогом, чтобы корректно дать отставку влюбленной в него девушке, «играющей Шопена». Шопенистки почему-то преследуют его, очевидно, в его внешности есть что-то «убойно-романтическое», как говорит он Нилу, посмеиваясь сквозь редкие усы. Те девушки, которым удается обосноваться у Ворлена в квартире, начинают наводить домашний уют, вить гнездо (хотя Ворлену достаточно чистых полов и строгого порядка на столе, чтобы каждая вещь знала свое место). Девушки варят борщи, пекут пироги, вяжут носки, словом, пытаются взять свое на своей женской территории, раз уж они не Маргарита Лонг и не Мария Юдина... Ворлен, чтобы не делать лишних движений, ест борщ, который всегда хуже того, что он готовит сам, и вообще держится со своими возлюбленными подчеркнуто дружески, внимательно вникает в их лепет, если только речь не идет о музыке, прислушивается к советам, что почитать, ходит с ними в «Иллюзион», на Патриаршьи пруды кататься на коньках.

Лариса тоже не любит лишних движений, погружаясь в очередной роман, на который указывает ряд признаков... Даже дверь не закрывает в свою комнату, когда ей звонит возлюбленный. Но если цветы, которые она покупает себе сначала сама, начинают торчать не только в вазах, но и в кружках, бутылках, флаконах, Нил понимает, что пора отправляться к Ворлену. Так у них заведено со времен его детства...

Валентин Карнаухов, сын тети Тали, не любит лишних движений до такой степени, что, пролетая над родной страной по пути из Нью-Йорка в Пекин с посадкой в Москве, не всегда сообщает матери о своем пребывании в столице, зато аккуратно отправляет ей из разных точек земного шара открытки с изображением пирамид или Ниагарского водопада, иногда присовокупляя к ним свои фотографии, ушедшие в технический брак: зажмурившийся Громыко, жадно кусающий тропический плод Полянский, завязывающий шнурки ботинок Кеннеди...

Высоко летает Валентин, реактивные самолеты окрылили политику, сблизили материки и культуры, большая высота создает иллюзию прозрачности границ и калейдоскопичности событий, которые вплотную приникли к фотокамере быстрого реагирования, будто нарочно позируя ей. Только-только Эйзенхауэр, соблазненный Хрущевым, подружился с президентом Насером, как бывшие его приятели, премьеры Англии и Франции Иден и Фор, подают в отставку, а президенты Ирака и Сирии ссорятся с ним. Не успел Хрущев, возмущенный отсутствием кворума в зале заседаний ООН, укатить в гарлемскую гостиницу к Фиделю, как банды наемников и контрас напали на Кубу. Цемент еще не застыл на Берлинской стене, как к ней вдруг с двух сторон подошли американские и советские танки, но поскольку наши танки грохотали громче (через радиоусилители!), оглушенные американцы, заробев, убрались восвояси... Первые советские ракеты с ядерными боеголовками были видны в бинокли с военной базы США Гуантанамо. Кеннеди, сняв блокаду с острова Свободы, отправился смотреть балет гастролирующего в Америке Большого театра, и Майя Плисецкая позже вспоминала, что никогда еще американская публика не принимала русские спектакли с таким воодушевлением... Пространство сокращалось ритмично, как сердце... Уже и «третий мир» вращается вокруг Страны Советов, как каменное кольцо вокруг Сатурна, самолеты и фотоаппараты шьют дружбу навырост, братство на века... Что же касается Валентина, он хочет иметь много места под солнцем, больше, чем того требует процесс съемки. Снимки его походят на новенькую, еще не распечатанную банкометом колоду, в которой каждая карта не похожа на соседнюю и по-настоящему проявится позже...

Эти три человека, не любящие делать лишних движений, знакомы с давних времен. И однажды Ларисе, не желавшей давать прямой ответ Нилу об его отце, пришлось кое-что рассказать об их отношениях...

«...Вот тогда-то мы и понадобились — старики, женщины и дети, — многие мужчины ушли на фронт, как мой папа, другие работали на производстве, третьи сидели, как отец Ворлена, настоящий, кстати, коммунист-ленинец, бывший сотрудник Наркоминдела, он и сыну дал имя по новым большевистским святцам, которое расшифровывалось как Вождь Октябрьской революции Ленин... Ворлен. Когда родителей Ворлена забрали, мама взяла его к нам, хотя на фабрике ей не советовали это делать, но тут началась война, и мама привела нас обоих — меня, четырнадцатилетнюю, и его, тринадцатилетнего, на свое производство. В этот день мы узнали, что немцы уже под Вязьмой и что оборонные рубежи надо усилить лесными завалами и заграждениями вдоль железнодорожных полотен и автомобильных магистралей, идущих на запад от Москвы.

Мы и без того отдавали все, что могли, чтобы уцелеть, наши глаза, руки, ноги, мозг бесперебойно функционировали в системе, отлаженной нашими родителями-энтузиастами, 7-го октября танковые части противника овладели Гжатском, и тут в общее дело должна была включиться душа, и она это сделала после Вязьмы и Гжатска, общий подъем духа был такой, точно населения в столице вдруг прибыло, рабочих рук стало во много раз больше... Население строило надолбы, баррикады, устанавливало противотанковые ежи, проволочные заграждения, создавало лесные завалы, артиллерийские и пулеметные точки. Стены домов благодаря окнам ТАСС заговорили человеческим языком, отменив да здравствующий лозунг, закрывавший наши с мамой окна, который наконец-то пошел на солдатские обмотки, бухнулся всей своей алой массой под ноги рядового ополченца... Вокруг мастерской художников-агитаторов гремели зенитки, трещал пулемет, но они бесперебойно выбрасывали красочные плакаты с огромными, чтобы их могли разглядеть старики, женщины, дети и слабовидящие, буквами, каждая с противотанковый еж: «ВСТАНЬ, МОСКВА!» — «НА ЗАЩИТУ МОСКВЫ!» — «ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА — ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!» — «ПИОНЕРЫ, ШКОЛЬНИКИ! АКТИВНО УЧАСТВУЙТЕ В СБОРЕ ЛОМА ЧЕРНЫХ И ЦВЕТНЫХ МЕТАЛЛОВ!» — «СОБИРАЙТЕ ТЕПЛЫЕ ВЕЩИ ДЛЯ КРАСНОЙ АРМИИ, ПИОНЕРЫ И ШКОЛЬНИКИ, ЭТИМ ВЫ ПОМОЖЕТЕ БОЙЦАМ ОТСТОЯТЬ ВАШЕ СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО И ВАШЕ БУДУЩЕЕ!» Это было руководство к действию, а не просто намозолившая глаза красная тряпка, застилавшая свет по праздникам в нашей квартире на Зубовском бульваре, БУДЬТЕ просвечивали сквозь кумач на окне Ворлена, а нам, его соседям, досталось слово БДИТЕЛЬНЫ. Теперь же пространство между отдельными буквами сузилось, голый пафос ушел в песок, который должен был покрывать каждый чердак слоем в пять сантиметров, чтобы им можно было засыпать упавшую сверху зажигательную бомбу, каждый подросток в часы ночных дежурств на крышах города обучался приемам тушения падающих с неба зажигалок.

Мать Ларисы устроила их на свою фабрику беловых товаров, где им раз в неделю выдавали талон на пол-литра бульона и талоны УДП — усиленного дополнительного питания, по которым они получали кашу и клей из картофельной муки. Еще им перепадало чуть продуктов от соседки Наталии Гордеевны, которая взялась учить Ларису игре на фортепиано.

Когда в огромном билетном цехе с сорока печатными машинами стрелки часов показывали ровно восемь, все посторонние звуки скашивал визгливый грохот... Ворлен и Лариса садились перед ротационными агрегатами, каждый размером с диван, загружали их краской и вставляли на валики бумагу с серией, буквами, номерами. В рулоне было 10 000 номеров. Когда рулон был готов, вынимали его и снова загружали агрегат, и пока он печатал номера, Ворлен и Лариса садовыми ножницами разрезали широкую полосу рулона на шесть рядов, потом еще на десять, чтобы в кондукторской катушке было 1000 номеров. Через их руки в день проходило 30–40 рулонов. Билеты потом рассылали в разные города: с зеленым ободком — в Среднюю Азию, с синим — на Урал, с черным — оставляли в Москве.

Их разделял узкий проход, но разговаривать из-за шума было невозможно. Номера на барабане вращались с бешеной скоростью, и какая бы ни выпрыгивала цифра, она как будто представляла дни жизни отдельного человека, идущего за меняющимся в барабане номером к последнему дню войны.

Время, которое Ворлен и Лариса проводили на фабрике, сближало их, несмотря на то, что в этом грохоте они не имели возможности обменяться и парой фраз. Но по пути с работы они каждый раз ссорились и приходили домой надутыми. Мать Ларисы шепотом говорила дочери: «Не заводи его, мальчик так много пережил!» — и Лариса невольно поеживалась, видя усмешку Ворлена, который как будто считывал с губ ее матери сочувственный шепот.

Тем не менее когда Лариса садилась за инструмент Наталии Гордеевны, Ворлен усаживался на подоконник и барабанил пальцами на оконном стекле пьесы, которые она разучивала.

Когда являлся сын тети Тали — Валентин Карнаухов, занятия приостанавливались; тот рассказывал об уроках в классе Гольденвейзера, Гедике, Ямпольского, на которых ему приходилось бывать с матерью, о репетиции квартетов, оркестров, органа и хора в консерватории, о нотном магазине на Герцена, куда приходили Юдина, Лемешев, Софроницкий, Шапорин, чтобы познакомиться с новинками... Валентин заканчивал музыкальную школу при консерватории, но музыка на самом деле привлекала его мало, с помощью отцовских друзей-фотографов он постигал тайны фотографического дела...

Криво усмехаясь, Ворлен разыгрывал на оконном стекле брошенный Ларисой пассаж, представляя фразировку мелодии, но краем уха слушал витийствование Валентина, предостерегавшего Ларису против «выразительности», предлагая матери обучать ее по системе Черни, методом накладывания на руки всякой всячины, чтобы фиксировать неподвижность кисти... Самый неприятный враг игры на фортепиано, говорил он, проходясь пальцами от голого Ларисиного предплечья до локтя, это локоть и предплечье... Лариса вытягивалась, бледнела. Все беды от натянутого локтя, который боится отойти от корпуса, тогда как локоть только руль, поворачивающий музыку куда нужно. В десятом такте не надо снимать педаль, здесь две быстро сменяющие друг друга гармонии. Что касается трели, ее надо играть с точным осознанием составляющих звуков... «Это зависит от эпохи, к которой принадлежит композитор», — уточняла Наталия Гордеевна.

Ей очень хотелось, чтобы сын стал музыкантом, но однажды он принес от авиаконструктора Никулина фотографию Сталина, любительский снимок, сделанный без ретуши, и этот снимок человека, изрытого оспой, которого она не сразу узнала, смутил ее, а сын назидательным тоном произнес речь о роли ретуши в истории, сквозь которую, как через педаль, протягиваются сменяющие друг друга образы, сдобренные звуками тамтама... В этом приеме заключен главный принцип человеческого сообщества, принцип комплиментарности, подправляющей природу в нужном для всех нас направлении с осознанием составляющих конструкцию власти величин...

За блокнотом, разбухшим от номеров телефонов, скрыт услужливый осьминог, запускающий щупальца в гнезда квартир и кротовьи норы присутственных мест и вращающий сцепившиеся друг с другом цифры, как карусель, в направлении «изумительного прошлого, более чем превосходного настоящего и не поддающегося описанию будущего», как говаривал Бенкендорф.

С помощью набора определенных цифр на диске можно наткнуться на союз борьбы за возрождение троцкизма и на содружество борцов за права крымских татар, набрать Смелость, Мысль, Образ, Глубину и Пражскую весну, свободу Буковскому и взбунтовавшийся эсминец «Сторожевой»... Стоит только поглубже копнуть телефонный диск, из него посыпятся номера отставных генералов, сотрудников ИМЛИ, врачей, адвокатов, правых и левых писателей, а уж студенты с самодельными плакатами и проносимым под пальто самиздатом ловятся на пустой крючок... Номера из пухлых телефонных книжек, найденных при обыске, для удобства сливаются в один-единственный номер института Сербского или ленинградской спецбольницы, но вместо одного разворошенного телефонного гнезда по всему окоему диска тут же возникают десятки других конспиративных квартир и сотни явок.

Одна из таких квартир, надо полагать, завелась в центре Москвы в доме Ворлена. Из нее то и дело названивает по телефону бывший питерский студент-биолог, а ныне московский дворник Сережа Батаганов. Все кому-то звонит и звонит, бойко кося глазом в свою телефонную книжку, называет какие-то адреса, куда следует отнести посылки для Мордвинова, к которому на той неделе отправится Лена... Мордвинов, в конце концов догадывается Ворлен, это лагерь в Мордовии, а Лена — это просто какая-то Лена... Сереже нравится его работа — работа дворника, на которую он устроился для того, чтобы получить прописку и пустующую комнату в коммуналке в одном доме с Ворленом и чтобы еще лучше законспирироваться...

У этой публики на все готов ответ, голыми руками ее не ухватишь, она успевает и там, и здесь, и себе, и людям, впрочем, Ворлену на это глубоко наплевать. Он от души забавляется, краем уха прислушиваясь к таинственным телефонным разговорам Сережи, бывшего студента, изгнанного из университета за политику, и меланхолически листает Сен-Симона. Ворлен питает странную слабость к юным недоумкам. Время от времени он вклинивается в телефонные переговоры Сережи и зачитывает ему вслух отрывок из Сен-Симона, например о госпоже де Шеврез, которая катит с Людовиком-Солнце в карете и страстно желает облегчиться, а сказать об этом королю конечно же не смеет... Забавно, комментирует прочитанное Ворлен, что речь идет о той самой таинственной де Шеврез, нежной и обворожительной возлюбленной Арамиса, прекрасной интриганке и наперснице Анны Австрийской. А король ничего не замечает, знай себе потчует де Шеврез жаренными в тесте фазанами. Карета катит без остановки, герцогиня вздыхает и ерзает... Все это так мило, так по-человечески...

Сережа, прикрыв трубку ладонью, нетерпеливо выслушивает Ворлена, у него еще и половины телефонных номеров не пройдено, не все, что нужно, собрано для Мордвинова, а тут еще этот лезет со своим Сен-Симоном, но что поделаешь — хозяин телефона, и с ним надо считаться... Вот в чем суть, друг мой студент, бесцветным и монотонным голосом продолжает Ворлен, в том, что природа лишает нас ореола романтизма и не позволяет удариться в высокоумие, мешая донести свой образ борца с существующим режимом Людовика Четырнадцатого неповрежденным, ибо по соседству с нами всегда может очутиться какой-нибудь Сен-Симон, который настрочит донесение не в тайную канцелярию, а — держи повыше — в саму вечность. Вот и пафос Фронды поколеблен из-за того, что прелестной герцогине понадобилось в нужник... Закончив свою сентенцию, Ворлен вновь углубляется в Сен-Симона, а Сережа свистящим шепотом продолжает давать инструкции.

Институт Сербского, психиатрическая экспертиза, укрутка... Плохо знаете историю, господа, думает Ворлен. Всегда кто-то страдает в большой стране Российской. Придворные интриганы Тишайшего царя Алексея Михайловича с помощью укрутки избавились от избранной им невесты Евфимии Всеволожской, дочери простого касимовского помещика. Готовя девицу к свадьбе, они специально так туго укрутили ей волосы, что перед началом венчания с ней случился обморок, после чего девушку признали негодной на роль царицы, и Алексей Михайлович женился на другой...

Кто бы мог тогда подумать, что благодаря укрутке история России потечет по совершенно другому руслу. Если бы Евфимия стала царицей и прожила много лет, не было бы ни Феодора, родившегося от Милославской, который казнил Аввакума, ни родившегося от Нарышкиной Петра Великого. Петр же разгромил тех самых шведов, у которых прятался писатель Котошихин, оставивший записки о царствовании Тишайшего, — именно у шведов, которые казнили Котошихина за убийство в пьяной драке, и находится скелет одного из первых русских писателей, долгое время по завету служивший учебным пособием для шведских студентов... Скелет историка, оставившего бесценное сообщение о касимовской девице, которая, если бы не укрутка, воспрепятствовала бы появлению на свет Петра, и Карл Двенадцатый не был бы разбит под Полтавой. Таким образом, русский скелет таки свел счеты со шведами, поведав им, что их король еще долго мог бы одерживать победы, если бы не укрутка царевой невесты. Кости сухия засвидетельствовали, что с этой страной, в которой и такая ерунда, как неумелая прическа невесты, может изменить историю, шутки плохи.

Но Сережа не знает истории. Не читал ни Сен-Симона, ни Котошихина. В этом беда России. Беда в том, что мальчик, которому три века назад выжгли бы на левой щеке «буки» (бунтовщик), ничего, кроме завещания Бухарина, десятка книжек ИМКА-пресс и письма Федора Раскольникова, не читал, а полагает себя вполне образованным для того, чтобы, как он считает, в мутной воде ловить золотую рыбку, то есть не таким, так другим способом пройти обряд инициации. Ворлен мог бы в одну минуту развернуть историю, которую затевает Сережа, в иное русло, ради смеха мог бы сдать студента на Лубянку, но он не любит делать лишних движений, не любит листовских бурь над черными и белыми клавишами в единственно интересующей его вселенной, хотя и терпеть не может желторотых поползновений на смелость, мысль, образ и глубину с большой буквы. Красота в скромности, в благородной нюансировке, а не в сладострастном арпеджио телефонных номеров, за которыми искалеченные судьбы. Возможно, мальчика и следовало бы остановить, пять кубиков аминазина привели бы его в чувство быстрее, чем отчисление с биофака, он перестал бы вербовать простаков в ряды пациентов института Сербского, а вместо этого стал бы ответственнее относиться к своим обязанностям дворника.

Но слух огрубел у людей, вот в чем дело. В него теперь можно накачивать поэзию, привитую спортзалу, как музыку гигантскому контрабасу курфюрста Саксонского, привезенному в Дрезден в 1615 году на телеге, запряженной восьмеркой мулов... Как только выдерживают барабанные перепонки слушателей этот коллективный рифмованный гвалт в Лужниках, из-за которого бродит вино в погребах, делится своими мыслями Ворлен с Сережей, раздраженно зажимающим ладонью мембрану. Сережа, чувствуя щекотку мембраны, с минуту всматривается в лицо старшего друга. Он понял намек, если что, он готов немедленно проглотить телефонную книжку с номерами не поддающегося описанию будущего... Но Ворлен не похож на стукача, стукачи не читают мемуаров Сен-Симона. Много ты знаешь, ласково возражает Ворлен, что читают, а что не читают стукачи. Они, может быть, на досуге зачитываются Шопенгауэром или «Русской правдой» Пестеля, нельзя, вечный студент, недооценивать врага... Положи в карман свою записную книжку, я вовсе не думаю звонить на Лубянку, консервы для заключенных в мордовском лагере — дело благородное, у меня самого отец был заключенным. Мне твой взгляд неподкупный знаком, может, я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем... Впрочем, не буду лукавить, я и в молодости был равнодушен ко всему, кроме музыки. Самоотвержение и все такое, друг мой студент, кое о чем я наслышан, что отечество в опасности, например, и в санузле некогда Оруэлла почитывал, но скажи мне, о юноша, зачем ты так халтурно метешь наш тенистый дворик, не посыпаешь солью ледяные дорожки, из-за тебя старушки оскальзываются и падают навзничь на лед, грех халтуры — наиболее въедливый грех, от него непросто избавиться, так-то вот, друг мой студент, воркующим голосом заключает Ворлен.

Тема дипломной работы Линды — университетской подруги Нади — великий роман Гюстава Флобера «Мадам Бовари».

Линда и сама хотела бы стать фразой Флобера, емкой и благородной, сухой, как осенний звук клавесина, мотивом, написанным в «небесном стиле», вырвавшимся из оков старого контрапункта и парящим над коммерческим романтизмом Шатобриана и Жорж Санд. Она страстно нуждается во Флобере, безжалостно кромсающем разлив придаточных предложений, он суровыми ножницами выстригал бы из ее атласного синтаксиса арлекинов и мальвин. Но как Линда себя ни контролирует, она никак не может сделаться фразой Флобера, ибо ее торопливая, жадная, опережающая речь — это попытка засвидетельствовать миру свою благонадежность. Свою чужеродную картавость, иностранное звучание фамилии, свой склонный ко всяческим парадоксам ум и широкую начитанность ничем другим не искупить, кроме как широкомасштабной, превышающей дозволенные приличием пределы откровенностью взахлеб, явкой с повинной по первому требованию, манифестацией личной благорасположенности ко всем, ко всему. Линда готова платить по всем счетам, за этногерметизм и этнокоррупцию некоторых своих соплеменников, за их голошение и подозрительность к чужакам, за их вызывающее поведение, делающее остальных, кто не входит в стаю, заложниками межэтнического раздражения, недружелюбия, ненависти. Линда готова положить все свои тайны на алтарь лояльности, лишь бы помочь человеку сделать известное усилие над собой, чтоб отделить агнцев от козлищ, бурьян от фиалок, солнце от тени, но беда в том, что своих тайн у нее нет как нет, ни одно событие не может зацепиться за ее сердце, ни один пренебрежительный жест в ее адрес не оседает в желчном пузыре, и Линда может расплачиваться за все хорошее лишь чужими тайнами. Она искренне любит своих подруг, но и Надя, и Ася знают, что хоть Линда и искренне предана им, особенно Наде, доверить ей секрет — это значит сделать ошибку. Иногда девушки используют ее болтливость, когда до сведения общих друзей надо донести заведомую дезу. Так, Надя сказала Линде под большим секретом от Нила, что штатный поклонник Линды, скромнейший Гена из Хабаровска, за Линдиной спиной строит ей куры... Линде и в голову не пришло ревновать, но Нил спустя пару дней грубо захлопнул дверь перед носом Гены, и Линда осталась без пары, а Нил помирился с Надей, с которой был в ссоре. Приходилось все прощать Линде, во-первых, потому что она хорошая, а во-вторых, чтобы не прослыть известно кем, кем любому нормальному человеку прослыть никак не хочется.

Девушки учились на одном факультете и жили вместе в комнате общежития. Ася несла на себе хозяйственные заботы, и благодаря ей в комнате поддерживался порядок. Она же добросовестно вела конспекты. Линда писала за подруг рефераты. Одна Надя ничего не делала, но она считалась центром маленькой компании, и от нее никто ничего не требовал. Лингвистика ее не интересовала. Она выборочно посещала некоторые лекции на историческом факультете (пока спустя год окончательно не перешла на него). Линда всегда была убеждена, что Надя со временем как-то ярко проявит себя, она буквально жила этой идеей будущего величия Нади. Ее не смущало, что в чтении Нади не проглядывалось никакой системы. Сегодня — мемуары декабристов, завтра — «История Флоренции» Макиавелли, послезавтра — сборник документов «Поход русской армии против Наполеона в 1815 году и освобождение Германии», затем «История пророков и царей» Ат-Табари... Напротив, в безалаберной небрежности, с которой Надя открывала двери в разные времена и страны, Линда видела скрытую логику, тайный замысел, который когда-нибудь воплотится в деяниях подруги. И если б кто-нибудь сказал Линде, что Надя, прочесывая книги, отнюдь не собирает знания, как трудолюбивая пчела нектар, а что она, почти как ее мать, в одиноком шелесте страниц ищет муху, Линда, забыв мечты о грядущей Надиной славе, решила бы всю свою оставшуюся жизнь посвятить сбрендившей подруге.

Но Надя всегда казалась ей воплощением здравого смысла, только не заземленного, бытового, как у Аси, а высокого и вдохновенного. Один Ворлен с его проницательным умом, снисходивший до общения с молодежью, чувствовал в поведении Нади что-то не совсем обычное, но он больше интересовался рыжеволосой Асей, и это предпочтение, всякий раз выказываемое им, так сильно оскорбляло Линду, что она с трудом переносила этого самоделкина. Линда яростным шепотом рассказывала Наде о том, как она ненавидит, ненавидит Ворлена, этого циника, который дурно влияет на ее Нила...

Зато Нил оказался благодарным слушателем. Нил вытягивал у нее подробности Надиного прошлого и горячо уверял, что хочет только понять, как ему следует вести себя с Надей, чтобы привязать ее к себе, потому что никто не сумеет по-настоящему оценить Надю так, как он. Линда развесила уши и рассказала ему про давнего поклонника Нади — Костю.

Но даже после этого Нил не выдал себя: когда Костя приезжал из своей Балашихи, где он учился летать, Нил простосердечно беседовал с ним о прыжках с парашютом, предполагая, что из-под купола парашюта можно делать замечательные фотоснимки, которые, кажется, еще никто не делал, и даже попросил Костю взять с собой в полет его фотоаппарат, чтобы отщелкать несколько пробных кадров. Костя предложил Нилу прыгнуть с парашютом самому. Нил сказал, что пусть сначала за него прыгнет его фотокамера, а он потом посмотрит снимки и решит, стоит ли ему самому рисковать... Костя возразил, что если речь идет о том, стоит рисковать самому или не стоит, то тогда, конечно, не стоит. Нил и это проглотил, хотя сказано было это в присутствии Нади...

В тот день, когда Лариса Валентиновна получила направление на операцию, ей один за другим позвонили два человека, и каждый телефонный разговор словно подвел итог разным периодам ее жизни.

Первым позвонил Валентин Карнаухов и сказал: «Наконец пришел в себя после похорон и решил пообщаться с тобой». — «Опомнись, — сказала Лариса, — твою маму похоронили семь месяцев тому назад». — «Я не про маму, — с досадой отозвался Валентин, — а про всенародную, так сказать, тризну». — «Ах, да, — произнесла Лариса, — ну конечно, ты ж у нас придворный парсенист. Кого теперь будешь снимать?» — «Председателем похоронной комиссии был Андропов». — «Ну ладно. Что тебе?» — «Я тут добрался до ящика, в котором отец хранил свой архив... Скажи, мама тебе на хранение ничего не отдавала?» — «Твоя мама подарила мне перед смертью золотые часы, — сказала Лариса. — Вернуть?» — «Не говори ерунды. Я спрашиваю об отцовских снимках». — «У тебя не осталось портрета твоего отца?» — удивилась Лариса. «Я имею в виду его работы... Старые фотографии вождей и прочее», — напряженным голосом сказал Валентин. «Ничего такого у меня нет». До Ларисы донесся вздох разочарования. «Жаль». — «А куда они могли деться?» — вежливо спросила Лариса. «Боюсь, что мама все сожгла. Такая непонятная старческая выходка. В ящике я нашел урну с пеплом. И больше ничего». — «Так, может, это урна с пеплом твоего отца?» — «Пепел пахнет сгоревшими пленками, а мой отец, как тебе хорошо известно, похоронен в земле на Новодевичьем, — сердито сказал Валентин. — Мама мне как-то грозила, что если я не приеду и не заберу у нее отцовский архив, она его уничтожит». — «Но у тебя все не было времени это сделать», — продолжила Лариса. «Что за дурацкая история! — воскликнул Валентин. — Сжечь уникальные снимки, да им цены нет!.. Ты мне правду сказала, что ничего не знаешь?» — «Моему сыну и мне твое наследство ни к чему». — «До свидания», — в сердцах сказал Валентин.

Потом позвонил сын. «Послушай, я хочу тебя сегодня наконец познакомить с моей невестой, — сказал он, — Ты уж встреть нас на уровне... Или тебе не до этого?» — «Я давно хочу познакомиться с Шуриной дочкой», — сухо возразила Лариса.

И смертный узелок собрать не дадут... Лариса Валентиновна выключила телефон и пошла прилечь в комнату Нила.

Со всех стен на нее смотрела Надя. Прежние подруги Нила — Катя и Вероника — на всех снимках улыбались. Надя смотрит прямо в объектив, упрямая. Не хочет подставлять свое лицо животворящим лучам вечности. У Кати был деланно-невинный взгляд. У Вероники растерянный. Она очень любила Нила, а он все подшучивал над нею, что она не умеет за себя постоять. Катя давно вышла замуж, а Вероника окончила курсы японского языка. Всюду Надя. Доит козу, загорает на пляже, читает... Бедный Нил, на кого я тебя оставляю. Бедный Валентин, бедная Таля спалила снимки, которыми всю жизнь дорожила. Тени минувшей жизни зарылись в пепел. Тем больше будет солнца, сказал бы Ворлен. Бедный Ворлен. Его отец перед арестом жег в оцинкованном корыте какие-то письма, забаррикадировавшись в своей комнате, — те, кто пришли за ним, успели извлечь из горящего костра сувенир — крохотную гильотину, одну из тех гильотинок, которые в 1793-ем году вместе с трехцветной кокардой и красным колпаком носили французские патриоты. Миниатюрное орудие смерти, макет, запачканный пеплом. Антикварная вещица несусветной ценности. Бедный Ворлен. Бедный Нил с вечно запачканными проявителем ногтями. Думает, нашел во что вложить душу. В азотнокислое серебро. А во что еще ее вкладывать? И где она? Как у животных — в крови?.. В печени?.. В легких?.. Анализ крови показал низкий гемоглобин, врачи заподозрили онкологию. Раковые клетки потихоньку прибирают душу через кровь, печень, легкие, а она все топорщится в груди неприкаянными углами... И никаких запасных глубин, веры в загробную жизнь. Все плоско, жизнь, смерть, все сверху — как нервная система у каких-то моллюсков. Где она — в нервной системе?.. В теплом пепле, из которого небрезгливые пальцы работника крематория извлекут оплавленные золотые коронки?.. Во что ее надо было вкладывать?.. Миниатюрная душа, вложенная в будущий пепел этого тела, как в ножны, в обрамлении тысяч вещей этого мира, которые, как женихи Пенелопы, вращаются вокруг пустоты. Как ясные звезды — литий, бериллий, водород и гелий, — вращающиеся вокруг метагалактического центра, то и дело срывающиеся с круга полей существования тел, уносясь за горизонт событий.

(Кстати, о маленькой гильотинке, обнаруженной при обыске у отца Ворлена... Попади столь любопытный сувенир в руки романиста, он бы не удержался от искушения проследить его путь от момента изготовления в часовых мастерских революционного Парижа и до тридцатых годов нашего столетия... В те дни, когда с крохотных сувениров наподобие брелка слетела окалина, гильотина пользовалась большим почтением среди революционно настроенных французов. Она не просто являлась символом революции. Без нее революция, в частности террор, была бы просто невозможна. Ведь палаческие топоры до изобретения доктора Гильотена работали, можно сказать, эпизодически, а главное — плохо, достаточно вспомнить Марию Стюарт или графа Сен-Мара, которым отрубили головы далеко не с первого раза. Гильотина же служила массовому производству смерти; сверкало лезвие, корзина наполнялась отрубленными головами... Ее сперва называли уважительно — Госпожой Гильотиной, а потом, привыкнув к лаконичному силуэту на площадях, уже и ласково — Тетушкой... Сувениров было великое множество, их носили и жирондисты, и кордельеры, и монтаньяры. Но прошло два десятка лет — и игрушечные гильотинки исчезли бесследно, о них не упоминает ни один французский писатель времен Реставрации. Жернова истории перемололи их в пыль, но одному сувениру чудесным образом удалось проскользнуть между ними, он прошел через несколько рук, проделал путь из Парижа в Москву. Каким образом? Да каким угодно!.. Допустим, крохотную гильотинку носил на шнурке как медальон добрый тюремщик, в юности принадлежащий клубу кордельеров (но после казни Камилла Демулена забывший об этом), который переносил письма на волю от приговоренной к казни знаменитой жирондистки госпожи Ролан к ее возлюбленному Леонардо Бюзо. Пережив все перипетии революции, наш тюремщик во времена Директории завербовался в армию Бонапарта, участвовал во всех его походах и погиб в кровопролитном сражении под Лейпцигом. Участник этого сражения поэт Батюшков, адъютант генерала Раевского, подобрал вещицу возле груды мертвых тел, полагая, что это ладанка. Батюшков показывал сувенир всем своим знакомым, в том числе и Пушкину, который, возможно, подержав его в руках, пришел домой и написал стихотворение, посвященное Андре Шенье (погибшему на гильотине). В 1853-м году Петр Вяземский навестил Батюшкова в клинике для душевнобольных в Зонненштейне на Эльбе (безумный поэт был уже близок к смерти) и взял гильотинку на память о несчастном друге. В последний свой приезд в Москву Вяземский подарил сувенир своему близкому знакомцу Александру Булгакову, бывшему почт-директору, который, умирая от старости в Дрездене, передал ее младшему сыну. В 1898-м году тот показал гильотинку русскому дипломату Сазонову, поправлявшему здоровье в санатории доктора Гаупта в окрестностях Дрездена, и Сазонов выпросил необычайный сувенир, чтобы отрезать им кончики сигар, а в 1922-м году подарил его отцу Ворлена, с которым они вместе трудились в бюро печати Наркоминдела. Примерно так: добрый тюремщик, безумный поэт, посредственный писатель, почтовый цензор, дипломат, будущий узник ГУЛАГа, которому, для канонического завершения романа, необходимо было свести знакомство с добрым тюремщиком, а не с сотрудником НКВД... Вещь исчезла бесследно, а вместе с нею и воображаемый роман.)

Черновик дипломной работы Линды — это двенадцатистраничная тетрадь в клетку, исписанная бисерным почерком. Основные положения, вокруг которых она кружит, даны конспективно на первых двух страницах с поправками на заляпанной кляксами обложке. Эти две страницы написаны совсем другим почерком — пляшущим и малоразборчивым. Когда на Линду накатили эти мысли, связанные с дипломной работой, она ехала вместе с Асей и Надей на автобусе в Калитву... Подруги на соседнем сиденье о чем-то оживленно перешептывались, а Линда долго смотрела на проплывающие мимо луга, деревни, сосны, потом раскрыла тетрадь и стала делать в ней какие-то записи.

Надя позже ознакомилась с содержимым тетради. «Слово «одиночество» надо истребить. Кто говорит об одиночестве, сразу делается пошлым. Если ты «одинок» — подставь вместо себя другого, и все войдет...» — написала Надя в одном месте на полях тетради, но тут Надю отвлекли, и фраза осталась неоконченной. Линда ее продолжила: «...Итак, обратись к другому, как сделал Флобер. «Эмма — это я...» В утверждении Чжуанцзы, приснившегося себе бабочкой, что он бабочка, которой снится Чжуанцзы, кроется определенное тождество между двумя частями этого умозаключения, очаровывающее нас своей стройностью и красотой. Флобер же все преувеличивает. Ведь Эмма не может сказать, что Флобер — это она. Рождал Флобер ее в таких муках, точно перед ним стояла задача доказать всему миру, что вдохновение в творчестве, перед которым читатель почтительно снимает шляпу, не более чем фикция... Сидя за столом в своем кабинете в Круассе с выходящими на Сену окнами, с огромным камином в стене, обшитым белыми деревянными панелями, со стоящими на нем часами желтого мрамора с бронзовым бюстом Гиппократа, писатель пробовал на слух каждую фразу, декламируя яростно, оглушительно, так что начинало звенеть медное блюдо на стене, тем более что Эмма, вначале задуманная им как набожная дева, в момент жениховства вдового Бовари неожиданно для своего творца взбунтовалась и решила-таки выйти замуж... Флобер орал, бегая по кабинету, не слыша никого и ничего, кроме звуков своего голоса, потому что даже своему слуге он разрешил отверзать уста раз в неделю, чтобы сообщить потерявшему счет дням хозяину кабинета: «Месье, сегодня воскресенье...» Он непрерывно распутывал ткань повествования, как рыбак рыболовную лесу, отбивался от множества образов, как Самсон от филистимлян ослиной челюстью, и сколько их полегло, прежде чем Эмма наконец уложила локоны перед зеркалом! Флобер как никто остро чувствовал тотальную фальшь приблизительных слов. На фоне певучего мелоса романтического языка сочинений рыночников, вроде Жорж Санд и Мюссе (в этом месте на полях почерком Нади: «Флобер нежно любил Жорж; они часами сиживали вдвоем у камина, протянув ноги к огню...»), герои которых плясали под дудку почтеннейшей публики, язык Флобера кажется высушенным до корневой основы. Его письмо похоже на спиритический сеанс. Как медиум, он собирает фразу по знаку, по звуку... Описание дырявых чулок Эммы патетично, как весть из загробного мира. Флобер на теле ранних своих произведений сначала изучал смысловые сплетения слов, современные призвуки, социальные ритмы, благодаря которым слово функционирует на предельных оборотах литературной речи, его метрическую структуру — и все это для того, чтоб ложечка в руках Эммы действительно звякнула о чашку. «В «Госпоже Бовари», — говорил он, — мне важно было только одно — передать серый цвет, цвет плесени, цвет, в котором прозябают мокрицы». Более высокой цели он перед собою не ставил. В общем-то история Эммы его не слишком интересовала. Он находил удовольствие в извлечении из серого скрытых в нем жемчужных оттенков, настоянных солнцем. Он вел свои работы на тонком воздушном слое и вообще мог существовать только благодаря точному ощущению веса каждого отдельного слова, чтобы башмачки Эммы, бегущей по росистой траве, не прорвали каблуками почти прозрачную ткань вымысла, сверкающую паутинкой меж ветками, — зримой ее делает не паук, но солнечный луч...

Подобно Микеланджело, на долгие четыре года поселившемуся на деревянных козлах Сикстинской капеллы, Флобер без устали передвигался по лесам романа, черновики гремели как кровельное железо, друзья и возлюбленные получали от него письма с жалобами на неподатливость Эммы, с которой он сговорился встретиться на сельскохозяйственной выставке, но Эмма все не приходит и не приходит, и, чтобы затащить ее туда, надо воздвигнуть деревню, застроить ее домами, оснастить запахом деревни и сословно-буржуазным кичем, вырастить деревья, сколотить скамейки, рассадить на них множество героев, попробовать на ощупь ткани одежд, проработать свет, прописать фигуры на разной глубине, чтобы создать глубину, снабдить музыкантов нотами и их инструменты блеском, для чего на небо выкатить зрелое летнее солнце с запасом надвигающихся сумерек, вывести на арену упирающихся животных, наполнить эту картину колокольным звоном, пробирающим всю округу, вот тогда, быть может, Эмма и соблаговолит явиться на назначенное ей пару месяцев назад свидание, да и то если он как следует позаботится о ее шляпке и нижних юбках, о зонтике с бахромой, от которого на ее лицо ложится розовая кружевная тень, а глаза сияют, как сливы под дождем...

Зачем нужны эти скамейки, помосты, тупые крестьяне и глупые буржуа, музыканты с нотами и быки с колокольчиками, изготовленные из ковкого строительного материала, одинаково подходящего и для скамейки, и для тени от зонтика?.. Из этого материала выплавляются прозрачные коридоры, в глубине которых незаметно, как сумерки, сгущается гибель Эммы. Когда она умрет, то выйдет из картины, в которую погрузил ее художник, и скажет: «Я — это эзотерический Гюстав» (Надиным почерком на полях: «Ума у нее для того, чтобы сделать такой вывод, не хватит»), потому что Флобер не кто иной, как Эмма, а не Октав, не Джальо, не Карлос, — только Эмма, увидевшая сон о Гюставе.

Но! Механизм тождества, запущенный Эммой или Гюставом полтора века назад, как физическое тело, сбросившее с себя оковы гравитации, сообщает словам так называемую скорость убегания. Продекламированное вслух от начала до конца сочинение убегает в сегодняшнюю или завтрашнюю — вечную — реальность, становится неотъемлемой частью вещности мира, приобретает свою сферу влияния. Мы не можем видеть Чжуанцзы, но можем видеть бабочку. Человек по имени Флобер умер, и он все больше становится Эммой, как умершие писатели превращаются в своих вдов из-за фанаберии последних, посмертно устанавливающих за своими великими мужьями, как за безумцами, неусыпную опеку. Но и вдова наконец умирает, уступая права на мужа литературе (почерком Нади: «Которая достойно продолжает сиротское вдовье дело!»), а Эмма, вынашивающая в себе маленького Флобера, как мать, распростершая крылья, сумеет постоять и за себя, и за птенцов... На том месте, где был вчера Флобер, — пустота, но вещество романа продолжает сгущаться до сингулярной точки, которая вбирает в себя все окружающее и через пространственно-временную горловину (астрономический термин) выбрасывает далеко за горизонтом событий энергию поглощенного вещества. Согласно предположению Эйнштейна, в конце концов Эмма может оказаться в какой-то невероятно отдаленной от нас точке Вселенной. Взглянув на часики, она увидит, что и секунды не прошло, как Флобер отложил перо. Однако если сравнить эту Эммину секунду с земным временем, выяснится, что, пока она подносила к глазам браслет с часами, по земным меркам ее забросило на миллион лет в будущее (или в прошлое), в котором, если она пожелает восстановить тождество между собою и своим создателем, ей придется засесть за роман «Гюстав Флобер»...

10

МАРШРУТ КЛЕО. Время не пощадило, как сказано в путеводителе по Вавельскому замку, знаменитых резных голов из липового дерева в «Зале под головами». После раздела Польши в восемнадцатом веке след большинства из 194-х скульптур теряется — след голов, изображавших членов королевских династий, знатных вельмож, поэтов, ученых и воинов. Канув в Лету, большинство голов подчинилось общему круговороту вещества в природе, растворившись в воздухе и воде, пройдя сквозь жернова земли и жабры рыб, стекло льда и зеркало затона, уйдя в подземные и подводные реки, водопроводы и трубы фонтанов, в дыхание растений, в раствор кислорода в азоте, наконец возникнув, как видение, в небе, подчинившись процессам облачного образования, сменив истлевшую липу на водяную пыль. И каждая голова какое-то время еще сохраняла свое величавое белоснежное очертание, пока ветер не унес их все к краю неба и земля не втянула их в свои воронки, и головы опять двинулись в тот же путь на волне Мирового океана, обогащенные ураном, калием, литием, подхваченные Гольфстримом, снова и снова повисая над нашими головами, принимая форму облака, пересыпающегося внутри самого себя, вокруг которого кружат птицы и самолеты с объективами в иллюминаторах, как женихи вокруг Пенелопы, которая не могла понять, на какую голову следует ставить, и ставила на ту, которую операторы снимали крупным планом. Объективы дышали в затылок голов, выстроившихся к горным массивам и хребтам, как очередь к трибуне. Благодаря перекрестному опылению хлеба, которого еще хватало на всех, родилась новая революция, заработавшая вдруг в режиме Гольфстрима, и доселе невиданного зрелища — не просто говорящих, но очень хорошо говорящих голов — тоже стало вдруг хватать на всех, хлеб пришел в равновесие со зрелищем, поскольку техника операторов обрела большую подвижность, и, чтобы удержать возникшее положение в равновесии (хлеб явно клонился к закату), липовые головы сформировали идею хорошего липового конца...

Это была золотая жила, запасы которой совсем недавно казались исчерпанными, ибо в стерильных условиях идейной догмы концы не сходились с концами, особенно счастливые, их постоянно приходилось подбивать, как квартальный баланс. Наконец-то осуществился огромный слив надоевшей всем реальности в антимиры, о которых писал поэт, потому что от антиматерии, из которой шилась литература хорошего конца, исходила неясная угроза, как от кладбища радиоактивных отходов. Но вскоре скорость убегания жизни приняла такой масштабный характер, что недрам земли пришлось пошевеливаться в режиме Гольфстрима, включая в кругооборот и переваривая тела прежде времени скончавшихся, утонувших, сгоревших, на мразе замерзших, убиенных в междоусобной брани, обращая их в полезные ископаемые. Сказка вышла из бывших нефтяных скважин, опустевших штолен, выбранных приисков, показавших дно залежей бокситов, никелевых и цинковых рудников, алмазных копей, апатитовых месторождений. Счастливый конец пытался удерживать время, как замкнутая ловушка сгусток антиматерии, которая, если б нашли возможность продлить ее существование вне лаборатории, могла бы унести читателя в антимиры со скоростью конца света, откуда бы он вернулся помолодевшим и посрамил время. Экономика ушла в тень, многие люди сделались богатыми, финансисты стали вкладывать деньги в счастливый конец, пока они окончательно не превратились в антиматерию. Хороший конец: сверху на героя нацелены крылатые ракеты, снизу тянет холодком радиоактивных отходов, но он все равно остается жив с крупным валютным счетом в несгораемом банке, черном ящике, который один и уцелеет в пламени апокалипсиса.

В первые месяцы их семейной жизни, протекавшие в тесной квартире свекрови, Ася по наивности иногда попадалась в вихрь поисков, который Марина Матвеевна устраивала вокруг пропавшей квитанции, рецепта или рекламного приглашения на презентацию, и со своим беременным животом ползала по захламленным закоулкам, послушно копалась в стопках газет и книг, загромождавших столы, подоконники, телевизор, неработающую стиральную машину, выискивая ничтожную бумажонку, боясь лишь одного — выпасть из ритма спектакля, поставленного Мариной Матвеевной, и вызвать ее неудовольствие. Марина Матвеевна не верила ничьим прямым речам и доверяла лишь тому, что было получено окольным путем, с помощью перекрестного опроса и использования третьих лиц, подслушивания, нехитрого шантажа, она умела наносить удары из-за неплотно прикрытой двери своей комнаты, но Ася, заметив, что слезы ее освежают свекровь, как очищающая гроза, со временем научилась не сосредоточиваться на боли, а развивать в себе наблюдательность, анализировать поведение и переливы неустойчивого, как мартовское солнце, настроения свекрови, изучала приемы, осваивала стратегию боя и вскоре уже предпочитала пережидать очередные угрожающие события на кухне, сделав погромче звук в радиоточке, или в ванной комнате, открутив до отказа кран, всем своим вялым видом и поведением давая понять, что отстраняется от участия в поисках запропастившейся куда-то мелочи.

Ася понимала, что телефонные разговоры с матерью, которые она вечерами вела из спальни, укрывшись в ней от мужа и Марины Матвеевны, дают наиболее полное представление о ее жизни заинтересованному слушателю: здесь так важно было буквально все — интонации, паузы, собственные, на пониженных тонах, комментарии, — она научилась говорить в мертвую или гудящую короткими гудками трубку, таким образом вводя подслушивающую свекровь в курс своих дел, например стараясь разжалобить ее своим дурным самочувствием на почве тяжело протекающей беременности, направить в выгодную для себя сторону поток сведений об их жизни с Аркашей и о своем отношении ко многим вещам. Любуясь своей хитростью, Ася могла в такую минуту даже польстить Марине Матвеевне, назвать ее мудрой, чуткой и отзывчивой женщиной, спиною чувствуя растроганное шевеление за неплотно прикрытой створкой двери, она и не подозревала в себе таких запасов женского притворства, изобретательности и коварства, — видимо, на почве беременности, все чувства в ней обострились необычайно, вынашивающая ребенка женщина уже не принадлежит себе и все усилия направляет на то, чтобы оживить и очеловечить окружающий мир, наполнить его перед приходом нового человека добром и уютом. Приспособляемость к обстоятельствам — главная добродетель беременной.

Если разговор с матерью затягивался, Аркаша заглядывал в комнату и раздраженно стучал пальцами по циферблату наручных часов, но Ася отмахивалась от него: если она сейчас начнет закруглять разговор, мать обидится. Так уж у них заведено, что трубку первой кладет мама. Ей скучно, страшно, одиноко находиться одной дома с утра до вечера, вот она и припадает к телефону при малейшей возможности, как к живительному источнику. Но Ася знала: вот-вот пробьет час X — и все волшебным образом поменяется: дверь комнаты Марины Матвеевны мягко прикроется, а потом до Аси, прежде чем трубка брякнет о рычаг, донесутся из мембраны и одновременно из соседней комнаты голоса героев мыльного сериала. Мать смотрит каждую серию по два раза — утром и вечером.

...Ирена влюбилась в Карлоса, не зная, что он сын Хермана, но ее родители вынудили девушку выйти замуж за Хермана, потому что он был богат, а поскольку Ирена была немая, она не смогла объяснить Херману, что в Испании встретила юношу, которого полюбила... Херман собирался жениться на своей давней любовнице Яриме, но потом пренебрег ею. В разгар венчания в церкви появился Карлос и узнал в будущей мачехе красавицу, приглянувшуюся ему в Севилье... Херман узнает про любовь своего сына Карлоса к Ирене, благородно разводится с ней, чтобы она вышла замуж за его сына. Ирена выходит замуж за Карлоса, который вскоре понимает, что на самом деле она теперь любит не его, а отца, уже назначившего день свадьбы с Яримой, и в этот день потрясенная Ирена разрешается от своей немоты и признается Херману в любви... Карлос, подслушав их разговор, от потрясения так неловко падает в обморок, что повреждает себе позвоночник. Ирена остается с калекой и ухаживает за ним, не подозревая, что Карлос только притворяется обезноженным, а на самом деле бегает будь здоров, а мстительная Ярима...

Как солнце, воздух и вода, нам необходимы слезы, пусть инсценированные, как паралич Карлоса, циркулирующие по телекабелю, словно по водопроводной трубе, от Останкинской башни в роли водонапорной и до запотевшей от слез телеантенны... Должно же быть у всех нас что-то общее в этой жизни, кроме смерти и общественного транспорта, политической платформы и экономической программы, зиждущейся на слезах мексиканки Ирены, от которых зависит процветание в России субтропиков, хрустящего на губах райского наслаждения, стойкого, удивительного вкуса. По кабелю циркулируют слезы Ирены и телебашня в Риге, митинг в Алма-Ате, демонстрация в Грузии, голодающий доктор Хайдер... Пятое колесо делает тысячу оборотов в 600 секунд, из Новосибирска со скоростью пятьдесят километров в час вышел поезд в Адлер, из Адлера с той же скоростью — в Новосибирск, вопрос: сколько человек погибло под Уфой? Беспорядки в Китае, вооруженные столкновения в Сухуми, Дубоссарах, Осетии, Нельсон Мандела вышел из тюрьмы, режиссер комсомольского театра из КПСС, — но чу!.. Возможна ли в самом деле такая циркуляция при радиационном фоне, превышающем естественный в 87 раз? Нет, невозможна, необходим другой энергоблок, дополнительное питание, подключение к орбитальному комплексу, ратификация кометы Галлея, альтернативные слезы, поставляемые нам Иреной: мы ей нефть, она нам паралич Карлоса, мы ей алмазную трубку, она нам обморок в церкви, мы ей президента Югославии, она нам — прах императрицы Марии Федоровны, и это называется бартер... Расстрел Белого дома затягивает ледяная корка голубого экрана, оператор CNN на балконе жилого дома ведет репортаж в режиме реального времени, снимая живую картинку с неприглядной русской действительности, через объектив его камеры заглядывает к нам в дом пятимиллиардный глаз мира, телевидение заказывает сюжеты, у которых жизнь на побегушках, смерть носит заказной характер, кровь жертв землетрясения в Спитаке перемешана со слезами Ирены, и невозможно в перерывах между очередными сериями остановить словоизлияния матери... Под пеплом сюжета о мстительной мексиканке Яриме кипит лава реальных событий, шаг влево, шаг вправо — ступишь ногой в сведение счетов: если Ася выкрикнет в трубку, что ей надоел весь этот рассчитанный на мексиканских пеонов телебред, мама визгливо возразит, что это родная мать ей надоела, которая всю жизнь вложила в то, чтобы вырастить дочь... Ася в сердцах скажет: сама забрала меня у отца, я так хотела остаться в его доме инвалидов, цеплялась за ножки стола, а ты разжимала мои пальцы и тащила меня за волосы!.. Твой отец только и думал, что о своих олигофренах, взвизгнет мать, он испортил тебе желудок инвалидской кормежкой!.. Лучше б он испортил мне желудок, чем ты — мою жизнь, крикнет Ася, и дверь комнаты Марины Матвеевны приоткроется шире, из нее выйдет мексиканка Ирена и встанет немым укором в глубине коридора, шевеля антеннами мертвых пальцев — и начнет в слепящем сне разума искать Асину душу, словно гоголевская панночка... «Так у Яримы была сестра?» — спрашивает громко Ася. «Близнец, — радуется мать, — а Карлос притворился, что у него отнялись ноги...» У маминой соседки действительно отнялись ноги, и мама теперь не ходит к ней в гости, как прежде, будто у нее самой отнялись ноги... Что говорят врачи? Врачи немы, как Ирена...

Аркаша сердито хлопает дверью в свою комнату. Иногда Асе удается спихнуть ему телефонную трубку с голосом матери, и он, кося глазом в футбол, время от времени терпеливо подает реплики, обмахиваясь трубкой как веером, наматывая себе провод на шею как удавку. У мужа Ася учится искусству переключения и релаксации, каждый день подолгу сидит в позе кучера, тренируя дыхание, прислушиваясь к тихому пению у себя в груди, поэтому когда Марина Матвеевна, запеленав в павлово-посадский платок кошку Сюру, катает животное в старой коляске по коридору и говорит, вытянув губы в трубочку: «А вот и мы с моим котиком, с моим слядким!..», Ася спокойно усмехается и гладит изнывающую от отвращения к собственной жизни кошку....

«...Романтическая музыка не способна выразить себя так, как старинная, в строго очерченных границах рефрена и куплета. Утонченный вкус удерживает старинную музыку от воинственного многозвучия. Композиторы восемнадцатого века не надоедали миру своими страданиями и неистовыми страстями. Музыка также не должна ранить ухо силой звучания. Гайдн повторял своим музыкантам: пиано, пиано!.. Девятнадцатый век привнес в музыку излишний шум, конфликты и тот липкий лиризм, который на меня навевает скуку. И вообще, мне хочется в ярости кататься по полу, когда я думаю о том, какой была музыка до романтиков...»

Эту тираду Ворлен произносит самым благодушным тоном, но Надя поняла насмешку. «Ерунда, — сердито молвила она, — пианист, хорошо владеющий собой и пальцами, может сыграть Шумана без всякого мутного лиризма». — «Я сказал — липкого. — Ворлен качнул головой. — Это тебе Нил сообщил — про Шумана и пальцы?» — «Почему Нил? У меня мама в молодости серьезно занималась хореографией». — «Хореографией... — скривился Ворлен. — Нет-нет, насчет Шумана — это, конечно, Нил. А ему об этом рассказала Наталия Гордеевна. Она прочила Нилу, как пианисту, большое будущее, и все потому, что он мог взять дециму... Вот я на большее, чем октава, не посягаю, и мне этого вполне хватает». — «Ты ревнуешь, что ли?» — «Нисколько я тебя не ревную. Просто хочу, чтобы ты поняла, как человек все-таки не совсем глупый, — все эти страсти высосаны из пальца». — «Мы говорим о музыке?» — усомнилась Надя. «О ней самой... Так вот, романтизм — это усеченный рапсод с претензией на эпос, в котором география, то есть горы, острова, моря, через которые корабли движутся целым списком, заменена на биографию отдельной сомнительной личности, а отсюда рукой подать до мелкотравчатого фрейдизма, производящего в ней раскопки. Конечно, многие превращают это в основное занятие... В 64-м году я слушал одного замечательного итальянского пианиста, который перед началом концерта перестраивал инструмент и играл Шопена таким ураганным звуком, точно в него вселился дух молодого Листа. Я слушал и думал: что это он так ярится над клавишами?.. И решил справиться о его биографии. Так вот, у этого пианиста был брат-близнец, который умер в детстве, и он отдувался, скорее всего, за себя и за умершего брата...» — Ворлен умолк. «И что?» — безразлично спросила Надя. «А то, что нельзя всю жизнь заниматься разрыванием могил, моя дорогая. Дело, конечно, твое. Но я беспокоюсь о тебе и о Ниле». — «Нил тебе никто. И я люблю не его, а тебя». — «Это романтизм чистой воды, — сердито отозвался Ворлен. — Я вам обоим в отцы гожусь». — «Я люблю тебя и своего брата. Но он далеко на севере в Сибири, а ты близко». Ворлен покачал головой. «Боюсь, что Нил женился на сумасшедшей».

Здорова ли она?.. На бывшей улице Горького сквозь телефонные будки просвечивали люди, укрывшиеся от внезапно грянувшего дождя. Неверные жены звонили своим возлюбленным. Мужья-изменники, спрятавшись в будках, набирали на своих карманных «Сименсах» и «Эриксонах» номера домашних телефонов и предупреждали жен, что задержатся на работе. Небо затянула измена, телефонная будка, давшая пристанище человеку с мобильником, темнела человеческой фигурой, как темная душа мачехи в хороводе прозрачных русалок. Таксофоны не работали, порвалась связь времен. Игра в испорченный телефон с матерью: о чем ни спросишь, отвечает невпопад: «Рауль Глабер из аббатства Клюни писал в своей хронике, что в округе Макона был такой голод, что голоса людей становились тонкими, как крик слабых птиц». Слабый крик слабых птиц, еле-еле таскающих крылья, о том, чтобы взлететь — нечего и думать. Невозможно угадать, на каком предмете приземлится следующая мысль мамы, подобная слабому крику птиц. Он спит, накрывшись рекой с головою, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать, не понимать, и сны, как рыбы с безразличными мордами, сквозят сквозь разум. Под ложем реки гниют телефонные кабели с голосами, способными разбудить и мертвого. Все усталые реки когда-нибудь впадают в море, и за это мы благодарим небеса. Их светящиеся в лунном свете тела то здесь, то там схвачены мостами. Зимой реки промерзают до самого дна, рыбы с безразличными физиономиями прижимаются к грунту и тянутся к полыньям и промоинам, жадно вдыхая кислород.

Надя легко взбегает на свой пятый этаж — лифт не работает, что-то с кабелем. Вставляет ключ в замок, но коса находит на камень. Нил заперся изнутри на фиксатор и не желает впускать ее. Надя звонит в дверь. «Кто там?» — «Коза пришла, — миролюбиво кричит Надя, — молока принесла». — «Оставьте на пороге». Пожав плечами, Надя выкладывает из сумки два пакета молока. Половик грязный, не то что при Ларисе Валентиновне. Надя сбегает вниз и не оглядываясь идет прочь под проливным дождем.

Нил смотрит из окна, как она уходит. Прошли те времена, когда он не выдерживал и срывался следом за нею, смешил соседей. Надя минует дом, где живут Аркаша и Ася. Могла бы у Аси пересидеть дождь или хотя бы взять зонт... Время прошло и перенесло Нила на другой берег, где гром не гремит и дождь не капает, хотя Надя опять неизвестно где прослонялась полночи и сейчас мокрая, непричесанная явится в школу, а потом Аркаша расскажет Нилу, что она в учительской кашляла, как на последней стадии чахотки, и коллеги, глядя на нее, мокрую и непричесанную, переглядывались и пожимали плечами...

Сейчас девочка-ученица в туалете переоденет ее в свой спортивный костюм, другая будет стоять на стреме... Девочки феном сушат ей волосы. Приглаживают, охорашивают. Не выдадут Надю ее девочки и мальчики, которые курят травку и неизвестно что творят на дискотеках в ночных клубах, но бесплатные соровские учебники, в которых принижается наша победа в Великой Отечественной, а Иван Грозный как навязчивый кошмар соровских авторов говорит больше о глубинах их подсознательного, чем о русской истории, на дух не принимают. Влияние Нади. Учебники надо писать без гнева и пристрастия, не вдаваясь в свойственное одним историкам злоречие, имеющее фальшивый вид свободы, говорил Тацит... Ужасные девочки и мальчики из богатого района лихо водят машины, ни во что не верят, ни в курс доллара, ни в социализм с укрутками, ни в демократию с правом на частную собственность, в то время как все разваливается на глазах, встревоженные родители поднимают порвавшиеся связи времен, чтобы отбить парней от армии и всунуть в институт...

«Но во Флоренции раздоры возникли сперва среди нобилей, затем между нобилями и попполанами и, наконец, между попполанами и плебсом. И вдобавок очень часто среди победивших происходил раскол. Раздоры же эти приводили к таким убийствам, изгнаниям, гибели целых семейств, каких не знавал ни один известный в истории город. На мой взгляд, ничто не свидетельствует о величии нашего города так явно, как раздиравшие его распри, — ведь их было достаточно, чтобы привести к гибели даже самое великое и могущественное государство. А между тем Флоренция от них словно только росла и росла».

Прозвенел звонок, Надя в спортивном костюме с чужого плеча входит в класс и начинает урок с цитаты Макиавелли.

...Дом инвалидов, в который окончательно переселился Асин папа Саша, удрученный теснотой в доме и раздорами с женой, размещался в бывшем монастыре на берегу Лузги в десяти километрах от Калитвы. Он работал электриком в соседнем санатории, Асина мама — фельдшером, но однажды Юрка Дикой уговорил его во время отпуска помочь ему оборудовать скотный двор и птичник... Поработав месяц в доме инвалидов, папа Саша взял в санатории расчет и устроился воспитателем к инвалидам с двадцатипроцентной надбавкой к зарплате, на которую он особенно упирал, отстаивая перед женой свое решение. С тех пор дома его только и видели. Асе было в то время четыре года, и папа Саша часто забирал ее из детского сада, объясняя, что пока мать ездит по району с чемоданчиком лекарств в машине с красным крестом, дочь будет рядом с ним: кормят отлично, воздух прекрасный, купание превосходное, воспитатели — замечательные, все энтузиасты, и в лесу полным-полно ягод, грибов и орехов.

Когда отец с дочерью являлись домой на субботу-воскресенье, мать и в самом деле убеждалась, что монастырское житье девочке на пользу: Ася поздоровела, прибавила в весе, разрумянилась и повеселела. Матери и в голову прийти не могло, что в монастыре зимой бывает холодно, отец врал, что там паровое отопление, он только еще хлопотал о его устройстве, объезжая строительные организации с тремя наиболее представительными дураками, которых прихватывал с собой в эти вояжи.

Этими представителями от более чем полусотни идиотов, постоянно проживающих в доме инвалидов, были шестнадцатилетняя Глаша-Даша, пятнадцатилетний Вовчик и восемнадцатилетний Леня. Долговязая Глаша-Даша заведовала у отца живым уголком, где жили беспризорные кошки и собаки. От Глаши-Даши разило псиной, она сильно гундосила, но речь ее была внятна, эмоционально богата и почти рассудительна. Наезжающие с проверками члены разных комиссий иногда находили, что надо бы ее перевести в интернат для умственно отсталых детей, чтобы девочка хоть чему-то научилась, но, когда Глаше-Даше приходилось слышать это, она утрачивала свое благонравие, нервно подергивала уголки своей по-деревенски повязанной косынки и, грозно размахивая острым кулачком, гундосила: «Глаша никуда не пойдет! Глаша дрессирует собаков для цирка!»

Вовчик представлял собою тип хитрого идиота. Это был рослый белокурый красавец с почти осмысленным выражением юношеского лица, которое портил лишь открытый рот с вожжой слюны. От прежней его профессии — они с матерью просили милостыню в электричках — у него осталась бумажная иконка, которую Вовчик повсюду носил с собой. Если Вовчик видел, что разговор папы Саши с очередным начальником не клеится, он вынимал иконку, гневно мычал и, размашисто крестясь, тыкал пальцем в нее, поднося к носу начальника, после чего папа Саша, изобразив смущение на лице, выпроваживал Вовчика из кабинета.

Большой неуклюжий Леня почти не умел разговаривать, выражая свои мысли в тихих, отрывистых, стыдливых восклицаниях. Его обветренное лицо с приплюснутым носом выказывало кротость и доверчивость. Входя в кабинет начальника, он аккуратно снимал ботинки и ставил их в сторону, выравнивая носки, чтоб они были на одной линии, а шнурки выкладывал так образом, чтоб они лежали строго металлическими концами вперед... Стоило кому-то нечаянно нарушить симметрию ботинок, Леня разражался тихими, возмущенными возгласами и долго не мог успокоиться. Во всем, что касалось его обуви, он был непримирим. В остальном же был, тих и добр, так что когда другие идиоты отбирали у него положенное на десерт яблоко, то он отдавал им и сливы, стараясь делать это незаметно от воспитателя... Леню папа Саша первым научил писать, и азбуку он постиг исключительно из послушания, лишь бы с ним говорили тихим и добрым голосом. Шума Леня не переносил. Когда папе Саше удалось выцыганить в санатории черно-белый телевизор, с Леней все намучались: если в телевизоре шло военное кино, гремел пулемет или бабахала бомба, Леня так возбуждался, что в припадке разрывал на себе всю одежду.

Эту скорбную умом троицу отец прихватывал в свои поездки. Трое его подопечных представляли собою что-то вроде выездного театра, в котором артисты раз и навсегда распределили свои роли, и каждое действующее лицо действовало на начальников по-своему, что было особенно важно в деле выбивания фановых труб или новых умывальников.

По вечерам папа Саша усаживался в кресло в комнате для игр и, нацепив очки, читал вслух сгрудившимся вокруг него идиотам рассказы писателя Чехова. Ася играла рядом с ним на потертом ковре в дочки-матери, возилась с куклами, наряжая их во все самосшитое, усаживала разодетых пупсов в коляску и отправлялась через всю комнату в гости к Глаше-Даше в ее кукольный уголок, объезжая игрушечной коляской разлегшихся на ковре, словно богатыри после сечи, задумчивых дураков. Собираясь на жительство в монастырь, папа Саша захватил с собою из дома двенадцать зеленых томов собрания сочинений своего любимого Антона Чехова.

Асиной матери и в голову не приходило, во что выльется 20-процентная надбавка, грибы, орехи и уютная келья. Мама не подозревала, что гостинцы, которыми она нагружала рюкзак папы Сашы, идут на общий стол, что усиленное монастырское питание — миф, что ее пятилетняя дочь трудится наравне с прочими идиотами, кусачками отщипывая заусеницы у пластмассовых болванок, привозимых с фабрики детской игрушки, по мешку в день, что умные и грамотные воспитатели, окружающие Асю, — это он один, папа Саша, и есть, что часть своей зарплаты с надбавкой папа Саша тратит на нужды дураков, что велосипед, на котором он ездил на работу, превратился в инвалидную коляску для полупарализованной Любы, что Ася растет среди этих Люб, Вовчиков, Глаш-Даш и Лень, вот почему, оказавшись в родном доме, она так старательно выравнивает, перед тем как улечься в кроватку, носки своих тапочек на коврике...

Зачем понадобилось папе Саше читать дочери и дремлющим на полу олигофренам, даунам и имбецилам про всех этих старорежимных типов, зародившихся в конце прошлого века в грязной провинциальной колониальной лавке: землемеров, скотопромышленников, хористок, зоологов, антрепренеров, сапожников, перевозчиков, объездчиков, извозчиков со скособоченными физиономиями, пропахших псиной, столярным клеем, прачечной, зачем им вся эта дикая полурусская окраина, несусветная периферия жизни, из которой живому человеку выбраться так трудно, почти невозможно? Какую цель преследовал папа Саша, пропуская юмористические новеллы Антоши Чехонте и погружая детское сознание в этот чеховский хаос первобытной материи с длинными перебежками душевного морока, в котором Ванька заржавленным пером украдкой пишет письмо дедушке, Анюта с нарисованными углем студентом-медиком ребрами дрожит от холода, Машенька, подозреваемая в краже дорогой броши, бросает все и уезжает бог весть куда, истомленная непосильным трудом и бессонницей Варька, удушив ребенка, мечтает прикорнуть на полчаса, засунув голову в большую глубокую калошу, Егорушку отрывают от маменьки и везут через бескрайнюю степь, кухарка Ольга, плачущая над нищим Лушковым, доктор Кириллов, плачущий над умершим сыном, сумасшедший Мосейка, выклянчивающий копеечку!..

Голос папы Саши взлетал высоко, наливался силой и дрожал, когда он читал: «Дряхлая, слабосильная кобылка плетется еле-еле» или о смерти гуся Иван Ивановича, как он, опустив клюв в воду, еще шире растопырил крылья, и голова его так и осталась лежать в блюдечке, — в голосе отца как будто звучало с трудом сдерживаемое рыдание... Пригорюнившиеся идиоты, окружившие воспитателя внимательным кольцом, роняли свои светлые слезы вслед за ним. Папа Саша перевоплощался в осиротевшую мать Липу, рассказывающую первым встречным о том, как мучился перед смертью ее сыночек, в беззащитного Андрея Ефимовича, которого бил в лицо санитар Никита, в покинутую всеми Марью, припавшую к земле и стонущую «бедная я, несчастная»...

«Бедная я, несчастная», — отчетливо и нараспев, с душой выговаривал папа Саша, кося глазом на дочь, хлюпающую носом не хуже Марьи. «Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе...» А может, папа Саша читал ей все это впрок в расчете на детскую впечатлительность, надеясь привить дочери сострадание к бедным и обездоленным, к угнетенным и больным, в тайной надежде, что, когда пробьет его час (у него было больное сердце), дочь сменит его на посту добровольного попечителя идиотов... Добрых людей ведь не так уж много. К такому грустному выводу пришел папа Саша во время своих вояжей по городским управам, аптекоуправлениям и строительным организациям. Человеческое равнодушие к нуждам больных детей надрывало его больное сердце и вместе с тем породило в нем безумную надежду на гуся Иван Иваныча, который рано или поздно постучится окунутым в воду клювом в сердце его дочери, и она не оставит в беде ни сумасшедшего Андрея Ефимовича, ни обезумевшего от горя доктора Кириллова, потому что папе Саше не на кого больше рассчитывать, кроме как на дряхлую слабосильную кобылку, которая вывезет на себе наиболее незащищенные слои России, да еще на дедушку Константина Макаровича, адрес которого, увы, неизвестен.

Он знал, что жена скоро заберет у него Асю, которой уже пора готовиться в школу, и торопился установить между дочкой и Антоном Павловичем нерушимую связь, и делал это с фанатичной настойчивостью, так что Ася, оказавшись наконец в школе, пережила настоящее потрясение, узнав от подружек, что кроме писателя Чехова есть еще очень хороший писатель Носов и Агния тоже Барто, которые, правда, ни словом не обмолвились про несчастных кляч и умирающих гусей...

Нагрянув однажды к дочери и мужу в монастырь, мать пришла в такой ужас от увиденного, что схватила отчаянно сопротивлявшуюся Асю и силой увезла домой. С тех пор Ася все реже заглядывала к отцу в гости. А вскоре пошла в школу. Лето она теперь проводила в пионерском лагере или у новых друзей, ездила вместе с матерью в московский зоопарк и планетарий. А когда неугомонный отец упокоился наконец на маленьком монастырском кладбище с поросшими изумрудным мхом могильными плитами и зеленый Чехов вернулся домой, Ася долго не решалась взять его в руки, чтобы из книг, как засушенные цветы, не выпали умирающие гуси и слабосильные клячи... и страшная луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень костопального завода. И сумасшедший Мосейка с выпрошенными в городе копеечками.

Аркаша неторопливо идет к своему подъезду и видит, как навстречу друг другу спешат соседи Мила и Митя — муж и жена, товаровед и зубной техник, маленькие, толстенькие. Митя с круглой лысиной и пузцом, Мила с буйной черной проволочной шевелюрой и тоже складчатым, обтянутым шелком животом... Издали приветствуют друг друга, всплескивают руками. Сошлись, уперлись друг в дружку одинаковыми брюшками. Митя, в умиленном внимании склонив голову, слушает Милу, заглядывает к ней в сумку — там что-то вкусненькое! Лицами обращены друг к другу, спинами — ко всему остальному миру. Поняли ему цену и, сговорившись, дружно повернулись загривками к его призывам и разоблачениям, к его мутной водице, в которой непохожие на них хищники ловят большую рыбу. Через полчаса сядут за стол. Не отрывая зад от стула, нажатием кнопки включат телевизор, по которому передают страшную сказку, но им не страшен Саддам Хусейн, пока свежо благоухает огурчик и дымится котлета. Их не сбить с толку ни маршем мира, стартовавшим в Хельсинки, ни кометой Галлея, стартовавшей с орбиты Урана.

Когда Аркаша видит Милу и Митю, он сразу вспоминает тот день, когда впервые привел в свой родной двор Асю...

...Навстречу им из подъезда выкатились Мила и Митя. Церемонно ответили на приветственный кивок Аркаши и, взявшись за руки, прошли мимо них с Асей, овевая запахом дорогой мужской и женской косметики. «Какие они милые!» — сказала Ася. Тонкий голос, тонкие смуглые руки, хрупкая фигурка. Незабвенным голосом произнесла, когда в институтской раздевалке накрыли наконец студентку, шарившую по чужим карманам, и стали ее обыскивать: «Что вы делаете! Не смейте! Вот, возьмите у меня деньги...» Воровка шмыгнула прочь, девочки и мальчики разошлись по своим делам, а Аркаша задержался и сказал Асе: «Что ты так всполошилась? Какое тебе дело до этой девицы?»

«Они вовсе не милые, — сердито возразил ей тогда Аркаша. — Никогда сами не поздороваются. Специально ждут, чтобы я первым сказал «здрасте», а если не скажу, пройдут мимо как ни в чем не бывало». Ася коснулась пальцем его века. «Сколько ненужных вещей замечают эти глаза...»

Нил не видел Ворлена три года, только перезванивались. В мастерской было пустовато: посередине стоял спинет, на котором старший товарищ, кивком указав Нилу на кресло с львиными головами, наигрывал пьеску. На столике возле спинета стоял букет искусственных цветов, усеянный желтыми лимонницами. «Узнаешь?» — не прерывая игры, спросил Ворлен. «Каприччио на отъезд возлюбленного брата, — сказал Нил. — Зачем звал?» — «Верно, Бах написал его в честь старшего брата Иоганна Якоба, завербовавшегося гобоистом в оркестр Карла Двенадцатого. В ариозо, нежном и изящном, друзья пытаются отговорить юношу от опасного предприятия. В анданте живописуют ему разные беды, которые могут с ним произойти. В фуге слышен рожок почтальона, призывающий его поторопиться... Я позвал тебя затем, чтобы сообщить о своем отъезде». — «Вот как? — произнес Нил. — Куда же?» — «Женился я, — вздохнул Ворлен. — Добрых полвека собирался и в конце концов женился на одной из своих юных учениц». — «Вот как», — повторил Нил, лениво шевельнувшись в кресле. «Я женился на иностранке, проживающей в Кельне, — с заметным удовольствием в голосе сказал Ворлен. — Там находится крупный европейский музей музыкальных инструментов, с которым я состоял в переписке. Мне обещают в нем место консультанта по щипковым». — «Брак, я полагаю, фиктивный?» — «Девица и правда юна, — согласился Ворлен. — Но не без способностей. Крупные костистые руки. Я помогал ей разбираться с аппликатурой». — «Ты что, на родине мало, что ли, зарабатываешь?» — «При чем тут деньги? — слегка удивился Ворлен. — Дело не в них. Я просто хочу до конца своих дней сохранить здравое чувство нормы, которое здесь подвергается большим перегрузкам. Это очень тонкое рабочее чувство, и сохранение его требует слишком больших затрат. Наверное, старым стал, уже не поспеваю за сегодняшним темпом жизни». — «Темп сильно изменился?» — «Как тебе сказать... Немецкий флейтист Кванц считал, что для проверки темпа следует пользоваться ударами человеческого пульса. Я не холерик и не меланхолик, у меня пульс 80 ударов в минуту, что соответствует этой же цифре на метрономе Мельцеля. Так вот, сверяясь с пульсом, могу сказать, что темп времени заметно убыстрился, во всяком случае для баховских произведений». — «Может, у тебя аритмия?» — предположил Нил. «Исключено». — «Но если время понеслось под горку, то это, надо полагать, общепланетарное явление». — «Конечно. И именно поэтому мне так важно сохранить чувство нормы».

Нил поднялся с места. «Ну, желаю тебе счастливого пути. Надеюсь, что напишешь, когда устроишься на месте. Извини, мне пора». — «Погоди-погоди. — Ворлен настойчивым жестом заставил Нила снова сесть в кресло. — Я тебя не для трогательного прощания позвал. — Он снял с крышки спинета конверт и перебросил его Нилу. — Это мое, так сказать, завещание. Ты являешься наследником всех моих готовых инструментов, которые я уже перевез к Сережке. Он, конечно, и без завещания поможет их продать, но бумага не помешает. Здесь же и адреса покупателей».

Нил задумчиво вынул из конверта бумагу и, разворачивая ее, спросил: «Ты был последним у моей мамы в больнице. О чем вы говорили?» Ворлен деланно усмехнулся. «Тебе это надо?» Нил не ответил. «Ни о чем не говорили. Она предложила мне партию в шахматы. Мы молча сыграли, и я ушел». — «Кто выиграл?» — «Кажется, я», — недовольным тоном отозвался Ворлен. «Здорово она тебя умыла, — сказал Нил. — Ты к ней, значит, с цветами и выражением сочувствия на лице, а она тебе — партию в шахматы. Очень похоже на маму». Нил развернул бумагу.

Дарственная на инструменты была написана почерком, показавшимся ему чем-то похожим на почерк солдата, маминого корреспондента времен ее юности. Накануне он как раз перебирал старые мамины бумаги. Нил сложил документ, сунул его в карман рубашки и пошел прочь. Уже взявшись за ручку двери, неуверенно обернулся. «Так ты мой отец, что ли?» — «А ты не знал?» — удивился Ворлен. «Нет. Я думал, что мой отец Валентин. У меня же отчество Валентинович». — «Твоей матери никогда не нравилось мое имя», — обиженно объяснил Ворлен. «Да уж. Вождь Октябрьской Революции Ленин. Хорош бы я был, Нил Ворленович, — заметил Нил. — Ну отец так отец». Нил с сухим смешком прикрыл за собой дверь.

По субботам, когда Асина мать забирает к себе внучку Ксению и в Асиной жизни образуется двухдневный просвет, свободный от многочасовых телефонных разговоров, тогда к ним с Аркашей на вечерний пирог сходятся друзья и коллеги по школе: сумрачный Слава-астроном, верткий Филипп-обществовед и подруга Надя, преподающая в школе историю. Мужчины когда-то вместе занимались спортом и теперь зарабатывают основные деньги в «Трудовых резервах», где Аркаша ведет секцию айкидо, Слава — карате, а Филипп работает массажистом. Они могли бы перестать учительствовать, но у каждого свои причины для того, чтобы оставаться в школе. Аркаше-физруку, которого любит весь педколлектив во главе с директором (сачком и тайным пьяницей), нравится его роль миротворца между грызущимися за учебные часы преподавателями. Он здесь в своей стихии. Те, кому оказывает покровительство молодая, но очень деловая завуч, осторожно подсиживающая директора, интригуют против директора и компании пожилых педагогов, но поскольку расписание составляет именно завуч, то старики ластятся к Аркаше, имеющему на нее влияние, но во власти директора снять с молодых преподавателей несуществующую продленку или фиктивное классное руководство, поэтому молодежь тоже дружит с Аркашей, распивающим с директором в кабинете тет-а-тет. Без него они все давно сожрали бы друг друга, добродушно объясняет Аркаша жене, а уж Надю, не примыкающую ни к каким группировкам, в первую очередь... И в роно его любят, предлагают даже директорство в новой школе, но Аркаша говорит, что сроднился со своим коллективом.

Слава занимается с учениками карате; кто не может платить — ходят бесплатно. Это боевое искусство направлено на то, чтобы обезвредить противника любым способом, вплоть до убийства, теоретически, конечно, тогда как приемы айкидо призваны только обеспечивать надежную защиту от ударов. Когда-то на Окинаве учили бить с корпуса, современный же удар идет от бедра и пятки, чтобы рука не напрягалась. Главное — правильный замах, а не сила. На Аркашины приемы таси ведза Слава отвечает гьянку тзуки, но зато против Аркашиного сувари-вадзе с колен его любимое пуките в солнечное сплетение не проходит: Аркаша успевает перехватить его сихо паче захватом запястья.

Слава рассказывает ученикам, что первая астрономическая башня была устроена архиепископом Холмогорским Афанасием, а не греками, что первым солнечное затмение с воздушного шара наблюдал Менделеев под Калязином, а не француз Жюль Жансен, что Михайло Ломоносов, а не поляк Коперник первым догадался, что на Венере есть атмосфера, что советский комиссар Отто Шмидт выдвинул теорию возникновения планет из газопылевой среды, а уж о Юрии Гагарине и Валентине Терешковой Слава может говорить без устали, прихватывая время у «Аполлона-11», побывавшего на Луне.

Филипп преподает обществоведение и москвоведение. У этого плотного мускулистого юноши высокий тенор, в пылу полемики срывающийся на дискант. Он бесплатно массирует Аркашу и Славу. Перед Славой Филипп слегка заискивает. Слава видит Филиппа насквозь и говорит, что если к власти придут наконец правильные люди, то Филя немедленно образумится и забудет про свой европоцентризм, тогда как над другом Аркашей, которому слишком полюбилась позиция «над схваткой», придется поработать. Надю Слава и Филипп в грош не ставят, будь их воля, они бы выгнали ее из школы за ее высокомерие и малахольные выходки, но за Надиной спиной стоит Аркаша, которому это было бы по барабану, если б за его спиной не стояла Ася, а с Асей Аркаша предпочитает не спорить.

...Минуло сто лет, но чеховские персонажи опять в сборе, будто их, заснувших на столетие, разбудил принц Дезире, чмокнув губами застоявшийся воздух. Чеховские говоруны. Чеховские герои, как говорила Линда, точно воспроизводят «Лексикон общих мест» Флобера. Немирович гениально озвучивал Чехова, заставляя артистов во время монолога переносить с места на место вещи: это бессмысленное действо означало перенос смысла — подальше от произносимых слов. Беспокойное движение воздушных масс сдвигает с места бездушные предметы, и они буквально летают по воздуху, а герои остаются недвижимы. Тригорин и обе его актрисы зависли в безвоздушном пространстве, а револьвер движется по направлению к Треплеву, то пролетая чайкой над озером, то пристраиваясь к облаку, похожему на рояль. Люди, львы, орлы и куропатки — все неподвижны в лексиконе общих мест. Туркин все так же говорит «здравствуйте пожалуйста», Варя железным голосом диктует «вороне где-то Бог послал кусочек сыру», точно слова рыбьей костью застряли у нее в глотке. Герои застыли в форме произносимых реплик, а вещи перелетают из рук в руки — вишневые деревья, плетеные кресла, многоуважаемые шкапы, пока не исчезнут из поля действия слов. Потому что адрес дедушки Константина Макаровича неизвестен, Чехов унес его с собою в могилу, а кроме него некому позаботиться о людях, львах, орлах и куропатках, вращающихся вокруг колесницы Феба. Чем вострее вещь, тем неподвижнее орел или куропатка, привязанные к собственному клекоту за лапку, они не могут взлететь, воспарить, воспрянуть к жизни, дать надлежащий отпор слетающимся от четырех сторон горизонта грозным вещам и смыслам, все новым и новым, грозным в своей новизне, словами их уже не разгрести, и это верно почувствовал Чехов. У Толстого и Достоевского они еще сидели тихо, только колеса поезда стучали под беседу Мышкина с Рогожиным или сквозь сладкую дрему Анны за книгой. А теперь делятся с нами новостями, музыкой, гремят со всех сторон, и нет им ни дна ни покрышки...

Ася стоит спиной к просцениуму, жарит котлеты и тихо радуется, что ушла из школы, где столько пустого и мертвого приходилось навьючивать на хрупкие плечи детей, поскольку кто их учит?.. — многоуважаемые шкапы, страшные гвозди на заборе, вбитые в социальную нишу по шляпку, костопальные заводы, которых не стронуть с места, как ложе царя Одиссея. Аркаша как-то заметил: школа спасает детей от улицы, удерживает их от того, чтобы они не разнесли этот мир в клочья. Лучше бы разнесли. Сетка расписания удерживает маленьких бедолаг от правонарушений. Учебная программа предотвращает угрозу обществу, которую потенциально представляет собою каждый третий. Параграфы учебников помогают дотянуть детишек до осеннего или весеннего призыва... Если школа — благо, почему мы не умеем общаться друг с другом? Откуда эта чеховщина-чертовщина, что никто никого не понимает, мат в школьной курилке (официально отведенной в школе — и для школьников!), где дети только и имеют возможность отдышаться (с дымом в гортани) от программы жизни?.. Аркаша радостно соглашается: конечно, учителя в своем большинстве недоумки, держащиеся за школу из страха безработицы, — но именно они в силу общего страха перед будущим и удерживают детей от того, чтобы они не разнесли этот мир в клочья, следят за тем, чтобы они на уроках сидели кукушками в часах, а не парили в воздухе орлами и куропатками, и в награду за неподвижность отпускают их кукарекать в курилку. Наше будущее, накурившись до тошноты, чтобы перебить тошнотворный привкус уроков, матерится, плюет на пол, разбивает лампочки в подъездах... Современная школа — это мера пресечения, продолжает разглагольствовать Аркаша, хотя Феб уже столько раз перекувыркнулся вокруг Земли, что пора бы и о душе подумать... Но Ася его давно не слушает. Парки бабье лепетанье. Как только Надя выдерживает? Впрочем, скоро педагоги ее сожрут за то, что она не спит-не ест с коллективом, что может позволить себе прихватить к уроку кусок перемены, чего не может позволить себе ни Аркаша с его брусьями, ни Слава с его звездами, ни тем более Филя с его мировой историей микрорайона Котловка-Теплый Стан, и дети в это время сидят на удивление тихо, а потом еще минуты три ведут себя в курилке, как бы это выразиться, благонамеренно.

Обратившись спиной к коллективу, Ася жарит котлеты. Самое прекрасное в женщине, это ее спина, одобрительно замечает Слава. С той поры, как он впервые заметил это, Феб объехал Землю тысячи раз, и на каждом витке его колесницы Слава обращает благосклонное внимание на Асину спину... Правильно, подхватывает Филя, ум в женщине — это нонсенс, это неэротично, добрый Филя дует в дуду тоже на каждом витке колесницы... Это шпилька в адрес умной Нади. Линда, которая иногда появляется проездом из Хабаровска в Калитву со своими двумя детьми, тоже неэротична, хотя более эротична, чем Надя, потому что по крайней мере старается подлаживаться под трех болтунов, «патетическое трио» композитора Глинки... Впрочем, там, в Хабаровске, Линда совершенно обрусела. Слава даже заметил как-то, что куличи она печет лучше, чем его рязанская жена Ира, у которой тоже хватает ума показывать этой троице спину, когда приятели сходятся дома у Славы. Но, между прочим, неэротичная Надя им всем нужна как воздух. Если они переругаются из-за своих взглядов на будущее России, то все равно потом помирятся на почве ушедшей из-за стола Нади и ее (с сожалением признаваемой) неэротичности. Они будут говорить о ней, пока гусь Иван Иванович, то есть Филя, не уронит клюв в тарелку с недоеденными котлетами. О ней или о Линде, которая хоть и поддакивает друзьям, а все равно еврейка, нарочно печет куличи, чтобы понравиться русским, даже когда приезжает летом, после Пасхи. Еще Линду можно похвалить, что она, отвалившись от своего Флобера, сидит клушею с двумя детьми дома, тогда как у Славы — один ребенок, у Аркаши — тоже, у Нади ни одного, она не хочет заниматься своим прямым делом.

И Ася не хочет заниматься прямым делом, жутко устает от Ксени, от ее капризов и недетской проницательности... Например, Ася читает девочке «Каштанку» из зеленого многотомника папы Саши, а дочь обрывает ее на полуслове: «Зачем ты читаешь таким жалостным голосом?» Ася и правда слегка подвывала, чтобы растрогать Ксению. Опоздала она с гусем Иван Ивановичем. Это в три года Ксеню трогали умирающие гуси и потерявшиеся шавки, когда Ася еще не могла спихивать ее бабке, а теперь Ксеня просекла весь гусиный механизм: маме жалко Иван Ивановича, а родную дочь не жалко отправлять к бабке, отрывать от любимой подружки, как Ксеня ни умоляет маму хоть на Новый год оставить ее с Катей, та железной рукой сажает ее в автобус, чтобы не путалась в праздники под ногами. Так что Ксене гуся ни капли не жалко, как ни завывает мамочка про его клюв и распростертые крылья, ей жалко себя, хоть бабка перед ней и вытанцовывает, как Каштанка на манеже.

Разговор завязался... Слава проводит по тарелке с котлетами и пюре границу между РСФСР и республиками Закавказья. В каком месте Россия граничит с Чечней, спрашивает Филя. Слава показывает на тарелке: здесь проходит граница Ичкерии с Россией, здесь (передвигает кружок огурца) — с Дагестаном, здесь (разрезает надвое котлету) — с Грузией, здесь (вилкой в пюре) — с Осетией, здесь (показывает на другую половину котлеты) — с Кабардино-Балкарией. Все это кавказское подбрюшье (ножом) — отсечь. Вместе с котлетой, ужасается Аркаша. Вместе с котлетой, расщедрился Слава. Нет, это дело надо перекурить, пьяно волнуется Филипп. Перекуривают у мусоропровода. Уборщица Вера сколько раз говорила Асе: «Какие же это учителя, окурки бросают на пол!» Что делать, не уважают труд уборщиц, да и плакатик этот давно исчез из обихода вместе с вишневым садом. Феб вырулил за горизонт, разговор продолжается на новом витке и заходит о Сталине... Сталин не берег силы народа и всю его мощь растратил на стройки века — Беломорканал, Кузбасс и Магнитку, переживает Филипп. Великие государства иначе и не строились, возражает Слава. Хеопс и его сын Хефрен возводили города мертвых. Император Поднебесной Шихуанди в голой степи построил Великую стену, Ян Гуан — Великий канал... А маркизу де Кюстину стало неуютно в России после того, как он увидел Зимний дворец и узнал, сколько человеческих жизней он стоил, восклицает Филипп. Тогда как на строительстве Версаля обогатилось много французских рабочих. Врет твой гомосексуалист Кюстин. Его русофобия подпитывается наступательным гомоэротизмом: не получилось выдать свою задницу замуж — страна виновата, с презрением отвечает Слава. И никто из русских писателей не дал этому эротоману достойный отпор. Лабрюйер оставил описание жизни крестьян и рабочих во времена строительства Версаля — почитай, страшно делается! Кому страшно, спрашивает Аркаша. Славе нашему страшно, покачивается на своем табурете Филя. Мне не страшно, и не думает скрывать Слава. Страшно бывает слабонервным. Тебе не страшно думать о человеческих жертвах, уточняет Филипп. О том, что вся земля до коры пропитана слезами несчастных рабов, как говорил Достоевский? Да, а как быть со слезинкой ребенка, повернувшись к Славе всем телом, спохватывается Аркаша. Не переводи стрелки на литературу, шутливо грозит ему пальцем Слава. Мы говорим о реальных великих стройках, в смету которых заранее закладываются жертвы, как в план воинских операций. Романовы безнадежно затянули с реформами в отсталой полуфеодальной стране и в итоге получили социальный взрыв. А Кюстин — это литература. Он был предателем интересов своего класса, но только предавал его почему-то не у себя в цветущей Франции, а у нас в России. Достойный наследник Макиавелли, ничего не скажешь...

«Макиавелли тут как раз и ни при чем, — подала голос Надя. — Когда ему, обреченному на полуголодное существование, предложили служить французской монархии, он ответил: «Предпочитаю умереть от голода во Флоренции, чем от несварения желудка в Фонтенбло». — «Вот, — недоуменно развел руками Аркаша, — вот пример очередного пересмотра истории в партийную пользу. Мы-то думали, дело ограничится декабристами, а оно шагнуло за пределы родины в далекую Италию. Помните, нас учили, что макиавеллизм — явление в высшей степени отрицательное, а Надя хочет сказать...» — «Это вопрос времени, — видя, что Надя умолкла и отвернулась, начинает объяснять Слава. — Время актуализирует исторические фигуры». — «Понятно, — глубокомысленно кивает Аркаша. — История всегда является заложницей современной эпохи. В истории первой русской революции лейтенант Шмидт — героическая личность. Историки носились с ним, как папа Карло с поленом: тут тюкнут топориком, там пройдутся рубанком, но попутно с него снимут кое-какие фактики, например, что наш лейтенант был офицером так себе, без царя и твердых знаний в голове, мечтал о громкой славе, на славный крейсер «Очаков» попал по протекции родного дяди. Революция Шмидту была по барабану, хотелось прогреметь на всю Россию. Но большевикам понадобился герой — и тогда явилась поэма Пастернака, запечатлевшая его буревестником... А потом произошла новая революция, новая пересортировка документов в архиве, и выяснилось, что Шмидт вообще был психически нездоров, Ленин и Троцкий — психически нездоровы, Дзержинский вообще больной человек... Спрашивается, что делать?.. Как что делать? Вызывать грузовики с тросами, валить чугунную куклу с постамента... Но тут выясняется, что памятник пустил корни в Лубянскую площадь, и они сплелись с силовыми кабелями под постаментом... Значит, надо ставить его обратно, партия поклонников поверженных репутаций снова сортирует документы и выясняет, что Феликс, сидя в тюрьме, каждый день выносил на своем горбу в тюремный дворик на прогулку умирающего товарища, отчего прежде времени надорвал сердце, и что он, как самый рядовой чекист, не имел чайной заварки и пил крутой кипяток... И все, глядишь — суд сердобольных присяжных выносит оправдательный вердикт». — «Так что, это нормально, что историю все время переписывают?» — не унимается Филя. — «А что тут такого, — с интересом выслушав Аркашу, откликается Слава. — Астрономию тоже переписывают... Скиапарелли утверждал в прошлом веке, что Меркурий, как Луна и Земля, всегда повернут к Солнцу одной стороной, а потом выяснили, что это не так. Галилей убеждал, что Млечный Путь — это скопище далеких звезд, а потом догадались, что в этот звездный остров входит наше светило». — «Но зато открытие Коперника, что Земля вращается вокруг Солнца, никто не опровергал, — подхватывает Аркаша, — тогда как исторические фигуры то заходят за тучку, то снова сияют... Нет-нет, тут имеют место всякие партийные фокусы». — «У власти сейчас ваша партия», — напоминает Слава. «На поверхности — наша, по сути — ваша», — резюмирует Филипп. «Ничего подобного. Наша партия ваших реформ не затевала». — «А ты что скажешь, Надя?» — поворачивается к Наде Аркаша. «Мой брат путешествовал к Северному полюсу, — вдруг громким голосом говорит Надя. — Недавно он написал мне из Анадыря, что там нет никакого времени, а есть одни льды. За этим столом меридианы здорово растянуты, поэтому здесь, как во всяком теплом месте, заводится история, а там ничего этого нет... Одни льды. Настанет потепление, они все стронутся с места и поползут на нас, как это уже однажды случилось...»

После ее слов возникает неловкое молчание. Аркаша делает встревоженное лицо и показывает глазами Асе, чтобы она увела Надю из-за стола, раз уж та заговорила о погибшем брате и северных льдах.

Они уходят в Ксенину комнату. Ася знает, что противоборствующие на кухне партии помирятся сейчас на почве нарастающего безумия Нади и вновь заговорят о том, может ли такой человек работать в школе. Аркаша будет высказываться в защиту Нади, что педагог она превосходный, а потом говорить, что Надя не дает детям тот минимум, который спросят с них при поступлении в вуз. Аркаше лишь бы поддержать компанию. Надя для него что-то вроде пищевой добавки, которую однажды Асе, отчаянно искавшей работу, попытался впарить муж подруги, к которой она обратилась за помощью. Сейчас каждый норовит использовать другого. Опять же, когда Ксеня заболела желтухой и Ася позвонила другой своей подруге, вылечившей это заболевание с помощью какого-то хитрого народного рецепта, подруга тут же попросила устроить ей встречу с Сережей Батагановым, чтобы решить свой квартирный вопрос. Срочно встречу — до рецепта. Рецепт будет выдан по результату встречи. Сказано было вроде в шутку, но совершенно серьезно. Или отправляй своего больного ребенка на Соколиную Гору, или подавай Батаганова. Надо ковать железо, пока горячо, пока ребенок мечется в горячке, такое и Антону Павловичу не приснилось бы с его дряхлой слабосильной кобылкой и далеким пламенем в костопальном заводе... Жаловался в письме к Григоровичу, что видит себя у осенней реки, чувствует, что должен пересечь глубокую ледяную воду времени. Впрочем, время бывает и огненным, как верно подметили китайцы, соорудившие огненные часы — редкий механизм: на веревочных жгутах, которых касается тлеющая палочка, висят каменные гирьки, когда перегорает очередной жгут — гирька со звоном падает в металлический поднос. Когда веревки перегорят все до единой, времени уже не будет, как написано в одном из снов Оли Бедоевой: «...все сгорит в огне зеленом, в тонком пламени весеннем», все исчезнет с металлическим звоном, в котором будут задействованы и хронометры, и народные рецепты от желтухи, и страшная луна, — вся чеховская лавка колониальных товаров со скопившейся в ней цивилизацией, осаждаемая пламенем со всех сторон, уйдет с лица земли, исчезнет и само лицо с любимой природой, ласково кивающей автобусу, скачущему по ухабам с приникшими к окошкам неполноправными, как ангелы, представителями рода человеческого, и вдруг остановившемуся между Рузаевкой и Цыганками, когда водитель почувствует сердечную спазму: тогда в тишине природа тревожно зазвенит хрустальными часами, зажжужит пчелой, перелетающей с цветка на цветок.

Ася не умеет заботиться о больной Наде. Линда умела. Когда Надя вдруг ни с того ни с сего переставала со всеми разговаривать и ложилась ничком на кровать, лицом в подушку, Линда ухаживала за ней, укутывала одеялом, гладила по бесчувственной руке, говорила: ты переутомилась... Линда и теперь не теряет надежды, что ей рано или поздно придется заботиться о Наде, хотя из той ничего такого и не вышло... А из кого вышло? Линда и детей воспитывает на Надином примере, рассказывает, как летом Надя собирала деревенским бабушкам вишни и смороду, переходя из сада в сад. В июле ее можно было видеть на высоких стремянках в ветвях, в синем сарафане. Линда думала, что Надя собирает бабкам ягоды по доброте сердечной, а ей просто хотелось побыть одной, ей нравилось прятаться среди ветвей от родных, от подруг... Вишня, смородина, крыжовник, никак не могла остановиться, особенно после смерти брата Германа, тут ей и чужих садов сделалось мало, уходила в лес за черникой, таскала и таскала из лесу полные корзины в синем сарафане, а бабули варили варенье и всю зиму поминали Надю добрым словом... Линда рассказывает своим детям про вишневые деревья, в которых пряталась от всех Надя, и как она в детстве хоронила выпавших из гнезда птенцов в ямках, устланных листьями и цветами, чтобы птенчикам было красиво. Могилы птах разбросаны вокруг монастыря: Надя с Асей нарочно относили трупики к папы-Сашиным олигофренам и даунам, вместе и хоронили... Леня-педант копал такие ровные ямки, что загляденье. Он тоже теперь покоится на монастырском кладбище среди птенцов рядом с папой Сашей. Так и лежат все вперемешку: птицы — люди, птицы — люди...

Но Надю бессмысленно теперь спрашивать про высокие деревья в саду или птенцов, по отношению к прошлому она обнаруживает полную безучастность... Когда-то, девочкой, взахлеб рассказывала Асе о Волге, о бабушкиных куртинах и клумбах, о плавучих островах и подводных реках, о ветрах и подледном лове, о человеке с уставшими глазами, и обе они собирались сбежать из дома — Надя к бабушке, Ася к папе... Теперь ничего не помнит. Названия пароходов? Не помню. Какие были затоны? Не помню. Не в ладах с богиней Клио. Макиавелли хоть сейчас процитирует, а маршрут от Москвы до Нижнего — не помню. В каком году организовали пароходство «Кавказ и Меркурий»? Не помню. Что-то произошло с феноменальной памятью. Когда России предложили присоединиться к Флорентийской унии? Когда произошло восстание чомпи? Не помню, не помню, цифры ускользают из памяти. Когда флотилия Наполеона уплыла с Эльбы и когда высадилась в порту Жуан? Не помню. Лучше бы продолжала учиться лингвистике, может, тогда Клио не сыграла бы с ней злой шутки. Преподаватель-семиолог в ней души не чаял и говорил, что у Нади выдающиеся способности.

«Ты что-то хотела мне сказать?» — удивленная тем, что Ася увела ее в другую комнату, спросила Надя. Ася собиралась ее успокоить, но раздражение пересилило. «Ты-то зачем выслушиваешь этот бред, — набросилась она на Надю. — Ладно я — я вынуждена принимать гостей. Тебе зачем это словоблудие? Нил давно понял цену этим ребяткам, даже с Аркашей общаться перестал. Мало тебе клинической шизофрении в школе? Не пойму я тебя, Надя!..»

Надя некоторое время смотрела на нее пустыми глазами. Слышит ли она меня, промелькнуло в голове у Аси. Она и вправду сумасшедшая или притворяется? Тут Надя заговорила хорошо поставленным голосом, как на уроке: «Между людьми не существует такой удобной и тесной связи, как между пирамидоном и головной болью. Мои ученики тоже частенько несут чушь, но я прислушиваюсь не к тому, что они говорят, а к тому, что в них. Что говорит ими. Какая ситуация на самом деле движет их речь. Быстро ты забыла уроки Владимира Максимовича... Я не писатель, чтобы патетизировать типическое, да и в наше время не стоит этим заниматься. На нынешнюю боль нет другого пирамидона, как личный контакт с людьми, какую бы форму он ни принимал. Зря ты ушла из школы. Я понимаю, на Новодевичьем кладбище тихо, пошлость дождем ушла в землю, и культура как-никак чирикает твоим голоском... А кто будет учить детей? Взрослым им уже поздно будет рассказывать про Зеркальный зал в Версале или собрание тканей Сигизмунда Августа в Вавельском замке. А сейчас, пока Слава показывает границы нашей родины на картофельном пюре с котлетами, простые учителя нужны больше, чем экскурсоводы. Пока детки слушают мои байки, они еще не пропали для культуры, в том числе и для твоего смиренного кладбища». — «В каком году войско Карла Восьмого перешло через Альпы?..» — с невольной иронией в голосе поинтересовалась Ася.

В знаменитой картине французского режиссера Аньеса Варды «Клео от пяти до семи» рассказывается о женщине, которая вдруг узнала, что неизлечимо больна. Зритель оказывается свидетелем ее поступков и передвижений по улицам города в течение первых двух часов после того, как она услышала диагноз, ему интересно поведение Клео. Минута экранного времени равна минуте времени реального. Режиссер показывает маршрут Клео, который — согласно контракту — и его собственность тоже. Камера скользит по асфальту, вывеске бистро, телефонной кабине, Вандомской колонне. Все, что попадает в поле зрения Клео, озарено предчувствием смерти. Неорганизованный кадр, в котором мелькает полголовы, покачивание, переброска камеры или оптики создают впечатление репортажа, ведущегося с места события. Именно благодаря этой маленькой хитрости зритель начинает сопереживать Клео, вместе с тем сохраняя для себя самое драгоценное — принцип невмешательства.

Репортаж — новость одной строкой, хотя она может укладываться в несколько видеорулонов. События плавно текут на волне аналоговой или магнитной пленки — пройдя через монтаж, они отчасти утрачивают реальность, потому что уже диагностируются как прошлое, в которое невозможно вмешаться. Можно только смотреть: две женщины и пятеро мужчин в скафандрах идут гуськом к стоящей поодаль громаде, очертаниями похожей на жертвенную пирамиду ацтеков. Великолепная семерка!.. Закованные в космические латы рыцари неба; те, что пониже, — женщины. Одна из них учительница географии, командированная в космос, чтобы провести на орбите школьный телеурок. Американцы совсем не знают географии, в их школьных программах такого предмета нет. Они проходят мимо камеры, фиксирующей кадр. Дальше камеру с ее электрополями и блицами не пустят. Но благодаря своей дальнозоркой оптике она некоторое время старается ступать нога в ногу с космонавтами, потом начинает отставать, силится заглянуть в чрево космического корабля, в котором они уже скрылись... Теперь она в течение часа, пока космонавты устраиваются в кабине, снимает неподвижный корабль, ожидая момента, когда под ним начнет вскипать реактивное топливо... Началось! В окружающем ракету воздухе образуются разрывы, ракета по прямой уходит в неподвижное синее небо, унося за собой струю плотного огня... И когда между ракетой и линией горизонта образуется едва заметный угол, камера — в этот момент ей передается человеческое — вздрагивает: вспышка!.. Еще одна кипящая пламенем вспышка!.. Колокол огня в тысячные доли секунды обливает контуры исчезающего в нем корабля, и из него падают обломки...

Теперь мы знаем: Клео обречена. В свете будущей вспышки на фоне неподвижного синего неба все предшествующие ей кадры окрашиваются фатальным светом, оператор снимает замедленное шествие космонавтов, одетых в саркофаги, прощальные улыбки, озаренные сверхъестественным предчувствием своей судьбы, одинаковый плавный взмах рук, исчезновение в чреве корабля, прозрачный мост между небом и землей, который вдруг медленно провисает и рушится в бескрайнюю воздушную могилу, как комета Галлея, явившаяся в этом же году на тридцатое по счету свидание с человечеством, сгусток замерзшего газа и космической пыли. Комета — плохая примета, стоит ей появиться в небе, как летописцы бросаются очинивать перья впрок, стоит ей появиться, как жди землетрясений, падения метеоритов, нашествия половцев, междоусобиц, династических переворотов, моровых поветрий... В том году, когда семеро космонавтов исчезли в воздухе, как будто их не было, комета Галлея впервые попала в поле зрения камеры, которая ее уже никогда не выпустит; комета теперь вечно будет с нами, упакованная в видеорулоны, вплоть до Страшного суда.

...Что предвещала комета Галлея, какие еще события покачивались на волне кинопленки, отслеживающей маршрут Клео, с каждым шагом которой болезнь все больше расползалась по лимфатическим узлам, тканям и органам? Какие бы ни случились катаклизмы, мы вынуждены сохранять принцип невмешательства. В пленку невозможно задним числом вживить реакторную установку с усовершенствованной системой защиты, чтобы сделать ее нечувствительной к отдельным поломкам оборудования на 4-м энергоблоке. Дозиметристы делают замер уровня радиации, он маленький, ну просто смешной. Маленькие фигурки на крыше энергоблока в марлевых повязках (респираторы-«лепестки» появятся позже) и подбитых свинцом фартуках сбрасывают на землю никому не мешающие куски радиоактивного графита. Но человека человек послал к анчару властным взглядом... Камера может приблизиться к человеку вплотную, заглянуть через его плечо, но не может проследить, как пожарные спускаются с крыши в воздушную могилу, которая с каждым шагом разверзается под их ногами — как рак в легких Клео. Чтобы потушить пожар, в реактор с вертолетов мешками сбрасывают «Защиту Лужина», «Котлован» и массивного «Доктора Живаго». Выбрасываемые при сгорании топлива газы создали вокруг Земли особый парниковый эффект, поэтому в стране вышел приказ, основанный, вероятно, на омонимическом казусе: сносить частные теплицы. В Волгоградской области, развязавшей вторую Сталинградскую битву с теплицами, исчезли помидоры, но парниковый эффект остался, вот почему советские локаторы не смогли запеленговать самолет предприимчивого Матиаса Руста... То здесь, то там люди, несмотря на подкрадывающиеся к городам танки, стали выходить на площадь с требованием изменить маршрут Клео. Каменные истуканы в кепках с протянутой в будущее рукой сорвались со своих насестов, в одночасье разобрали Берлинскую стену, и из ее проломов хлынули мотоциклисты в блестящих шлемах, панки, разрисованные, как индейские вожди, металлисты в железных веригах, крепко сбитые люберы, разноцветные хиппи, синюшная лимита и наркоманы...

В студии, где записывается клип с участием Клео, музыкальный кусок накладывался на ее маршрут, солнце в который раз подымалось с запада, птицы махали крылом, река текла вспять, все это делалось для того, чтобы Клео наконец смогла изменить свой маршрут. Образовывались все новые и новые государства, а из проломов государственных границ хлынули беженцы...

...Мимо них туда-сюда мчались поезда. Пассажиры, ехавшие на черноморские курорты, с изумлением смотрели из окон на раскинувшийся на вокзалах огромный табор. Беженцы недалеко убежали от своих привычек: по ночам они стелили одеяла и укладывались на них тесными рядами, по команде переворачиваясь на другой бок. Подушки белели наволочками. Страшные сны стояли над перроном, пассажиры пролетающих мимо поездов видели их по телевизору: дымящиеся развалины, обгоревшие трупы, раненые, сироты, не успеешь глазом моргнуть, как все это стало прошлым, уплыло за край оконной рамы. Вокзалы ночью были похожи на озаренные луной поля сражений, с которых полководцы вечор сбежали, бросив свои армии на произвол судьбы, прихватив огромные клетчатые сумки... Просторные сумки забиты детскими комбинезонами и косметикой, нефтеперерабатывающими комбинатами и никелевыми заводами, ракетными установками и алмазными приисками; по сю сторону товар имеет одну цену, а по ту — совсем другую, на этой разнице цен сколачиваются состояния. Треть населения оказалась за поспешно проведенной чертой, неуловимой, таинственной чертой, которая ползет по земле, как змея, как лесной пожар, что привычно гасят встречным огнем — разбрасываемыми с вертолетов огромными тиражами «Лолиты» и «Детей Арбата»: здесь прошелся загадки таинственный ноготь... События берут штурмом пленку, не успевает оператор выключить камеру, как они уже становятся прошлым, по ленте, бегущей вниз, как эскалатор, жизнь пытается выбраться наверх. Только с помощью искусного монтажа можно эвакуировать это ужасное прошлое в эфир, ему там самое место, на земле буквально негде ногу поставить, каждую пядь застолбили ларечники, киллеры, рокеры, шахтеры, безработные... А в эфире на серебряном облаке проплывает Санта-Барбара, волшебный город, где находится место труждающимся и обремененным, больным и сирым, старикам, женщинам, детям и даже темнокожему Нельсону Манделе, которого выпустили из застенков апартеида и вместе с ним отпустили цены и сократили затраты на армию...

Зима 92-го года выдалась снежной. Белым снегом засыпало фальшивые авизо, чемоданы с компроматом, офисы с компьютерами, русские батальоны из Пскова и Рязани, переброшенные в Таджикистан, Абхазию и Приднестровье. Открылись сэконд-хэнды, повсюду городились стены, позже их разобрала весна, которая в 92-м году выдалась необыкновенно теплой, и из проломов растаявших стен хлынули нищие...

...Что было в них удивительно, они никак не хотели становиться прошлым, в отличие, например, от прошлогоднего путча. Нищие продемонстрировали миру небывалую способность обживать настоящее. Двор Чудес захватил все важнейшие стратегические объекты: дороги, подземные переходы, станции метро, подходы к магазинам, бомбоубежища, канализационные люки, и вот с этим явлением ничего не могли поделать средства массовой идентификации, потому что большинство населения идентифицировало себя с хорошо организованной могучей партией нищих. Чем чаще в газетах писали, что попрошайки страшно наживаются на нашем бедном народе, тем больше монет народ бросал в подставленные шапки с иконками... Народ мог дрогнуть, когда телевизор показывал заказные убийства и бомбардировку Белого дома, но от нищих своих он не отступился... Не обмануть вам нас, липовые головы!.. Мы твердо знаем, что когда умрем и Михаил-Архангел, хранитель неизреченных, предстанет перед нами со сверкающим, как правда, мечом и книги совестные разогнутся, тогда изо всех уголков необъятного рая, из Млечного Пути и Крабовидной туманности, с Магеллановых колец и Волос Вероники, из звездной пыли и из разломов межгалактических пустот на наш отчаянный крик о помощи хлынут скрюченные старушки и безногие воины, горбатые и увечные, блаженные, незрячие, старые усталые матери, умершие от разрыва сердца отцы, замученные в кавказских зинданах русские ополченцы, когда-то носимые по вагонам младенцы и принесут в руках то, что уже нам однажды помогло, выручило в трудную годину: жмых, отруби, солод, мельничная пыль, рисовая лузга, кукурузные ростки, лебеда, сосновая кора, колбаса из конины, студень из бараньих кишок с гвоздичным маслом, холодец из телячьих шкур, кисель из водорослей и, конечно, схороненная в музее блокады и обороны, как золотой эталон, высохшая от времени, но все еще съедобная, отрезанная с горбушки блокадная пайка в 125 граммов, вошедшая в ядро народной жизни, в само сердце народной памяти, мерцающая в ее глубине, как нетленные мощи, — и они купят нам вход в Царство Небесное, иде же несть болезнь, печаль и воздыхание, но жизнь бесконечная... Народ — и бедный, и богатый — знал, что если он бросит своих нищих на произвол судьбы, перестанет верить в их деревянные ноги, скрипучие протезы, гноящиеся раны, гвоздиные язвы, камуфляжную форму с подвернутым рукавом и штаниной, не протянет им свою добрую руку, то ему самое место не на земле, а в усыпальнице фараонов, древних как мир пирамидах ГКО и «Хопер-Инвест», которые он воздвиг своим рабским трудом, и в захватанном руками сэконд-хэнде...

Ни искажающая оптика, ни дрожащее изображение, ни резкие ракурсы не смогут убедить зрителя, что речь идет о настоящем, тем более — о будущем. Хотя понятно: время не пощадит Клео. На последних витках кассеты ее ждет вспышка, из-под которой посыпятся обломки. Но пока она идет маршрутом, размноженным в копиях, изученным до травинки, не может отступить от него ни на полшага, потому что ее конвоирует по бокам вполне состоявшееся прошлое... Кстати, механизм сохранения того или иного объекта Временем еще не слишком хорошо изучен. В Помпеях, например, под крышей портика археологи нашли скелет голубки, высиживавшей птенцов в гнезде два тысячелетия тому назад. Маленький скелет сохранился лучше, чем храм Юпитера в древнем Риме, Вавельские головы в польском замке или погасшая звезда в Крабовидной туманности.

11

ВРЕМЯ И ГОРОД. Когда полностью реабилитировали Николая Ивановича Бухарина, Анатолия неудержимо потянуло на улицу, к людям. Казалось бы, что общего между ним и бывшим участником показательного процесса, ведь Николай Иванович в своем завещании, опубликованном в «Огоньке», не отказал в его пользу ни шиша, но курс реабилитации, который, начиная с 56-го года, в зависимости от магистрального курса то возрастал, то падал, оказался настолько твердым, что мертвецы 37-го и 38-го года крепкой хваткой вцепились в живых, и участники показательных процессов повалили из своих могил, влекомые ветром перемен. С бутербродами в сумке Анатолий садился в электричку и ехал в Москву получать то, что ему причиталось по завещанию Бухарина.

То здесь, то там разворачивались митинги, и крохотный пятачок земли в Лужниках или возле памятника Юрию Долгорукому должен был заполниться штатной фигурой пенсионера Анатолия Лузгина в разношенных башмаках, с потертым ремешком фотоаппарата через плечо. Стояние на площадях, имевшее место почти во всех городах и весях, установило между людьми такое же равенство, как осень меж деревьев; с человека легкой осенней листвой слетал возраст, образование, рабочий стаж, заслуги и регалии, и даже ораторы, пользуясь импровизированной трибуной, не возмущали этого равенства. Они трогательно, по-человечески зависели от каждого в толпе, в том числе и от Анатолия. Нигде он не был нужен, из родной деревни его выкатили волны водохранилища, из родной семьи презрение жены вытеснило в крохотную конурку, в родном коллективе справляли дружеские пирушки без него, но здесь — здесь он нужен, сюда его зазывают голоса со знакомыми интонациями, как на ярмарку в Мологе, они любят его, хотят его, полагаются на него как на разумного человека, спрашивают даже его совета.

Этот пятачок на асфальте, на бордюре или утоптанной лужайке сделался личным местом Анатолия, а соседи по пятачку — его мимолетными друзьями. Ничего не зная об Анатолии, они верили, что его журналистский блокнот, в который он заносит речи людей, и в самом деле имеет какую-то ценность. Стены домов еще не покинули красные с белыми буквами полотнища, но алое мало-помалу разбавлялось цветом морской волны и зеленой весны, как будто марены растительного происхождения из кошенили уже не доставало, а техника пастели неуклонно развивалась, и уже не находилось подходящего дьявола, которого в средние века догадливые торговцы мареной, чтобы дискредитировать конкурирующую лазурь, изображали голубым... Голубой дьявол родился в результате торговой войны, развязанной мареной против лазури. Погода благоприятствовала демократам, а коммунисты проводили свои митинги под зонтами. Анатолий присутствовал и на их митингах, вооружась старым черным зонтом, потому что ему было жалко людей, к которым даже облака были настроены оппозиционно, но они ему нравились меньше.

Повсюду говорили правду. И на Красной площади, и на спуске к Москве-реке, и перед Лужниками, и у памятника Маяковскому, от правды кружилась голова, тогда как от бывшей неправды она не кружилась. Старики со своей бывшей неправдой старились на митингах, бледнели, хватались за сердце, убывали на «скорой помощи», погребались в Кремлевской стене. Не столько правда боролась с кривдой, сколько молодые со стариками, заевшими их молодость, так что она в конце концов стала не совсем молодой, но все же моложе стариков... Опыты с дрозофилами и крысами, проводимые в Италии, показали, что недостаток пищи и изменение температурного режима кодируют белок, сходный с инсулиновым рецептором человека, что увеличивает продолжительность их жизни, так что новая оттепель оказалась весьма кстати и недостаток пищи тоже. Все это поведал Анатолию старый генетик, сосед по скамейке на Пушкинской площади, и он занес это в свой неизменный блокнот. Речь шла, как всегда, о теле, о запасном пути природы на случай потепления из-за озоновых дыр, о застрявшей в Москве оттепели; о теле же шла речь на Манежной, где требовали выноса тела... Очкастая бухгалтерша, с которой Анатолий на демократическом митинге нес плакат «Борис-ты-прав!», объяснила ему, что бой за тело Патрокла разыгрался вследствие роста цен на фоне не приносящей прибыли продукции и доведенного до ручки сельского хозяйства, и эту версию Анатолий занес в свой блокнот. Но когда на следующий день он вместе с пожилой учительницей на Красной площади держал плакат «Мы хотим жить в СССР», она поведала Анатолию, что все происходящее сводится к следующему: пока внимание общества привлечено к крысам с их закодированным белком, в тайной лаборатории под названием ГКИ составляется расписание поездов, уносящих наши заводы, фабрики, пашни, леса и полезные ископаемые на запад, тогда как навстречу нашим поездам мчатся составы с радиоактивными отходами для малообеспеченных слоев населения Крайнего Севера и Камчатки.

И все было правдой: и про крыс, и про сельское хозяйство, и про отходы. Поезда летят со скоростью выпущенной из лука стрелы с запада на восток, с востока на запад, туда едет военное оборудование и научные лаборатории с мозгом нации и румяные дети учиться в заграничных колледжах, а оттуда некто с гитарой, выкрашенный лазурной краской в целях дискриминации морской волны, и куриные ноги во льду, — обещанное нетленное бессмертие, причитающееся нам по завещанию Николая Ивановича, — на своих, собственных и мокрых, у Анатолия скоро не станет сил стоять на заветном пятачке в Лужниках.

Каждый раз, возвращаясь из очередного путешествия по митингам, Анатолий с нежностью вспоминал о своих пятачках на Горбатом мосту или в Лужниках. Его оттуда не выкорчевать, как памятник железному Феликсу, сделанный как монолит с проходящими под ним силовыми кабелями... Днем Анатолий пристраивался к очередям за маслом или сгущенкой и завязывал разговор с пенсионерами, роль которых в эти дни необычайно возросла: старики добывали продукты питания, пока их дети сидели на работе. Они вдруг ощутили в себе необыкновенный запас сил. Обновилась яко орля юность седин, будто итальянские опыты с кодированием белка дошли и до наших палестин... Старики мигом смекнули, что пришло их время, и, оторвавшись от домино и итальянского комиссара Каттани, развили бешеную деятельность. Поняли пенсионеры, что умирать нельзя, иначе семья останется без гречки. В разношенных кедах с рюкзаками за спиной они переходили из очереди в очередь.

Какое отношение имели к нему все эти мероприятия? Надеялся ли Анатолий, что подешевеет банное мыло или его родная деревня градом Китежем всплывет на поверхность?.. Он и во сне продолжал протестовать, разоблачать, советовать, усталые ноги не знали покоя — одинокий и растерянный стоял на брусчатке Красной площади, ожидая то ли появления бояр на Красном крыльце, то ли толпы, спущенной сверху хитрым приказом самозванца... Во сне из-за Василия Блаженного вспучивалась толпа, и с Москвы-реки навстречу ей неслась другая толпа. Толпы сходились стенка на стенку, посередине Анатолий растерянно вертел головой. Одна толпа несла транспарант: «Нетленная любовь Владимира Маяковского — Лиля Брик», другая наскакивала на первую с алым полотнищем: «Настоящая любовь Владимира Маяковского — Татьяна Яковлева». По праву сторону железный тын, по леву огненная река, тут — убьешься, там — сгоришь... Анатолий, сплющенный толпами, должен был выступить в роли третейского судьи... И сверху, с колокольни Ивана Великого кто-то орал в мегафон: «Ты должен сделать свой выбор! Ты должен сделать свой выбор!» Маяковский давно лежит на Новодевичьем кладбище неподалеку от могилы Чехова, в символическом саду, как говаривал Новалис, по которому Надина подруга Ася водит группы, и потому нем, как мексиканка Ирена. И Анатолий остается в неведении, в каком ухе звенело, в правом или левом.

Халтурщик не может быть художником, но художник вправе подхалтуривать ради хлеба насущного, особенно когда синекура сама плывет в руки. С работодателем нечего церемониться: он профан и пошляк, догадливый служитель мамоны, не терпящий отклонений от общих мест, но что в нем замечательно — это знание психологии потребителя. К некоторым, наиболее маститым, работодатели обращаются на «вы», и тогда фотограф не раб, не пленник собственного желудка, а почти человек, примкнувший к сильному меньшинству. Впрочем, этим фотографы промышляли и прежде — кто в «Промышленном вестнике», кто в «Огоньке», кто в скромной заводской газете, но тогда им не платили бешеных денег, а теперь платят бешеные, точно продаешь собственную страну, потребитель — вся страна, включая огромную часть населения, находящуюся за чертой оседлости денег на банковских счетах, которая не может примкнуть к сладкой парочке производитель-потребитель... Да, тайна воздействия света до сих пор не разгадана, мы не привыкли учитывать тепловое излучение предметов, а здесь температура влияет на общую экспозицию, но это абсолютно нечем замерить. Объекты излучают такое тепло, что, кажется, внутренний жар продукта сжигает его изнутри, он напичкан пестицидами и гормонами и хочет поскорее продаться, чтобы не сгореть синим пламенем... Халтура к его услугам. Все торопятся, бегут со всех ног, чтобы опередить бесперебойно работающие внутренние органы, которые тоже можно продать, чтобы купить акции с процентами, растущими, как ногти у покойника.

Кариес огнем проносится по зубам, Нил делает картинку: малютка-зуб с соской, но один больной корень уже перебинтован, и вот он ковыляет, опираясь на костыль, по дорожке из трехслойной пасты, которую выдавливают из тюбика гномы с улыбками кинозвезд. Здесь должны сработать, с одной стороны соска и костыль и трехцветные колпачки гномов-санкюлотов, припавших к разноцветной кишке, — с другой. Психологический расчет. Суповой набор. Боттичеллевская Венера свергает с себя раковину с амурами и зефирами и облачается в костюм, который можно приобрести в салоне «Афродита». Сандро ныне вообще ходкий товар, личико Симонетты Веспуччи с задумчивой невинностью и облаком волос олицетворяет всеобщую мечту об омолаживающем креме и уничтожении перхоти. Любая пестрая картинка, изготовленная с помощью кнопки «ножницы» на стандартной панели компьютера — особо ходовой кнопки, мечты гоголевской Агафьи Тихоновны, комплектующей по своему вкусу идеального жениха.

Заказчик, как правило, говорит: сделай нам то, чего у других нет, но чтобы было видно, что это мы. А кто вы есть? По документам ничего не понять. Есть разрешение на полиграфические услуги и на подметание улиц, на производство сахара и на подводное снаряжение, на закупку у французов автомобилей и у чехов богемского хрусталя... Так автомобили или сахар? Или дворники в дореволюционных фартуках? Или водолаз, залегший на дно? Можно дать картинку пирожного, но такого наполеонистого, чтобы само лезло в рот. Можно Симонетту Веспуччи посадить в «рено», так чтобы от ее коленей цвета раковины мужчины немели. Все могут ножницы. Они срежут с неба Сириус и достанут из-под земли алмазы, извлекут из груди сердце и из подсознания лучшие мечты человечества, выпуклые — как мышцы Ивана Поддубного, яркие — как мордовский сарафан, соблазнительные — как Леда и лебедь, опрокинувшийся на серебряное блюдо в боярских палатах, — здесь русский дух, здесь Русью пахнет...

Работодателю важно попасть в мэрию на выставку «лучшие фирмы года», на которую Нил тоже вхож со своими вездесущими ножницами благодаря бывшему вечному студенту-дворнику Сергею Батаганову, сумевшему сделать головокружительную карьеру в лабиринтах сегодняшнего дня; губернаторы и директора заводов во время перекуров и бесед в рекреациях и коридорах роются в кучах буклетов, скользят глазами по стендам, и мышцы Поддубного или боярин с лебедем перетекают в подсознание, гипнотизируя простаков... Озеленение, мытье фасадов, уборка зданий, установка сигнализаций, английские газоны вкупе с канадскими мини-тракторами — советские дуба дали... Главное — выбрать точку съемки. В Окский пивоваренный завод и войти страшно — грязи по колено, горы мусора, — но красивая картинка красиво изображает завод. Ни тебе канонической перспективы, ни «дома», ни «дали»... Жирный народ — вещи. Тощий народ, попполаны — художники. Это игра такая для своих, жонглирование крупным планом, огненными звездами и расчлененка — голова Симонетты, погребенная в шампуни, бело-розовые руки — в лаке для ногтей, раковина — на блюде с устрицами во льду, амуры и зефиры тоже распроданы поодиночке за кольцевую дорогу в маленькие отели.

Еще есть скрытая реклама, хитрая вещь, а когда ее не было? Кварцит, найденный на берегу Западной Гренландии в ледниках доархейского периода, внутри которого обнаружены пустоты с фрагментами стенок одноклеточных организмов, можно рассматривать как скрытую рекламу простейших. Как атланты, они подпирают тяжелые молекулярные своды кварцита, умирают, но не сдаются в полном одноклеточном сознании важности задачи, поставленной перед ними. Как показывает радиоизотопный метод, на горбу одноклеточных, невидимых невооруженным глазом, а затем на крыльях цикад и тлей, найденных в ледниковых отложениях силура, держатся оба эона. Когда глаз удалось вооружить вогнутыми зеркалами и линзами, стало ясно, что малое отлито по той же форме, что и великое, и что, например, пустоты в кварците соответствуют пустотам во Вселенной, где нет ни звезд, ни звездных скоплений, ни звездной пыли. Ученые задались вопросом: какую роль пустота играет в мироздании, и пришли к выводу, что Вселенная — это дом, у которого стены, полы и потолки состоят из вещества, а пустоты — комнаты. Пустота тоже товар, да еще какой, рекламисты на Западе вживляют ее, как силиконовую накладку, в 25-й кадр, и никакие штрафы их не пугают. Долгое время 25-й кадр был целиной, нуждающейся в освоении: уж слишком много скопилось на перроне двадцатого века контрабанды, которая наконец в преддверии мировой катастрофы начала штурмовать последний 25-й вагон, и вышла такая давка, что пустоту растерзали в мгновение ока, как носовой платок кинозвезды. Она оказалась до отказа забитой товаром.

Не только кварцит и метагалактика, но и история питала скрытую рекламу, как утверждает школьный учитель истории Надя, грамматики, ипографы, писцы, риторы, софисты, эпистолографы и скрибы, корпя над сборниками декретов или постановлений, оформлением общественных решений или судебных законов, скрыто рекламировали своих нанимателей, растаскивая хронику на придворные анекдоты, генеалогию и портреты. С рекламой на устах умирали. Кир на костре рекламировал Солона, чем спас свою шкуру. Игнатий Лойола рекламировал глобусы, на один из которых коченеющей рукой указал своим ученикам, чтобы они несли его учение в мир. Покушавшийся на жизнь Людовика Пятнадцатого Дамьен, которому палач вливал в раны расплавленный металл, рекламировал свинцовые и оловянные рудники. Декабристы рекламировали пеньку. Или свободу. Или диктатуру. «Нива» перед Первой мировой войной рекламировала слабительную воду «Франц-Иосиф», и обыватель клюнул на яркую упаковку, не заметив под ней германских и турецких интересов. Липовые головы рекламируют полную липу.

Покончив с заказом, Нил слоняется по Москве в поисках объектов, способных привести его в состояние благостного экстаза. Город стремительно меняет свой облик. Нила волнует цвет, форма, фактура пространства, проблема Вечного Города, съемка вне классических пристрелянных точек, объектов для почитания, каталогизирующих меток, в которых отражен период экономической катастрофы, вне познавательно-репрезентативных установок.

Серия называется «Время и Город», любимый ракурс — вид сверху. На крышу попасть становится все труднее, пустующие чердаки осваиваются и сдаются в аренду. Но если ты все-таки успел взобраться на крышу ЦУМа, бронзовые кони Феба, вознесенные над порталом Большого театра, начинают менять свое местоположение, пропорции, характер пластики, обретая текучесть форм и способность растворяться в соприкосновении с воздухом. Нил на длительной выдержке покачивает фотоаппарат, чтобы объекты приобрели призрачный вид. Результат проявляется обычно с третьей-четвертой пленки. Главный герой — свет, он решает все. Любую банальную ситуацию может озарить неожиданный луч, пробившийся сквозь облако. Нил работает с лучом. Стены разноэтажных домов на улице «Правды» с высоты слухового окна вечерний луч осветил так, что на снимке получился гранд-каньон — ущелье с неровными рядами окон в форме огромного шахматного коня... Руины, дворовые колодцы, помойки Нил старается превратить в объекты высокого зодчества. Много капризного, стихийного, гротескного в предрассветной Москве, очищенной от людей, и это касается не столько архитектуры, сколько истории с метафизикой... Однажды утром небо на одну минуту приобрело странный, потусторонний цвет. Нил проходил мимо Василия Блаженного, аппаратура была в полной готовности, и ему удалось заснять несбывшуюся мечту Наполеона, грозившего сжечь «эту мечеть», — Покровский собор при проявке на одном-единственном кадре из целой катушки «Орвохрома» получился как бы объятый пламенем... В другой раз удалось сфотографировать в сумерках железнодорожный тупик с заснеженными вагонами, с маленьким костерком между шпал, у которого грелись двое путейцев. В глубоком снегу темнела цепочка следов, у костерка с вздымающимися языками пламени две согбенные фигуры, из-за спин торчит что-то вроде штыков, полузанесенный снегом фрагмент железнодорожного полотна и щелястая стенка вагона, освещенного пламенем... Снимок так понравился Нилу, что он заключил его в рамку, хотя собственные работы ему, как правило, нравились недолго. Надя считала непатриотичным представлять столицу нашей родины свалками и обглоданными тьмой ущельями домов, обреченных на снос. Может, в этих снимках и есть магия, говорила Надя, но слишком уж это смахивает на очернительство. Твоим работам не хватает социальности. Нил отмалчивался и морщился, слушая эту чушь: в его эстетику социальность никаким боком не входила. И раскрывал свежий номер фоторевю с божественными работами Хельмута Ньютона или Ричарда Аведона, умевшими высекать высокий стиль из ничего — из случайного ракурса, мелкого сора жизни, сущей чепухи, за которыми обнаруживался масштаб, дыхание художника, его глаз, сердце, печенка и все прочее, проданное дьяволу с потрохами за возможность вглядеться в эту реальность с наброшенной на нее кисеей возможного мира и модельного множества...

Все было нормально, пока действие происходило на сценической площадке, но небольшое смещение камеры нечаянно обнаружило реальность происходящего: в новостной телекартинке в толпе народа, идущего по Садовому кольцу, промелькнула вдруг дурацкая фигура Анатолия, несущего плакат с надписью «Ржев», и Надя лихорадочно стала одеваться, приговаривая: «При чем тут Ржев? Зачем ему Ржев? Он что — оставил мать дома одну?.. Совсем с ума выжил». На что Нил спокойно ответил, что Толиной Мологи давно не существует, вот он и притулился под чужим плакатом, хотя понятия не имеет, где этот Ржев находится... Надя, не дослушав, хлопнула дверью, а Нил остался смотреть, как жители близлежащих домов волокут к перекресткам мусорные контейнеры и пустую тару, чтобы строить баррикады.

...Где-то высоко-высоко в небе над Анатолием в переговорных устройствах парили чужие голоса, пересекая заоблачное пространство во всех направлениях, растекались по телефонным проводам... Как поделить шесть соток, когда их только шесть! Но под смородой и облепихой, этажом ниже — любовь к родному пепелищу и отеческим гробам, еще ниже — культурный слой с перунами и даждь-богами, духами воды, земли и огня, под ними — бункеры для спасения от ядерной войны и глухие подземные тюрьмы, ниже — плети проводов испорченного телефона, оплетшие военные дегтяри и шмайсеры, под ними — скифские глиняные таблички, которые подпирают бивни мамонта, украшенные гиацинтом, навевающим сон, и серым агатом от лунатизма, а на самом дне, между мантией и оливиновым поясом, огромные залежи нефти, удачно замаскированные облепихой и смородой... О них и идет речь с высоты спутников и космических станций, но пока эти речи по испорченному телефону дойдут до земли, они очищаются от нефти и, прибитые почти к самой земной поверхности, на уровень развевающегося самодельного плаката «Ржев», который бодро несет Анатолий, звучат как «демократия» или «защита от демократии».

Анатолий как раз вышел защищать «защиту». Ему дали подержать плакат «Ржев», и он вцепился в самодельное древко, как матрос в мачту корабля, отгребая от опостылевшей смороды, под которой спит вечным сном коза Званка.

Землю ласковой волной заливает бабье лето. Плакат парусит на ветру, несмотря на проделанные в нем аэродинамические дырки, Анатолий плечом к плечу с новыми молодыми друзьями шагает по Садовому кольцу. Нежный возраст, которому высокие голоса обеспечивают рост костяка и мышц. Ребята отбрасывают с дороги милицейские щиты, железные барьеры, легковушки с выбитыми стеклами... Анатолий смотрит в глазок ФЭДа и видит только фрагмент крепостной стены с надувными милиционерами, из которых выходит воздух, часть лубяной избушки и угол балкона — на нем стоит русский народный хор из Фрязино в сарафанах и кокошниках и поет «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина»... В чем проблема? Рябину с дубом разделяет проезжая дорога, по которой с ревом ползут бэтээры, а деревца стоят, каждое на своей стороне, с перепачканной мазутом листвой. У одного — янтарные сережки, у другого — желуди в детских панамках, оба распяты на обочине проезжей части, но зато посреди грохота и злого скрежета моторов можно шелестеть листьями, обмениваться птицами... Анатолий со своим плакатом плавно перетекает в крестный ход, который выносит его на костерки на площади, карнавальные костры, освещающие угол балкона. Он мирно дремлет у туристской палатки, накрытый флагом, как князь Андрей, и просыпается от настойчивого голоса: «Опомнитесь! Разойдитесь!..»

Все голоса, витавшие в небе, спланировали вдруг в один динамик, децибелы рвут воздух на части, как контрабас курфюрста Саксонского. Оставив плакат, Анатолий мелкой старческой рысью обегает новую колонну и сует в протянутые руки листовку: «Все, кто может, встаньте на защиту России! Каждый — где может и как может!» Анатолий счастлив, что несет слово, и слово это — Россия, оно покрывает заглохшую в его саду смороду, высохшую облепиху, ветшающий дом, веранду со сгнившим полом, старую Шуру, которую он в сердцах остриг, и теперь Шура до умопомрачения водит гребнем по лысой почти голове, морщась от боли... Потому что у него нет больше сил, больше нет сил. Откроешь дверь — за ней клубится туман. Нет больше сил. РОССИЯ. Свыше сошла на эту землю, на шесть соток, растянутые множеством меридианов, связанных в узел в математической точке Северного полюса, долгожданная свобода, но сил нет. Флаг он еще поднять в силах, а ворочать землю, тяжелую от родных пепелищ и отеческих гробов, не в силах... Если переведут планку прицела бэбээра на то место, где стоит Анатолий, он упадет, покрытый листовками, и голоса похвалят: молодец.

Но где же флаг? Где Ржев? Где Молога? Где Россия?.. И тут голоса, тайно шелестевшие на крыше мира, сгустились, как ядро кометы, и загремели во всю мощь пушками, аркебузами, кулевринами, мортирами, бомбардами!

Отгромыхав кулевринами, голоса поднялись над землею и уселись за облако переговоров. Как ни крути, завещание Бухарина указывало впрямую на ФЭДа, на его железную шинель, скроенную великим провидцем русской истории навырост, из которой и вышли последующие события: показательные процессы, великие стройки века с железнодорожными тупиками, война, блокада, великое переселение народов, х-съезды. Хотя завещание НИБ было расплывчато (он ронял на бумагу обильные слезы, сочиняя документ), двусмысленно, решено было кинуть ФЭДа. Анатолий тянулся на цыпочках из гущи толпы со своим ФЭДом, мечтая как следует запечатлеть историческое событие — как железного ФЭДа будут снимать со стакана, обмотав тросами и веревками, спеленав его ими как мумию. Весь «Детский мир» высыпал смотреть, насвистывая дырочкой в правом боку, приплясывая и улюлюкая, как древляне у распятого меж двух дерев князя Олега. Он, ФЭД, еще стоял на стакане, макушка его доходила до вершины столетнего лавра, который он когда-то собственноручно посадил в садах Ватикана. Высокий лавр шелестел своими крепкими ароматными листьями, а тракторы скрежетали, вспарывая асфальт... И вот задумчивое чело ФЭДа стало клониться долу. Анатолий взвился над площадью, переводя затвор... Железное тело стало заваливаться набок и наконец со страшной силой ударилось о землю клумбы... И это падение запечатлела кодаковская пленка с отменной цветопередачей, заправленная в допотопный дальномерный фотоаппарат с музейной механикой и оптикой... Ликующие подростки взобрались на опустевший постамент и плясали на нем, взрослые обсуждали, что бы такое устроить на месте ФЭДа: стену Плача или фонтан Слез?.. А в это время грузовик, на всякий случай петляя по ночному городу, вез ФЭДа к берегу Москва-реки, где спустя несколько дней Анатолий, гуляющий по городу вместе со своим ФЭДом, и обнаружил его в сквере за Центральным выставочным залом. Железный ФЭД лежал, уткнувшись лицом в травяную подстилку, и перегной слоями снимал с него посмертную маску...

...По капиллярам трав он спускался все глубже и глубже в землю, увлажненную снегопадом, усыпанную листопадом, запустив в нее руки по локоть, стараясь нащупать в ней тонкие корни своего единственного дерева, благородного лавра, растущего на склоне, опоясанном виноградником, где пять столетий назад стоял Леонардо и, глядя на старую виллу Бельведер сквозь повисшую в воздухе взвесь пережигаемого на известь помощниками Браманте мрамора, писал карандашом в своей записной книжке:

И разве не видишь на высоких горах стены древних и разрушенных городов, захватываемые и сокрываемые растущей землей?

И разве не видишь, как скалистые вершины гор, живой камень, на протяжении долгого времени возрастая, поглотили прильнувшую колонну, и как она, вырытая и извлеченная острым железом, запечатлела в живой скале очертания своих канеллюр?

...Пожалуй, надгробием ему могла бы послужить увеличенная в размерах чернильница (или пепельница?) — один из экспонатов ялтинского музея, та самая, насчет которой он как-то азартно промолвил, взяв ее в руки, что может сделать из нее рассказ, — сработанная из черного мрамора или зернистого гранита. Возможно, он позаимствовал эту вещицу из колониальной лавки своего отца, где отпускалась всякая всячина — чай, кофе, сахар, мыло, нюхательная соль, нитки-иголки, коклюшки и среди них — внушительных размеров пепельница (чернильница?). Из этой чернильницы-пепельницы излилось на свет незадачливое, несчастное и комичное человечество — отставные генералы, урядники, титулярные советники, институтки, промотавшиеся помещики, типографщики, коллежские регистраторы, пивовары, корнеты, кучера, лакеи, фонарщики, обер-кондукторы, псаломщики, жандармы, фельдшера, парикмахеры, певчие, судьи, банкиры, балерины, волостные старшины, стрелочники, пирожники, рассыльные, швейцары, графы, русские, евреи, немцы, французы, буряты, венгры, маньяки с суицидным синдромом, чахоточные, параноики, красавцы и уроды... Он рассчитывал дожить до восьмидесяти лет, когда бы за строку ему платили не 10–12 копеек, а червонец, но смерть пришла гораздо раньше. Слишком часто ему приходилось ее описывать. Там, где писатель ставил точку, нередко оказывалась и смерть; точек было много. Пройдя через подобный плебисцит, смерть утратила зловещее лермонтовское величие, великолепный толстовский ужас, поэтическое тургеневское обаяние... В течение века литературные герои жили в кредит на проценты своей будущей торжественной кончины под пулями кабардинцев или на перевалах Шипки, гибели, мгновенно повышающей их в чине, а теперь являлись на смерть как на спевку, нехотя, из чувства ложно понятого долга, и, держа перед носом свои партии, пели с чужого голоса. Смертельное оружие горячей картошкой, выхваченной из костра, переходило из рук в руки — от Печорина к Вронскому, от Карандышева к Иванову, от Треплева к Надежде Монаховой. Револьвер не успевал остыть, когда очередь дошла до дяди Вани... То ружье давало осечку, то веревка оказывалась гнилой, то поезд задерживался, то река оказывалась неглубокой; шляпу Феди Протасова быстро прибивало к берегу, и смерть, возле которой не смог бы погреть руки эльсинорский призрак в латах и развевающемся по ветру плаще, убиралась со сцены несолоно хлебавши, пристыженная.

Что означала эта исчерпанность грандиозной темы, как не истощенность, нервическую кособокость существования литературных героев, выуженных из чернильницы, на дне которой оказалась муха?.. Отставные майоры, грузчики, философы, черкесы, грузины, хохлы, чахоточные романисты, выползшие на свет Божий вместе с мухой из чернильницы, несмотря на резко очерченную индивидуальность каждого, сцепились друг с дружкой, как спаривающиеся в воздухе насекомые, отправляя обязанности третьестепенных лиц, которых, однако, играли первостатейные артисты, и в этот разлом между человеческой ущербностью и гениальностью писателя вклинилось будущее, о котором так грезили его герои, будущее, в котором черты смерти стерлись от слишком частого употребления действительностью. Герои говорили почти так же выспренно, как граф Бенкендорф, в миг казни декабристов спрятавший лицо в гриву своей лошади, чтобы не видеть, как мучаются приговоренные в петлях: «Через 200, 300 лет жизнь на земле будет невыразимо прекрасной, изумительной». Поживем — увидим.

Более ста лет назад в одном письме Чехов обронил фразу: «Денег — кот наплакал... Не знаю, как у Золя и Щедрина, а у меня угарно и холодно...» Насмешливое перо в антраценовых чернилах зацепило косвенное пророчество: именно Золя и умер от угара... Случайно зацепило. А специальные прогнозы, сделанные в расчете на возбужденных людей, которые запрягались в карету с любимым артистом, ему не удавались. Но, возможно, из-за случайного угара, из-за проданного вишневого сада, чтобы было на что удрать за границу (слышен стук топора и бубенчики), из-за ремарок, звучащих погребальным звоном (музыка играет все тише и тише), (слышно как храпит Сорин), (берет Тригорина за талию и отводит к рампе), (почти вплотную к зрительному залу), кажется, что из его чернильницы, из ее исполинской утробы вываливаются в мир все новые и новые поколения чеховских героев и заполняют вселенную, названную им «будущим», существующую между стуком топора и бубенчиками, почти вплотную к угарной трубе.

Здесь нет ангелов скорби, они не выносят звука шагов, топота обезумевшей толпы, срывающей на бегу что попадется под руку: сосиски, туалетную бумагу, Венеру Боттичелли, стамбульские дубленки, симфонию Малера, могильные плиты... Ангелы разлетаются от этих надгробий и смотрят на них с неба, как Просветленная ночь Шенберга... Когда группы бывают интеллигентными, из врачей-учителей, из малоимущих слоев общества, из домов инвалидов, Ася выкладывается с большим вдохновением, и другие работники историко-культурного ансамбля Новодевичьего монастыря часто покидают свои рабочие места, чтобы послушать ее лекцию. Вдохновение особенно осеняет ее на последней остановке маршрута — у могилы Чехова, хотя, бывает, над Булгаковым и Собиновым с лебедем Лоэнгрина она тоже произносит замечательные монологи... С могилы Чехова, если посмотреть на юго-восток, немного видна могила Маяковского. Смерть свела в символическом саду людей, которые в жизни вряд ли пожали б друг другу руки. Хотя есть аллея мхатовцев... Когда же группа не нравится Асе, она ведет на автомате... Говорит на автомате, близко к тексту, который когда-то вызубрила, а сама в это время посматривает на лица и размышляет, что привело этих людей сюда, в этот питомник смерти.

...Отец с дочкой: дочку заманил на кладбище, пообещав мороженое-пирожное. Дочка смотрит на птичек. Как они порхают с одного деревца на другое, для них повсюду жизнь, везде чик-чирик. Папа представляет, как скажет жене, которая неделю стучала ему в ухо, чтоб он устроил девочке культурное мероприятие, — дочь абсолютно бездуховна, и это вина матери, ни она, ни теща девочку не развивают, и вот результат: вместо того чтобы слушать про Чехова, написавшего «Каштанку», ребенок глазеет на птичек, думая, как хорошо им живется, не то что некоторым детям... Скажет: мы полдня провели на Новодевичьем, ребенка было не оторвать от могилы Чехова, экскурсовод рассказывала, как в пору его детства будущий писатель иногда покупал на таганрогском рынке гуся и нес его домой кружным путем, незаметно пощипывая птицу за перья, чтобы гусь гоготал и землячки видели: Чеховы не так бедны, как кажется, гусей по воскресеньям употребляют... Тут папа громко смеется, чтобы привлечь внимание дочки. Склонившись к ее уху, поясняет ей только что поведанный Асей сюжет: гусь — это даже ежу понятно («но мы ведь не ежи», — скажет упрямая кроха), гуся дочка запомнит, про гуся и расскажет бабке, если та с пристрастием станет допытываться насчет знаменитой могилы...

...Писал на заготовленных заранее четвертушках бумаги мелким и отчетливым почерком педанта. Жена тянет мужа на юго-восток к могиле поэта-самоубийцы, потому что перехватила заинтересованный взгляд на рыжую экскурсоводшу, увы, знакомый ей взгляд, настроение испорчено, вместо того чтобы о душе подумать в таком месте, пялится на бабу... В 1888-ом году плыл на пароходе «Дир», который чудом избежал столкновения. Смерть ходила за ним по пятам: по пути на Сахалин чуть не утонул в реке, потом сани опрокинулись с обрыва... Купаясь в Индийском океане, едва не стал жертвой акулы. Вот была бы смерть так смерть — от акульих зубов! Смерть, выпрыгнувшая из той же чернильницы, словно чертенок из табакерки. Гостей собиралось в Мелехово до сорока человек, все садились за стол; Чехов, заложив руки за ремешок, прохаживался за их спинами: подобную мизансцену воспроизвел Немирович в «Чайке», с Тригориным... Старик в потертом костюме, затесавшийся в элитную группу, надевает очки и с жадностью разглядывает букеты, завалившие могильную плиту: сколько денег потрачено, на эти розы рядовой пенсионер мог бы жить неделю, а то и — чем черт не шутит! — махнуть в гости к боевому другу в Тамбов: помнишь, товарищ, как мы гнили с тобой в болотах под Жировицами?.. Какая безумная трата! Господи помилуй!.. И цветы все какие-то хитрые, таких прежде не водилось в садах, и целлофан весь в узорах и зубчиках, рублей двадцать стоит, это два пакета молока, а если брать по семь десять, то почти три.

...Провал «Чайки», кровохарканье, Книппер... О посмотри на них!.. Это к ним рвались (почти вплотную к зрительному залу) Ольга, Маша и Ирина, для них играла Нина-Комиссаржевская в Ельце, где театр теперь помещается на городском манеже, тоже харкая кровью!.. Они скупили все сады (слышен стук топора) и дворянские усадьбы (слышен звон мобильника), для них Астров сажал лес, уплывающий на запад, и сами дворянские усадьбы (музыка играет тише и тише), как арабские дворцы перелетают в Испанию подальше от родных погостов, веерного отключения, и чемоданы компромата через Швейцарию летают туда-сюда, как стая перелетных птиц, про них в газетах пишут: «Тарарабумбия сижу на тумбе я...» Тот, что с «Эриксоном», отошел за березу, молвил что-то тихое в телефонную трубку, и на другом конце Москвы — тарарабумбия! — взлетел в воздух «мерс», следователи заводят дело на дедушку Константина Макаровича, адрес неизвестен, старик ударился в бега, прихватив золото партии и нефтяную скважину, милиция сбилась с ног, убегая от преступников, мобильники пересвистываются соловьями-разбойниками (слышен храп Сорина)... Сердце, не плачь!

...Тогда он попросил бокал шампанского, выпил его до дна, отвернулся к стене и тихо умер. И его отправили на родину в вагоне из-под устриц, что возмутило писателя, позже отравленного врачами-отравителями, который умер тоже тихо: какая пошлость! Чехов и свежие устрицы!.. Ну и что, что устрицы, это был вагон-ледник, смерть не смогла уложить его с акулой, как планировала, — уложила с устрицами, Алексей Максимович, они и вправду, надо полагать, были свежими, свежо и остро пахли морем, пробовали небось на блюде устрицы во льду, и под устрицы все возмущались Россией, какая она прогнившая: великих почивших писателей засовывают в вагоны для устриц... Так это не у нас, а у них, в Баденвейлере, там, где не нашлось специалиста-легочника для больного русского писателя, где во искупление преждевременной кончины его по причине отсутствия фтизиатра Антону Павловичу поставили бронзовый бюст на гранитном постаменте, который, когда началась Первая мировая война принципов, кайзер приказал переплавить на пушки. Ружье выстрелило.

Экскурсия окончена. Старик в потертом костюме медлит у могилы, надеясь незаметно спрятать пару букетов в сумку, чтобы потом их толкнуть в переходе. Супружеская пара уходит — она впереди, он трусит за нею. Высокая стриженая брюнетка с высоко поднятыми круглыми бровями и красивым гладким лицом подошла к Асе. Женщина (звенящим голосом): «А почему вы не проводили нас к могиле Ивана Бунина?» Бунина ей подавай, Ивана!.. Ася (любезным тоном): «Извините, мы еще не наладили связи по обмену покойниками с Сент-Женевьев-де-Буа». (Та ничего не поняла, но надменно кивает.)

«А что, между прочим, не такая уж фантастическая идея!..» Ася обернулась — Нил. «Ведь привозили же в Москву мощи великомученика Пантелеймона...» — «И что? — холодно произнесла Ася. — Это другое. Что ты здесь делаешь?» — «Поговорить надо, — сказал Нил, — я тут приглядел одну славную могилу: мраморный адмирал смотрит в морской бинокль. Только по курсу одни березы да тополя, зато под ними уютная скамейка... Присядем?» Сели возле адмирала.

Нил объявил: «Надя, кажется, уехала насовсем. Анатолий последнее время писал совершенно безумные письма, требуя ее возвращения. Все думаю, как мне на это смотреть. Я свободный, что ли, теперь человек или пока нет?» Ася хмуро посмотрела на него. «У тебя есть какие-то виды на свою свободу?» — «Пока никаких. Только я за ней больше не поеду». — «А от меня что ты хочешь? Я тоже за ней не поеду». — «Да уж», — неопределенно заметил Нил. Помолчали. «Ты за что-то меня не любишь, — сказал Нил. — Напрасно. Я, сколько мог, проявлял терпение и покладистость». Ася недоверчиво хмыкнула. «Разве не так?» Ася покачала головой. «Не знаю. Надя на тебя не жаловалась. Но у меня в глазах одна картина: ты вылез из палатки, подошел к Наде, дремлющей на солнце, и наступил ей обеими ногами на волосы... Она даже не вскрикнула и не открыла глаз. Ты потоптался на ее волосах, сел в машину и уехал». — «Запамятовал, — пожал плечами Нил, — когда это было?» — «Как-то летом мы все — я с Аркашей, Линда с Геной и вы разбили палатки у монастыря на Лузге... Ты уехал, а мы остались и прожили еще неделю». Нил спросил: «У нее тогда кто-то был или нет? Теперь-то ты можешь это мне сказать?» — «Она просто тебя не любила. Ей нужен был другой человек, постарше, который бы жалел ее». — «Много ты знаешь о наших отношениях, — задетый за живое, произнес Нил. — Да, они были не совсем обычными. Надя все время была погружена в свое... Скажи, ее брат действительно провалился под лед?» Ася кивнула. «Откуда ты знаешь? И она, и Толя говорят, что он жив и где-то скрывается, как принц инкогнито». — «Мой отец вместе с Анатолием похоронили его на монастырском кладбище. Это было в апреле. Анатолий просил отца никому не говорить об этом, чтобы не дошло до Шуры... Чтоб не усугубить ее душевную болезнь. Летом мы все разбивали палатки как раз неподалеку от могилы Германа, — на его кресте Анатолий вырезал буквы «В» и «Г», начальные буквы его детского прозвища». — «А как это произошло?» — «Не знаю. Знал только Костя, Надя ему сразу все рассказала. Но потом она даже Косте стала говорить, что Герман жив, как будто все забыла... Забыла даже про то, что когда-то попросила Линду писать от его имени письма из Хабаровска, в которых мать все равно ничего не понимала. Шура говорила, что Герман умер в Ленинграде. Она ведь пережила блокаду». Нил поежился. «А мне кажется, что он все-таки жив». — «Исключено. Мой отец опознавал его вместе с Анатолием. Из морга вывел Анатолия без чувств». — «Анатолий мог ошибиться, утопленника узнать не так просто, — упрямо сказал Нил. — Понимаешь, Надя все время крала у меня деньги. Большие деньги... А Анатолию давала ровно столько, чтоб им хватало на жизнь к их пенсиям. На что она их тратила?.. Одевалась она всегда просто, любовников у нее последние годы быть не могло, потому что она сильно сдала... На что ей эти деньги? Кому она их отдает?» Ася поднялась на ноги. «Думаю, Надя поживет немного у родителей и вернется к тебе, хочешь ты этого или нет... А может, поедет к Линде, та зовет ее в Хабаровск». — «Скажи Наде, если все-таки увидишь ее...» — «Не увижу, — отрезала Ася. — До свидания».

Ася пошла по аллее, чувствуя утомление и досаду, больше на себя, чем на Нила. Чем она может ему помочь? Ему или Наде? Никому она помочь не может, ей самой некому пожаловаться, что у нее на руках сумасшедшая свекровь, которая изо дня в день звонит в агентства, предлагающие пенсионерам помощь в обмен на их квартиры, а когда коммерсанты приезжают, расписывает им, как все ее бросили подыхать в одиночестве, сын, невестка, внучка, хотя Ася по воскресеньям забивает ей холодильник продуктами и стирает белье, а Аркаша и в ус не дует, ему только подавай вовремя котлеты, подкладывай в тарелку Азербайджан или Грузию, еще у нее на руках сумасшедшая мать, которая еле ползает по квартире, но находит в себе силы часами висеть на телефоне, обвиняя дочь в том, что они с зятем и внучкой бросили ее, как сумасшедший Асин отец, променявший их на своих олигофренов и даунов, чтобы проповедовать среди них Чехова, у нее на руках Ксеня, которой учителя еле натягивают четверки, только чтобы угодить Аркаше, и Ксеня все понимает... Страшная луна, страшные гвозди на заборе тюрьмы и вдали (вплотную к зрительному залу) разгорается страшное пламя.

(Крыльцо дома.) Весенняя слабость застилает белый свет. Невзрачная тень брошена на крыльцо, как сорванное ветром с веревки платье, невесомый отпечаток тела на хиросимской мостовой, сохраняющий до первого дождя его форму, внутри которого тьма, с поверхности орошенная солнцем, удлиненная на склоне дня, — тень, перекинутая сохнущей тряпицей через растрескавшуюся бочку с расклепавшимся ржавым ободом, из которой другая тень с жабой на дне глянет на тебя эдаким Диогеном, вынимая из бороды капустную полоску: не застилай мне свет!.. Про японца, имевшего в саду плодовое дерево, говорили: он богат, у него есть тень. Японец лежит на крохотном острове, на своих шести сотках в тени наплывающего, как кучевое облако, континента, а в изголовье у него сквозит аскетическая тень вишни величиной с хамаюми, стрелы с белым оперением, поражающей самого дьявола, и смуглый человечек возделывает ее с таким островным достоинством, что куда там континенту с его темными провалами и марсианскими ущельями... Нет ничего поэтичнее тени деревца, разве что оно само, одного корня с тенью, — сказочно-легкой, просвечивающей голубизной, как облако. Миниатюрные ножницы порхают в смуглых руках, вырезают из смуглых теней невесомые изделия, бросают в Японское море, и оттуда они через Татарский пролив достигают наших берегов вместе с углем по двенадцать долларов за тонну, который на нашенском берегу, вместе с тенью, стоит восемнадцать долларов... Наша земля богата тенями, леса плодоносят эпосом, лощины рапсодами, ступеньки ветхого крыльца теряются в поэмах. Душа, названная средневековым философом живым числом, составленным из чета и нечета, делимого и неделимого, разворачивается в скользящую по всему сущему тень, касаясь крылом всего что ни есть на свете, как болезнью пораженном весенней слабостью, парит, как ястреб над брошенной им на землю тенью, и однажды, сложив крылья, падает с высоты на мнимую добычу... Вот итог наших странствий — слияние с собственной тенью, с которой и погребут тебя, как финикийского вождя с любимой наложницей.

На веревках, натянутых возле домов Белой Россоши и Калитвы, сушится бедное белье. Ослабленного стирками цвета. Старческие кальсоны, дырявые наволочки, бурые плащи, облезлый мех проветривается отдельно от потертого демисезонного пальто, купленного еще в те времена, когда куница резвилась в прииртышских лесах. Нищенский гардероб, сквозь дыры светит солнце. Линялые пододеяльники. Все флаги в гости к нам. Пока не соединимся с тенью навеки, они до второго пришествия будут сохнуть на бесплатном воздухе: украинские рушники с побледневшими пивнями, азиатские сарафаны, узбекские тюбетейки, цыганские юбки, таджикские шальвары беженцев... Их как паруса надувает ветер, и куда более качественные, чем вещи, тени полощутся на земле...

Весенняя слабость, навеянная таянием снега; из-за нее невозможно остановить войну, закрыть воздушные коридоры, из которых летчики между двумя затяжками «Мальборо» стирают с лица земли мосты и монастыри, посольства и больницы. Из личинки-весны вырастает самолет и, сложив крылья, обрушивается на свою тень. Весенняя слабость, черный нал застил белый свет, налоговые агенты облагают тенью предприятия, проводят веерные отключения, а в результате флаги, плещущиеся на ветру, теряют опознавательные цвета.

Ближе к большим церковным праздникам в Калитве и Белой Россоши начинают поговаривать о мосте через Лузгу между Калитвой и храмом Михаила-Архангела. Зимой, когда можно пройти по льду, разговоры эти стихают. Но обычно на сорок мучеников возобновляются снова — как бы он, мост, всех выручил, спрямил бы путь в Царство Небесное... О нем хлопочет молодой иерей Михаил, бывший дьякон, вместе с чтецом и казначеем храма Георгием. Возле Кутково, Болотников, Рузаевки, Цыганков и Корсаково грибами вырастают особняки. Если смотреть издали — торчат посреди поля, как уцелевшие после пожара печные трубы. Есть что-то страшное в этой невеселой работе маленьких молчаливых азиатов-строителей. Дом строится без песни, без шуток, без разговоров и завтраков в чистом поле, без перекуров даже — разве такой дом устоит! — холодными руками, усталой душой наемника. Руки должны быть теплыми. Ведь даже желтая темперная краска из чистого желтка без пленки, уксусной воды и толченой скорлупы, если разводить ее холодными руками, будет чужда своему цвету, что уж говорить о цементе, будь он хоть самого высокого качества, известке, кровельном железе, кирпиче... Говорят, дом может простоять очень долго, если строить его с мыслями о своем собственном доме, о семье. Но эти бедолаги-пришельцы, как облака, гонимые ветром, строят дом из облачного же материала, не проходящего ни в каких серьезных ведомостях, поэтому он, того и гляди, при перемене направления ветра может растаять, как дым.

Но пока особняки не растаяли, отец Михаил вместе с чтецом Георгием ездят к хозяевам особняков по требам, освящают дома, машины («чин освящения колесницы»), соборуют, крестят, отпевают, мечтая накопить денег на строительство моста. Усталость маленьких, высохших от тяжелого труда строителей разъедает камень, как угольная кислота. По соседству с домами нет ни одного деревца, которое утешило бы тенью. Исполнив требу, хозяева усаживают отца Михаила и чтеца Георгия за трапезу. Только за трапезой в почтенном чтеце Георгии проглядывает беззастенчивый Юрка Дикой — он, не таясь, заворачивает курицу в красивые салфетки, набивает карманы дорогими конфетами и ест за двоих, а отец Михаил, клюнув для приличия вилкой в салат, заводит свою багажную арию про то, что храм задолжал за электричество, что недавний смерч снес часть кровли с колокольни, что надо бы подреставрировать Взыскание Погибших, обновить троичное облачение отца Владислава... Трапеза закончена, чадца подходят к отцу Михаилу под благословение и вручают Георгию, как казначею, свою жертву, которую отец Владислав вечером того же дня благословляет на оплату долга за электричество или ремонт в приделе святителя Николая, но не на мост. «Аминь», — и разговор о мосте окончен. Пусть старички, о которых жалостливым голосом напоминает ему Георгий, потрудятся, с Богородицей на устах как-нибудь кругом доковыляют до литургии. Ангелы считают шаги идущих в храм Божий, за каждый шаг стирают по греху в своих хартиях. Георгий говорит: «Может, благословите, батюшка, хор подыскать... если бы мы клиросным платили... Наши бабульки еле тянут». — «Птахи подтянут», — отвечает отец Владислав.

Надя вошла в комнату отца. После того как Анатолий разочаровался в митингах и демонстрациях, он отремонтировал свою комнатку, сделал топчан, занимающий узкое, но достаточное для его аскетических снов пространство, соорудил рабочий столик у окна, над которым повесил образа, вывезенные еще бабой Паней из обреченной к затоплению деревни, полки от пола до потолка и теперь работал над созданием архива негативов. Записывал условия съемки кадра и название местности, вспоминал даты, перематывал неплохо сохранившиеся рулончики пленки эмульсией наружу и, продержав неделю в прохладном месте, разрезал пленку на куски по шесть кадров, которые аккуратно укладывал в пакетик и писал на нем порядковый номер. Пачки со снимками стояли в особых ящичках на деревянных полках. На столе лежали свежие снимки, которые Анатолий сделал совсем недавно: «белой», «серой» и «зеленой» весны.

Надя потерлась подбородком о его седой с проплешиной затылок. Взяла в руки одну фотографию. «Зеленую» весну трудно снимать... — тут же пустился в объяснения отец. — Свежая листва еще не покрылась пылью и сверкает на солнце. Видишь, как много мелких бликов. Не стоило снимать против света, потому что небо получилось «бумажным». Посмотри вот это...» Надя поднесла к глазам снимок вишневой ветки, покрытой цветами. «Это снято ранним утром при боковом освещении, — комментировал отец. — Густые тени подчеркивают объем цветущего дерева. Красиво, правда?» — «Мне твои фотографии нравятся больше, чем Ниловы...» — «Нил! — задиристо воскликнул отец. — Нил, конечно, мастер. Но урбанист. Он снимает с интересом, а я с душой... Вот бы мне его «Хассельблад» с автофокусом и оптикой, тогда б мы посмотрели...» — «Хочешь, я куплю тебе «Хассельблад»?» — «А на какие денежки? Ты все отдаешь Юрке на мост, а отец Владислав все не разрешает его строить...»

Шура в своей комнате коротко взвыла, потом еще и еще раз.

«Что это она?» — с тревогой спросила Надя. «Гребенку ищет, — невозмутимо ответил Анатолий. — Я ее гребенку в саду зарыл, над Званкой. Там уже целое кладбище гребенок. Зина приносит ей, а я отбираю и зарываю в землю, потому что она голову до крови расчесывает... Я уже писем Линдиных ей не читаю. Дам ей в руки письмо, а она дождется, когда я выйду, и сжигает его... Уж не знаю, куда спички от нее прятать, чего доброго, подожжет дом». — «Ладно, отец. Надо прибраться в доме. Согрей-ка мне воды».

Мама сидела в кресле-качалке и скребла одной рукой голову, вынимала прядки коротких седых волос и бросала на пол.

Надя вытащила из своей сумки расческу, вложила ее в руку матери, но ладонь мамы разжалась и расческа упала на пол. Надя взяла кресло за спинку и повернула к зеркалу. Старуха, зарытая по плечи в деревянную раму зеркала, негодующе отвернулась к окну.

Зеркало стояло, как вечно распахнутая дверь в вечную же комнату, но проживавшие в ней люди покинули обитель отражений и исчезли в путанице весенних ветвей за окном, как птицы; возможно, зала с отраженными в нем стенами, окнами, садом и зеркало были сообщающимися сосудами. Когда-то чистую гладь населяли взрослые и дети в пестрых одеждах, терпеливо донашиваемых огородным Странником Тихоном. Там когда-то сквозили ветки, застилавшие горизонт, угол сарая (сараевского сарая!), часть поперечной крестовины огородного Странника, который, может, и увел веселую и беспечную жизнь за угол сарая, в огороды, за пределы видимости, донашивающей старую березу со скворечником, в чуткую к каждому шагу даль — это если выйти на улицу, а здесь — застывшую, прибитую намертво к стене, как ковер, сотканный Матильдой Фландской в Нормандии, запечатлевший эпизоды из заморского похода ее мужа Вильгельма-Завоевателя: с замком английского короля, с битвой при Гастингсе, со звездочетами, указывающими на хвостатую звезду над замком — комету Галлея, как выяснилось несколькими веками позже... Комета ходила по своей орбите и, оказываясь в перигелии, повергала в страх новые и новые поколения людей, привыкших к неподвижности звезд в ночи, а эта проплывала по небу то в виде огненного креста, то в форме ятагана, то просто чудовищной звездой со светящимся шлейфом, и в разное время при виде ее в ужасе и трепете отшатывались от окна Людовик Благочестивый, король Гарольд, император У-Ди, Рорих Ютландский, князь Северский Игорь, римский папа Климент Третий, грузинский царь Баграт. Звезда пересекала орбиту Земли, Марса, Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна, видимого слабой звездочкой в бинокль сквозь путаницу веток за углом сарая, и, не доходя до Плутона, поворачивала обратно и снова огибала Землю, движущуюся вместе с Солнцем в направлении Лиры и Геркулеса... Но о неподвижности звезд, как утверждал астроном Слава, говорить не приходится — за год они смещаются на долю секунды дуги, раскачиваемые ветвями отраженного дерева, и если пятьдесят тысяч лет тому назад Большая Медведица, висящая среди цветов вишни, выглядела воздушным шаром с веревочкой, то через пятьдесят тысяч лет она растянется и не поместится между оконными рамами, исчезнет прямой угол между Алиотом и Алькаидом, а Дубхе будет находиться на прямой линии с Мицаром... Когда комета Галлея была в перигелии, родились Надины деды, когда проходила орбиту Юпитера — бабушки, во время прохождения ее через орбиту Нептуна появились на свет отец и мать, при прохождении кометой афелия родился Нил, а за ним, когда она вновь приблизилась к орбите Нептуна, — Надя. Жизнь Германа уместилась во время прохождения кометой орбит Нептуна и Урана. После пересечения орбиты Урана мать начала расчесывать свои длинные волосы, не узнавая себя в зеркале... За ее спиной сад, в котором одно за другим скрылись отражения, в том числе и ее собственное, молодое, и если сад еще сохранился, если его с корнем не вырвали бури и не источили жуки, то этим мы обязаны огородному Страннику Тихону, который, простирая свою руку, обходит дозором окраины нашего существования. Его лапа в холщовой рабочей варежке заслоняет еле видимый над углом сарая Нептун, к которому ныне движется комета Галлея, а когда она наконец дойдет до афелия, никого из тех, кто когда-то обитал в этом зеркале, кроме огородного Тихона, не останется в живых...

«Ты правда больше не уедешь?» — спросил отец. «Правда». Он заговорил быстро-быстро: «Вот и славно. Устроишься в школу или в мою газету, они у меня все время снимки просят... Мать, слышишь? Надя будет жить с нами. Мы теперь заживем хорошо, дружно. Я тебе разных гребенок накуплю». Мать тихо завыла, поводя головой из стороны в сторону. Надя сама поставила на плиту кастрюлю с водой и присела на корточки возле мамы. Анатолий подставил ей низкую скамеечку.

Шура подняла руку, посмотрела на нее и медленно положила на голову Нади.

«Видишь, — шепотом сказал отец. — Она все поняла».

Шура пристально смотрела в зеркало на шевелящуюся от ветра занавеску, прислушиваясь к Надиным движениям, как один литературный герой, прикованный чахоткой к постели, изощривший свое зрение до такой степени, что в очертаниях плесени на стене видел удивительные вещи: карту Тихого океана, из которой всплывала гряда Японских островов, изучаемая им еще в гимназии, — остров Кюсю, остров Сикоку, острова Идзу, очертаниями похожие на сад камней, в котором взгляд никак не может отыскать тринадцатый камень, спрятанный у тени в кармане: все камни стояли друг за дружку насмерть, как самураи, скрывающие своего императора. За стеной клубилась зелень чужого сада, облитого солнцем, сияли купола храмов, в весенней неге раскидывались пашни, зеленели леса, синели реки, белели вершины гор и сопок на берегу океана, омывающего берега Японии, а со стороны стены, возле которой стояла кровать умирающего, по временам обретающей прозрачность тактовой черты, тянулись верстовые столбы, мост через Неман, поля сражений, готические шпили Германии, зеленые луга Лотарингии, скалистый берег Ла-Манша, над которым металась в поисках ворона горестная Аделюц. Куда ни кинешь взгляд — небо, за воротом смертной рубахи — ангелы, тогда как демоны все брошены на грандиозную стройку великой стены между разумом и волей, между сердцем и сердцем.

Было три часа дня, когда Надя вышла из дома. Сквозь мелкую рябь облаков пробивалось солнце, но стояла необычная для последней декады апреля жара, и в наплывающих на дорогу волнах запаха горячего песка, янтарной сосновой шелухи чувствовался тонкий аромат липы, выпустившей шелковистые нитки ключиков. Дорогу устилала сухая хвоя и блеклая березовая листва, усыпанная мертвыми тельцами коричневых жуков с черными рогами и серебристыми бархатными брюшками, жизнь которых длится от взбухания почек до развертывания березового листа. На понтоне Надю нагнал свежий запах тающего снега, которым тянет с Лузги до тех пор, пока трава не ударится в рост. Не доходя до Корсаково, она свернула на тропинку, тянущуюся между берегом реки и кукурузным полем, на котором торчали срезанные сухие стебли. Быстрый блеск Лузги по правую руку пресек широкий овраг с узкими террасами, на которых закрепились случайные деревца, спускающиеся по глинистым ступеням до самого дна, сплошь затянутого нежно-зеленым маревом орешника. С одного клина кукурузное поле было обсажено светлыми березами, с другого тянулись темные сосны, за которыми прятались Цыганки. Волны весеннего тепла перемежались с прохладой синевшей впереди Лузги.

Усталая Надя остановилась у березы, просвечивающей на солнце всеми своими листочками. Эта березка, наверное, была переселенкой с берегов далекой Надиной весны, где узкие крылья синих стрекоз дремотой обволакивают реку с наметенными в нее облаками, и с высокой метеовышки видны золотые буквы колесников и двухпалубников, почти слитых с чертой горизонта, которые она различала сверхъестественным райским зрением ребенка, терпеливо накапливающего свои впечатления, чтоб отложить их на скудное будущее... Все это было близко, под веками, и порождало в Наде безумную надежду, что когда-нибудь она разберет завалы накопленных за жизнь впечатлений и, как под слежавшимся в сундуке хламом, обнаружит не дно, а светлое окно жилой баржи с рассадой на подоконнике в зарослях цветного горошка... А березку она видела как со дна реки с прозрачным течением, которое не могло отвалить от сердца камень.

В тонкой школьной тетрадке, свитой трубкой, исписанной Надей за несколько ночей, уютно свернулись грехи. Тамара сказала: обрати глаза вовнутрь и увидишь их сквозь клубящийся туман. Они устали. Дремлют, объятые океаном мглы, алмазных два копья, вместо того чтобы разить, разить штабеля слежавшейся тьмы, дремлют, прикованные, как пленные гребцы к ладье, к видимому миру, подставляющему углы, фрагменты и части, алмазные копья заволокла забота о времени, в котором, как показывают последние научные изыскания, настоящее, прошлое и будущее существуют разом: если навести телескоп на Сириус, находящийся в восьми световых годах от нас, то помещенный в фокус телескопа приемник зафиксирует три источника излучения — один в той точке, где Сириус был восемь лет назад, другой — где он находится в момент эксперимента, третий — в том месте, куда Сириус придет через восемь лет... Таким образом, мы видим сразу три Сириуса: из прошлого, из будущего и настоящего. Эксперимент, многократно удостоверенный в ясном уме и трезвой памяти. Но если оторвать взгляд от гелия, водорода, лития и бериллия и развернуть его вовнутрь, что можно увидеть, кроме мглы, пульсирующей со скоростью восьмидесяти ударов в минуту?.. Сириус, как ни высоко он забрался, вполне доступен алмазным копьям, но со всего, чего ни коснется взгляд, алмазной каплей душа соскальзывает, как роса. Ее состав неясен. Она видит форму, юркой рыбкой суетящуюся в тлении, белый свет схвачен, как старая бочка обручем, линией горизонта, и, чтобы разомкнуть роковой круг, надо перевести стрелку с видимого на невидимое, восстановив тем самым первозданную прозрачность эфира без линий и границ.

Тамара-просфорница сказала: ты пиши свои грехи, внутреннее зрение восстановится, отмершие клетки глаз оживут. Хорошо, пишем: жестокосердие, самолюбие, малодушие, сквернословие... Искать муху. Гордость, равнодушие к ближнему. Окамененное нечувствие, ложь, лукавство, человекоугодничество, через запятую. Прелюбодеяние, лицемерие, идолопоклонство. Свеча то и дело гаснет, пока бродишь по гнилым сумеркам города, ушедшего на дно водохранилища. Осуждение и клевета на ближнего... Где, когда?.. Везде, всегда... Это не ответ. Зажги свечу, освети свои дни. Гордыня и малодушие могут погасить не то что свечу — солнце. Вспомни, как капитан Татаринов по горло в снегу брел к полюсу, трое отроков в пещи в пламени по горло шли к росе... Окамененное нечувствие — кожа чувствует, сосуды головного мозга тоже, кости ноют на погоду, десны, пальцы чувствуют, пока не разольется смерть; и тогда из-под нее вывернется единородная моя, и ангелы небесные, стоя начеку, тут же поднесут к ней исписанную от горизонта к горизонту хартию... Как выходить на баррикады, когда по одну сторону многостяжание, неправдоглаголание, клевета, а по другую скверноприбытчество, лихоимство и ложь; завязывается древняя борьба берцовыми кеглями, сшибание городков варварскими тотемами... Может ли быть победа и правда на стороне стягов с раздутыми желчью зобами? Хоть стройся клином, хоть сажай в березняке засадный полк — поля сражений, подернутые пеплом самолюбия и уныния, перед очами души. Перевернутые автобусы, легковушки с выбитыми стеклами, пустая тара, толченое стекло, летучий мусор, через который заключенные одной камеры перестукиваются с узниками другой — революционеры с провокаторами, провокаторы с революционерами. Имена поработителей — зависть, тщеславие, трусость, измена, но они неизвестны людям, засевшим по ту сторону перевернутого автобуса, внутри них смирно сидят за баррикадами перевернутых понятий коварство, ненависть, равнодушие.

Тело реки, извивающейся меж потемневших полей, блестело за белыми купами вишен, видимых с колокольни, а на том берегу черные с крестами вершин ели указывали путь на северо-восток, на Калитву. С северной стороны видны были тающие в вечернем тумане дома Рузаевки и Цыганков с белыми пятнами цветущих деревьев. В символическом саду неподалеку от храма Михаила-Архангела щелкали соловьи. Не успела Надя оглянуться на запад, как малиновая и огненная полоса заката перетекли в пунцовую, над которой гасли бледно-желтые всполохи, размытые сгущающимися сумерками. Пунцовая полоса на глазах утончалась, пока не сделалась лиловой. Последний свет погас в облаках, и, когда она снова бросила взгляд на землю, ее освещали лишь бледные вишни. Крестовики елей неподвижно чернели на фоне синего неба, над горизонтом зажглись первые звезды, сияя сквозь пелену облаков... Потом они засветились на дне небесного купола. С северной стороны видна была альфа Большой Медведицы, перекинувшейся через все небо.

Измученная весенней слабостью Надя прилегла на площадку под большим колоколом, внутри которого зияла многовековая, отлитая при Тишайшем тьма, по которой проскакивали золотистые шпоры кириллицы. Терпеливые перья лемехами вздымали тьму времен, не давая утихнуть гулу событий, охваченных и не охваченных сводами летописей и сверстанных под корешки книг: мятежам в Новгороде и Пскове, рязанской вольнице, исправлению церковных книг, взятию Соловков, стрелецкому бунту, петровским казням, Семилетней войне, заговору Палена, нашествию Наполеона, восстанию декабристов, Ходынке... К этому гулу, как расплавленное серебро в медь, примешивалось предание о людях, приходивших из леса в пропахших дымом костров одеждах и исчезавших в лесу, выкорчевывавших лес под пашни, заманивавших в его непроходимые чащи иноземцев, строивших в дремучих борах скиты, по цепочке деревьев с дуплами, в которых жили отшельники, передававших в мир пророчества и предостережения, которые мало кто брал в расчет... Стоило отпустить за собой еловые и ореховые ветви, за которыми сходилась по швам русская чаща, как история растекалась по глухим закоулкам леса, будто ее и не было, растворялась в вечных сумерках, мшистой мгле, еловой бахроме и затягивалась буреломом. Партизаны сусанинских времен копали землянки рука об руку с партизанами Дениса Давыдова и партизанами Великой Отечественной, с тайных аэродромов взлетали самолеты без опознавательных знаков и исчезали за зубцами леса, в ямы, замаскированные лапником, бесследно проваливались вражеские грузовики, и из леса не доносилось ни звука, как со дна реки. Отдельные отряды то здесь, то там прорубали просеки, как отец Владислав узником во время войны тюкал топориком в Надымских болотах, пробивая дорогу от Салехарда к Игарке, идущую параллельно Севморпути, но потом история сделала новый виток, и дорога сгнила вместе с вышками и колючкой...

...Облако размером со столицу большого государства, сто миллионов тонн воды, снега и града, висит в атмосфере. На земле в это время настороженно вытягивается осока и ясменник, богородская травка начинает подрагивать и благоухать так сильно, что кроты под землей чуют ее аромат, колокольчик, напротив, застывает, как накрахмаленный, и береза замирает... Встревоженные ласточки стригут помраченный воздух над самыми крышами. Сверху же, куда не долетают пернатые, тучи сияют ослепительными белоснежными вершинами.

Ту-104, летающая лаборатория, переходит на режимный полет. Костя выбирает подходящее облако, хотя на вид они как будто одинаковы. То, что под углом 40 градусов, плотное, с тугими выпуклостями, маркирующими вихри. То, что левее, растет быстрее остальных, и основание у него побольше. Справа по борту хорошее облако, развивающееся со скоростью 2-3 метра в секунду, толщина его около трех тысяч метров. Грозообходчики отмечают нарастание напряженности электрического поля атмосферы. Пока самолет разворачивается, вершина облака поднялась на несколько километров. Вход в облако. По стеклам кабины пилотов пробегают длинные искры. Машину бросает из стороны в сторону. Штормовая болтанка, темень, град, разряды молнии. Энергетическое нарастание страстей, как в трагедии. Сокровенная область бытия. Костя поеживается. После гибели Германа Надя говорила: трудно стало дышать, точно им полон воздух... Да, дорогая, Леонардо считал, что каждое тело наполняет окружающий воздух своими образами, которые все во всем и все в каждой части — помнишь? Воздух полон бесчисленных прямых и светящихся линий, которые пересекают друг друга и переплетаются друг с другом, как судьбы, не вытесняя друг друга... Слышишь, не вытесняя! Все во всем, и все в каждой части, отжившие свое в каждой капле дождя. В монументальной скульптуре, которую образует пересыпающееся внутри себя сахарное облако, можно узнать очертания знакомых образов, родных теней, несбывшегося счастья, но единственный взмах ресниц преображает все до неузнаваемости. Не ищи отжившего свое ни во льдах, ни на воде, ни в облаке — смотри выше. Встревоженный эфир разражается невнятными комментариями хора, стоящего на обочине событий. Мир, ограненный линией горизонта, содрогается от молний. Ваша профессия? Исследователь облаков. Гляциолог, что ли? Сам ты гляциолог. Значит, метеоролог. Сам ты.

Семена будущей грозы разбросаны по всему небу, дремлют в молекулярных ячейках кислорода, азота, углекислого газа, метана, фреона, восходящие потоки воздуха доставляют их снизу в высокие слои атмосферы, «начало начал»... Знать бы мне все это, Надя, когда мы с тобою были детьми! Но меня больше интересовали самолеты, тогда как надо было хорошенько определиться в пространстве, понять, что оно взрослеет вместе с нами, проложить вдоль него прямой светящейся линией маршрут. Но что теперь говорить, Надя!.. Воздух все время в полете со всем видимым пространством, с невероятной скоростью летит Земля в одной упряжке с Магеллановыми Облаками и туманностью Андромеды к созвездию Лиры. Облака раскрываются медленно, как коробочки хлопка: рваный дым, клочья газа, космы тумана, невидимые кристаллы льда, воинственная влага с электрическими зарядами величиной в десятки и сотни кулонов, зажигающими на концах крыльев самолета голубые огни святого Эльма, шарики градин одержимо скрещиваются друг с другом, отсекая малейшую попытку гения гравитации придать облаку какую-либо форму... Костин самолет заряжен до миллиона вольт. До конца засветки тридцать километров... События в облаке развиваются быстро, вот оно уже похоже на верблюда, на рояль, на кита или хорька... Это небо, а не земля, где все льнет к форме, как теля к вымени матки: реки, законы, государства — все жаждет пристанища в границах, даже в плавающем графике историко-образующих идей можно заметить интерес к форме рояля или хорька, и контуры минувшего условны, как причудливые линии созвездий. Мы летим рука об руку с облаками, сунув головы в блистер небесной лаборатории, летим как рояли и верблюды, саблезубые тигры, сизокрылые ласточки, насекомая пыльца, штормовые ветра, — люди, львы, орлы и куропатки, но нас все равно не оторвать от земли, кротких и слабых, как та одиноко идущая по полю старая женщина, чей бледно-розовый платок мелькает далеко внизу...

Тамара-просфорница идет по петляющей тропинке мимо липовой рощи, вдоль линии оплывших военных окопов, поросших крупной сухой и сладкой земляникой. Вдали блестят золотые кресты храма Михаила-Архангела, до которого час пути. Начиная с Николы Зимнего свет прибывает, как вода, солнце все шире распахивает ворота над горизонтом. На Сорок Мучеников севастийских выходишь из дому во тьме, а приходишь к Михаилу в радостном свете... Архистратиже Небесных Сил бесплотных, спутешествуй всем, петляющим по тропинке, выходящим из дома в ночи, приходящим под пение птиц и шебуршание насекомой жизни!.. Туман стелется над Лузгой, звезды глубже зарываются в прозрачную синь, облака над горизонтом занимаются пламенным светом, свет заливает землю косыми дымчатыми потоками, на ребристых, мохнатых и стрельчатых листьях травы лежит роса. Проясняется равнина, колокола Михаила-Архангела страгивают с места воздух и гулкой волной проносят его сквозь Корсаково, Болотники, Рузаевку, Цыганки и Кутково. Сосны стоят в золотистых пластинках свежей коры. Белокрылый самолет пробирается на небо. Божья коровка, разрезав платьице, снялась с листа одуванчика. Вот показалось кладбище в березах...

В этот час дня дряхлый отец Владислав, со всех сторон подоткнутый подушками, поминает упокоившихся среди берез, тополей и ясеней кутковцев, рузаевцев, калитвинцев, всех без покаяния скончавшихся и не успевших примиритися с Богом и с людьми, о коих заповедовали и просили ны молится, о коих несть кому вознести молитвы, всех верных, погребения христианского лишенных, утонувших, сгоревших, на мразе замерзших, растерзанных зверьми, вождей и воинов, за веру и отечество живот свой положивших, сестер и братий наших зде и повсюду лежащих православных христиан. При особой прозрачности воздуха и незлобии сердца в этот час на кладбище можно увидеть тихих ангелов скорби, залитых светом солнца, сиянием луны... Отец Владислав едва шевелит губами, но голос его уносится дальше, чем удары колокола и реактивы двигателей самолета. Его слышат поющие в небе и спящие в земле. Ангелы-дозорные, стоящие на кровлях, по цепочке передают на небо имена: Анна, Алексей, Яков, Иоанн, Николай, Петр, Пелагея, Александра, Лев, Георгий, Всеволод, Валерий, Вера, Иаков, Нина, Симеон, Ирина, Леонид, Борис, Лидия, отрок Герман...

12

СТРАНА ИЗГНАНИЯ. Этот тихий фанатик-библиофил, как все тайные безумцы, вел двойную жизнь. Основные параметры обеих его жизней как будто не пересекались, имея лишь общие контуры, как тень и отбрасываемое ею тело, но если первая его жизнь в большой степени зависела от солнца, укладываясь в сетку учебного расписания, то вторая ни от чего не зависела и ни в какие временные понятия не укладывалась, продолжалась даже во сне, вторгалась в мысли, которые он развивал перед своими студентами, и в такую минуту он зависал на кафедре как летучая мышь, опутанная собственной тьмой, с погасшими глазами, с бледным, точно присыпанным пеплом, лицом, с рукой, застывшей в сломанном кукольном жесте. Неподвижный, с глазами, закатившимися под трепещущие веки, он не слышал подавленных смешков, ехидных реплик... В такую минуту хотелось перевернуть его вверх ногами и потрясти, как песочные часы, чтобы наполнить обесточенную пустоту словами, устилавшими дно его видимой жизни, подключенной к преподавательской деятельности как к аппарату искусственного дыхания. Хотя ясно было, что смерть от нехватки кислорода ему не грозит; на другой стороне Луны, в темной области Моря Бурь, дышат жабрами, а не легкими.

Какое видение так завораживало его кровь, что можно было, не обмочив острия, дотронуться до нее иглой?.. Возможно, он видел внутренним взором первый сборник стихов Эдгара По, изданный в Бостоне в 1827-м году в количестве сорока экземпляров, тоненькую книжицу в переплете с красными крапинками и желтым корешком, о которой ему стало известно из письма одного собирателя, раздобывшего уникальный томик путем сложной системы обменов. Этот томик юного Эдгара мог разбередить ему душу. Как ни странно, все стихии и мировые катаклизмы действуют в интересах коллекционера, сужают пространство поиска, обеспечивая тому или иному изданию его уникальность. Прекрасное, и это знает всякий настоящий коллекционер, должно существовать в одном экземпляре, вобравшем в себя родовые черты эпохи, под неусыпной опекой грозящего ему полным исчезновением мирового зла.

Владимир Максимович на своих лекциях с иронической запальчивостью иногда вспоминал постановление Маконского собора о женщине, не являющейся человеком в полном смысле слова, и с аппетитом цитировал шестую сатиру Ювенала, направленную в адрес слабого пола. Ему нравились рослые, пышнотелые провинциалки с насупленным взглядом и гладкими русыми волосами, собранными в тугой узел, из которого выбивались младенчески вьющиеся прядки. Но женщины, как и сама жизнь, никак не давались ему в руки. Владимиру Максимовичу не находилось места в этом просторнейшем из миров, потому что глаз его просто не улавливал того, что летит на нас со всех четырех ног, льнет к яви, высасывая зрачок как сырое яйцо, мир опустошенной скорлупы, полых сосудов, лопнувшего бычьего пузыря, — он видел его отраженным в глазах людей, быстро оглядывался, надеясь застигнуть этот мир за своей спиной, чтоб схватить его за скользкий хвост, но там ничего не оказывалось, как будто птичий порядок вещей в одночасье снимался и покидал обозримые для него пределы. Он топтался на пороге теплой гостеприимной тайны, рука, пытавшаяся отворить дверь, проходила сквозь туман.

Он любил идеограммы за огромные перегоны смыслов между одним рисунком-знаком и другим. Чем проще был знак в те времена, когда живопись и пиктограмма были неразделимы, тем больший круг понятий охватывал он, проникая в самые глухие закоулки времени. Его развлекала терпеливая очередь символов, дышащих друг другу в затылок. Например, солнце в некоторых знаковых системах означает «день», «время», «свет», «разум»; небесный свод с черточками под ним расшифровывается как существительное «темнота» и как прилагательное «черный»; нарисованная нога может передавать глагол «ходить» или «приносить», а также соответствует производной форме глагола «идущий»... Знак шел вплотную за вещью, как волна, тянущаяся за лодкой, метил время как материю, прибирал к рукам пространство. Пещера Альтамира в Испании, бронзовые барельефы африканского государства Бенин, оленья кожа ацтеков, зеркала этрусков, глиняные таблички критян, бивни мамонта, покрытые знаками нсибиди, которыми до сих пор пользуются тайные герметические общества. Да, это Мнемозина возглавила орду знаков, распространившихся по всему лицу земли, и всемирный потоп, ликвидировавший сухопутную трассу между Новым Светом и равниной Бангу в сорок дней пути, о которой вспоминал в генуэзской тюрьме Марко Поло, уже не мог навести мосты в початую пиктограммой вечность, глухую, слепую и немую, как некое древнегреческое божество: ко временам праотца Ноя вся земля оказалась покрытой историческими хрониками, генеалогическими списками, сигналами опасности, судебными решениями, магическими знаками, торговыми актами, религиозными ритуалами...

Безумное это было предприятие. Несмотря на кажущуюся свою невинность, знак, едва возникнув на лесной тропе в виде стрелы, указывающей направление, стал утрачивать связь с обозначающим его предметом, и мир заволокла условность. Рисунок переплавился в символ, символ в логограмму, а там заработал звук и оказалось рукой подать до фонетизации письма.

24 буквы дали возможность сочинить сказку-историю и надиктовать на диски щитов и стены храмов литературу, которая постепенно стала использовать в своих интересах и богов, и историческую хронику. С особенным удовольствием буквы принялись выкачивать из мира человеческие чувства, о которых знак представления не имел, точно их главной задачей было возвратить мир под эгиду бесстрастного символа, а еще лучше — вновь отдать его под покровительство глухой, слепой и немой вечности.

Эпоха идеограмм, взошедших по всей земле дружно, как рожь, нравилась Владимиру Максимовичу больше всего. И вместе с тем Владимир Максимович не собирался отказываться от любви к книге. Чем лучше книга, тем больше похожа она на идеограмму — с простыми знаками добра и зла, дня и ночи.

Его восхищал своей простотой эксперимент голландца Гроота, попросившего одну маленькую девочку изобрести алфавит из 26 знаков. Малышка принесла ученому исписанный листок, в котором он, к своему изумлению, обнаружил самодельные буковки, похожие на финикийские, синайские, критские и кипрские письмена...

Следуя примеру голландца, Владимир Максимович давал своим студентам задания сочинять слова или даже небольшие послания в виде идеограмм. На обратной стороне листка бумаги они расшифровывали свои рисунки, и те из них, которые удалось правильно разгадать Владимиру Максимовичу, он заносил в свою записную книжку. Это напоминало детскую игру в кубики. Он перерисовывал их про запас, как будто всерьез полагая, что когда сметутся народы, иссякнут моря, но будет шелками расшита заря, человечество вывалится из прохудившейся цивилизации и вернется к универсальному прообразу буквы.

Солнце, звезды, луна, лодка, человеческая рука, глаз, облако, цветок, молния, дом — студенты редко нажимали на регистры современной реальности и на клавиши сложных аллегорий. След ступни означает «Бог», догадывался Владимир Максимович, переворачивал бумажку — так и оказывалось. Вертикально нарисованный глаз расшифровывался как «плакать». Большая снежинка над затухающим костром — «разлюбить». Оконный переплет — «ждать».

...Однажды кто-то из студентов, нарисовавший вместо своей фамилии руку, бросающую в раскрытый рот семечки, изобразил довольно длинное сообщение в рамке: крест, груша, перевернутая ветка, знамя, круг, серп и молот. Владимир Максимович бился над рисунком несколько вечеров. Имя автора открылось быстро, едва он освежил в памяти с помощью журнала фамилии второкурсников: Лузгина Надежда. После этого азартно исписал несколько листков бумаги вариантами расшифровки знаков. Наконец решился перевернуть листок. На обратной стороне было написано: «Владимир Ильич Ленин — вождь мирового пролетариата».

«Это же игра такая, — на следующий день объясняла преподавателю Надя, — вроде ребуса... Крест означает князя Владимира, крестителя Руси, второй рисунок вовсе не груша, а лампочка Ильича, реку Лену я срисовала с географической карты... Ну и прочее, понятно?» — «С большими натяжками». — «Это игра такая, — терпеливо повторила Надя, — не правда ли?» Большие глаза девушки светились насмешкой. «Неправда», — угрюмо сказал Владимир Максимович.

Он шел за девушкой через парк по тропинке, отсвечивающей палой листвой, держась чуть позади нее, чтобы видеть невинные хохолки волос, выбившихся из прически. Хохолки на затылке свидетельствовали о женской нежности, ребяческой доброте, тогда как твердые серые глаза с крапинкой под выщипанными бровями были начеку, как земля, готовая в любую минуту скрыть свои сокровища. Он шел за ней по влажной, мерцающей в сумерках тропинке, ступая в ее след, превышающий его собственный. Ему приятно было видеть, что его ботинок легко умещается в молодецкий след ее полусапожек. Так и должно происходить в жизни, недаром мужчины часто умирают прежде своих жен, и какими бы они ни казались значительными, умирая, они поступают в полную зависимость от своих вдов, становятся частью их имущества, и некоторые женщины остаток жизни посвящают тому, чтобы истово ухаживать за грядками их могил...

Окно его комнаты выходило на отдаленное кладбище, и в Троицкую субботу он видел, как целый десант траурных женщин высаживается на кладбище с контейнерами анютиных глазок или бархаток, вениками, граблями, мотыгами, красными, желтыми, фиолетовыми и мраморными пасхальными яйцами... Клин черных, рыхлых птиц тянется с остановки автобуса к кладбищенским воротам, растекается по тесным пятачкам земли в оградках, покрытых крапчатыми сердцевинами цветов вместо глаз, сомкнувшихся, как сказано на памятнике, навеки, навеки.

Он шел за девушкой, за Надеждой, след в след, задавая ей простые вопросы тем насмешливо-покровительственным тоном, который усвоил в разговорах со своими студентами; она давала простые ответы. Нет, Надей назвали ее вовсе не в честь Крупской, у нее есть брат Герман, которого назвали в честь героя одной старой скандинавской баллады... Самые близкие и родные проживают в городе Молога, а сама она из Ижор... Да, Александр Сергеевич бывал в их краях, именно так, подъезжая к этому населенному пункту, он ненароком взглянул на небеса, и лучезарная синь напомнила ему глаза любимой NN. Взгляд Пушкина, как мемориальная доска, украшает небесную арку над въездом в городок. Лично ей он надоел еще в школе, она любит синеглазого Есенина. «А Николая Клюева, тоже синеглазого?» — тем же тоном сказал Владимир Максимович. «Мы его еще не проходили», — вяло отозвалась Надежда. Проходной московский двор синеглазого Есенина, дремучий бор синеглазого Клюева... Под конец жизни он грезил о том, чтобы Демьян Бедный, знаменитый библиофил, купил несколько книг из его библиотеки. Бедный мог хорошо заплатить и выслать деньги в Томск, куда бедного Николая Клюева перевели из другой, еще более безнадежной ссылки. Он часто представлял себе, на что истратит эти деньги. В воображении закатывал себе лукулловы пиры. Одна книга тянула на мешок муки, другая могла доставить пятилитровый баллон меда, третья — обеспечить его одиночеством — хорошей отдельной комнатой с лежанкой, четвертая — новыми валенками, пятая — подводой сухих дров, целой подводой, он бы часто топил печку... Он постоянно вел воображаемый диалог с Бедным, торговался за старинную Библию, оставшуюся после дядюшки-самосожженца, объяснял, как трудно снять отдельную комнату, когда все избы забиты ссыльными, ночами срывался с расстеленного на полу тулупа, чтобы сказать Демьяну самое главное — если он в чем и виноват перед Родиной, то искупит, только бы дров, одиночества и мучицы, хорошо бы еще и маслица, можно послать переводом, пускай Демьян выпишет себе командировку в Томск, якобы для того, чтобы как следует ознакомиться со знаменитой Строгановской библиотекой, которую граф подарил первому в Сибири университету, а о том, что Бедный должен встретиться в Томске с опальным поэтом Клюевым, в отчете о поездке можно не упоминать... Они встретятся так, что никто не узнает, на мосту через реку Томь, именно там удобнее всего передать из рук в руки сверток с деньгами, поговорить им все равно не удастся из-за ледяного грохота реки, которую не перекричать голодному и ослабевшему человеку... Демьян не может не откликнуться на его зов, летящий по невидимым проводам, соединяющим сердца коллекционеров, по воде, соединяющей реки!.. Я помню, как ты, Демьян, бережно держал в руках прижизненное издание Лермонтова, которое, может, и выкрал — я сам на такое способен! — из бывшей библиотеки цензора Никитенко. Так скрипач может определить степень виртуозности своего коллеги только по тому, как тот держит скрипку... Приезжай, Демьян, ведь ты поэт, кого убоишься, адрес такой: река Томь, ледоход, мост, лишь только звезды блеснут в небесах, ты легко узнаешь меня человека поэта в старом пальто и чунях, с кротким безумием на лице, изнемогающего под тяжестью трепещущего в страхе сердца, которое сгибает к земле, как перезревший колос, следом за ним клонится долу небо, сибирский закат, не созрев, обрушивается в безысходную ночь, доверху заставленную полками с прозрачными книгами мечтающих о дровах поэтов, пространство гулкое, как рыдание, сведенное к плачу.

...Мир, сведенный к книжным полкам, однообразным, как стенки колодца. Подростковая кровать, застланная суконным одеялом, приткнувшаяся к ним, как шлюпочка к борту океанского лайнера, на которой не разместиться любви... На этот крохотный плацдарм невозможно высадиться воительнице с ее оружием — трехстворчатым трюмо, туалетным столиком с баночками для кожи, несессером для пальцев, щетками для волос, помадой для губ. Здесь не нашлось бы места ее отражению во весь рост, повсюду стояли пыльные сосуды слов, и следовало передвигаться крайне осторожно, чтобы не расплескать написанное о чужом, про чужих. Под обложку этого дома можно было попасть только пригнувшись, уменьшившись в росте, как этот маленький человек с кукольным лицом, с академической прической Карандаша из детского журнала «Веселые картинки»...

Владимир Максимович жил в своей копилке, не замечая реального положения дел, которое было таково: здесь и ему самому, маленькому человечку, повернуться негде было, а уж двоим — тем более... Надя вспомнила легенду о каменщике, из любви к своему искусству заключившему себя в камеру и понявшему это, только когда с последним заложенным в стену кирпичом на него обрушилась тьма. Книги обобрали его до нитки. Он даже не умел ухаживать за девушкой: Наде самой пришлось вешать свою куртку на гвоздь, торчавший из-под собрания сочинений старого холостяка Тургенева. Владимир Максимович оживленно суетился в комнате, прикидывая, в каком углу устроить угощение, но пространство топорщилось пачками книг, стоящих на полу, с подоконника нависали, как утесы, учебники с многочисленными, неравномерно распределенными по толще страниц закладками, стопы журналов на полках грозили обвалом.

Лишних тапочек у него, конечно, не нашлось. Надя топталась на полу в капроновых носках, ей пришлось, как аисту, поджать под себя ногу, когда Владимир Максимович втиснул между полками и кроватью табуретку вместо столика. Он носился туда-сюда, звякая посудой на кухне, чиркая спичками, предоставив Надю самой себе, уверенный в том, что книги ее займут. Надя уже жалела, что пришла сюда. Однообразные волны книг покачивали ее безразличный взгляд — ну и что, что книги? Ну и что, что их много? Они не могут прибавить роста ни на сантиметр. Подумаешь — книги!..

За окном ограда кладбища, где, отделенные друг от друга, плашмя лежали закрытые книги надгробий с золотистыми названиями в символическом саду, просторная библиотека букв, изъеденных мхом на бархатистой подкладке тлена, озерцами фотографических портретов — просторная библиотека, уходящая корнями не в цивилизацию, а глубже, прямо в землю, как дерево. Владимир Максимович окликнул ее, и Надя легко отвернулась от окна, обращенного в смерть.

Сибирь! Сибирь! Сибирь!.. После Кургана расстояния между населенными пунктами увеличились, точно поезд влетел в разреженное пространство. В космической тьме страшно горели сибирские звезды, сияла сибирская луна, вздымая черный силуэт сибирской тайги, как оледеневшую волну. Сплетясь корнями в глубине земли, лес заряжал первобытным мраком колонны сосен, слившихся в глухую стену; когда черная громада тайги неожиданно размыкалась и поезд врывался в лунную равнину, утыканную топким кустарником, на горизонте вспыхивали огни жилищ, сложенных, возможно, из крупных бивней, черепов и бедренных костей мамонтов, с крышами из рогов северных оленей, сцепленных отростками, похожими на панцирную сетку, о которых еще не было написано ни в Лаврентьевской, ни в более поздней Ипатьевской летописи, и ничего не было известно ни во времена Чжоти, предприимчивого сына Чингисхана, ни в более позднюю эпоху князька Кучума, платившего Ивану Грозному подать в тысячу соболей... Поезд по дуге делал плавный поворот, и огни исчезали в складках воздуха, как будто их задул ветер. И нечем было заполнить колоссальное пространство, лишенное фигур переднего плана — шлагбаумов, жилищ, отдельных деревьев, державших на растянутых фоном конструкциях прозрачный мост с переходящими по нему туда-сюда созвездиями между двумя горстками пристанционных огней. Через камышовую тростинку ветер выпевает дикарские звуки — Чулым, Чаны, Чумляк, Тавриз, капиллярами трав дышат нам в затылок звериные ноздри истории. Дыхание ее разносится по всему миру, шевеля океанские водоросли и косматые звезды, занося илом и песком жилища на надпойменных террасах Оби, Ангары, Енисея, холодные степи Байкала, болотную тундру, сутулых мамонтов с закруженными кверху желтоватыми бивнями, пещерных львов, диких мускусных быков, винторогих антилоп и страусов, сквозные лабиринты цивилизации, перекрытые карстовыми пустотами — закупоренными бутылками с древними письменами, о которых когда-то давным-давно еще в пору студенчества Наде рассказывал Владимир Максимович...

Например, письма юкагирских девушек, которым запрещено было вслух говорить о любви... Юкагиры проживали в районе Колымы, их было так много, что пролетавшие птицы терялись в огне их очагов. Мужчины пользовались незамысловатым языком рисунков, но изобретательные девушки, чтобы выразить свои чувства, разработали сложную систему условных знаков. Крестом они обозначили печаль, облачком с кривой линией — мечту, любовь — знаком X, любимого — каракулей, смахивающей на перо. Девушки объединяли знаки в сложную композицию, в пространный текст, но кому он был адресован, если юкагирские юноши не владели языком подруг и в своей простоте обозначали дождь как купол неба со струями-линиями, звезду как ночь, а солнце как день? Почта откладывалась в долгий ящик, от одного письма до другого образовывались перегоны в столетия, и поэтому письма юкагирок, расшифрованные учеными уже в наши дни, до сих пор источают слабый аромат X.

Земля по-прежнему была огромна, птицы терялись в огнях электростанций, самолеты исчезали с радаров, ракеты, уклонившиеся от курса, тонули в антимирах. Надя искала место в этих пространствах, озаренных то солнцем, то луной, за свет которых не надо платить, впрочем, это не аксиома, за все приходится платить, бесплатный только сыр в мышеловке, и тот уже давно съеден — мышь идет на запах еще и потому, что ей некуда идти, куда ни кинь — заставы и заборы с трехрядной колючкой поверху, переступать границы вправе только солнце, и то потому, что рельсы, по которым оно скользит, снести невозможно, как, например, птицеферму или садовое товарищество.

Теперь Надя спрашивала себя: где, когда, в чем она ошиблась, в каких глубинах вызрел билет на этот поезд дальнего следования, перевозящий ее как бесчувственный багаж, маркированный слабой надеждой на пригласившую ее подругу, которая обещала кров, работу и участие, словом, все то, чего Надя давно была лишена?.. Что она делала не так, как другие? В какой мере была правдивой? Почему потеряла уверенность в себе? Почему ее не понимают, как письмо юкагирок? Когда, в какой день посадила в землю зерно этого путешествия, отдававшегося в ушах страшным грохотом, как будто поезд все время несся по мосту?..

В те времена, когда училась Надя, к блокадному пайку реальной литературы стали понемногу приплюсовываться крохотные довески полуслепых ксерокопий, сборников стихотворений, которые можно было прибрести в валютном магазине «Березка», и старых изданий, сохранившихся в частных библиотеках. Владимир Максимович иногда давал понять студентам, что такого собрания книг, как у него, нет ни у кого во всей Москве, но ни с кем не делился своим хлебом, никого к нему не подпускал. В уникальность его коллекции верили и не верили. Как могла эта библиотека, в которой, как он говорил, было все, разместиться в однокомнатной квартире? Высказывались невероятные догадки. Либо его жилплощадь битком забита запретными плодами, вроде Набокова, либо библиотека составлена из каких-то удивительных раритетов, драгоценных реликвий, переплет которых украшен агатами (от бессонницы) и сапфирами (от удушья), редчайших инкунабул, появившихся на книжном аукционе в Лондоне во времена континентальной блокады, книги Сивиллы, записанной на пальмовых листах, миниатюрной «Илиады», о которой Цицерон рассказывал Плинию, флориарий и бестиарий экзотических фолиантов с затейливыми фронтисписами...

Владимир Максимович, похожий на сутулую «букву Меркурия» (означающую астральное тело), был весьма замкнутым человеком. Своим раздраженным скрипучим голосом он втолковывал студентам лингвистические особенности языков финно-угорской группы, метался, перепачканный мелом, от доски к столам, за которыми студенты пытались листать посторонние книги. На самом же деле он был далек от всего этого — от парадигматики и оксюморонов, на самом деле он, как хищник в засаде, выслеживал какой-нибудь раритет, находящийся пока в чужих руках, но уже сдвигаемый мощным полем электрического желания в его сторону... Правда, существовали другие любители, желавшие приобрести это же самое издание, и у них имелись к тому достаточные средства, и Владимир Максимович обдумывал, как увести их электрические желания в сторону, утопить в земле, как громоотвод топит молнию, какими книгами и сведениями о книгах пожертвовать, чтобы переключить внимание соперников. Поэтому он нервничал, бегал, всклокоченный, по аудитории, перехватывал чужие записки и, злорадно кривясь, зачитывал их вслух.

Но Надя чувствовала, что визгливость и раздражительность в его голосе имеют отношение не только к вожделенной и пока недоступной ему книге, но и к ней, к ее вызывающему кокетству с одним студентом для того, чтобы подразнить другого, к переброшенным на ее стол запискам, к громкому перешептыванию с соседом... Надя чувствовала, что он наивен, как ребенок. Его попытки наладить контакт с противоположным полом ушли в текст, как это случилось с юкагирскими девушками.

Кроме языкознания и семиотики, он интересовался вопросами психолингвистики, но слух его оставался девственно-неспособным воспринять реальный смысл произносимых слов, то есть подтекст... Допустим, когда ему говорили о девушке: «Она вульгарна, она сильно красится», он расшифровывал это сообщение как констатацию, допустим, духовного убожества этой девушки, и ему в голову не приходило как следует вслушаться в голос ее обличителя или всмотреться в его лицо, на котором была написана какая-то личная обида... Он вообще не принимал в расчет самого мощного фактора человеческих отношений — личного, поскольку не интересовался людьми.

Куртка-аляска, внезапно сменившая старое двубортное пальто, в котором Владимира Максимовича привыкло видеть не одно поколение студентов, прочитывалась Надей однозначно как кучка мха, снабженная веточкой с заточенным концом, указывающая направление, где лежит добыча. Страница журнала, усеянная «отл.» за ее письменные задания, которые прежде оценивались весьма скупо, напоминала письмо зулусок, составленное в виде ожерелья из одних красных бусинок, обозначавших неудержимую тягу любви... Как-то у Нади закончилась паста в шариковой ручке, и Владимир Максимович одолжил ей свою, с золотым пером авторучку, а она вспомнила, что в «почте ароко» нигерийцев позолоченное перо символизирует жажду встречи. И даже знак ее отсутствия на лекциях, огромный, прихватывающий две соседние клетки в курсовом журнале, корявый и раздраженный, смахивал на корейский иероглиф тоски...

И она видела, как из этих азбучных знаков внимания к ней, на которые надо было как-то реагировать, постепенно складывается адстрат, в нем встретились языки двух ареалов, и непривычное восприятие новой знаковой системы, как будто она вдруг проснулась в чужой стране, контуры которой с каждым занятием все больше определялись и уточнялись, испугало ее... Интуиция подсказывала Наде, что общий язык связывает людей куда крепче, чем память о детстве, сильнее, чем страсть, задушевнее, чем родина, тем более язык-шифр, язык-код, рождающийся под небом, когда слова почти безмолвно обретаются в знаках заката, разноцветной толкучке зонтов, в тропинке под ногами, по которой они шли в тот вечер, и осенний туман, ссутулившись над деревьями, стоял рядом как свидетель.

Этот путь, устланный палой листвой, наверняка заключал в себе тонкую, благородную прелесть, особенно любимую Надей, но поле ее зрения оказалось выбранным до колоска присутствием неуклюжего спутника-ухажера, ступавшего за нею след в след. Ей казалось, что на самом деле он бежит впереди нее, как усердный царедворец, отдергивая по мере их приближения кулисы с изображением деревьев с лицевой стороны и их теней с изнанки, прозрачный занавес ветра в заплатках текучей листвы.

Книги Владимира Максимовича не вызывали в ней совершенно никакого любопытства. Ей хотелось проникнуть в эту пещеру лишь потому, что она считалась недоступной простому смертному. Туда не ступала нога человека, за исключением того, кто заложил это сокровище как динамит под текущую в стороне от него жизнь со своими мелкими интригами и паучьими интересами... Но Надя догадывалась, что напрасно она приняла его приглашение и пришла к нему в гости. Предприятия, в которые она ввязывалась не от чистого сердца, обычно обрушивались, как сны. Корысть вносила в Надино существование путаницу, как нарочно испорченная географическая карта. Она знала, что ей придется разрушить его надежду, которая — Надя это чувствовала — простиралась дальше мимолетного мужского желания... Кто она для него? Красивая девушка? Родственная душа? Хозяйка, скользящая с влажной тряпицей по поверхности книг, не заглядывающая в тайну?.. Владимир Максимович все не раскрывал карт, заманивая Надю в глубь своей копилки без дна и покрышки.

Поезд придет на конечную станцию. Там его слегка подновят чистым бельем и свежими занавесками, смахнут со столиков и полок пыль, выметут мусор и отправят обратно. С теми же грязными разводами на заоконном пейзаже, но с раскрученной в обратную сторону часовой пружиной расписания. С помощью нехитрых манипуляций пересыпается туда-сюда, как песок, само время, за которым на коротком поводке устремляется заоконное пространство с едва проработанной в тумане перспективой. Путешествие, накаляющее рельсы, раздирающее в клочья воздух... На самом деле — неподвижность, отсрочка, развоплощение пассажира — в конечном пункте тебе снова подадут твою собственную личность, как пальто в гардеробе, твои цели, фобии, и ты опять воссоединишься со своим прошлым, чувствуя его как твердую почву под ногами. Со всем, что упразднило путешествие, начинается немедленное сращение. Тело, ощущая некоторую незаконность времени, обручем стянувшего пространство, огромную книгу, которую перелистывает ветер, сбрасывает с себя часовые пояса с сахаром вприкуску, мосты, пихты, лица, полуутопленные во мраке полустанки — обретения, навязанные чужой волей локомотива, как во сне.

...Высокий, крепкого сложения, довольно-таки сорокалетний человек по имени Георгий, с пепельным ежиком волос, острым хрящевидным носом и маленькими смеющимися глазами, смотрел в окно вагона и думал о том, что пространство — это дочернее предприятие времени... С помощью потока квантов, энного количества энергии, звуковых волн и других физических характеристик оно пытается совершить подмену, оттеснить время на позиции абстрактного существования. Это происходит из-за отсутствия реактивного проявителя, который смог бы выполнить посредническую функцию между зрением и невидимой материей времени, ее таинственным импульсом. Время чутко реагирует на скорость, развитую материей, дает ей отпор на уровне, доступном научному пониманию (замедляет свой ход в космической ракете), но никто сейчас не хочет заниматься столь тонкими вещами, опровергающими здравый смысл как традиционную точку отсчета эксперимента...

Словно со стороны, Георгий наблюдал за тем, как они выманивают (выводят) его из самого себя — обольстительные облака, песчаные кручи, железнодорожные мосты, голоса пассажиров, слова с какой-то иной, чем на твердой почве, траекторией полета, поступающие к его слуху издалека, путем сложных и головоломных рикошетов друг с другом, стеклом, пластиком, дерматином, стуком колес. Усмиренный покачиванием вагона, он находился в полудреме. Час тому назад он вошел в поезд, крепко рассчитывая на это путешествие, на вымороченное, впавшее в спячку время между Курганом и Ачинском, где жили его родители.

Наконец-то ему выпала эта удача, поддержавшая его едва не пошатнувшуюся веру в себя. Когда тебе почти пятьдесят, а профессия не кормит, трудовые сбережения обратились в прах, съеденные обвальной инфляцией, связи меж людьми, озабоченными выживанием, утончились невероятно и каждый боится лишь одного — твоей просьбы о помощи и поддержке, грозящей хрупкому равновесию личного существования, прежде всего страдает чувство собственного достоинства, требующего для своего поддержания все больших усилий.

Он с немалым удивлением убеждался в том, что сантименты былого дружества, общие воспоминания, коллегиальная спайка, как и его былые научные заслуги, — все вдруг сделалось недействительным в условиях новейшего времени. Но чувство собственного достоинства, пожалуй, все еще имело хождение среди людей, как потертая от долгого обращения монета, и время, работавшее на понижение его устойчивого курса, ничего не могло с этим сделать.

Правда, неясно было с критериями, в которых ныне выпестывалось это чувство достоинства. Как никогда остро вставал вопрос о приоритетах — духа над материей или материи над духом. Духовно ли хорошее английское пальто, в котором щеголял Георгий, или сугубо материально?.. Отчасти оно утратило статус одежды и обрело значимость символа. Однако теперь дорогие вещи носили не так долго, как прежде, новая знаковая система, в которой пальто занимало определенную клетку, все больше окостеневала в неподвижности, но тем подвижнее крутились в ней знаки — район проживания, марка автомашины, многократные визы, лицеи для детей, компьютеры, костюмы, шузы и прочее... Если вещь на тебе задерживалась, это означало, что в твоей системе жизнеобеспечения произошел сбой. Она выбалтывала об этом всем и каждому, ветшая не по дням, а по часам, как будто твое внутреннее состояние передавалось вещи... Теперь она, отрекшись от хозяина, обнажала язвившие его душу беды, предъявляла окружающим выдранный с изнанки клок как ябеду, дырочку на подкладке, проплешину на меховом воротнике... Знак выражал то, что на вполне материальном языке слов невыразимо, — значит, он был духовен, но расшифровка его вызывала чисто материальные последствия: отказ дать в долг, прохладное отношение со стороны людей в новых пальто, сокращение зарплаты или даже увольнение, — следовательно, он был материален.

В свете этой новой материальности несколько иначе решался вопрос о достоинстве, прежде ходившем в тесной связке с понятием «работа». Теперь в эту простую цепочку вклинилось слово «продать» и стало главным. Продажа осуществлялась в реалиях почти натурального хозяйства, из рук в руки. Георгию заказывали кандидатскую диссертацию, он садился раскручивать заготовки, которых накопилось множество еще во времена его занятий акустикой в теперь уже закрытом институте, через месяц заказчик получал работу, а Георгий оговоренную сумму. Заодно с Георгием заказчик заказывал диссертационный совет, назначал день для защиты и спустя положенное время становился кандидатом наук.

Георгий считал, что работа эта довольно противная, но не бессовестная. Она никому не причиняла ущерба, велась в замкнутой системе чиновных или торговых людей, отягощенных комплексами, которые, как дети, хвалились друг перед другом обретенными корочками с позолоченным словом «диплом». Это была игра, в которую продолжали играть карабкающиеся вверх люди, опоздавшие в свое время с тем, что при старой системе ценностей называлось «остепенением», и теперь наперебой спешившие наверстать упущенное, чтобы как следует остепениться — с кавычками или без.

Эта деятельность угнетала Георгия, но не Георгий устанавливал правила игры, куда больше его угнетало то, что его жена-филолог осталась без работы, что у них маленькая дочь, а родителям-старикам все время задерживают пенсию... Георгия раздражало его положение научного раба, жалко было расходовать свои мозги, но он тешил себя мыслью о том, что какая-нибудь его работа не одним, так другим способом может кому-нибудь по-настоящему пригодиться, ведь они попадают в каталоги, которые пролистывают те, кому это действительно нужно. Иногда Георгий встречал своих более удачливых коллег, которым вовремя удалось закрепиться на машиностроительном заводе, где они трудились над системами наведения для боевых машин пехоты, или приборостроительном заводе, где строили «корвет» — генератор для подводных лодок. Коллеги с чистой совестью работали на обороноспособность страны и сдержанно осуждали Георгия... Георгий в ответ слабо огрызался, объясняя, что никто из них не был прижат лопатками к стене, как он, он слишком был погружен в тему, над которой работал столько лет, чтобы еще обращать внимание на сгущающиеся над ними тучи, ведь он, наивный человек, вплоть до закрытия института не верил, что это случится, не желал искать другой работы и упустил время... А теперь все места заняты, он периодически рассылает резюме туда и сюда, проходит собеседование, представляет ксерокопии своих давних работ и публикаций, в том числе за рубежом, ведет телефонные переговоры с некоторыми знакомыми в Москве, также выпускниками Бауманки, и ждет у моря погоды.

И вот наконец совсем недавно его трехлетние усилия увенчались успехом...

Книжные полки росли снизу вверх, как ропалический стих, в котором слово постепенно увеличивается в слоговом объеме. Словари слов — разноязычные, толковые и исторические, краткие и полные, частотные и терминологические, литературные и диалектологические, фразеологические и идиоматические, орфоэпические и орфографические. Даль, Ушаков, Ожегов, Срезневский, Фасмер, Преображенский... Словари, истолковывающие значения слов, демонстрирующие их связи в языке, дающие сведения о грамматических формах слова. Словари понятий, из которых можно узнать, что такое пространство и время, причина и следствие, правда и ложь. Далее можно видеть вереницу книг периода ветреных олимпийцев, отпочковавшихся от трудов и дней, разросшихся отдельным семейством, затянувшим, как дикий виноград, несколько полок, колесницу Арджуны, кольцо Нибелунгов, сны Навуходоносора, Серебряный кодекс, Обличение и опровержение лжеименитого знания, Черноризца Храбра, Историю моих бедствий, крестоносцев, вагантов, Молот ведьм, Воспоминания Казановы, Послание в Сибирь, Колодец и маятник, Преступление и наказание, век серебряный, оловянный, деревянный... «Выше, выше!..» — как бредил умирающий Пушкин, которому мерещилось, что он карабкается куда-то вверх по книжным полкам («Прощайте, друзья!»), но смертные силы несли его вниз на перекладных по реке с замерзшим течением к Святогорскому монастырю.

Черная воронка библиотеки вращала импровизированный столик с зажженной на нем свечой у подножия книжных полок, уходящих к высоким потолкам и теряющихся во тьме, колеблемой пламенем свечи. Владимир Максимович подкладывал Наде куски торта, ломтики шоколада, жареные каштаны.

«Моя мама, — рассказывала Надя, — пережила в детстве блокаду и всю жизнь потом собирала оставшийся хлеб, подсушивала и складывала сухари в мешочки, пошитые из старых отцовских рубах. Кухня, сени, столярная мастерская отца были заставлены этими мешками». — «А ваш папа, в свою очередь, не коллекционировал столярные стружки?» — кромсая ножом пробку «Алиготе», поинтересовался Владимир Максимович. Надя сердито передернула плечами. «Ну ладно, не отвечайте, я уловил вашу мысль. Не скажу, что я особенно остро переживал книжный голод. Классику их книжный станок печатал исправно, и я бы не ощущал особого недостатка в книгах, кабы не мои огромные аппетиты...» — «Говорят, — продолжала Надя, — вы никому не даете читать ваши книги». — «Никому», — с удовольствием подтвердил Владимир Максимович. Надя озадаченно помолчала. «И мне не дадите?» — наконец душным грудным голосом произнесла она. «Что вас интересует?» — «Да хотя бы вот этот сборник Клюева, вы так трогательно рассказывали об опальном поэте...» — «Здесь читайте», — буркнул Владимир Максимович. Надя тихонько засмеялась: «Ну да, а если я захочу почитать Мережковского, который там у вас под самым потолком, а этажом ниже Замятин, Иннокентий Анненский, еще ниже — Бердяев, и так буду спускаться по вашей лестнице, пока не уткнусь в словари? Чтобы осуществить это, мне придется поселиться у вас...» — «Ну, Мережковского с Замятиным вы, положим, можете взять в институтской библиотеке». Надя приблизила свое горящее лицо к огоньку свечи и еще более низким и душным голосом спросила: «Так вы не хотите, чтобы я поселилась у вас?..»

В назначенный день Георгий вошел на территорию наполовину акционированного предприятия и зашагал по лабиринтам с матовой подсветкой, минуя кадушки с искусственными пальмами, столы с вооруженной охраной, кабинеты с бронированными дверьми. Звук его шагов углубляла какая-то хитрая акустика, подобно шептальной стене в китайском храме Неба, превращавшей человеческое дыхание в шум прибоя. На каждом коленце лабиринта он предъявлял пропуск; охранник кивал, вежливо указывал рукой направление и снимал трубку, чтобы сообщить о передвижении Георгия другому охраннику. Их было больше, чем рабочих. Зачем нужна охрана в мире, где воры действовали не топориком и набором отмычек, а с помощью телефонной трубки, через офшорную зону, фальшивые авизо... Непонятная китайщина, азиатщина, тарабарщина, шептальная система запугивания — все эти коридоры, столы, патио, бассейны с подогревом, теннисные корты, туманные фонарики, иллюзорные пальмы и фикусы для микроорганизмов, способных создавать органические вещества из неорганических за счет энергии, полученной при окислении ими других неорганических веществ... Георгий прошел через ряд перемигивающихся светлячками знаков и оказался в большой приемной Пыхалова, человека, который был ему нужен и которому он тоже был нужен для того, чтобы оказать любезность одному его знакомому московскому фикусу, попросившему за Георгия.

Пожилая, интеллигентного вида секретарша распахнула перед ним дверь директорского кабинета. Георгий без особого чувства робости вошел, собираясь держать себя как всегда в границах. Руководители нового типа часто меняли поведенческие модели, за этим трудно было уследить, трудно было привыкнуть к этому, выполняя рекомендации суетившихся повсюду имиджмейкеров. Георгий был готов ко всему. Бывало, начальнички принимали его в коридоре, поигрывая ключами от машины, чтобы не подавать руки, иногда приветливо улыбались, обходили свои огромные столы, чтобы поздороваться, а случалось, молча кивали и, не предлагая сесть, углублялись в резюме Георгия... И первый, и второй, и третий тип поведения выражал лишь мигание знаков, и ничего более: часто те, которые не подавали руки, помогали больше (советом или приработком), чем те, которые усаживали в кресло и поили чаем. Модификация знаков в мономолекулярном слое, образовавшемся при абсорбции. Поэтому его не смутил странноватый вид моложавого седого человека с глазами умершего, которому некому прикрыть веки.

Пыхалов указал глазами Георгию на стул, экономя движения. Заговорил, и голос его зазвучал необыкновенно мягко и человечно:

— Добро пожаловать, Георгий Алексеевич.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Взгляды, как система зеркал, отражающих замкнутые стенами глубины. Наконец в отлаженном механизме отражений произошел сбой — Пыхалов снова заговорил первым:

— Вы приняты на работу с тридцатого числа сего месяца. У вас есть время закончить свои прежние рабочие дела. — Пыхалов тонко посмотрел на Георгия. Тот в знак согласия сдержанно наклонил голову. — А знаете, — глаза директора немного потеплели, — почему я принял решение взять на это место именно вас?

«Знаю», — подумал Георгий, но вслух вежливо произнес:

— Понятия не имею.

— Не из-за того, что за вас хлопотал С. Мы тут, надо сказать, трудимся вполне автономно. Независимо от столицы. Мы сами себе столица.

— Понятно, — сказал Георгий.

— И не только из-за ваших работ по активным гидролокаторам, с которыми я ознакомился еще на последних курсах института, — продолжал Пыхалов, все более оживая в предчувствии впечатления, которое произведут на Георгия его слова.

— Почему же? — слегка усмехнулся Георгий.

— Знаменитая у вас фамилия — Жеглов, — выдал наконец директор, и непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— А если б она была, к примеру, Болконский, тогда не взяли бы? — спросил Георгий.

— Тогда — нет. — Глаза Пыхалова заблестели, как будто от удовольствия. Это был неподдельный блеск, и улыбка Георгия стала шире.

— Но ведь тоже кино, — сказал он.

— Нет, книга, — не согласился директор.

— Так то — тоже книга. Братьев Вайнеров.

— То кино. — Пыхалов приподнялся, протянул Георгию руку.

Они попрощались, довольные беседой.

Уходя, Георгий чувствовал, как его буквально переполняет чувство собственного достоинства. Он еле сдерживал счастье в груди. Такое счастливое счастье, что двадцатью годами раньше он бы не удержался и тут же, в директорском кабинете, встал на руки. Он наконец получил работу, о которой мечтал! К тому же ему понравился директор, тот оказался на высоте, да и Георгий не ударил в грязь лицом.

У него оставалось в запасе десять дней, и он принял решение съездить к родителям.

«Нет, я не слишком интересуюсь людьми», — сказал Владимир Максимович. Надя недоверчиво покачала головой. «Как это возможно? А я не слишком интересуюсь книгами». — «Как это возможно, если вы учитесь в нашем институте?» — «Неужели мы вам совсем-совсем не интересны?» — настаивала Надя. «Не кокетничайте со мной, — нахмурился Владимир Максимович. — Вы-то мне как раз очень интересны. Вы, кажется, интереснее, чем я предполагал». — «Интереснее, чем книга?» — «О людях можно прочитать в книгах. Там они гораздо реалистичнее, чем в жизни. В реальности изображение смазано, расплывчато...» — «Может, у вас слишком слабое зрение?» — «И в конце концов, книга безопасна, старый Домби или молодой Растиньяк не могут нанести мне никакого морального ущерба. Язык, на котором они беседуют со мной, мне понятен. А с вами, хотя я почему-то уверен, что вы меня понимаете, я никак не могу найти общий язык», — «Иногда люди понимают друг друга по первым буквам слов, как это описано у Толстого», — ленивым голосом произнесла Надя. Владимир Максимович кивнул. «Однако до этой знаменитой сцены в гостиной Щербацких Левин выписывал слова коньками на льду, а Кити ничего не понимала...» — «Потому что не любила его. Когда любишь, внятно все». — «Однако обратите внимание, вы сами говорите о книгах». — «Нет, я о любви. Но когда книга присваивает жесты любви, они переходят в разряд тривиальностей, что обкрадывает мир реальных отношений. Неужели вы это не понимаете? За что вы так привязаны к словам?»

Владимир Максимович принялся объяснять. Постепенно вошел в раж. Говорил тем же раздраженным и скрипучим голосом, как на учебных занятиях, глядя сквозь Надю... Писатели старательно замалчивают повседневность, вымарывают время целыми тысячелетиями вместе со всеми его муравьиными составляющими, которые человек ощущает собственной кожей. Они сгоняют послушные толпы слов для возведения пирамиды романа, не считаясь с тем, что вокруг нее на сотни верст простирается территория неоглядной жизни, протекающей совсем в ином ритме, чем кипящая на малом пятачке воображения работа. Слова переходят в образы как строители-рабы в каменные глыбы пирамиды. Они отбрасывают огромные тени в будущее, выбирая из него реальное время — строительный материал для времени действия, которое нагнетается как давление в котле и грозит разнести все вокруг. К этому воображаемому действию слетаются поколения читателей, как пчелы к летку, они и поныне относят в этот улей сладкий взяток своего личного времени в надежде просочиться в ряды хозяев времени и действия.

Странно все это. Ведь если приглядеться невооруженным взглядом, станет видна чрезвычайная условность этого условного авторского времени, высасывающего наше реальное время, но услужливые жертвы слетаются к нему со всех пяти континентов; писатели же стоят в стороне, потирают руки и ждут не дождутся того дня, когда условное время разнесет реальное в клочья, и времени больше не будет, как сказано в Книге. Ни времени, ни букв, кроме каких-нибудь текстов кохау ронго-ронго, никем еще не расшифрованных. И это обстоятельство не может не занимать воображения мыслящего человека, такие вот дела.

Георгий курил на перроне в ожидании поезда, наблюдая, как грязная старуха в искусственной детской шубке, с торчащими седыми волосками на остром подбородке, ругалась с подвыпившим одноногим инвалидом. Они делили пустую бутылку. На заплеванном асфальтовом пятачке шла борьба за место под солнцем, делились сферы влияния, шел передел собственности в виде скамейки, на которой утоляли жажду провожающие и встречающие. Георгий с любопытством наблюдал за конфликтом двух бродяжек. Их спор, как и все раздоры последних десятилетий, велся в сугубо замкнутой, сургучом опечатанной изнутри системе, откуда не было выхода в иные сферы и слои атмосферы. Оба мыслили чрезвычайно конкретно. Системы замыкались в отчетливых корпоративных границах, в которые чужим хода нет. И все-таки Георгию удалось пройти через ловушки лабиринта и попасть в другую — вряд ли для него предназначавшуюся — ячейку. Революции, о которой говорили большевики, больше не свершится, напрасно партия караулит ее с плакатами в чужих руках, потому что планета поделена на тщательно охраняемые сферы влияния, как подземный Соцгородок, куда не ступит нога человека без пропуска, и старухи в поношенных детских шубках со стариками на костылях, приватизировав скамейку в центре перрона, может быть, избрали благую часть, которая у них не отнимется, тогда как большие заводы, фабрики, нефтяные скважины, дома отдыха и банки постоянно переходят из рук в руки, циркулируя в замкнутой системе действительных и мнимых собственников. Ясно одно: старуха с инвалидом способны объединиться лишь перед лицом общего врага, их общий враг — любитель баночного пива, к нему обращены их гневные возгласы, их всамделишная ненависть — к приверженцам иностранного пива из пестрых жестянок, которые пока в наших палестинах ни в какое дело не могут быть употреблены.

Наконец подошел поезд, и Георгий с одной легкой сумкой в руках вошел в вагон.

Владимир Максимович учился на последнем курсе университета, когда почувствовал, что книга стихийно, как мечта, овладевает им, отнимает все свободное время, общение, природу, учебу, которую он запустил, потребность в дружеской привязанности и любви. Еще немного — и, казалось, он переродится в какое-то странное существо, способное видеть только буквы. Сделав над собою огромное усилие, он выбрался из нее. Он решил, что стихию можно приручить и даже поставить ее себе, человеку, на службу. Следовало повернуть реку реального времени в направлении аскетического специального знания, а не раздувшейся от слов мечты, для чего существуют специальные книги. Он углубился в учебу и сделался таким добросовестным студентом, что после окончания университета легко поступил в аспирантуру, с блеском защитил диссертацию по психологической лингвистике, а потом и докторскую — уже по семиотике. Но отравленность условным книжным временем не проходила, как головокружение в разреженном горном воздухе. Оставалось одно: перестать относиться к книге как к книге и превратить ее в вещь, бороться с тайной повседневности, разлитой между строк, наращиванием повседневных событий, которыми бедна жизнь, наподдав реальному ходу времени, то есть переняв у самой книги ее претензии и замашки давно живущего в кредит промотавшегося барина.

Когда-то она собирала его, теперь он будет собирателем ее. И в основу своего собирательства заложит принцип сумасшествия книги. Книга, по сути, безумное предприятие, похожее на выход в открытое море без парусов, компаса и карты, без заправленной в планшеты космической цели. Внутренние звезды!.. Эти внутренние звезды среди мстительной, злой, потревоженной стихии можно разглядеть только через призму угрюмого умопомешательства, волшебную, играющую зорями оптику. Тот не напишет книги, кто не видит внутренних звезд, не чует медовой струи звуков, плавного, вращательного движения падежей, сквозного свечения смыслов, кто не скажет самому себе: это безумие — писать книгу, обнимать воздух, разламывать ломтями свет, постригать волну, как разросшийся шиповник. Это безумие — искать в душе внутренние звезды, ведущие куда угодно, только не в гавань, чувствовать, как они размножаются методом деления клетки, заполняют горизонты видениями буйно растущего лета и в то же время закрывают взгляд, как пятаки глаза усопшего. Безумие — это бритвенное лезвие под языком, ведь только в таком укромном месте можно спрятать свое оружие, чтобы пройти через шмон так называемой прямой речи.

Из радиоточки под стук колес плыли звуки оперы «Иоланта», любимого музыкального произведения матери Георгия, в прошлом руководительницы народного хора. ОТЧЕГО Я ПРЕЖДЕ НЕ ЗНАЛА НИ ТОСКИ, НИ ГОРЯ, НИ СЛЕЗ, жаловалась слепая дочь короля Прованса. Запись 59-го года, в главной партии Борисенко. В последние годы мать как будто забросила любимые пластинки, уже не проводит вечера в уютном кресле рядом с проигрывателем, кутаясь в пуховый платок, с развернутой партитурой в руках. Постаревший отец, прежде послушно разделявший все чувства и мысли жены, бывший инженер-строитель, коммунист с полувековым стажем, вдруг втайне от них окрестился и с головой ушел в веру... Жалобы матери на задержки с выплатами пенсий, на отключения электричества, неудачи Георгия, лишившегося любимой работы в институте, дороговизну жизни вызывали у него лишь кроткую улыбку. «Вскую прискорбна еси, душе моя? — ласково отвечал он. — И вскую смущавши мя?» Слова Псалмопевца выводили мать из себя, напоминая о том, что она утратила власть над мужем, которым совсем недавно управляла, как своим хором. В прежние времена мать умело отгораживалась от отца своей музыкой и уходила, как в плавание, в глубокое кресло рядом с проигрывателем, а теперь отец, по-прежнему занимаясь домашним хозяйством, отгораживался от ее забот и от наступивших тяжелых времен святоотеческой литературой, был всегда уравновешен, всем доволен и даже счастлив. Когда мать начинала жаловаться на тягости и невзгоды, отец начинал зачитывать вслух из Книги, всякий раз раскрывающейся на нужном ему месте: «Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после». — «Как-то раз в том декабре, в Ленинграде, под Самсоньевским мостом, куда я ходила за водой к проруби, я наткнулась на лежащую женщину с вырванным сердцем, с вывернутыми внутренностями, присыпанными, будто солью, снежной крупой!..» — вдруг говорила мать. «Горе сердцу расслабленному! — с силой восклицал отец. — Ибо оно не верует и за то не будет защищено».

Полупустой вагон, убаюкивающая музыка. Место напротив занимала худая скуластая женщина в простой одежде, с рассеянной улыбкой кивнувшая Георгию. Он забросил свою легкую сумку, в которой лежало несколько экземпляров журнала «Звонница» для отца и банка хорошего кофе для матери, на верхнюю полку.

— А я давно уже еду одна, — сказала женщина.

— А я давно уже никуда не ездил, — сладко потянувшись, сказал Георгий.

— Надежда Анатольевна, — представилась женщина.

— Георгий Алексеевич, очень приятно. Вы едете до Новосибирска?

— Почему вы так решили?

— Да так, после Новосибирска народу в поезде остается совсем мало.

— Вы едете до Новосибирска?

— До Ачинска. Там живут родители.

— Значит, вы сибиряк. Я-то впервые в жизни перевалила через Уральский хребет, — печально сказала она.

— Командировка? Ну все равно. Говорят, кто побывал в Сибири, возвращается оттуда другим человеком. Не знаю, стал ли я сам другим, — словоохотливо продолжал Георгий. — Мне так и не пришлось вернуться в Москву, где я учился.

— А я там живу. — Женщина судорожно улыбнулась одними губами. В ее блестящих, чуть подкрашенных глазах плавало смятение. — Не могу поверить, что я уже в Азии.

— Все просто, — сказал Георгий, — по одну руку Монголия и Китай, по другую — пространство стягивает в тугой узел Северный полюс.

— И рукой подать до трех китов, — пробормотала женщина.

— В местах, которые мы с вами сейчас проезжаем, считали, что землю держит большая медведица, сестра-близнец той, что на небе.

— Что за огни там, вдали? Отчего-то мне не по себе, даже вот книгу, которую взяла с собой в дорогу, читать не могу... Представьте себе: чахоточный писатель едет через всю Сибирь с пуховой подушкой, подаренной ему знакомой актрисой, в двух парах брюк, надетых одни на другие, в полушубке поверх кожаного пальто и в валенках по железной дороге, на пароходе, на тарантасе, в крытом экипаже, на пароме, на катере, ночует на постоялых дворах, где не просушить мокрую одежду и обувь... В Томске на него свалились утомительные попутчики, которых он припомнит спустя десять лет, описывая Тузенбаха и Соленого... В Николаевске, куда он прибыл первого июля, читает апрельские газеты... Видит, как время, погоняемое вольными ямщиками, застревает на перекладных в этих топях, затвердевшей грязи, среди морозов, дождей, зноя, пыли, гари лесных пожаров, сплошной тайги. Путешественник делает по двести верст в сутки, а время ползет с черепашьей скоростью, замирая перед переправами через реки, растягиваясь в болотах... А то еще кажется, что его все сносит на запад дымом лесных пожарищ, тогда как пространство раскручивается все дальше и дальше на восток... Зачем он поехал на Сахалин?..

— За книгой и поехал, — пожал плечами Георгий.

Нормальная безумная книга похожа на нормального писателя Мопассана, о котором в лечебнице для умалишенных справлялся сумасшедший писатель Мопассан. «Скажите, вы не видели Мопассана?» — теребил он санитаров. «Как же, как же, мы его видели, — с веселой готовностью отвечали санитары. — Разве вы не знаете — ведь он заседает в парламенте. Мопассан удит рыбу на берегу Ла-Манша. Он обсуждает проект об отмене смертной казни с президентом Североамериканских Штатов. Писатель Мопассан занят возведением на царский престол в Москве императора Кирилла. Не далее как вчера он героически сражался под Плевеном...» Спятивший писатель Мопассан задавал свой вопрос на идиотическом языке и на нем же, слегка адаптированном добрыми санитарами, получал ответ... Такова безумная книга. Она повсюду — на Ла-Манше, в России, в Соединенных Штатах, она везде, где есть тот, кто может ответить на ее безумную речь, кто не то что жизни — разума не пожалеет, доверившись автору, припав к плечу своего поводыря. Узкими вратами входят в безумную книгу, оставляя за ними все, что может помешать протиснуться в них, — войлочных верблюдов, товары, страны, эмблемы, мраморные фонтаны с застывшими нимфами, дружбу, любовь, одежду, биографию и даже собственное имя. Таким был безумный читатель Ментелли — жил, как Диоген, в дощатой конурке, ел как птица, спал, положив под голову Плутарха... В наше время, когда природные запасы безумия истощились и слово исчерпало первородный смысл, все меньше находится сумасшедших с внутренними звездами, вбитыми под ногти, как пытка, толкователей снов, соглядатаев, высматривающих новую землю в небе, расчищающих горизонт от предметов, хранящих твердую обязательную форму.

Вы скажете, что любая книга в той или иной степени безумна, как любой огонь — пламя, хотя бы потому, что есть читатели, бредящие с ней в унисон, идущие в разверстую пасть ее фантастического времени. Да, это чистое безумие — тратить время на плоды чужого воображения. Безумные книги пишутся симпатическими чернилами и прочитываются теми, кто умеет пользоваться светом, в том числе и потусторонним, лучи которого освещают фигуру Мопассана, участвующего в дебатах об отмене смертной казни, героически сражающегося под Плевеном, и многих других Мопассанов, вызванных к жизни и обретающих реальную самостоятельность в вопросах сумасшедшего Мопассана и ответах идиотов-санитаров на правах предположения, смутного обещания, в вере, надежде и любви.

Между тем тьма за окном поезда наращивала обороты, диапазон часовых поясов сужался от скорости, с которой он несся, вещество времени делалось летучим, и из его сердцевины выкатились колеса созвездий. Сумрачные ели, корабельные сосны расступились, и поезд загрохотал по мосту через реку Томь, в береговых слоях которой среди тальника до сих пор находят черепки Сиама и Индии, осколки синей тян-дзинской посуды, бисерные панцири с огромными аквамаринами, длинные монгольские серьги, полусгнившие куски голубцов со старообрядческих погостов, дутые цыганские браслеты... Во время переправы на лодке через разбушевавшуюся Томь едва не утонул Чехов... Добрая мачеха Сибирь во всю ширь раскатывала рельсы — несущую конструкцию для странников ночи, по обе стороны которых всплывали исторические земли бесчисленных народов и поколений — Березово, Аркагала, Вторая речка, Томск, Чита, посеребренные селеной хребты, опаловые озера, песчаные карьеры, протяжные равнины, в которых теряются птицы, с такими редкими и случайными огоньками вдали у горизонта, что казалось: там, обведенный циркулем малого света, в котором, однако, сгорает нечистая сила, стоит Хома Брут со Святой книгой в руках и дожидается рассвета. Холодное дуло тьмы вот-вот уткнется ему в висок, но буквы спасают его от безумия, сдерживают бешеный напор ночи с дальними перегонами между горящими на небе звездами.

— Мы живем в уникальное время, — сказал Георгий. — Новое рождается так торопливо и разрушается с такой поспешностью, будто жизнь смахнула с себя все упреждающие рост фазы зерна, эмбриона, причины и следствия. Рождение его покрыто мраком, дата гибели неизвестна. Теперь не нужно порывать дипломатические отношения, загонять лошадей и обмениваться нотами для того, чтобы наступила война. Взлетная полоса короче школьной спортплощадки, а ракетоносители подымаются все выше и выше. Деньги циркулируют по банкам, как ток в неисправной электропроводке — кто хочет нагреть руки, падает замертво. Киллер убивает пулей того, кого ему заказали, и тут же падает, сраженный пулей в затылок от руки того, кому он сам был заказан, а тот падает, сраженный пулей от руки сраженного пулей. Никогда за смертью не стояла такая огромная очередь. Войска зачищают территорию, но из зачищенной земли, едва прошел дождь, снова встает враг. В мозг телезрителя внедряются картинки с кока-колой, чипсами, колготками, моющим средством, и завороженные люди торопятся выполнить команды, минуя реальные жажду, голод и любовь. В это время трудно читать книги. Они покидают нас. Полки книжных лотков пестрят отражениями киллеров, зачищающих огромную территорию читателей.

Надя слушала его, криво улыбаясь. Потом заговорила.

— Разговор о времени бессмыслен. Время — пустая игрушка с дырочкой в правом боку, медленно выпускающая воздух. Речь может идти о создании совершенно новой знаковой системы, некой всемирной письменности, о которой мечтали лучшие умы человечества, когда одна идея неторопливо сменяла другую. Англичанин Дельгарно размышлял над искусством обозначений, имеющих универсальный характер, о «языке вне слов». Француз Декарт решил, что мысли-идеи следует выражать числами. Немец Лейбниц предложил создать цифровой алфавит. Серб Паич зашифровал многие понятия четырехзначными цифрами. Помнится, слово «книга» выражалось числом 2300. Русский самоучка Линцбах показал, что с помощью рисунка можно передать самые абстрактные идеи, взяв за основу известные всему миру знаки и символы, чувствуете, — к чему он клонит? К чему клонит цивилизация и культура?.. И время, как переполненная плодами ветка, клонится к архаической земле, к седой древности, в которой зародилось узелковое письмо и пиктограмма. Давным-давно по ту сторону нашей эпохи и Уральского хребта мне эту самую мысль высказал один маленький полубезумный человек, большой любитель редких книг... Время причин и следствий, периодов и эпох — это расстояние между чурингой, покрытой магическими знаками, и химической формулой, между сигналом, поступающим в мозг, и движением ноги. Время — это «язык вне слов», игольное ушко, через которое продернута жизнь с водяными знаками культуры, зачастую фальшивыми.

«...И напрасно вы пренебрегаете книгами современных писателей, — упрекнул Надю Владимир Максимович. — Метод соцреализма также таит в себе некоторые запасы безумия. Он похож на нервного отрока, зарывшегося по уши в подушки, чтоб не слышать кудахтанья курицы, преследуемой кухаркой с наточенным ножом. Не желает слышать и стук чеховского топорика. Тихо-безумный отрок. Через несколько лет, возмужав, он окончательно спятит, размышляя над оксюмороном «ледяной огонь». Время возьмет отрока за руку и осторожно подведет к поджидающему его безумию. И разве могут какие-то, даже самые трагические события тягаться со временем. Оно слева направо перепишет ЦЕМЕНТ, ЖУРБИНЫХ, КАВАЛЕРА ЗОЛОТОЙ ЗВЕЗДЫ, ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ. Вскроет фантастический реализм, залегший в типографской краске, и оттуда вылетит гений чтения и книгу за книгой станет читать нам снизу вверх и справа налево, как килку индейцев, имея под рукой билингвы — параллельные тексты Платонова и Мандельштама. Вооруженные опытом безумия, мы узнаем, что Любовь Яровая была бесчувственной весталкой, комиссар Штокман болтуном, сбежавшим из Любеча от деспотичного отца-раввина, две сестры, утратив третью в чеховском застольном периоде революции, маялись дурью, и так далее. Перевернутый корнями вниз и похожий на облако просияет нам Вишневый Сад, а На Дне окажутся сытые и неправедные, как завещал Господь. Триада газ-уголь-нефть растает, и мы окажемся один на один с книгами и ощутим их безумие без подкладываемой мягкой подушкой идеологии, той или этой, с ее лозунгами, облаками и туманами, ананасами в шампанском и пайком в 125 ленинградских граммов. И вот тогда из-под усталой земли проступит, как наспех схороненная жертва, наш настоящий читательский костяк.

В детстве я любил книги одного английского писателя, до смешного, я бы сказал, английского, англичанина до мозга кости, герои которого, включая инопланетян, также являлись англичанами до кончиков ногтей, сохранявшими все свои викторианские островные привычки. Влюблялись ли герои его до безумия, погибали ли под пытками в руках пленивших их мусульман, они до последнего смертного хрипа оставались стопроцентными британцами, невозмутимыми, ироничными и церемонными поклонниками королевы и пудинга. Во времена Шекспира и Стерна они были другими, но в эпоху континентальной блокады вынуждены были перейти на самообеспечение и впервые по-настоящему почувствовали себя островитянами. Глубокая изоляция, в которой они вдруг оказались, довела здравомыслие англичан до такой отметки, что, не будь они англичанами, они все бы спятили, потому что у них и весна начиналась с того, что англичанин снимал пальто.

Вы знаете, насколько огромно обаяние книги, прочитанной в детстве, оно уничтожает разницу между плохой и хорошей книгой. Время от времени, особенно когда за окном накрапывал дождик, я возвращался к книгам любимого англичанина, стараясь сквозь воскрешаемое мною детское впечатление наделить их прежним безумием. Но текст, по которому скользил мой взгляд в уютном кругу торшера, уклонялся от текста, прочитанного когда-то под одеялом с фонариком в руке. Сохраняя тот же сюжет, тот же порядок слов, книга облетала на моих глазах, как дерево, и когда однажды я дошел до своей любимой главы, повествующей о том, как герой рвет письма возлюбленной перед тем, как пустить пулю в висок, я не узнал его, до того он, бедняга, постарел. Безумие моего детства оказалось бессильным против английской пули, аккуратно посланной в английский висок, каминных щипцов, которыми герой перемешивал пепел брошенных в огонь писем, серебряного подноса с прилипшим к нему клочком последнего письма, ковра, в который впиталась аккуратная струйка крови.

Я спросил себя: неужели это действительно та самая книга? Да, все так, ее зовут Эвелина, его Уилфрид, у нее маленькая китайская собачка, а он член Лондонского Роксберского клуба, сказочный богач и ипохондрик, владелец дивного дома, в котором каждая комната представляет отдельную страну... Но где же мой озноб и жар, где дрожь, в которую повергал меня клочок письма Эвелины со словом «невозможно...», адресованным трупу с тонкой струйкой крови из виска, ведь они присутствовали именно в этом месте, между слов, как знаки препинания, и «невозможно...» сжимало мое сердце болезненной нежностью, как слова «кровь» и «Эвелина». Человеческий опыт или читательская практика оказались сильнее детских чар. Неужели все дело в опыте и воспитанном вкусе?.. И тут я вспомнил причину, из-за которой рассеялось обаяние любимой мною книги».

— ...Моя мама, — рассказывала Георгию Надя, — страшно голодала в блокаду и с тех пор не может выбросить ни одной корочки хлеба, высушивает их и складывает в полотняные мешки. Папа тоже перенес голод во время немецкой оккупации, но он, наоборот, был одержим манией все раздавать. Мама ничего не могла с ним поделать, он раздавал даже подаренные ею рубашки. Теперь он ворует у мамы сухари, картошку, сало и относит старикам, о которых больше некому позаботиться. Беженцам, которым разрешили строиться у нас, отдал весь свой инструмент... Вы спросите меня, при чем тут книги? А я и сама хотела бы у кого-нибудь спросить — при чем?.. Когда в конце 80-х высадился первый десант нелегальной литературы, моего учителя Владимира Максимовича это потрясло так, точно предали огласке тайну, которую он бережно хранил. Он считал себя обладателем уникальных сокровищ, говорил, что, если мы с ним подружимся, он даст почитать мне всего Шопенгауэра, Фрейда, Розанова и Флоренского, а тут книги повалились на нас, как из рога изобилия, и он не смог пережить этого... При чем тут книги?.. Зачем они нам? Что общего между книгой «Перстень Иафета», написанной на распаренной бересте китайскими чернилами еще до нашествия татаро-монголов, хранившейся в избе простой остячки, и приобретенной в 34-м году Демьяном Бедным той же самой книгой? Что общего между «Илиадой» и «Илиадой», взятой в военный поход Александром Македонским? Между Блаженным Августином и инквизицией? Какая связь между «Восстановлением христианства» Мигеля Сервета, сожженного на медленном огне вместе с тиражом его книги, изданной во Вьенне, и двумя чудом уцелевшими ее экземплярами, хранящимися в музее? Между книгой написанной и книгой прочитанной? Между «Фаустом», например, и «Фаустом», прочитанным Сталиным?.. Что может быть написано в книге? Либо мы не умеем как следует пользоваться ими, как одряхлевший шах своими одалисками, либо культура изначально не имела никаких облагораживающих душу целей, навязанных ей лишь задним числом. Или критическая масса книг подавила своим гнетом какие-то иные, насущные для души ценности и цели...

— ...Моя мама тоже коренная ленинградка, — рассказывал Георгий. — Когда началась война, ей было семь лет. В блокаду ее родители умерли, а маму забрали в детский дом. Но до того, как это произошло, вся семья ужасно страдала от голода, и мама спасалась тем, что играла с малахитовой шкатулкой. Это была необыкновенная вещица... Мама никогда мне не рассказывала о блокаде, но зато с ранних лет эта шкатулка из бирюзового малахита стоит перед моими глазами так отчетливо, что я, кажется, могу ее изобразить... Мама подробно описывала мне эту вещь, спасшую ей жизнь: в центре ее стояла роза, изображенная на поверхности крышки, в лепестках которой, если немного повернуть шкатулку, вспыхивали разные забавные фигурки, выложенные из кусочков малахита уральским мастером: заяц, крокодил, олень, куница, ястреб, русалка, расчесывающая гриву волос... И сквозь эти изображения прорастали ветви деревьев, по которым бродили меланхолические лучи солнца. Этот призрачный лес, похожий на бакстовский эдем, был насыщен меланхолией, привитой культурой, но не жизнью. Мама смотрела на меланхолическую шкатулку так долго, пока ей не начинало казаться, что она способна перевоплощаться в распускающуюся ей навстречу розу, свернувшись клубочком, как Дюймовочка, по соседству с уральским зайцем или куницей... Это был первый уровень проникновения. А когда ее забрали в детский дом, забрезжила весна, показалось забытое солнце, однажды вечером на закате мама увидела, как роза, русалка и деревья расступились перед ее взглядом, и со дна малахитового пространства всплыли другие образы: часы на звериных лапах, сфинкс, паук, ткущий паутину, меч, веер и хрустальная чаша. Но теперь мама знала, что под этим слоем паутины в неведомой глуби таится ключевой образ Розы и что он откроется ей не раньше, чем того захочет солнце... Когда ее вместе с другими детьми повезли по Дороге жизни, мама продолжала думать о неведомом, сокрытом в малахитовых глубинах, завернув свое сокровище в платок, и задумалась так глубоко, что очнулась только в могиле. Она лежала поверх других умерших детей, и когда шевельнула рукой, ее заметили и вытащили из ямы... Но узелок со шкатулкой, который она прижимала к себе, остался в могиле. Уже много позже, когда мама выросла, закончила школу, поступила в консерваторию, где участвовала в студенческих викторинах и увлекалась разгадыванием кроссвордов, в один из дней она вдруг догадалась, что было ключом к зашифрованной пиктограмме, изображенной на малахитовой шкатулке: земля... По мысли неведомого мастера-патриота, все вырастало, кустилось и множилось из уральской малахитовой земли, таящей в себе несметные сокровища. Потом мама вышла замуж и связала крючком салфетку, точно такую, на какой в ее ленинградском доме когда-то стояла эта шкатулка. Теперь салфетка лежит в гостиной на серванте; когда мама вытирает с него пыль, она всякий раз делает такое движение руками, как будто поднимает что-то с салфетки и переносит на другое место, какой-то невидимый, имеющий квадратную форму предмет. Других странностей за ней не водится, мама хорошо ориентируется в мире вещей, даже слишком хорошо, на взгляд моего отца...

Свеча на столике догорала, оплывая медлительными стеариновыми бородами. За окном комнаты стемнело, и уже появились звезды. Вино было выпито, торт доеден, и Надя незаметно посматривала на часы. Чем дальше, тем больше ею овладевало тоскливое, почти паническое чувство, которое накатывало на нее всякий раз, когда она, собираясь удариться в легкий флирт, недооценивала чувства другого человека, который неизвестно с чего вдруг раскрывался перед нею весь, рассчитывая беззащитной искренностью и любовью вызвать ее ответное чувство... Почему многие люди так безоглядно доверяли ей, неужели только потому, что она умела слушать? Почему привязывались к ней, как будто она выказывала готовность хранить их тайны всю жизнь? Вверяли себя ее неглубокой женственности?.. ДОЛЖНА ЛИ СЛУШАТЬ ТЕБЕ, ТЫ ПЕРВЫЙ РАЗ ПЕРЕДО МНОЮ... Речь Владимира Максимовича лилась легко и почти радостно, у него даже изменился голос, и он сам сделался почти красив...

«Так отчего я вдруг разлюбил книги моего англичанина? Дело в том, что в молодости мне в руки попались его воспоминания, посвященные матери, которую он горячо любил. Она умирала от лейкемии в особняке сына, расположенном на знаменитой Бейкер-стрит. На столике у ее изголовья рядом с микстурами лежала корректура его нового романа. Мать, стараясь и в тяжкой болезни не изменять себе, вычитывала корректуру романа, как это бывало и прежде. Смерть делала очередной ход, отсекая от нее общество подруг, театр, любимый садик, и она тут же совершала свой ответный ход, отыскивая закравшуюся в текст сына ошибку или опечатку... Смерть разговаривала с ней нежно и вкрадчиво, внушая всеми доступными ей средствами, чтобы женщина отказалась от высокоумной игры на равных, но та, преодолевая слабость и тошноту, продолжала читать, читать слова... Как-то случайно она обмолвилась сыну, что его роман, видимо под влиянием ее болезни, претерпел странную метаморфозу... И она произнесла эту фразу раздраженным, разочарованным тоном, видимо, смерть в эту минуту напомнила ей о себе приступом боли. Но тут же, преодолев свою слабость, мать писателя засмеялась, заметив, что становится капризной, как беременная, и сыну понравилась ее стойкость... Между тем это была очень важная обмолвка. Развенчание книги не входило в специальные планы смерти, слишком серьезной для того, чтобы всерьез заниматься словами, но ее свет — свет потусторонней жизни, пробившийся сквозь текст, гасил безупречный порядок слов, он мог выявить в книге только бред, безумие, полное отсутствие здравого смысла, вопль, плач, стон и скрежет зубовный, но их-то там и в помине не было... Новый ход смерти, повлекший за собой смену оптики, напоминал обратившуюся вспять трагедию Шекспира — бабочка безумия превращалась в последнем акте в здравомыслящую гусеницу, и Офелия собиралась замуж за Гильденстерна.

Итак, произведение сына, которое любовь матери наделяла несуществующим безумием, не устояло перед очередным ходом смерти. Но вспомним — женщина была англичанкой, и все свои открытия она должна была стоически преодолевать, как письма Эвелины... Мать продолжала скрывать от сына и окружающих свою боль, боролась со страшными ночными видениями, насылаемыми на нее книгой, совсем перестала спать, но утром снова приводила себя в порядок и принимала навещающих ее знакомых. Смерти были неприятны ее светские манеры, но ни боль, ни пролежни, ни кровавая рвота не могли справиться с упрямой англичанкой. К тому же сын был начеку: внутренние уступки смерти со стороны матери им безжалостно отметались, в будущих воспоминаниях, уже обдумываемых им, должен был доминировать мотив мужества и сохранения достоинства, запечатленный в вышивке, которой она занималась в перерывах между чтением корректуры, и в составлении икебан; букет, составленный матерью накануне смерти, был положен в ее гроб, как награда за хорошее поведение...

Эти воспоминания, написанные той же рукой, что описала отчаяние Уилфрида над обрывками писем Эвелины, развеяли чары моей любимой книги, может, той самой, корректуру которой вычитывала умирающая мать писателя. Автор, который ставит мужество впереди смерти, по сути, малодушничает. Мужество — это глубоко интимная вещь, которую «невозможно», «невозможно» запечатлеть в предметах зрительного ряда, в корридах и окопах, в охоте на льва и отказе от возлюбленной, его «невозможно» запросто навязать своим героям. Жизнь — порванное в клочья и сожженное в пламени слово «невозможно», без всяких там каминных щипцов и серебряных подносов».

Что-то скорбное и триумфальное было в этих сумерках. На востоке настаивалась синева, силуэт леса вдали, казалось, был обведен серебряными зигзагами, над ним под музыку «Иоланты» проступали страстно горящие звезды. Солнце скрылось из глаз, пока поезд грохотал по мосту через реку Томь между ссылкой и каторгой, Великой Китайской стеной и Северным Ледовитым океаном, тайгой и тундрой, одним тысячелетием и другим, но шафранная полоса, за которой оно исчезло, долго стояла над горизонтом, алея, багровея, пока не растворилась в дымке ночи, в вечной разлуке, мчащейся, как тень самолета, через огромную землю. Вечер жизни, утро казни, Вий с тяжелыми веками. Поезд мчится к Салехарду или дальше, непонятно. В круге света меркнет лампа, букв не разобрать глазами. От того, что видит сердце, впору нам совсем ослепнуть. Ночь с тяжелыми веками. В небе птицы обмирают. Поскорей пришло бы утро, даже если утро, казни... НО ЧТО С ТОБОЙ, ТЫ БЛЕДЕН, ВОДЕМОН?..

В последний раз Надя увидела Владимира Максимовича в дни проходящей в Москве Олимпиады.

Казалось, все оркестры шестой части суши собрались на срочно выстроенных стадионах, чтобы дать заключительный концерт. Последний воздух своих легких трубы вкладывали в звуки последнего бала; как истощенные кочегары, подбрасывающие последний уголь в топку, работали клавишники. Барабанщики выбивали из натянутого пластика сумасшедшие ритмы грядущего, которое, согласно обещаниям одного из вождей, как раз в эти дни прибывало, как волна. Гобои, валторны, альты прорастали сквозь воздух, разрушая железный занавес звуковыми волнами, как войско Иисуса Навина стены Иерихона. Флейты надували связки воздушных шаров, летевших над городом. Воздухом, очищенным от провинции, оркестранты накачивали свою музыку в дни грандиозной манифестации бицепсов и юной стати, наполненных, как паруса ветром, имперской мелодикой... Она всегда сочеталась с войной и спортом, с отлаженным механизмом совокупного тела государства. Она рвалась из открытых форточек, развевалась, как флаги.

Это была очередная столичная акция, направленная против Вышнего Волочка и Челябинска, Урюпинска и Новосибирска, Читы и Нальчика, Алма-Аты и Йошкар-Олы, против Калуги, Калинина, Воронежа, Тамбова, Иваново, Рыбинска, Мологи. Чтобы очистить акустическое пространство от помех и глушилок, пожирающих свободный голос Би-би-си, от Москвы отсекли набегающую волну провинции, давно ходившей вокруг нее кругами народной ярости, чтобы на всем протяжении пространства от устья трубы до барабанной перепонки беспрепятственно гнать волну радости и счастья, радости, что этих, с рюкзаками и сумками на колесиках, озабоченных и унылых, наконец-то не стало видно на ладонях больших голубых площадей, что их, напротив, заменили веселыми, дружелюбными, бодрыми иностранцами, знать не ведающими о том, что ради них для тех, с сумками, установили санитарный кордон, держат их в карантине, в осаде, натуральном хозяйстве, бортничестве и собирании грибов, тогда как здесь музыка обходит дозором кольцевую дорогу, заглушая вой ветра языческих времен.

Прилавки магазинов покрылись невиданными прежде россыпями продуктов — сыров, колбас, консервов, джемов, и Надежда ходила со своим женихом по этим магазинам, будто перенесенным вместе с иностранными гостями по воздуху, как дворцы в арабских сказках. И она, и ее жених, и другие жители столицы понимали, что это дело временное, и тащили в свои дома все, что можно было унести в руках, чтобы встретить во всеоружии прорыв блокады. Гремела музыка в саду таким невыразимым громом, но притупившийся от сытости слух выделял из нее одну личную эмоцию, и Надежда тыкала пальчиком в паштеты и джемы, сыры и колбасы, когда вдруг в магазин вошел Владимир Максимович...

С видом совы, очнувшейся от сна, он смотрел на преобразившийся прилавок. Похоже, Владимир Максимович не знал ни об Олимпиаде, ни о смерти актера Высоцкого, за которой в тот день стояла большая очередь на Таганской площади. Он то изумленно смотрел на витрину, то близоруко озирался на посетителей, не решаясь задать вопрос: что случилось, отчего такое обвальное изобилие? Что за чудеса в природе?.. В его сознании покупка продуктов тесно переплелась с толканием в очереди, она была связана с едой так крепко, как принятие пищи со слюноотделением, даже, пожалуй, еще изощреннее, духовнее... Владимир Максимович размышлял: следует ли приобретать еду в таких условиях, игнорирующих условный рефлекс и привычку, не окажется ли она ядовитой...

Надя приблизилась к нему и сказала: «Здравствуйте». — «Здравствуйте-здравствуйте», — явно не узнавая ее, ответил он. «Вы не помните меня?» — «Отчего же, — вежливо возразил Владимир Максимович, все еще недоверчиво приглядываясь к прилавкам. — Скажите, уважаемая, сегодня отовариваются все или только ветераны?» — «Абсолютно все», — ответила Надя. Владимир Максимович уловил в ее тоне иронию, но не понял, к чему она относится. Он решил, что ближайший к его дому магазин сделался какой-то хитрой базой для избранных. Не могла же вся эта снедь вырваться из контекста, которым прежде была окружена. «Так что вы будете брать?» — раздраженно спросила его продавщица. Уловив знакомую интонацию, Владимир Максимович решил, что напрасно он сомневается, с фоном и контекстом ничего не произошло, он струится в незримых вещах, как кровь в организме, просто затаился за спинами бутафорских предметов, но как только они схлынут — фон снова обнажится, как дно морское. «Если можно, вот этой колбаски». — «Сколько вам?» — «Полкило, если можно». — «Берите больше». — «А сколько можно в одни руки?» — «Сколько унесете. Берите, колбаса хорошая, венгерская, в холодильнике полежит...»

Владимир Максимович принял из рук продавщицы сверток, расплатился, учтиво поклонился Наде и вышел из магазина.

«Этот рассеянный с улицы Бассейной преподавал в университете лингвистику, — сказала Надя жениху. — Он здорово был влюблен в меня». — «Неужели? — с легкой иронией отозвался тот. — Почему же он не узнал тебя?» — «Фон изменился», — пожала плечами Надя.

«Время не удостаивает нас диалогом, оно монологично по своей природе, а вот книги беседуют с нами. Но кто знает, может, в отсутствие слов жизнь наша обрела бы настоящий свой масштаб и подлинность, стала такой, какой видят ее несмышленые младенцы и звери».

ТВОЕ МОЛЧАНЬЕ НЕПОНЯТНО. НЕ ЗНАЮ, ЧЕМ МОИ СЛОВА ТЕБЕ МОГЛИ БЫТЬ НЕПРИЯТНЫ? СКАЖИ МНЕ, В ЧЕМ МОЯ ВИНА? ЧУЖИХ Я РЕДКО ЗДЕСЬ ВСТРЕЧАЮ, И МНОГОГО ЕЩЕ НЕ ЗНАЮ. ТЫ НАУЧИ МЕНЯ, Я МОЛОДА И БУДУ СЛУШАТЬСЯ ТЕБЯ...

Надя вспомнила, как бестолково они топтались в прихожей, где из-за книг двоим и повернуться негде было, и Владимир Максимович, криво усмехаясь, как бы в шутку, пытался отнять у нее плащ и спрятать у себя за спиной, потом вдруг с перекосившимся от обиды лицом тянул ее за руку в комнату. Сверху на них свалились какие-то журналы, как мстительные птицы, полетели книги, и он оставил Надю, и она перестала отбирать плащ, боясь наступить на книги... Теперь он был у ее ног: сгребал с пола журналы, и она видела сверху, как постепенно успокаиваются его руки, не умеющие обнимать женщину, выстраивающие на весу многоэтажное сооружение, подпирая верхнюю книгу подбородком... Надя стояла над ним, беспомощная, готовая к тому, чтобы, если понадобится, принять у него из рук стопу книг и журналов, но в этой тесноте ему можно было только подавать Наде упавшие книги одну за одной, чтобы она так же, по одной, отправляла их на полки. Он замер, раздумывая, как им выйти из затруднительного положения, поднял голову и исподлобья покорно посмотрел на нее, словно побитый пес. А Надя смотрела на свой плащ, на котором топтался Владимир Максимович.

Она наконец поняла, зачем ему книги, вернее, они сами дали ей это понять, когда обрушились на них, как ветхая стена. Это были баррикады, отгораживающие его от мира, правильные куски цельного одиночества, это было свободное, с размахом и вкусом благоприобретенное одиночество, растущее — как тень растет вместе с дубом — с библиотекой. Жизнь без людей, без мысли о них, без надежды на человека, который в часы болезни подаст стакан воды; он был готов обойтись без этого стакана, без доброй руки, поправляющей одеяло... Но не без любви — без настоящей, единственной любви, об этом говорили его глаза придавленной собаки, когда он смотрел на Надю снизу вверх, пытаясь удержать ее глазами, ибо руки его были заняты...

Любовь Надя не смогла ему дать, и теперь, когда она сама старалась не смотреть людям в глаза, чтобы они не подметили, что у нее взгляд придавленной собаки, вспоминала об этом с раскаянием. На том крохотном пятачке, на островке подмятого под ноги плаща, у них, двоих одиноких, измученных мечтою людей, был единственный выход — обняться, и тогда не было бы всего того, что с ним и с нею случилось потом, она бы не ехала на край света Страной Тайги, как бесчувственный багаж, и он бы не наложил на себя руки, и о нем не говорили бы институтские острословы, что его погубила гласность, вызвавшая книжный бум, благодаря которому любовно собираемые им книги обесценились... Крохотный пятачок, со всех сторон окруженный книгами, подталкивающими их — его и ее — друг к другу. Может быть, именно на этот день, для этого счастливого случая он их и собирал, он был тем самым расстоянием единственности, при котором возможно одно-единственное верное решение, одна-единственная любовь, но она этого не поняла, изловчившись, вырвала у него из-под ног плащ, лишив себя твердой опоры под ногами, а теперь ее настигла расплата, страшно громыхающий мост через реку Томь, над которой кружат береговые ласточки да сизые ястребы, мост между ссылкой и каторгой, реальным временем и условным, книгой и судьбой... СМОТРИ НАВЕРХ! СМОТРИ НАВЕРХ!.. ТЕБЯ НЕ ИСПУГАЕТ НЕБО! — со всех сторон слышала прозревшая Иоланта.

Она вспоминала людей, сыгравших важную роль в ее жизни, и думала, что Владимир Максимович был прав — этих людей, тех и этих в потрепанных переплетах марионеток, которые кто-то дергал сверху за нитки, и волнообразное движение нитей создавало видимость работы парки — лучше было бы заменить книгами, решительно и бесповоротно, навсегда... Книги безопасны, как меняющиеся картины природы за окном, высокие сосны вдали с общим изголовьем очерченного луной силуэта, рыбой промелькнувшая под брюхом поезда река, топкие низины с огоньками в глубинах тьмы, в свете которых Хома Брут читает Святую книгу... Здесь, в вагоне, было душно от тоски и надежд.

Надя перевела взгляд на спящего Георгия, который во сне улыбался калейдоскопическим картинкам, пробегавшим под сомкнутыми веками: ему снились лодка, стрела, облако, звезда, крест и малахитовая роза.

ВСКУЮ ПРИСКОРБНА ЕСИ, ДУШЕ МОЯ? И ВСКУЮ СМУЩАЕШИ МЯ?

Content

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12