Ди Чжан Энджел

Свет Вечной Весны

Энджел Ди Чжан

Свет Вечной Весны

© Copyright © 2023 Angel Di Zhang

© Иван Александров, пер., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Один

Моя мать умерла от разбитого сердца – по крайней мере, так было сказано в письме.

Я стояла перед прилавком с овощами в манхэттенском Чайнатауне, у чеснока «восемь головок за доллар» и фунтовых кочанов капусты. Английский у старой маньчжурки, которая переводила мне вслух, был ломаный, а акцент – сильный. Она глянула на меня со своего пластикового стула, и под этим взглядом я застыла. Честно говоря, я не понимала, что чувствовать. Смерть для меня оставалась абстракцией: я и на похоронах-то никогда не была.

Я кое-как выдавила:

– Что ещё там сказано?

– Только что твоя мать умерла.

Старуха сунула мне письмо обратно и двумя пальцами прочертила в воздухе круг, чтобы охранить себя от зла. И повернулась к покупателю, который выбирал перцы.

Я взглянула на солнце, стоявшее прямо над головой, на небо, до боли голубое, не испачканное облаками, затем уставилась на тротуар у ног моей переводчицы, потрескавшийся, как и её пятки в драных вышитых сандалиях. В смятении я потянула за ремешок висящую у меня на бедре камеру и сфотографировала эти ноги на покрытом шрамами асфальте.

Пошарив в сумочке, я достала бумажник, чуть не уронив его на землю. За перевод письма я предлагала десять долларов, хотя старуха вызвалась сделать это бесплатно, в порядке одолжения, поскольку по овалу лица узнала во мне сестру-маньчжурку.

– Нет! – Её рука перехватила моё запястье. – Я отдала плохие новости. Уходи. Твои деньги не хорошо.

Сквозь рёв в ушах я пыталась думать. Мне были понятны её предрассудки, но также понятно и то, что, продавая овощи на улице, много не заработаешь.

– Мне нужны два кочана.

Она прищурилась:

– Китайская капуста. О’кей.

– И вот это. – Я ткнула пальцем в чеснок. – На три доллара. И это. – Я снова ткнула пальцем, на этот раз в связку шипастых фруктов цвета фуксии.

В итоге я приобрела китайскую капусту, которую не умела готовить, двадцать четыре головки чеснока и фунт фруктов, названия которых не знала. Всё вместе потянуло на двенадцать долларов, и мне ещё пришлось волочь с рынка два тяжёлых пакета. Пока я их тащила, белый полиэтилен растянулся до прозрачности.

Абсурд происходящего вызывал желание бросить всё – овощи, сумочку, фотоаппарат – и побежать по улицам прочь.

Вместо этого я доковыляла до угла и вызвала такси, сгорбленная от горя, которое не могла осознать, и еды, которую не могла съесть.

Я сходила на обед, потом на автопилоте направилась в студию. Снаружи, за стеклянными стенами офиса, по небу скользило единственное облачко, повторяющее профиль моей матери: сперва оно появилось в одном окне, затем переползло к другим. Веки у меня отяжелели, но слёз так и не было.

Сумочка грохнулась со стола и раскрылась. На фоне красной подкладки выделялись письмо и конверт «ФедЭкса». Я расправила линии, по которым бумагу согнули руки моей сестры, и коснулась пальцами прекрасных каллиграфических строчек на маньчжурском. Смогла прочесть всего несколько слов, а поняла и того меньше.

Я набрала номер сестры в Китае, но там было занято. Попробовала ещё несколько раз – с тем же результатом. В итоге я подумала о своём муже. Прослушала четыре гудка, а потом меня переключили на голосовую почту: «Привет, это Дэвид Хилтон из „Прометей Солар“…»

Я повесила трубку.

– Идём, мы уже опаздываем. – В дверях стояла Марта, арт-директор. – Чем бы ты там ни занималась, завязывай.

Подразумевалось, что это шутка, но Марта при этом провела пальцем по горлу, подводя черту своим словам. За её спиной стоял мой ассистент Джо.

Я запихнула письмо в сумочку и закрыла её. Схватила со стола резинку для волос и по дороге в студию заплела волосы в косу. Цоканье каблуков Марты эхом пронеслось по коридору, а её парфюм – сирень и лаванда – окутал меня шлейфом.

Остальная команда ждала нас в «Студии Один». Здешнее атмосферное освещение сегодня казалось тусклее обычного. Модель для рекламы зубной пасты, шестилетняя девочка в пижаме в цветочек, терпеливо сидела, пока стилист возился с её непослушными волосами, а визажист в поисках идеала то дорисовывал, то стирал кончик одной брови. Тут же болталась ещё одна женщина, – предположительно, мать – и нервно улыбалась.

Я кивнула, прошла к своему месту оператора и взяла в руки фотоаппарат, готовясь снимать. Увесистый металлический «Хассельблад» среднего формата внушал уверенность – словно я держалась за мужнину руку. Наклонив голову, я уставилась на видоискатель, а затем прикрыла глаза и с мгновение просто дышала.

Нужно сказать кому-то, что моя мама умерла.

Марта постучала меня по плечу:

– Наслаждайся последними деньками общения с этим старьём. Вот-вот его место заступят цифровые камеры.

Когда в ответ на это я нахмурилась, она рассмеялась. Единственное, за что я могла уцепиться в этот момент – моя камера, – было готово уступить дорогу грядущему. Счастливый 1999-й.

Я приблизилась к модели, которая стояла перед белой раковиной на фоне окна. С другой стороны окно подсвечивали, изображая идеальный солнечный денёк.

Я наклонилась к девочке:

– Привет, меня зовут Эми. Я собираюсь тебя пофотографировать. Как тебя зовут?

Она встряхнула мою руку. Рукопожатие было твёрдым – хватка юного дарования.

– Аннабель. Приятно с вами познакомиться.

– Хорошо, Аннабель, представь, что это просто такая игра с подружкой. И если в какой-то момент тебе понадобится прерваться, скажи мне, ладно?

Она кивнула.

Джо заправил в камеру плёнку «Полароид». Он измерил освещённость рядом с лицом Аннабель, и я чуть поменяла углы студийных софитов. Сделала несколько полароидных кадров, а затем разложила снимки на столе, чтобы рассмотреть.

Через минуту Джо поскрёб в затылке:

– Фото размытые.

– Хм-м… – Мычание Марты тянулось так долго, что обрело чёткие грани и форму.

Подойдя, я встала рядом. Шесть полароидных карточек – и на всех изображение нечёткое. Ни раковина на фоне окна, ни подсвеченное лицо Аннабель не в фокусе.

– С контрастом вроде порядок, и освещение хорошее, – произнесла Марта. – Щёки у неё яркие, зубы выглядят белыми. Проверь фокус. – Она бросила взгляд на свои часы. – Боже, уже половина второго! Просто продолжай. Снимай на плёнку.

Я уставилась в видоискатель. Мне показалось, что с фокусом всё в порядке.

Я вручила камеру Джо, который заправил в неё обычную плёнку с негативной эмульсией. Потом они с Мартой отошли в тень, присоединившись к стилисту и визажисту.

Затаив дыхание, я сфокусировала линзы на девочке.

– Ты прекрасно выглядишь!

Аннабель просияла, и её губы растянулись в широкой улыбке, демонстрируя зубы.

– Поверни голову к свету, о’кей? И ещё чуточку. Идеально! Ещё немного. Прекрасно!

После первых нескольких снимков весь остальной мир растаял, как и всегда во время работы. Моё прошлое, будущее, мучительные воспоминания, от которых я просыпаюсь по ночам. Моя мать.

Марта сопровождала инструкции жестами:

– О’кей, теперь открой тюбик с пастой, Аннабель. Открывай медленно, чтобы Эми смогла это заснять. Теперь выдавливай на щётку. Ты умеешь это делать? Ты сама дома зубы чистишь?

Я закатила глаза. Девочке шесть лет, и она уже строит карьеру. Уж наверняка она знает, как чистить зубы.

Две катушки плёнки спустя Аннабель подняла руку:

– Пожалуйста, давайте сделаем перерыв! У меня рот заболел столько улыбаться.

Я кивнула, и мама, крепко обняв дочку, утащила её со съёмочной площадки.

– Время для истории? – спросила Аннабель.

Мать кивнула и повела её к скамейке в гримёрной зоне, где они уселись рядышком.

– Однажды, давным-давно, жила богиня по имени Персефона, – начала мать, и внезапно Аннабель превратилась в обычную маленькую девочку.

Моя мама тоже рассказывала мне истории, когда я была маленькой, но они никогда не начинались с «однажды, давным-давно». В них дело всегда происходило в конкретном месте в определённое время. Как в истории о Бо Лэ из царства Гао: он в 650 году до нашей эры распознал лучшего в Поднебесной коня по признакам, которых никто больше не мог увидеть. [1]

– Персефона была принцессой? – спросила Аннабель.

Её мать улыбнулась:

– Нет, богиней. Это лучше, чем быть принцессой. Бог подземного мира похитил Персефону и увёл её к себе домой, под землю. Её мать, Деметра, которая была богиней плодородия и сельского хозяйства, везде искала дочь и позабыла обо всём, так что листья поменяли цвет и осыпались с деревьев, а сами деревья уснули на зиму.

У меня перед глазами всё поплыло. Я прижала основания ладоней к зажмуренным глазам, пытаясь справиться с давлением внутри головы. Я не могла позволить себе разреветься посреди фотосессии.

В конце перерыва мама Аннабель спросила ее:

– А у кого тут красивая улыбка?

– У меня!

– Верно! И ты поделишься ею с целым миром. А кто тут тебя любит, детка?

– Ты!

Я подумала: как же легко маме Аннабель сказать: «Я люблю тебя», и как же трудно это было моей! Предполагается, что китайские девочки просто знают, что родители их любят. Начав жить по-американски, я захотела услышать об этом. Но моя мать сказала, что любит меня, лишь раз, шесть лет назад. В тот день мы разговаривали с ней в последний раз.

* * *

В квартире было пусто. Я бросила сумку на обеденный стол, уже и так заваленный и заставленный книгами, и чашками, и вазами, и счетами за коммунальные услуги, а рядом опустила камеру.

На холодильнике красовался клейкий листочек для заметок – с надписью убористым почерком Дэвида: «Нормально ли работает компрессор?» Внутри холодильника прятались кувшин воды, половина картонной упаковки яиц и множество разовых пакетиков с соусами от еды навынос. Я запихала туда же пакеты с продуктами из Чайнатауна.

Огонёк автоответчика мигал красным. Я нажала «плэй», и комнату заполнил голос Дэвида: «Привет, дорогая. Алексу нужен прототип для завтрашней презентации. Видно, придётся просидеть тут всю ночь. Люблю тебя». Я пробежала пальцами по холодному гладкому ребру автоответчика. Целью компании Дэвида было производство наиболее эффективных солнечных панелей. То есть мы занимались одним делом – ловили свет, только я творила искусство сама для себя, а он выпускал продукцию, которая поможет всему миру.

Подняв трубку, я позвонила мужу в офис. Снова попала на голосовую почту. На этот раз я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, но нужные слова на ум не пришли. И я повесила трубку.

Попыталась позвонить сестре в Китай. С кодом страны, кодом провинции, кодом города и самим номером получилось шестнадцать цифр. Раздался один гудок, потом тишина. Я перезвонила. Наверное, пропустила какую-нибудь цифру.

Спустя целую вечность гудков ответил мой отец:

– Алло.

От отсутствия практики я чрезмерно подчёркивала слова на мандаринском китайском.

– Привет, папа. Это я. Эми. В смысле Айми…

Задумчивая пауза. И щелчок обрыва связи.

Я снова набрала номер. Слабые далёкие щелчки, будто насекомые ползают ночью по стенам. В трубке послышались гудки – один, два, три, потом четыре, пять, шесть гудков. Я звонила и звонила, но никто не ответил.

Я повесила трубку. Он меня слышал. Не мог не слышать. Он намеренно положил трубку и больше не поднял. Он не хотел со мной говорить.

Я вцепилась в телефон так крепко, что стыки на пластике вонзились в ладонь. Почему я назвалась Эми? Айми – это имя дала мне мать.

Позвонив ещё раз и не получив ответа, я вернула трубку на рычажок. Такая простая и сложная штука – вот это пластиковое устройство, которое может связать меня с моей семьёй на другом конце Земли. Должно было связать. Через миг я схватила трубку и швырнула в стену. Она отскочила и врезалась в стопку книг, а база-подставка запрыгала по древесине пола.

Мама умерла, а меня не было рядом. Я так и не получила возможности исправить всё, что пошло наперекосяк.

Отшвырнув туфли, я ухватилась за лацканы пиджака и блузки и дёрнула так, что пуговицы, отлетев, зарикошетили от книг, ножек стульев, динамиков и пола. Я выскользнула из брюк, скинула бельё и, подтянув колени к груди, легла голышом на пол.

Два

Шли часы, и освещение за окном менялось. От голубизны раннего вечера к пурпуру ночи, на который наслаивался оранжевый отсвет уличных фонарей. Я пыталась призвать воспоминания о матери. Из всех картинок и звуков, вкусов и ощущений, проплывавших в памяти, мой мозг вычленил лишь одну мысль: я не знала её достаточно хорошо, недостаточно любила и теперь уже никогда не узнаю и не полюблю.

Я ни разу в жизни не сфотографировала мать.

В нашей гостиной на стеллажах выстроились в два ряда книги в мягких переплётах, к полкам прислонилась картина, газеты громоздились на кофейном столике, декоративные подушки валялись на диване, креслах и полу… Столько вещей. Столько всего.

Когда я была ребёнком, у меня были две смены одежды на лето и две зимние. Быть успешным означало иметь достаточно еды, а не дюжину шляп, которые подходили бы к дюжине сумок.

Мне всегда казалось, что моё барахло делает жизнь комфортнее. Но не сейчас.

Моя мать умерла, а меня не было рядом. Я всё пыталась уложить эти факты в голове.

В Нью-Йорк я приехала ради искусства, но осталась здесь ради любви. И как-то по ходу дела, фотографируя девочек с зубной пастой, суп в консервных банках и шоколадные батончики, с пути искусства я сбилась.

В хорошие дни я утешала себя тем, что всё-таки работаю фотографом, в отличие от друзей по колледжу, которые изучали английскую литературу, а потом пошли в банковское дело и инвестиции. В плохие дни гадала, не стоит ли заняться ради пропитания чем-то иным – чем-то таким, что не побудит меня идти на компромиссы в искусстве. Когда делаешь то, что любишь, но делаешь неправильно, это тебя уничтожает.

К людям это тоже относится. Моя несовершенная любовь к матери уничтожила наши отношения.

Я почувствовала, что мои книги, одежда и мебель пригвоздили меня к земле. Озябшая и продрогшая, наконец я кое-как уселась и завернулась в покрывало с дивана.

Пошарив в стопках фото на кофейном столике, я нашла снимок – не из тех панорам Нью-Йорка, которые привели меня в эту страну, а портрет Дэвида. На фото он был на шесть лет моложе и стоял рядом с качелями у себя во дворе, в пригороде Чикаго. Руки у него были сложены чашечкой и подняты: он выпускал молодого голубя, и хлопающие крылья слились на фотографии в размытое облако. Дэвид нашёл раненую птицу и выходил. Его лицо излучало доброту, и это всегда успокаивало меня.

Я прижала фото к груди, но плоская карточка не давала утешения. Проведя кончиками пальцев по её краям, я попыталась внутренне слиться с изображением. Бумага оставалась твёрдой и острой.

Ноги и руки ныли. Ощущение было такое, словно где-то между сердцем и лёгкими разверзлась заполненная пустотой дыра.

* * *

На мой восьмой день рождения мама повела меня фотографироваться. В нашу деревню Вечная Весна прибыл странствующий фотограф и устроился на центральной площади, где собирались со своими повозками, запряжёнными ослами, фермеры, продающие урожай.

Готовя меня к встрече с фотографом, мама рассказывала историю:

– Шаманка Нишань, жившая во времена империи Мин…

– С тысяча триста шестьдесят восьмого по тысяча шестьсот сорок четвёртый год, после чего маньчжурцы победили хана и основали империю Цин, – перебила я, сидя на деревянной скамеечке и пиная носками праздничных туфель земляной пол нашей гостиной.

Мать продолжала заплетать мне волосы в две длинные косы.

– На пятнадцатом году жизни у неё родился сын. – Она подмигнула, и я захихикала. – Она назвала его Сергудай…

– А её как звали? Шаманка Нишань – это же титул, а не имя.

Мама улыбнулась и стукнула меня пальцем по носу:

– Шаманку Нишань звали Айми.

Как меня: «ай» произносится как английское местоимение «я», а «ми» – как английское «меня».

От удовольствия я засмеялась.

– Когда Сергудаю было пятнадцать, он захотел отправиться поохотиться на горе Ледяного дракона. Его мать сказала, что это опасно, но Сергудай в ответ спросил: «До`лжно ли человеку сидеть дома, так и не повидав мир?»

– А можно мне отправиться на охоту на гору Ледяного дракона, когда мне будет пятнадцать?

– Нет, тебе нельзя, и больше не спрашивай меня об этом. Айми отпустила Сергудая, но в пути он заболел. И, вернувшись домой, умер. – Мама развернула меня на скамье и осмотрела косички. – Шаманка Нишань была опечалена смертью сына.

– Ясное дело!

Мама перевязала получше ленточки на моём платье. До того их завязывала я сама, но такие идеальные бантики, как у матери, у меня не получались.

– Айми решила, что сможет справиться с его болезнью.

Я потянула маму за локоть:

– Но её сын же умер.

– Да, умер.

– Если он умер, то как она могла его вылечить?

– Какая ты обычно?

Я хихикнула:

– Непослушная?

– Нет, физически.

– Здоровая!

– Правильно. А если ты умрёшь, ты по-прежнему будешь здоровая?

Было очевидно, что от меня что-то ускользает, но я не понимала что.

– Нет?..

– Смерть – это своего рода болезнь. Если простуда чуть-чуть мешает тебе дышать, а грипп не даёт дышать нормально, то смерть не даёт тебе дышать вообще.

Я задумалась изо всех сил:

– То есть раз смерть – это болезнь… её можно вылечить?

– Ты собираешься слушать мою историю или нет?

– Собираюсь!

Она протёрла носки моих туфель тряпкой.

– Шаманка Нишань велела своему помощнику приготовить в качестве подношений сотню листов бумаги. И надела на голову корону из девяти птиц.

– Я думала, корону только императрицы носят.

– Шаманы тоже. И сверху у неё девять птиц.

– Почему девять? Что они означают?

– Я не знаю.

Я мигнула. Не было на свете того, чего моя мать не знала бы. Потому-то она и стала два года назад Учителем года. Не всем она интересовалась, но знала всё.

– Правда?

– Восемь – хорошее число. Значит, девять – ещё лучше.

– Восемь – хорошее число только для китайцев, потому что слово «восемь» – «ба» – звучит как слово «удача» – «фа». А твоя история – про маньчжуров. Для них восемь – ни хорошо, ни плохо.

Мама помолчала, обдумывая моё возражение.

– Ну тогда я и правда не знаю, – заявила она и продолжила рассказ: – Шаманка Нишань дрожала как плакучая ива. Она воззвала к духам, и они вошли в неё. Она погрузилась в транс и упала на землю, а её помощник сел рядом и бил в барабан, распевая, чтобы защитить её.

Я слушала с величайшим вниманием. Когда мать рассказывала волшебные истории, она сама становилась волшебницей.

Мама показала жестами, как именно помощник шаманки бил в барабан.

– Айми прошла через подземный мир, неся с собой сотню листков бумаги. Рядом с ней скакали духи коней, летели духи ворон и скользили духи змей. – Мама проверила мои ногти, выискивая под ними грязь. – Шаманка Нишань дошла до берега реки и увидела паромщика, у которого были половина весла и половина лодки. И ещё он был слеп на один глаз. – Иллюстрируя рассказ, мама потянулась пальцем к моему глазу, и я, хихикнув, отбила её руку. – Нос у него был кривой. – Мама ухватила меня за нос большим и указательным пальцами и осторожно свернула его на сторону. – А уши порваны. – Тут она подёргала меня за уши. – Он был лысый, с искалеченными ногами и перекрученными руками. – Она хотела было потрепать меня за свежезаплетённые косички, но я увернулась. – Айми написала своё имя на сотне листков бумаги и предложила паромщику. И, поскольку имя – это история, паромщик принял бумагу и переправил шаманку через реку. И это он сообщил ей, что Повелитель смерти решил оставить её сына себе.

Айми отправилась в Город мёртвых. Врата были закрыты. Стены – высоки и неприступны. Она призвала ястреба, и орла, и стервятника, чтобы те нашли Сергудая и принесли ей его в когтях. Сергудай играл на улице, когда три гигантские птицы схватили его и, взмыв над стенами города, поставили перед его матерью. Айми взяла сына за руку, и они отправились в обратный путь в Край живых.

Мать взяла за руку меня, и мы вышли из дома. Река историй, которая текла мимо нашего двора, поблескивала золотом в свете раннего утра. Мы шагали к деревенской площади. По пути мама заканчивала свою историю:

– Повелитель смерти вышел из врат своего города и прокричал: «Стой, шаманка! Ты не заберёшь так запросто моего сына!» Айми написала на трёх полосках бумаги слова и предложила ему, но он потребовал большего. «Напиши слова на всех листках, которые принесла с собой, – заявил Повелитель смерти, – и отдай мне. Взамен я отпущу Сергудая».

«Я подумаю об этом, – сказала шаманка Нишань, – если ты отмеришь Сергудаю больше лет в Краю живых. Для тебя это не такая уж потеря, ведь после смерти он вернётся к тебе навечно».

Повелитель смерти кивнул: «Я накину Сергудаю ещё двадцать лет в Краю живых».

Айми рассмеялась: «И какой смысл мне вести его обратно, если он умрёт прежде, чем научится сам себе нос вытирать?»

«Ладно, дам ему тридцать лет».

«Зачем тебе забирать его, когда его ум и сердце ещё не развились?»

«Я дам сорок лет».

И так они торговались до тех пор, пока Повелитель смерти не пообещал сыну шаманки девяносто лет жизни. Нишань записала слова на всех оставшихся у неё листках бумаги и вручила ему. Вместе эти слова складывались в историю о том, как Айми спасла Сергудая.

На обратном пути у неё не было больше бумаги, чтобы расплатиться с паромщиком. Так что вместо этого она вернула зрение его слепому глазу, и паромщик переправил их через реку. Они миновали гору Ледяного дракона, где Сергудай заболел. Миновали Реку историй, на берегах которой он играл ребёнком. И наконец прибыли домой.

Ученик шаманки, колотя по барабану, помог ей вернуться в собственную плоть, а затем разбудил Нишань курениями. Она встала над Сергудаем и вдула его душу назад в тело. Сергудай сел и сказал: «Мне снились такие фантастические сны!»

Так что видишь: отношения между матерью и её ребёнком способны перекинуть мост через любую пропасть.

История закончилась, и я захлопала в ладоши, а потом сообщила:

– Сегодня ночью мне снился сон длиной в целый год.

– О чём же он был?

– Мы с Айнарой и Йеном отправились в мир, где кролики умели летать, а драконы охраняли блюда с конфетами. У меня там были друзья-обезьяны и много приключений.

Моя сестра Айнара и наш лучший друг Йен часто фигурировали в моих сновидениях, и я свято верила, будто им снятся те же приключения, что и мне, – будто именно так всё в мире и устроено.

– А с чего ты взяла, что твой сон продолжался целый год?

– Я запомнила все времена года. И ещё люди успевали подружиться, и поругаться, и простить друг друга, и снова стать друзьями. Во сне дедушка Фэн посоветовал мне нарисовать, когда проснусь, картинку, чтобы доказать тебе, что я и вправду там побывала, – как папа всё рисует. Но, когда я проснулась, рисунок исчез. – Я со смехом потрясла мамину руку. – Может, если бы я сделала во сне фотографию, то смогла бы забрать её с собой.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю, но в фотографии есть что-то особенное.

Подойдя к студии странствующего фотографа, мы поднялись по лестнице в крытый деревянный вагончик. Мама потянула дверь на себя, и оттуда вырвался порыв воздуха, пахнущего уксусом и увядшими хризантемами.

Студия представляла собой единственную комнату, которая казалась просторнее, чем можно было вообразить себе снаружи. В центре стояла на штативе камера размером с обувную коробку. Её объектив был нацелен на стену из ткани, колыхавшейся на ветру, который задул в дверь при нашем появлении. По студии были расставлены тканевые экраны на подвижных рамах и металлические софиты на ногах-шестах, круглый столик, классическое китайское кресло в форме подковы, груда игрушек и велосипед. Посреди всего этого стояла высокая худая женщина. Волосы у неё были седыми, но морщин на лице не оказалось, поэтому я не понимала, молодая она или старая.

– Это мисс Чанг, фотограф, которая будет тебя снимать, – сказала мама.

Я шагнула вперёд:

– Здравствуйте. Меня зовут Ву Айми. «Ай» – как слово «прекрасный», а «ми» – как слово «возможность».

– Мне очень приятно, что сегодня ты будешь моей моделью.

Я указала на чёрную коробку:

– Мисс Фотограф, а как работает камера?

Мисс Чанг положила ладонь на фотоаппарат:

– Я становлюсь позади и навожу на тебя линзы, а потом накрываюсь куском ткани. Когда я жму на спусковой крючок, получается твоё фото. Какую историю ты хочешь рассказать, Айми?

– Не понимаю.

– Каждая фотография рассказывает историю. Некоторые даже говорят, что один снимок стоит тысячи слов.

– Это глупо. Откуда они знают? Может, один снимок стоит пятьсот слов, а другой – тысячу двадцать одно.

Мисс Чанг рассмеялась.

– История начинается с персонажа. – Она ткнула в меня пальцем. – Затем добавляется фон: что-то такое, с чем персонаж будет взаимодействовать. – Жестом она указала на колышущуюся стену, к которой были подвешены на шестах раскрашенные фоны. – Раз ты будешь персонажем, то тебе нужно выбрать себе фон.

Я отступила, и она принялась разворачивать передо мной варианты: пустыня, лес, традиционная гостиная с мебелью розового дерева, зоопарк. Мама предпочла бы гостиную, но я сказала, что выберу сама. И выбрала озеро, окружённое плакучими ивами. Я подумала, что, возможно, такое же озеро есть в городе, расположенном в часе езды на запряжённой лошадьми повозке. А если не там, то в Харбине, где живёт моя тётка, уж точно есть. Именно чего-то в этом роде мне и хотелось.

Я встала перед фоном и приняла позу, уперев одну руку в бок.

Чтобы оценить зрелище, мама встала напротив, вывернув правую ногу так, что одно бедро оказалось выше другого.

– Минуту.

Она развернула меня за плечи и пригладила и без того глянцево-ровные волосы. Одёрнула платье, убедилась, что подол идеально ровный, потом большим пальцем оттёрла воображаемое пятнышко грязи с моей щеки.

Я снова приняла позу – на этот раз уперев обе руки в бока.

– Прошу прощения, погодите немного, – сказала мама. – Вам не кажется, что она выглядит неестественно? У тебя натянутый вид, Айми. Как будто тебя фотографируют.

– Но меня правда фотографируют.

Фотограф улыбнулась:

– Очень многие дети так позируют.

Мать надула губы и медленно обошла меня кругом. Случайно запнулась о велосипед и потянулась, чтобы удержать его. А потом подняла и подвинула ко мне:

– Сядь на него. Будет похоже на что-то такое, что ты делаешь каждый день.

– Но я никогда не ездила на велосипеде.

– Да брось, это несложно.

Фотограф держала велосипед, а мама помогала мне залезть в седло. Я ухватилась за руль, стиснула зубы и улыбнулась: зад оказался в паре сантиметров над седлом, а ноги стояли на земле.

Мама просияла:

– Хорошо. Ты выглядишь идеально.

Я скрипнула зубами:

– Я катаюсь на велосипеде по озеру!

– Так хорошо? – Фотограф улыбнулась моей матери и, получив от неё кивок, нырнула под чёрную ткань в задней части камеры. – Не моргай.

Пуф!

На миг комнату залил яркий свет, и всё, о чём я могла думать, – о том, как же мне хочется моргнуть.

Мисс Чанг снова появилась перед нами с улыбкой:

– Я напечатаю снимок к завтрашнему дню. Можешь слезть с велосипеда.

Пока мама обсуждала с фотографом, сколько отпечатков ей нужно, я приблизилась к круглому столику. Свет падал на его половину, рисуя на столешнице убывающую луну. Посередине столика лежал чёрный фотоальбом размером с ладонь взрослого человека.

Я открыла обложку.

* * *

Фотография, на которую я уставилась, не была похожа ни на одну из тех, что я видела раньше: зернистый чёрно-белый городской пейзаж, снятый со смотровой площадки на крыше. Свет падает на здания с обеих сторон. Небо, которому положено быть либо ясным, либо затянутым облаками, здесь испещрено точками и чёрточками, как в азбуке Морзе. Здания слишком высокие и напоминают мне не построенные чудеса из папиного скетчбука. Замыслы моего отца, архитектора по профессии, были слишком грандиозными для нашей деревни, где жили всего девятьсот человек.

Сердце стучит так быстро, что кружится голова. Фотография передо мной то становится чёткой, то расплывается, и я хватаюсь за края стола, чтобы удержать равновесие.

Софит заключает меня в идеальный круг света.

С потолка, который поднимается всё выше и выше, падает снег. Я раскрываю рот и смеюсь, когда снежинки начинают опускаться мне на язык. Вкус у них особенный – такой бывает только у первого снега.

Я оглянулась. Фотограф исчезла, вокруг только фоны, реквизит и моя мать. Снежинки садятся на мою открытую ладонь – нет, не снежинки, а круглые шапочки одуванчиков, одна из которых вдруг с хлопком взрывается, разметав пушинки по воздуху.

Я вновь опускаю взгляд на фотографию.

И падаю в неё.

Через миг я стою на мостовой этого города, разлинованной светом, и глазею на здания, которые выше всего, виденного мной в жизни. Воздух отдает металлом: он пахнет не земной грязью, но человеческим железом. Ревут автомобильные гудки, люди разговаривают на языке, полном грубо звучащих согласных. В глубине рта я чувствую сладкий травяной запах одуванчиковой пыльцы.

Я не знаю, где я и кто я, и, думая об этом, ощущаю трепет.

Осторожно я касаюсь ближайшей стены. Серый бетон на ощупь твёрже, чем любой глинистый кирпич в Вечной Весне.

– Идём, Айми. – Это голос моей матери.

Я выныриваю.

И вот я уже опять стою в пятне света с размытыми краями. Запах железа растворился в запахе уксуса и хризантем. Мама тянет меня за руку к выходу.

– Стой! Это фото – где это?

Фотограф отвечает:

– Ниу Йе.

Нью-Йорк. «Ниу» по-китайски означает «перекрученный», а «йе» созвучно слову, которое переводится с китайского как «луна». Перекрученная луна.

Я вообразила себе совершенный диск полной луны, который вращается и переворачивается. Вообразила луну, которая может светить вечно.

Улица ли Нью-Йорк, город или страна, я не знала. Знала только, что хочу оказаться там. Мне хотелось очутиться в месте, где всё такое яркое, и высокое, и трёхмерное, где солнце освещает здания с обеих сторон и нет теней. И ещё я хотела стать фотографом, чтобы уметь ловить свет.

Я подумала о том, что сказал Сергудай, когда ему исполнилось пятнадцать: «До`лжно ли человеку сидеть дома, так и не повидав мир?» И решила, что хочу отправиться в Нью-Йорк, даже если за это придётся поплатиться жизнью. В свои восемь лет я не понимала, что жизнь эта может быть не моя.

* * *

Когда мы вернулись, я пошла к своему другу Йену, жившему в соседнем доме, но не ради Йена, а чтобы повидать его дедушку. Фэн сидел за обеденным столом, разглядывая чистый лист бумаги.

– Здравствуйте, дедушка Фэн.

– Здравствуй, божья коровка. – Он не поднял глаз.

Я села, уложила руки на стол и переплела пальцы:

– У меня для вас есть история. Она о девочке. Не обо мне. Но та девочка тоже умная и симпатичная, и у неё хорошие оценки.

Фэн хмыкнул и попробовал поставить лист бумаги на ребро. Безуспешно.

– Эта девочка не шаманка, но владеет магией, чтобы перемещаться внутрь фотографий. Однажды она падает в фото, снятое в дальних краях. В том мире есть высокие дома, небо переменчивое, полное секретов, и люди, которые так быстро проносятся мимо, что она не успевает их рассмотреть.

Бум! Фэн хлопнул по листу бумаги и пригвоздил меня взглядом к месту:

– Ты упала в фотографию.

Я кивнула:

– Да, верно. Мама повела меня сегодня в фотостудию. И там я провалилась в фотографию. – Я подалась вперёд в ожидании реакции, но Фэн ничего не ответил на это. – Фотограф сказала, что это место называется Ниу Йе. Оно поразительное. Дома такие высокие, и такие громкие звуки. Когда я вырасту, я туда поеду.

Фэн прищурился:

– Я тут тебе помочь не могу. Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я должна кому-нибудь рассказать, а то меня разорвёт. – Я подтянула поближе руку, чтобы посмотреть, нет ли на ней швов, которые могут начать расходиться.

– И мне рассказать можно, потому что, если я расскажу ещё кому-то, мне никто не поверит. Потому что я выжил из ума. – Фэн вскинул голову: его смех был чистым, нефильтрованным, честным, как у ребёнка. – Боишься, что ты тоже выжила из ума, Айми? Ты не сумасшедшая.

Мне задышалось легче.

– Уж всяко не более сумасшедшая, чем я.

Мне задышалось тяжелее. В выражении лица дедушки Фэна что-то поменялось:

– А вот какая ты есть – так это волшебная. Ты можешь проваливаться в фотографии, что означает, что ты способна путешествовать в такие места, куда другие попасть не в силах. В другие времена ты могла бы стать шаманкой.

Шаманы жили в историях. Со стороны дедушки Фэна было безумным называть меня шаманкой, так что я сохранила свой секрет и никогда никому больше в Вечной Весне не рассказывала, что могу падать в фотографии.

Три

Косые закатные лучи проникали в окна, подсвечивая брошенный на полу телефон. Я положила трубку обратно на базу, потом ещё несколько раз набрала номер сестры. Услышала сперва сигнал «занято», а потом тишину. Повесила трубку.

Я взяла камеру с обеденного стола. «Никон», который я купила подержанным, был моим постоянным спутником с первого года учёбы в Колумбийском университете. Я подрабатывала в библиотеке, чтобы позволить себе эту покупку: сто пятнадцать часов расстановки книг по полкам, по сто книг в час. Камера обошлась мне в одиннадцать тысяч пятьсот книг – много тысяч слов.

Натянув старый футбольный джемпер Дэвида, я вытащила из сумки катушки с плёнкой.

Моей «тёмной комнате», крошечному чуланчику, время от времени перепадало немного света от лампы накаливания, а время от времени – от красной. В глотке застрял металлический привкус. Места в чулане хватало ровно на то, чтобы уместились узкий столик, фотоувеличитель и я. Над головой сушились отпечатки, прицепленные к «кошачьей колыбельке» из металлических клипс и бечёвки.

Я опустила на стол камеру и картриджи, пристроив их среди подносов, реактивов, клипс и фотобумаги.

К стене над столом были пришпилены фотографии, которые я любила больше всего. Снимок Нью-Йорка, который привёл меня сюда. А ещё Йеллоустоунский национальный парк в лунном свете и маленький Дэвид со своим голубем.

Я закрыла дверь и выключила лампочку. Муж соединил её с табличкой «Не беспокоить» на наружной стороне двери так, чтобы надпись загоралась, когда гаснет свет.

Благодаря «Полароидам» я узнала, сколько длится минута. В полной темноте, пока я проявляла плёнку, время растягивалось в воздухе, отзываясь в теле волнением. В отпечатанной же фотографии время замедлялось до полной остановки. Я закрыла глаза – не потому, что так стало бы ещё темнее, а потому, что, если моргать, ритм меняется. Когда я опускала веки, темнота становилась моим выбором.

Пальцы нащупали кнопки в задней части камеры и нажали на обратную перемотку. Когда я открыла отсек для плёнки, картридж скользнул мне в руку. Я развернула пленку, опустила в ванночку, прижала и, пока она проявлялась, вдохнула токсичные реактивы.

Включив красный свет, я открыла глаза. Мир размылся, из совершенно чёрного став красным. Окружающие предметы сделались предельно контрастными, и даже чернейшая чернота тени окрасилась багрянцем.

Первое фото было снимком чётко очерченного дерева на восходе. Свет прорывался сквозь крону сзади, отчего всё дерево, казалось, пылало. Один на один с фотографией, я зажала её между ладоней, опустила голову и впитала в себя отпечаток.

Дерево превратилось в пузыри красновато-серых чернил, разбрызганных по бумаге, которые затем соединились в ветви и листья. Тыльной стороной ладони я чувствовала деревянную столешницу, очень твёрдую. Я сосчитала удары сердца. Ничего не произошло. Я шлёпнула по столу рукой.

Каждый свой день я начинала в темноте, проявляя фотографии, которые сделала накануне. И жадно надеялась, желала, молилась получить в итоге ту, в которую смогу упасть. Ту самую, которая наделит все остальные – наделит меня, – смыслом.

Каждый день я терпела неудачу.

В счастливые дни неудача выгоняла меня на улицу, где я делала новые, лучшие снимки. Пробовала новые плёнки, техники постановки света, объекты.

Но сегодня неудача была просто неудачей.

Я включила обычную лампу. Тёплую, оранжевую.

Следующее фото было снимком маньчжурки в Чайнатауне, которая переводила моё письмо. Фотография оказалась такой размытой, что трещины на асфальте и пятки старухи были просто неразличимы, как будто я снимала из окна весенний ливень. Я коснулась отпечатка пальцами.

Ещё никогда мои снимки не были настолько не в фокусе.

Я пересмотрела тридцать шесть превью на обзорном листе. Первые несколько штук были идеально резкими. Потом была новость о смерти моей матери, и дальше пошло «мыло».

Нахмурившись, я отложила обзорный лист. Открыла корпус камеры и осмотрела – всё было в порядке. Я открутила объектив, проинспектировала его с одной и с другой стороны, проверила на наличие царапин или отпечатков пальцев, которые могли бы помешать свету падать на плёнку, как надо. Ничего.

Щёлкнул замок на входной двери, затем послышались тяжёлые шаги. Дверь «тёмной комнаты» отворилась за моей спиной. Запахло корицей и кофе.

На миг чулан затопил дневной свет, и его тут же прикрыли прижатые к моим глазам ладони.

– Угадай кто. – Дэвид поцеловал меня в ухо.

– Я знаю кто. – Я отвела его руки от глаз.

– У меня хорошие новости.

Я повернулась, и его улыбка увяла.

– Эми, что случилось?

Когда я увидела собственное отражение в его глазах, слёзы, которые я так старательно сдерживала вчера, наконец навернулись на глаза.

– Мне пришло письмо «ФедЭксом» от Айнары. Я отнесла перевести его вчера в обеденный перерыв. Моя мама умерла.

Он крепко обнял меня.

– Она умерла от разбитого сердца. И виновата в этом я.

Дэвид погладил меня по волосам:

– Как тебе только могло прийти такое в голову?

Я оттолкнула его на всю длину руки:

– От разбитого сердца, Дэвид!

Он снова притянул меня к себе.

– Я должна была знать, что она умирает. Как я могла не знать об этом?

– Она живёт на другом конце света…

– Я должна была знать.

Дэвид попытался вывести меня из «тёмной комнаты», но мои ноги приросли к полу.

– Ладно, – сказал он. – Сперва тебе нужен кофе. – И тут же исчез, только чтобы вернуться, словно волшебник, со стаканчиком из моей любимой кофейни. – Вот.

Я сжала стакан в ладонях, чувствуя, как тепло просачивается в пальцы. Закрыла глаза, отпила, проглотила. Отпила ещё раз.

Дэвид подождал, пока я ополовиню стакан, а затем спросил:

– Когда похороны?

– Может, уже были. Айнара написала только, что мама умерла. Или, может, она не сказала ничего о похоронах, потому что не хотела, чтобы я приезжала.

– Позвони ей.

– Я звонила. Отец снял трубку и тут же повесил.

– Твой отец – что сделал?

– Связь в деревне всегда была плохая, но я услышала, как он сказал: «Алло». А потом повесил трубку. Я перезвонила, и никто не ответил. А потом я снова перезвонила, но соединения не было.

– Как ты планируешь поступить?

– Не знаю! Я просто ужасно зла из-за того, что мы с мамой… что прошло столько времени с тех пор, как мы в последний раз виделись. Я не осознавала, сколько всего должна ей сказать.

Я поставила пустой стаканчик на стол в «тёмной комнате». В глазах Дэвида читалось сочувствие, но не понимание.

– Я не слышу её голоса. Ты его помнишь?

– Ты же знаешь, мы с ней ни разу не разговаривали.

– Что за человеком надо быть, чтобы забыть голос собственной матери?

Дэвид вновь заключил меня в объятия:

– Да, вы с ней прекратили общаться. Но я уверен, она знала, что ты любишь её. Знала без слов.

Я затрясла головой:

– Когда я говорила, что люблю её, она смеялась. А сама сказала мне это только однажды. Мы ругались, и я заставила её произнести эти слова.

Мой будильник запищал.

Чувствуя себя виноватой по многим причинам одновременно, я пошла в спальню и выключила его.

– Через полчаса мне надо ехать на работу.

Дэвид схватил меня за руку:

– Нет, не надо. Позвони и скажи им, что берёшь отгулы. Чем быстрее ты доедешь домой, тем выше твои шансы попасть на похороны.

– Я не могу просто так уйти. У меня куча проектов, которые нужно закончить.

– У тебя мать умерла. – Дэвид поцеловал мою свободную руку. – Они поймут.

До сих пор мысль о поездке в Китай не приходила мне в голову. Я надеялась, что всё дело в шоке, но подозревала, что истинная причина – страх. Я боялась того, как меня там примут. Если вообще примут.

– С учётом разницы во времени, до одного только Пекина добираться целый день, – сказала я. – А потом ещё перелёт в Харбин. А потом – в Вечную Весну. Два или три дня в один конец и столько же обратно. Плюс какое-то время там. Мне понадобится больше чем пара отгулов.

– Ничего страшного. Ты работаешь на это агентство шесть лет и никогда не брала больше одного дополнительного дня к выходным.

– Ладно, – кивнула я.

Он открыл шкаф и дал мне свой паспорт:

– Возьми, сделаешь визы нам обоим.

Я сдвинула брови:

– Ты полетишь со мной?

Дэвид и его друг Алекс одновременно получили дипломы инженеров и основали компанию для производства солнечных панелей. Они собирались перевести всех нас с нефтяной энергии на энергию пленённого света. В нашей семье не только я никогда не брала отгулов.

– Конечно, я полечу с тобой. Тебя не было рядом, когда она умерла, но, может, мы успеем хотя бы на похороны.

В Китае рабочая неделя длится шесть дней, так что логичнее всего проводить похороны в воскресенье. Если поспешить, возможно, я ещё смогу попрощаться.

* * *

Начиная от самых первых дней своей жизни, что я запомнила, и до пятнадцатого дня рождения я жила в деревне Вечная Весна, что стоит на пересечении трёх границ – Китая, Сибири и Северной Кореи. За триста пятьдесят лет до моего рождения маньчжурские племена объединились и завоевали Китай. Китайцы превосходили их числом, так что спустя какое-то время культура завоёванных поглотила завоевателей. В тот период, на который пришлось моё детство, все мы были китайцами.

Наш дом, выстроенный из саманного кирпича, состоял из двух комнат, в которых жили мои мама с отцом, бабушка по матери, моя младшая сестра Айнара и я. Гора Ледяного дракона стерегла нас с севера, а Река историй текла близ восточной стены. Правительство нормировало продукты, так что во дворе мы держали нескольких уток и цыплят, а ещё двух свиней и кроликов.

Дверь открывалась на кухню, а оттуда можно было пройти в гостиную. Эта гостиная полностью соответствовала английскому названию living room: здесь мы буквально жили. Ели, учились, развлекались, спали. Сквозь внутреннюю стену проходила платформа из глинобитного кирпича. На стороне кухни она служила основанием для печи, на которой стояла гигантская вок-сковорода; со стороны же гостиной там была общая кровать, канг, на которой все мы спали бок о бок. Огонь, на котором готовили еду, давал уголья, и они согревали нашу постель.

Наша кошка страстно желала добраться до двух рыбок, плававших в чаше на обеденном столе, наша собака издевалась над кошкой, отец гонялся за собакой, чтобы кошка несильно пострадала, а мама гонялась за отцом, чтобы несильно пострадала собака. Меня по сей день удивляет, что я множество раз видела кошачью лапу, запущенную в миску, но не помню, чтобы хоть одна рыбка пропала.

Когда шёл дождь, мой папа-архитектор забирался на крышу по деревянной лестнице и конопатил протекающие участки. Обсушившись, он рисовал планы зданий из железа и цемента – материалов, которых у нас не было. Я понимала, что искусство постоянно, тогда как все прочие вещи мимолётны, и хотела быть художником, как он.

Однажды папа добыл две промышленные флуоресцентные лампы в виде трубок и выскреб молочно-белое покрытие изнутри. Он наполнил трубки водой и подсадил туда молодняк электрических угрей, выловленный в реке. Поставил трубки в дальнем углу гостиной. Вечером, после того как все мы укладывались, кошка заворожённо сидела перед шевелящимися угрями, чьи тела подсвечивались изнутри. Угри были нашим единственным источником электричества.

Каждую осень ветра Восточного моря приносили в Вечную Весну запах йода. Йод дремал в нас, наполнял новыми идеями. Однажды осенним днём моя тётушка Эюн, мамина сестра, приехала из Харбина домой на фестиваль Луны. Она сказала мне, что любовь – самая непонятная вещь на свете.

Как и любая маньчжурская девочка, Эюн родилась с чёрными волосами, но, когда она уехала из Вечной Весны в Харбин, сперва учиться, а затем работать, её шевелюра стала красной – цвета только что зажжённого огня.

Мы обе знали маньчжурский, но болтали по-китайски, потому что большой мир говорил на этом языке.

– Я встретила мужчину. – Она вспыхнула, румянец окрасил скулы, разливаясь до самых ушей. – Он из провинции Синьцзян и работает со мной на фабрике.

– И?

– И он славный. Умный. Лучше всех сдал университетские экзамены.

– Как и ты.

Я уселась на крылечко дома, зная, что встану с него нескоро. Эюн рассказывала истории куда медленнее моей мамы, взвешивая каждое слово, точно учёный. Приезжала она только на праздники, но я чувствовала себя с ней свободнее, чем с мамиными братьями, которые жили на другом конце деревни.

Тётушка присела рядом со мной, глядя, как свет танцует на поверхности Реки историй.

– Он инженер. Специализируется на том, как придавать предметам лучший аэродинамический профиль, чтобы…

– Что такое «аэродинамический»?

– И чему вас только в школе учат?

– Мне восемь лет! Когда-нибудь я уеду из дома, как ты, и изучу всё на свете, но ещё не сейчас.

Эюн рассмеялась.

– Аэродинамика – это когда ветер обдувает предмет, как будто его нет. – На тыльную сторону её ладони приземлилась божья коровка, и тетя подняла руку повыше. – Видишь, какое округлое и гладкое у неё тело? Вот это аэродинамика.

– Так он делает самолёты?

– Что-то вроде того.

Она отвела глаза, и я ткнула её в спину:

– Он что, урод, или что-то такое?

– Он красивый! Волосы на концах завиваются, и они такие длинные, что доходят до воротника, и, когда он поворачивает голову…

– Ты говорила ему о своих чувствах?

Эюн потрясла головой:

– Он первым должен мне признаться.

Я нахмурилась:

– А если он ждёт, пока первой признаешься ты?

– Это глупо. Он должен понимать, он же умный. Сообразит.

– Мм.

– Кто и что сообразит? – спросила мама за нашими спинами.

Я открыла было рот, но захлопнула с чмоканьем голодной рыбы.

– А, не важно. – Глядя на меня, Эюн подняла бровь, а затем встала, чтобы уйти в дом.

Я поднялась, чтобы пойти за ней, но мама поймала меня за кисть руки:

– Идём, поможешь мне принести морковь.

Подходящей причины увильнуть у меня не было, так что я пошла за матерью во двор, где стоял сарай, выстроенный из монолитных окрестных булыжников, глины и соломы, – он служил нам холодильником.

В прежней своей жизни эта дверь, похоже, вела в какую-то комнату. Под расщеплёнными досками проглядывали проблески голубой краски. Стены сарая для лучшей изоляции были присыпаны метровым слоем земли. Мама использовала лопату, чтобы открыть дверь, и открыла её ровно настолько, чтобы мы с ней могли просочиться внутрь.

Первый вздох в сарае всегда заставал меня врасплох: запахи мазаного пола, картошки, риса, чеснока, соли и пряностей сливались в едином аппетитном землистом аромате, от которого у меня каждый раз текли слюнки. По коже пробежали мурашки.

– Расскажи мне об этом мужчине.

– Он… Стоп, о каком мужчине?

– О друге моей младшей сестры.

Я принялась играть с прядкой волос:

– Нет никакого мужчины…

Мать прищурилась. Будь в сарае достаточно светло, она, наверное, выглядела бы грозно. Но голос её был той мелодией, под которую я росла, и он ни за что не мог бы меня напугать.

– Нет тут никакого мужчины, – повторила я. – Честно. – Чистая правда, потому что папа ушёл развешивать по деревне фонарики для Лунного фестиваля. – А Эюн… Если бы у неё завёлся друг, хотя я не говорю, что он завёлся, но, если бы да, я бы не стала тебе о нём рассказывать. И если бы не завёлся, тоже не стала бы, потому что тогда ты переживала бы, что ей уже двадцать пять, а мужа у неё нет.

– Я и так переживаю.

Мама закопалась в ящик с песком, в котором была погребена морковь. На запястье у неё был шрам в виде четырёххвостой молнии.

– Ты слишком маленькая и не понимаешь, но в мире есть определённый порядок. То, как у людей всё должно быть устроено. Лаоюй, старик на луне, плетёт красную ленту судьбы. На одном конце ты, на другом – твой дуй сян, душевный друг.

Мама запнулась. Следующие фразы она проговорила медленнее, и они словно были меньше подвержены действию гравитации, будто могли взмыть из нашего сарая и поплыть по улице, прочь из деревни.

– Иногда я сомневаюсь, что сама Эюн это понимает. Супружество касается не только мужчины и женщины, но ещё и семьи мужчины и семьи женщины.

Сбитая с толку переменой в матери, я улыбнулась. Божья коровка влетела в щель, оставленную нами в двери, и уселась мне на лоб, щекоча лапками.

Мама поставила на пути у насекомого палец, и коровка переползла на него.

– Когда на тебя садится божья коровка – это добрый знак. Каждая точка у неё на крыльях рассказывает историю о мечте, о путешествии или о потере.

– И как читать эти истории?

– Они вокруг.

Мама указала на насекомое, и одна из точек на спинке коровки вспыхнула светом. Когда эта точка погасла, вновь став чёрной, зажглась следующая. Вскоре все точки вспыхивали, словно десяток светлячков, танцующих тёплой летней ночью. Первая точка мигнула трижды и осталась светиться. Пылинки окружили мою мать ореолом, пока она напевала божьей коровке песню по-маньчжурски. Коровка расправила надкрылья, выпростав кружевные крылышки, и уле-тела.

– Значит, Эюн…

– Историями такого не купишь.

Мать поджала губы. Внезапно свет, падавший через щель, закрыла чья-то тень и окликнула:

– Эй-эй!

Это был Йен, наш лучший друг. Он был на два года старше меня, а Айнары – на три. Он мечтал стать космонавтом и добраться до звёзд. У Китая не было собственной космической программы, и взрослые считали мечты Йена слишком амбициозными, но я думала, что такими-то мечтам и положено быть.

Я помахала ему в щель:

– Привет, Йен!

Мама вручила мне эмалированную миску с морковью, и я вынесла её на свет, улыбаясь другу.

В руке у Йена была лопата, с помощью которой они с мамой закопали сарай обратно после того, как она нажала на дверь плечом, чтобы та закрылась. Бросив на место последнюю порцию земли, он объявил:

– Моего старшего брата приняли в университет в Цзилине. Для нашей семьи это великий день. У нас ещё никогда никто не учился в университете.

Мама сказала:

– Мои поздравления вашему семейству! Это чудесные новости.

– И мои поздравления! – подхватила я.

Йен счастливо закивал:

– Спасибо! Мы все гордимся, и мама, и папа, и я. Мама, конечно, разволновалась, пожалуй, всё-таки чересчур.

Наша мать нахмурилась:

– В каком смысле чересчур?

– Она так сильно надеялась, что стала странно видеть. Мы думали, хорошие новости вернут ей нормальное зрение, но этого не произошло. Дедушка Фэн говорит, что от избытка чувств иногда слепнут и, когда придёт время, она снова будет видеть нормально. Но сейчас у неё перед глазами всё белое.

Мама зашагала обратно к дому и там поставила лопату на место:

– Это какая-то инфекция или грибок?

– Не знаю, но что-то тут не так. Я хотел спросить доктора Сун, что она думает и нет ли у неё от этого какого-нибудь лекарства.

Доктор Сун – это была моя бабушка, доктор традиционной китайской медицины. Мама сочувственно поцокала языком:

– Её сейчас нет. Она ухаживает за человеком, у которого бронхит, на другой стороне деревни. – Увидев расстроенное лицо Йена, она направилась к шкафчику с лекарствами. – Дай-ка я попробую найти тут что-нибудь.

Шкафчик был сделан из розового дерева, и его дверца, открываясь, превращалась в столик. Внутри имелось множество ящичков, каждый с резной ручкой в форме полумесяца. Прищурившись, мама принялась выдвигать один ящичек за другим. Наконец она выудила полупустой тюбик:

– Ага, вот он. Это вернёт твоей маме зрение. Нужно наносить на глаза по капельке дважды в день.

– Огромное спасибо!

Йен побежал к двери, и мы помахали ему на прощание.

– Не пропадай! – крикнула ему вслед моя мама, а потом обернулась ко мне: – А теперь, возвращаясь к твоей тете Эюн…

Я захихикала и побежала прочь, а она со смехом бросилась за мной.

* * *

Мама забыла сказать бабушке, что приходил Йен. Прошла неделя. Я сидела за обеденным столом и делала домашнее задание под бабушкиным присмотром, когда Йен вернулся лучась улыбкой:

– Подействовало! Подействовало! Спасибо, спасибо.

Странно – когда люди радуются, они повторяют дважды, будто в первый раз вы могли их не расслышать. Я сосредоточилась на домашке, складывая колонки чисел и прорисовывая знаки равенства с помощью линейки.

Бабушка опустила свою газету:

– Что подействовало?

– Мама Айми дала мне лекарство для глаз моей мамы, и теперь она снова видит ясно.

Бабушка улыбнулась:

– Я рада.

– Я пришёл вернуть остатки лекарства на случай, если оно ещё кому-то понадобится.

Йен вручил тюбик моей бабушке, и та поставила его на стол. После ухода гостя бабушка, нахмурясь, уставилась на тюбик, подняла его и поднесла к глазам. Покачала головой и что-то пробормотала. Я подняла взгляд, но она жестом велела мне вернуться к домашней работе.

Когда мама вернулась с рынка, бабушка сказала:

– Йен приходил вернуть лекарство.

– Оно не помогло? – спросила мама.

Бабушка подняла одну бровь:

– Помогло. Только вот…

– Только вот что?

– Только вот это не лекарство для глаз. – Она подняла в воздух почти пустой тюбик. – Прочти.

Мама взяла тюбик и поднесла к лицу, потом отстранила на вытянутой руке, затем снова приблизила к глазам.

– Чудесное средство для ног «Атлет»… И это помогло ей со зрением, да? Что ж. Хорошо. – Со смущённой улыбкой она пожала плечами.

– А с твоими-то глазами что? Ты проходила в этом году осмотр у окулиста?

– Я Учитель года. Таблица для проверки зрения и так каждый день висит у меня на двери, кроме тех случаев, когда медсестра её забирает, чтобы проверить детей или учителей. – Мама принялась медленно и точно повторять символы из таблицы. – Окружность с щелью справа, с щелью сверху, с щелью слева…

Я смеялась так, что едва не упала со стула:

– Ты заучила глазную таблицу наизусть!

Мама прижала палец к моим губам:

– Не вздумай разболтать!

– Почему? Отличная же история! И потом, ты говорила мне, чтобы я никогда не лгала.

Бабушка рассмеялась. Я повернулась к пристыженной маме:

– Ты должна немедленно пойти домой к Йену, юная дама, и сказать им правду.

Мама наставила на меня палец:

– Не смешно.

– Почему это врать Йену – нормально?

Она села и усадила меня себе на колени. Её платье пахло палой листвой.

– Давай-ка я расскажу тебе историю. Когда твоя тётушка Эюн была девочкой, она разучила деньрожденную песню для нашей бабушки на маньчжурском. В течение недели она практиковалась ежедневно. Но, когда великий день настал, она спела слова неправильно. Бабушка уже оглохла, так что она была счастлива и аплодировала. И никто из нас так и не сказал ей правды, потому что ей ничем не помогло бы знание, что Эюн ошиблась, а так бабушка радовалась, думая, что её внучка выучила песню и идеально исполнила в её честь. Иногда ложь никому не вредит, а на самом деле защищает человека.

Я пожевала нижнюю губу:

– Ты хочешь сказать, что, если нужно соврать, чтобы сделать хорошее дело, тогда врать – хорошо?

Моя мать кивнула.

– Тогда я не скажу Йену, но скажу школьной медсестре, чтобы она достала тебе очки?

Мама заправила мне за ухо выбившуюся прядку волос:

– Было бы хорошо, если бы ты никому ничего не говорила. Я сама пойду к медсестре и возьму у неё очки.

Я подняла в воздух согнутый мизинец, и мама зацепилась за него своим. Мы обе потянули руки на себя, скрепляя договорённость.

Тем вечером, когда я засыпала, а в глаза мне светил через единственное наше окно Млечный Путь, мама шепнула мне на ухо:

– Так насчёт этого друга Эюн…

– Я сплю, мама.

* * *

Я рада, что не рассказала маме о друге тёти Эюн. Спустя пять месяцев она приехала на китайский Новый год, и к тому моменту всё изменилось.

Я любила китайский Новый год. Это время концов, но и время начал. Оно заключает в себе столько возможностей: новогодняя, я могла испытать столько такого, чего старогодняя я и представить себе не могла.

На восходе Река историй замерзла, превратившись в зеркало, отражавшее хрустальную картинку – гору Ледяного дракона. Поднялась буря. Слепящая белизна заставила меня забыть о существовании мира за пределами дома, за пределами моей семьи.

Меня изумляло, что наш обеденный стол выдержал натиск дюжины полных тарелок, которые громоздились одна поверх другой, каждая – доверху наполненная вкусной и редко готовящейся праздничной едой. Кроме того, Новый год приносил с собой два новеньких комплекта одежды, которые мама ухитрялась шить для меня втайне, чтобы, когда придёт время, сделать мне сюрприз. А самым лучшим было то, что все наши родственники, близкие и далёкие, приезжали в гости. Мои дядья приводили свои семьи с другого конца деревни. Тётя Эюн приезжала из города. А на этот год она привезла с собой гостя, красивого молодого человека, которого звали Цзян.

Мама резала лук на кухне, сделав большой глоток солёной воды, чтобы не плакать.

– Так тот несуществующий друг тётушки Эюн сам с юга.

Мои пальцы на полуочищенной головке чеснока замерли.

– А я думала, с запада.

– Юг, запад, восток… Если речь о Китае, то по отношению к нам всё это юг.

В этот момент в дверь вошёл отец и услышал последние слова. Снег закручивался вокруг него, цепляясь за лодыжки и икры.

– Это не так. Должны быть ещё… сколько? Три или четыре дома, которые стоят к северу отсюда, но к югу от Сибири.

Мама улыбнулась и вытерла ладони о лоскутный передник. Первоначально передник был моей рубашкой и штанами сестры, и оба предмета получили новую жизнь после того, как мы протёрли рукава и колени соответственно.

– И что, на этом участке между нами и Сибирью ты поймал что-нибудь? Или мне послать на рыбалку кого помоложе?

Отец от души рассмеялся:

– Поймал ли я рыбу?! Цзян, заходи!

Цзян вошёл в дом, держа рыбину. Мы с мамой ахнули. Рыбина весила, наверное, меньше половины килограмма.

– Мне-то хватит, – заметила я. – Но что насчёт остальных?

Мама вскинула бровь, глядя на мужчин, но тут оба расхохотались, и свет от свечей на кухне словно стал ярче.

– Эту мы поймали первой. – Отец вынул руку, которую держал за спиной. – А эту мы сегодня вечером съедим.

Цзяну понадобились обе руки, чтобы удержать вторую рыбину, которую передал ему отец. Хвост её, всё ещё подрагивая, волочился по земле. Подбежав к рыбине, я подняла взгляд на отца:

– Она больше меня!

– И тяжелее. Хорошо, что на этих праздниках со мной рыбачил Цзян.

– Спасибо вам всем, что пригласили. Это очень великодушно – принять меня на Новый год.

Цзян красивый, подумала я, но, пожалуй, немного чересчур старается угодить.

В двери гостиной прошла тётя Эюн. Она снова вспыхнула, как в тот раз, когда впервые рассказывала мне о Цзяне.

Мама замахала на них руками:

– Идите грейтесь и ждите еды! Я приготовлю тушёную рыбу. Очень-очень много тушёной рыбы.

По-китайски слово «ю», обозначающее рыбу, звучит похоже на «ю», обозначающее излишек, избыток. Иметь много рыбы означает жить в изобилии.

Мой папа и Цзян водрузили рыбину на стол, а затем ушли вместе с тётей Эюн в гостиную, чтобы рассказывать там байки о своей рыболовной экспедиции.

Мама похлопала рыбу по голове и взяла с верхней полки гигантскую скалку. Ухватив одной рукой рыбину за жабры, задумчиво склонила голову сперва на один бок, затем – на другой.

– Это самый лучший способ убить рыбу. Вырубаешь её, и она забывается.

– Забывается?

– Забывает, что она – рыба. Или что она вообще есть.

Я придвинулась поближе, чтобы посмотреть.

– Нужно держать за жабры, чтобы она не соскользнула.

Мама просунула большой и указательный пальцы внутрь рыбьей головы. Высоко подняла скалку и одним решительным ударом обрушила рыбе на переносицу. Хвост тут же перестал дёргаться.

Мать сменила скалку на тесак и чисто отделила голову. Перевернула тело и проделала в животе рыбы крошечное отверстие острием ножниц для шитья. Затем одно плавное движение руки – и вот рыба уже вскрыта, тесно набитые внутрь неё органы вываливаются на стол. Мама сложила их в миску и отставила.

Она почистила рыбу кончиком тесака, движениями от хвоста к шее. Серебристые чешуйки фонтанами били в воздух.

– Ты должна сделать так, чтобы они забыли эту жизнь, а то они не перейдут в следующую так легко. Когда я была девочкой, я видела, как мама подруги готовит рыбу. Она не знала, что рыбу нужно вырубать. Просто отрезала голову. Бедная рыба разевала рот и пыталась заговорить, но слов не было. Она старалась почти час, и глаза её оставались ясными и смотрели, как её собственное тело обжаривают и подают с чесноком.

– Ну как рыба может говорить с одной только головой?

– У рыбы и мозг, и сердце в голове, рядышком одно с другим. Рыба честна – она всегда скажет тебе, что у неё на сердце.

Мама нарезала рыбу ломтиками и положила большую порцию филе в вок, затем добавила чеснок, имбирь, соевый соус и уксус. Она накрыла вок деревянной крышкой и вытерла руки о полотенце. А потом шепнула:

– Я собираюсь поговорить с этим другом твоей тёти, о котором ты мне не рассказала. А ты приглядывай за огнём.

Кивнув, я села на стул у печи. Поставила один локоть на колено, подбородок упёрла в ладонь и задумалась о таинстве любви. Всё-таки ведь волосы Цзяна подвивались на кончиках и он казался сообразительным. Хотя я была непривычна к новым людям и его вежливость казалась мне странной. Бабушке не понравилось, что Цзян пришёл с шоколадом. Я слышала, как она говорит маме, что мужчина, который желает заслужить расположение, должен являться с мздой.

Из гостиной до моего поста на кухне доносился голос Цзяна:

– Моя семья – кочевники, так что, когда я хочу приехать домой погостить, я пишу письмо заранее, за два с половиной месяца. Почта снаряжает человека, который знает, где в последний раз семья разбивала лагерь, и он скачет в том направлении. Если встретит другие кочевые семейства, то может передать письмо с кем-то из них. В итоге письмо добирается до семьи, и в день моего возвращения отец отправляется на железнодорожную станцию со свежими лошадьми. Потом мы несколько дней скачем в то место, где остановились остальные. Место вокруг железнодорожной станции понемногу превращается в город, и его окраины захватывают территории, на которых мы раньше пасли лошадей и овец. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой, отъезжать от станции приходится всё дальше и дальше. И, если у меня недостаточно дней на каникулах, я просто не могу к ним приехать.

– Ох, какая ужасная жизнь! – посочувствовала моя мама.

Отец и дядья рассмеялись.

– Они так привыкли, – сказал Цзян. – Здесь моя семья жить не смогла бы. Тут слишком холодно. Они бы полгода мёрзли.

Я поёжилась и придвинулась к огню. Металлическая решётка служила нам радиатором, так что я чувствовала, как тепло накатывает мягкими волнами. Я начала задрёмывать. Локоть несколько раз соскальзывал с колена. Соня. Следи за огнём.

Огонь не погаснет. Если погаснет, то я узнаю, потому что станет холодно. И я уснула в мире пустынь и лошадей, наполненном солнечным светом и воздухом, подрагивающим от жары.

– Проснись! Проснись! – вопила Айнара, прыгая на месте, отчего земляная пыль поднималась с пола под её ногами.

Я приоткрыла глаза и вскрикнула. Из очага вылетела искра и подожгла новую рубашку, которую мама сшила для меня. Огонь проел крошечную дырочку, которая разрасталась, пока я хлопала себя по груди, чтобы потушить её.

На кухню ворвалась мать:

– Айя, Айми! Детка, как можно быть такой неосторожной!

– Было так холодно, и я пыталась сесть поближе к очагу, а потом уснула, всего на секундочку. – Я указала себе на грудь. – И теперь я голая!

Мать потрепала меня по голове:

– Я поставлю заплатку.

– Может, это станет таким новым стилем, – произнёс Цзян в дверях.

Я нахмурилась. Мне не хотелось быть единственным ребёнком в школе, у кого на новой рубашке уже есть заплатка.

Мама сказала:

– Хорошо, что огонь не погас, так что наша рыба готова и мы можем поесть. Ты хорошо справилась, Айми.

Я ничего не могла с собой поделать и улыбнулась.

Вскоре мы сгрудились у обеденного стола: кому-то пришлось сесть вторым рядом, а кто-то примостился на кровати канг, чтобы все могли поместиться.

Вдобавок к тушёной рыбе у нас были дамплинги, обжаренная говядина с консервированными овощами, китайская капуста с грибами муэр, целый цыплёнок в бульоне с женьшенем, почерневшая свиная рулька в соевом соусе, арахис, жаренный в подсахаренном масле, суп из снежного фунгуса и белый рис.

Мои дядья чествовали бабушку. Цзян поднял стакан и поблагодарил мою семью. Тёплые пожелания и тосты звучали весь вечер. Я сосредоточилась на том, чтобы выискать себе самые вкусные кусочки, и почти не участвовала в разговоре.

После обеда взрослые рассказывали истории. Моя мама была специалистом по маньчжурским народным сказкам. Их знали все, но она рассказывала с таким чувством, всякий раз чуть-чуть меняя историю – добавляя персонажей, новые сюжетные линии или другие концовки, – что мы всегда были рады её послушать.

Айнара бросила мне замороженную хурму, но я не поймала, и плод ударил меня по рёбрам. Зимой, хотел ты того или нет, все фрукты были замороженными.

Мама следила за нами:

– Идёмте-ка, вы, обе.

Она отвела нас на кухню, где наполнила эмалированную миску водой и опустила несколько плодов хурмы в неё. Я сунула в воду руку и тут же отдёрнула:

– Она холодная!

Мама ткнула в хурму пальцем, отправляя в плавание на другую сторону миски:

– Конечно, холодная. От горячей хурма снаружи сварится прежде, чем оттает изнутри. А холодная разморозит её до съедобного состояния быстрее.

– Насколько быстрее? – спросила я.

– Примерно через полчаса.

– Полчаса? Я хочу сейчас. – Я тоже ткнула в хурму пальцем, и она стукнулась о бортик миски. – Мы последим. А ты иди поболтай с другими взрослыми.

Айнара потянула меня за руку:

– Но я хочу послушать мамины истории.

– Останься здесь, со мной.

Едва мама исчезла в гостиной, как я схватила хурму и положила на стол. Взяла тесак и с силой опустила на плод. Тонкие лепестки льда разлетелись вокруг, но нож не разрубил хурму. Я вернула её в миску и попробовала с другой. Три хурмы спустя кончики моих пальцев оледенели, а к угощению мы не приблизились.

Я пожала плечами:

– Видимо, придётся подождать.

Через двадцать минут мне удалось разрубить хурму на четвертины. Тонкая оранжевая кожица легко лопалась под ударом лезвия, но, разделяя мякоть, приходилось попотеть.

Айнара потыкала пальцем во внутренности:

– Тут дольки как у апельсина.

– Это языки хурмы. Хурма – болтливый фрукт.

– Их так много. У животных только один язык. – Она высунула собственный: – Видишь?

– Но это же не животное, это хурма. У них много языков, в том-то всё и веселье. – Айнара на год младше меня, и мне так нравилось хвастаться перед ней своими познаниями, что частенько я придумывала всякую всячину. – Если съесть много хурмы, заговоришь на многих языках.

– Правда? – Айнара затолкала дольку в рот. – А зачем мне говорить на многих языках?

Я прожевала кусочек. Языки оставались замёрзшими, и их серповидная форма не читалась до тех пор, пока лёд не оттаивал у нас во рту.

– Затем, что, когда мы уедем из дома, мы будем говорить на разных языках с людьми, которых повстречаем.

Айнара состроила рожицу:

– Думаю, я просто тут останусь.

– Ой. – Я втянула воздух сквозь зубы, чтобы избавиться от болезненного ощущения холода. – Многое поначалу причиняет боль, а потом оказывается, что благодаря этой боли ты выросла.

Четыре

Я получила ускоренную визу и купила билеты на рейс, который отправлялся рано утром назавтра.

Вернувшись домой, я вновь набрала номер сестры. Телефон прозвонил раз и два, а потом ответила маленькая девочка:

– Алло?

Должно быть, это Лиен, дочка моей сестры. Она родилась уже после того, как я уехала в Америку, так что я ни разу её не видела.

– Алло, – отозвалась я, и мой голос прерывался и дробился, путешествуя по линии связи. – Ты меня слышишь?

– Алло-алло-алло! – пропела она.

Слова меня подводили, и звук подводил, и технологии. Я хотела сказать: «Позови маму к телефону», или «Твой папа дома?», или «Это твоя тётя Айми!».

Связь оборвалась.

Если я не могу подобрать слов даже для того, чтобы поговорить по телефону с маленькой девочкой, то встреча со всем моим семейством лицом к лицу станет катастрофой.

Я глубоко вдохнула и набрала номер снова.

Телефон звонил и звонил, но трубку не взяли.

Я молча проговаривала про себя, сперва по-английски, затем по-китайски: «Я еду домой. Ждите меня. Мама, дождись».

Скользнув в кровать, я постаралась не разбудить уже уснувшего Дэвида. Я улеглась на спину, прижав руки к бокам ладонями вверх, в надежде, что сон примет меня в свои объятия. Звуки двигателей и сирен по соседству стихали, как концовка вальса. Мои веки опустились, дыхание замедлилось. Воспоминания прокручивались перед глазами, точно сцены из тысячи кинофильмов, слитые воедино. Их всё крутили и крутили перед моим внутренним взором.

Так и не уснув, я повернула голову и уставилась на светящиеся красным цифры на будильнике – он показывал 1:34:08. Я смотрела, как секунды сменяют друг друга. Минута – это долго, когда следишь за каждой секундой.

Дни долги. Жизнь коротка. В промежуток времени, прошедшего с моего отъезда из Вечной Весны, уместилась целая жизнь.

Я повернулась к Дэвиду и положила ладонь на его плечо. Мне хотелось поговорить с ним, чтобы заполнить тишину и отогнать страхи. Мы познакомились на первом курсе и на занятиях по литературе, которую оба выбрали факультативным предметом, поспорили о Прометее. Он сказал, что общение со мной помогает ему видеть мир более чётко. Сейчас его глаза быстро дёргались под веками.

В конце концов я встала и напялила на себя что-то из груды на полу. Всякий раз, снимая с себя какой-то предмет, я проявляла дисциплину: бросала его в кучу предметов того же цвета, а потом пинками придавала этой кипе более-менее чёткую форму. Но, как правило, больше я к этой вещи не притрагивалась до тех пор, пока волны отброшенной одежды не обрушивались на меня подобно цунами.

Так что предыдущим вечером перед четырнадцатичасовым перелётом в собственное прошлое я устроила стирку. Я не хотела будить Дэвида шумом стиральной и сушильной машин, так что увязала тюки одежды в простыни и, словно бродяга, оттащила их в круглосуточную прачечную-автомат в двух кварталах от нас. Вечерний воздух уже отращивал зубы, и пекари, вышедшие на перекур, улюлюкали, насмехаясь над моим безумием.

На то, чтобы выстирать, высушить и сложить всё в стопки по цвету, а потом оттащить домой, не понадобилось много времени.

После этого свободного места в квартире стало побольше. На полу проглянули клочки паркета, на которые доселе не ступала нога человека, но в остальном наше жилье по-прежнему было забито доверху. Полки с затолканными на них книгами расползались по стенам вертикально и горизонтально, груды рабочих документов и журналов громоздились на кофейном столике, а рядом с диваном были разложены части солнечных панелей. Моя коллекция сумочек и туфель была расставлена по полкам сверху. Чайнички в форме павлинов, слонов и божьих коровок пытались отвоевать себе немного пространства на всех горизонтальных поверхностях, сражаясь за место под солнцем с витыми свечами, аромасвечками в банках с металлическими крышками и свечами в виде статуй греческих богов. Видеокассеты, лазерные диски и CD. Альбомы с фотографиями, коробки со сломанными деталями от камер, рамки для картинок, куда я так ничего и не вставила.

Мой взгляд остановился на лиловой кожаной сумочке, которую я купила три года назад, потому что мне понравился цвет. Я ни разу ею не воспользовалась. Жёлтый стикер на ручке вопрошал: «Сдать в благотворительность?» Почерк был мой, но я не помнила, чтобы писала это. Рядом с сумочкой стояла свеча, которую ни разу не зажигали. В детстве мы учились при свечах. Сейчас они выражали стремление к покою, которому не суждено было реализоваться по соображениям пожарной безопасности.

Я никогда не заваривала в этих чайничках чай. Я пила кофе.

Обычно благодаря вещам я чувствовала себя уютно. Чувствовала себя богатой. Материально необеспеченные детские годы лежали позади, и я двинулась вперёд, в новое, лучшее место. Этим вечером я чувствовала, что барахло душит меня.

Вещей было так много, что мы не приглашали в гости никого, кроме ближайших друзей.

Хлам оккупировал место, которое предназначалось для людей.

Я схватила пакеты для мусора из-под мойки на кухне и принялась наполнять их: свечи, вазы, свиньи-копилки, сумочки, фильмы, которые мы посмотрели и нам не понравились, CD-диски, которые я покупала, а потом жалела об этом, разноцветные коврики для йоги. Я порылась в кухонном ящике, отыскала маркер и написала на сумках «Благотворительность», а потом со вздохом распрощалась с каждой в отдельности.

Я наполнила корзину для мусора, предназначаемого для переработки, флаерами распродаж, журналами, чеками из ресторанов, банками и бутылками из-под газировки, бумажными пакетами из магазинов и обувными коробками.

Я прошлась по квартире с ещё одним мусорным пакетом и сложила туда сломанные детали от камер, чашки с отбитыми ручками и всё прочее, чего у меня не должно быть, но что я зачем-то хранила.

Я сгребала только те вещи, которые принадлежали мне, и в процессе понимала, сколь малая часть нашего хлама принадлежит Дэвиду. Он вырос в достатке и, казалось, никогда ни в чём не нуждался. Или же понимание, что можно купить любую вещь, когда она тебе понадобится, дарило ему определённую свободу.

Закончив, я по-прежнему ощущала тяжесть, но уже не такую, словно меня вот-вот поглотит земля.

* * *

– Дэвид! – окликнула я, заходя в комнату и садясь на кровать рядышком с ним. – Проснись и пой.

– Что? – Его веки разомкнулись.

– Нам надо успеть поймать наш самолёт. – Я ухватила за край одеяла и потянула.

Дэвид уцепился за одеяло с другой стороны.

– Но самолёты слишком быстро летают.

– Да, так что нужно торопиться.

Муж уселся, потёр глаза и тут же проснулся. Через пятнадцать минут он уже был одет и готов выходить. Эта утренняя магия не переставала меня удивлять – и слегка раздражать.

В третий раз я проверила, взяли ли мы паспорта и билеты.

Дэвид кивнул, глядя на рассортированные по цвету стопки одежды в шкафу.

– Похоже, вчера ночью к нам прилетала прачечная фея. – Но, когда он вошёл в гостиную, его улыбка увяла. – Что случилось?

Я пожала плечами:

– Не могла заснуть. Ты всегда говорил, что у нас многовато вещей.

Я проследовала за ним по расчищенному полу, волоча за собой чемодан. Дэвид повернулся ко мне у двери:

– Да, но эти границы между…

– Я не выкидывала ничего из твоих вещей или того, что ты мне дарил.

Я мотнула головой в сторону книжной полки, откуда выгребла бумаги. Вместо них я наполнила её памятными футбольными штучками Дэвида. Фото с автографом Уолтера Пейтона и других членов команды «Чикагские медведи» улыбались с виниловой пластинки Дэвида «Супербоул шаффл». Его отец сходил с ума по спорту, и Дэвид вырос, играя в футбол, бейсбол и баскетбол.

Тогда он улыбнулся и поцеловал меня в лоб:

– Откуда ты узнала, что я не люблю чайник с носорогом?

– У нас никогда не было чайника с носорогом. У нас были слон и бегемот.

– Верно. – Он посмотрел на меня озабоченнее обычного.

Я глубоко вздохнула:

– Я поняла, что ничего не выбрасывала за всё время, что живу в Америке… Почему я так за всё это цеплялась?

– У тебя наверняка были на то причины.

Я столько времени думала о матери, что её привычка рассказывать историю вместо того, чтобы дать прямой ответ на вопрос, заразила и меня. Я принялась жестикулировать:

– Когда-то у моей бабушки было зелёное шерстяное пальто. Когда обшлага рукавов обтрепались, она пришила новые манжеты и обрезала пальто, превратив его в жакет для моей мамы. Когда протёрлись рукава, мама нашила на них заплатки, подогнула подол и укоротила рукава, чтобы его могла носить я. А в конце она распорола жакет по швам и использовала ткань полочек и спинки, чтобы сшить штаны для моей сестры. Мы не так много имели, поэтому никогда ничего не выбрасывали.

Я натянула новую куртку, купленную год назад и ни разу не надёванную.

Дэвид сдвинул брови.

– Тебя бросает из крайности в крайность. Сначала ты ничего не выбрасываешь, а теперь выкидываешь половину собственных вещей. Ты не будешь по ним скучать? – Он выудил из пакета, подписанного «Благотворительность», чайничек в виде божьей коровки и поставил на столик у входа.

Я повесила на одно плечо сумку, а на другое – камеру.

– Возможно, мне пора меняться.

– Погоди, у тебя тут до сих пор висит…

Дэвид схватил меня за руку и оборвал с рукава бирку. Улыбнулся, и на лоб ему упала прядь волос. Зачёсывая её обратно, я заметила седые волоски, смешанные со светлыми.

– Эй, да ты седеешь!

Он ухмыльнулся:

– Это следующий этап. Не бывает безумных учёных-блондинов. Мне нужна седая шевелюра, которая будет топорщиться, как у Ньютона, Эйнштейна и Дока Брауна.

Я улыбнулась и тут же ощутила вину за то, как даже в глубинах горя моё сердце трогают смешные мелочи.

Сердце – син.

Сяо син – маленькое сердце – означает «быть осторожным». Као син означает «тревожиться». Мама говорила: «Тревожиться означает желать чего-то, чего ты не хочешь, так зачем тревожиться?»

* * *

Мы прибыли к гейту необычно рано.

Ноги у меня одеревенели, и я оперлась о Дэвида. Он чмокнул меня в макушку.

– В полёте можно поспать. Да, не самый лучший способ познакомиться со страной, но я хочу увидеть деревню, где ты родилась, где солнце всегда светит розовым.

– Малиновым.

– Ещё лучше.

– Это из-за пылевых бурь.

– Не надо объяснять иллюзию. Эй, а это не один из твоих? – Дэвид ткнул пальцем в рекламный постер банка, на котором мужчина с женщиной качали мальчика на качелях в Централ-парке.

– Моя. Снята два года назад, в январе. Я помню, тогда была метель.

Дэвид продолжал пристально глядеть на фото. Он поднимал вопрос о детях, когда мы поженились, но я сказала, что хочу подождать. Я никогда не уточняла, чего именно жду.

– Идеальное семейство, – сказал он наконец.

Я кивнула. Только они не были семьёй. Это были модели из разных агентств. Каждый пришёл в студию сам по себе, с припорошенными снегом волосами. Они представились друг другу, потом встали перед камерой как одна команда. Джо настроил золотой отражатель, чтобы на лица падал тёплый свет, имитирующий лучи солнца. Через неделю специалист по компьютерной графике добавил фоном Централ-парк.

Эти незнакомцы всего на миг столкнулись друг с другом, но стали воплощением счастливой семьи.

Пять

Мечту уехать из Вечной Весны я держала в секрете семь лет, с того самого восьмого дня рождения, когда упала в фотографию, и до дня, когда мне стукнуло пятнадцать и я получила письмо, которое изменило всю мою жизнь.

Когда мама забирала мой портрет, она купила мне и отпечаток фото Нью-Йорка. Я была так счастлива, что начисто игнорировала собственный портрет с велосипедом в озере, а вместо этого снова и снова окуналась в нью-йоркское фото. Один раз я оставалась там очень долго: была так очарована, что не хотела возвращаться домой.

Ещё я погружалась в фото семейства Йена на китайский Новый год. Вообще-то я могла упасть в любую фотографию, которую видела. Но все прочие фото изображали людей и места, которые я и так хорошо знала. Снимок Нью-Йорка был особенным.

Я представляла себе его как место, куда могут попасть только отважные, немногочисленные и особенные люди. Сперва тебе надо распознать в себе принадлежность к этому месту, и лишь потом твоя нога получит возможность ступить на мостовую этого города. Тебе придётся заслужить право очутиться там, и взамен этот город получит тебя.

Вечная Весна стала слишком мала, и я в неё не помещалась.

Тётя Эюн рассказывала мне о школе-пансионе в Харбине, которая принимает учеников на основании оценок. Им нет дела до документа с пропиской – листка бумаги, который ты получаешь при рождении и который привязывает каждого гражданина Китая к конкретной деревне либо городу.

Я училась старательно, и отметки у меня были хорошие. В последний год средней школы, когда нужно было сдавать экзамены для перехода в старшую, тётушка Эюн прислала мне форму для заполнения.

В тот день, когда пришло ответное письмо, в котором сообщалось, что я зачислена, я подождала, пока все отужинали.

– Я должна кое-что вам сообщить, – произнесла я самым своим бодрым тоном, надеясь, что мой собственный взгляд на вопрос в итоге победит.

Бабушка усмехнулась:

– Очередной тест идеально сдала?

Отец улыбнулся:

– И где же бонусные очки?

– И очки за чистописание? – прибавила Айнара.

Мама и сестра рассмеялись, пляшущие огоньки свечей отражались в их глазах.

– Нет, это не тест. Мне сегодня пришло письмо о том, что меня зачислили в старшую школу в Харбине. Это чудесные новости!

– Поздравляю! – сказала Айнара, катая палочки для еды туда-сюда по столу.

Мама спросила:

– В каком это смысле – зачислили в старшую школу в Харбине?

– Я подала документы несколько месяцев назад. Мне назначили стипендию, и это школа-пансион. Мне даже за еду платить не придётся.

– Это хорошо, с учётом того, что ты вечно голодная, – заметила сестра и открыла было рот, чтобы что-то прибавить, но взглянула на мать и передумала.

– Сколько времени? – спросила мама.

Сколько времени прошло с тех пор, как я подала документы? С тех пор как получила ответ? Сколько времени осталось до того, как я уеду? Или до того, как вернусь? Что она имеет в виду?

– Я получила письмо сегодня.

Мама скрестила руки на груди, словно обнимая себя.

– Сколько времени ты живёшь с идеей поехать учиться в Харбин?

– Несколько лет.

– Лет! Несколько лет я продолжала думать, что я хорошая мать.

Было странно, что она как-то связывает эти новости с тем, хорошая она мать или плохая, а не со мной и моими амбициями.

– Ты и есть хорошая мать, – заявила Айнара.

– Тогда как же так получилось, что я не знала, что моя старшая дочь планирует меня бросить?

Я вздрогнула. «Я не только тебя бросаю, я бросаю всех. Бросаю всё».

– Я ничего не говорила, потому что какой был бы смысл, если бы меня не приняли?

Мама кивнула:

– Конечно, это большое достижение, и я горжусь тобой. Но ты не можешь поехать.

– Почему? Я думала, все китайские родители хотят для своих детей лучшего.

– И я хочу лучшего для тебя. Я просто хочу, чтобы это лучшее происходило с тобой здесь.

– Вечная Весна слишком маленькая. Здесь ничего нет.

Мать покачала головой:

– Здесь есть мы. И здесь ты в безопасности.

– Тут нет университета. Нет ни музеев, ни художественных галерей. В харбинской школе есть лаборатории, учителя, библиотека с тысячами книг.

Мама избегала встречаться со мной взглядом.

– У нас тоже есть учителя и тысячи историй. Просто наши не напечатаны на бумаге.

Она была права: она рассказывала мне бесчисленное количество историй. Но меня больше интересовала неизменность – та, что в словах, которые можно записать, и в фотографиях, которые можно напечатать. В искусстве мне было интересно его бессмертие.

Наконец заговорил отец:

– Это хорошо для тебя. Одному из моих детей пора уезжать.

Бабушка закрыла глаза. А когда открыла, к вискам протянулись морщинки.

Папа оглядел покрытую шрамами столешницу, будто ища на ней верные слова:

– Когда ты переедешь в город, тебе дадут временную регистрацию в Харбине. Если постараешься, получишь и постоянную.

– У меня всю жизнь была прописка Вечной Весны, – сказала мать. – И я никогда не хотела жить где-либо ещё.

Не обращая на неё внимания, папа продолжал:

– Если ты хорошо сдашь тесты в Харбине, то, возможно, попадёшь в университет в Пекине. Тогда ты можешь попробовать получить тамошнюю прописку. Тебе не обязательно будет возвращаться.

Я покачала головой: дескать, после старшей школы я вернусь домой. Моё сердце знало, что это ложь.

Мама ухватилась за край стола:

– Тебе нельзя уезжать в Харбин.

Внутри меня трепыхались гнев, отчаяние и ощущение тщетности. Мамины руки сжались в кулаки:

– Эюн слишком занята, чтобы приглядывать за тобой. Ты там никого не будешь знать. Ни семьи, ни соседей, ни друзей, которые тебя защитили бы. Это слишком опасно для юной девушки!

Папа накрыл её кулак ладонью и подался к ней:

– Ты никогда не жила в других местах. Откуда ты знаешь?

Мама отпрянула:

– Я не хочу слышать, как ты повторяешь всё это по новой.

Глядя на родителей и бабушку, я нахмурилась, но никто ничего не объяснил. Мама рассказывала множество историй, но все они были о других людях, а не о ней самой.

Её голос молил:

– Ты моя старшая дочь…

– С тобой останется Айнара.

Айнара кивнула:

– Я никуда не собираюсь.

Мать улыбнулась ей, потом повернулась ко мне:

– Я хочу, чтобы вы обе были здесь.

Я процитировала историю о шаманке Нишань, сама пугаясь того, что использую слова моей матери против неё же:

– Сергудаю было пятнадцать, когда он захотел поохотиться на горе Ледяного дракона. Мне пятнадцать…

– Он заболел лихорадкой и умер. И потом, Сергудай был сыном. С дочерями по-другому. С девушкой могут случиться куда худшие вещи, чем с юношей.

– Это школа-пансион. Там обо мне будут заботиться по-родительски. Ты всегда говорила, что Китай – как отец…

– Тебе не нравится здесь, с нами? – Мама подняла руки, словно желая меня удержать, а потом уронила на колени.

Я потянулась к ней, но она подалась назад, и от этого мне стало больно как от пощёчины.

– Конечно, нравится. Здесь мой дом. Но где-то в другом месте мне может понравиться больше. Я не знаю, пока не попробую.

Мама вздохнула и взяла за руку Айнару.

– Я не дам тебе уехать, Айми. Извини. Тебе нужно разрешение от родителей.

Я и представить себе не могла, что нас разлучит одно-единственное мгновение.

– Папа подпишет разрешение.

Она обернулась к отцу за поддержкой.

Тот кивнул, вновь уставившись на столешницу:

– Я подпишу.

Мама вскрикнула, вскинула руки в воздух и выбежала из дома. Айнара поспешила за ней. Отец потрепал меня по плечу и тоже пошёл следом за мамой.

Шесть

После четырнадцати часов, проведённых в самолёте, – двадцати шести, если считать разницу во времени, – мы приземлились в Китае.

Новый пекинский аэропорт напоминал собор: его свод вздымался к небу, стальные рёбра встречались в верхней точке. Выходить из гейта было всё равно что выбираться из-под ангельских крыльев.

Воздух потрескивал ощущением возможностей, начиная от полированных мраморных стен и заканчивая приветственной фреской в конце эскалатора. Все жители, изображённые на ней, стояли лицом к рассветному солнцу, и их полные надежды румяные щёки контрастировали с отбеленными зубами улыбок. Вместо маленьких красных книжечек Председателя Мао они держали в руках портфели, кисти, молотки, системные блоки.

Вдоль стен в коридорах были развешены плакаты, рекламирующие приближающийся Лунный фестиваль.

– Это любимый фестиваль моей мамы, – сказала я Дэвиду, пока мы проходили таможню и иммиграционный контроль. – Каждый год в деревне устраивали конкурс фонарей. Папа всегда собирал все возможные материалы, какие только мог достать, и тоже мастерил фонарь.

Дэвид рассмотрел фото восьмиугольного фонаря, мимо которого мы шли.

– Готов поспорить, у меня хорошо получалось бы. – Он указал на плакат на противоположной стене и усмехнулся: – Тут и правда написано «Обними прибыль»?

Мужчина держал в одной руке банковскую книгу, а в другой – корзину с рыбой. Красные слова, китайские и английские, парили в небе над его головой.

– Правда.

– Как ты, справляешься?

– Пока стою на ногах. Это уже что-то, да?

– И даже ходишь – это вообще хорошо.

Я кивнула.

Сказав несколько слов, мы прошли таможню и иммиграционный контроль без происшествий. Настороженные глаза офицера сравнили наши лица с фотографиями, и он с громким стуком проштамповал наши паспорта.

Металлические волны багажной карусели неслись вперёд, всё никак не достигая берега, нагруженные чемоданами и туристическими сумками, картонными коробками, обмотанными целлофаном, деревянными кофрами, перетянутыми жёлтой лентой. Все везли подарки семье и друзьям. Я чувствовала вину, дожидаясь своего чемодана, набитого лишь моими одеждой и туалетными принадлежностями.

Когда карусель перестала крутиться, мы оставались последними двумя людьми перед ней.

Я наполовину вздохнула, наполовину застонала. Мы отправились по указателям к стойке потерянного багажа. Женщина в тёмно-синей униформе и шляпке-таблетке оглядела нас сверху донизу, а потом сказала: «Здравствуйте» – по-английски, проговаривая каждый слог.

Я моргнула и ответила по-китайски: «Ни хао». Даже на мой собственный слух произношение было резковато. Мандаринский китайский оставлял странный вкус во рту. И в мозгу тоже.

Я выучила английский так хорошо, что даже думала на нём. Сперва мысль оформлялась на английском, а уже потом приходилось переводить её на китайский.

Женщина улыбнулась и ответила по-китайски:

– Чем я могу вам помочь?

Я положила на стол сумочку и камеру. Люди слева и справа от нас толкались, пытаясь отвоевать себе немного места, чтобы заполнить бумаги.

– Я потеряла кое-что. – Я изобразила руками квадрат, не в силах вспомнить слово, обозначающее багаж. – Вот таких размеров, чёрный. Из Нью-Йорка, рейс пятьсот шестьдесят один.

Женщина вручила мне бланк из трёх самокопирующихся листков:

– Заполняйте.

Я заполнила. Она прочла мои ответы, сделала несколько пометок и отдала мне самую бледную копию:

– О’кей, мы найдём вашу пропажу.

Затем женщина выдала мне плотный коричневый конверт. Я заглянула внутрь – зубная щётка, паста, расчёска и хлопковый носовой платок. Я поблагодарила, и женщина сказала:

– Не стоит благодарности.

Дэвид шепнул:

– Ты же хотела, чтобы у тебя стало поменьше вещей.

Я смерила его тяжёлым взглядом, и он рассмеялся.

Снаружи, за покрытыми инеем дверями, ждал Китай, который я помнила, – океан людей с чёрными волосами и карими глазами, сливавшихся в нервирующую меня стену.

Я прищурилась, но различать отдельных людей легче не стало.

Диафрагма камеры фокусируется, сужаясь, чтобы объекты сделались резче. Я вытянула указательный и большой пальцы на левой руке и прижала их кончики к большому пальцу правой, формируя крошечный треугольник, микрокамеру. Поднесла к левому глазу и закрыла правый. Люди разом сделались чётче.

Они выглядели так, словно надеются на что-то – ищут друга или родственника либо что-то менее вещественное. Их взгляды касались нас мельком и скользили дальше. Мы не были тем, чего они ждали, что бы это ни было.

– С тобой всё в порядке? – спросил Дэвид.

Я ухитрилась улыбнуться:

– Должно быть, устала от всей этой уборки и стирки и, ну, знаешь… недосыпа.

Я хотела сделать фото толпы, чтобы рассмотреть людей в ней более пристально, но, когда я потянулась к привычному месту на бедре, камеры там не было.

– Где мой фотоаппарат?

Сумочка – а значит, и паспорт тоже – была со мной. Но паспорт ничего не значил: без камеры я не была сама собой.

– Идём, – сказал Дэвид. – Вернёмся по своим следам.

На этот раз за стойкой сидела другая женщина в тёмно-синей униформе и шляпе-таблетке. Я заговорила по-английски, обратившись в минуту стресса к языку, на котором думала:

– Я вот только что оставила свою камеру на этом столе. Я отложила её, чтобы заполнить бумаги. А потом ушла и, наверное, не забрала её.

Она выпятила губы:

– Вы оставили её без присмотра.

Я почувствовала в её тоне обвинение. Как я могла оставить без присмотра часть себя?

– Мы только что сошли с самолёта, перелёт был долгий. Я не спала…

– Она была дорогая, эта камера?

Я кивнула:

– Я буду счастлива предложить вознаграждение. Для меня её ценность – не просто в деньгах.

Женщина нахмурилась, словно я спорила с тем, что свет светлый, а тьма – тёмная:

– Вы не понимаете. Дорогие вещи никогда не находятся.

Я вздохнула и оставила свои контактные данные на случай, если кто-то, обнаруживший мою камеру, всё же решит вернуть её. Женщина подняла уголки губ, но глаз её улыбка не затронула.

Я поблагодарила, и она ответила:

– Нет нужды в благодарностях.

Дэвид взял меня за руку, и мы снова прошли сквозь стену незнакомцев в зоне прибытия. Я бросила взгляд на наши отражения в изогнутой зеркальной стене, и на меня тут же накатила мучительная потребность сфотографировать пару с растрёпанными волосами и ввалившимися глазами, которая уставилась на меня в ответ.

Пока я проверяла наш второй рейс в Харбин, Дэвид купил мне в магазинчике аэропорта одноразовую камеру. Я вцепилась в её картонно-пластиковый корпус так, как потерянный ребёнок прижимает к себе куклу.

Семь

Рейса в Харбин не было. Его отменили, и пассажиров пересадили на другой. Из-за утраты багажа, а потом камеры мы оказались последними в очереди за билетами. Наш рейс был через три дня.

Я гневно таращилась на кассиршу:

– Нам нужно попасть в Харбин на…

Она монотонно перебила меня:

– Из-за большого потока путешественников во время праздников количество свободных мест ограничено.

– Конечно. Лунный фестиваль. – Все эти плакаты в аэропорту, любимый мамин праздник. – А билеты на рейс другой авиакомпании можно купить?

Она шмыгнула носом:

– Нет, в моей системе их нет. Можете попробовать добраться поездом.

Обессиленная, я отыскала в здании аэропорта турагентство. Все билеты на экспресс были распроданы. Местный поезд останавливался во множестве городков, чьи названия звучали знакомо, как слова почти забытой песни. До Харбина он будет ехать одиннадцать часов. Все плюшевые места первого класса уже раскупили, так что оставались только «полумягкие» второго класса. Я купила два билета.

Сообщив об этом Дэвиду, я услышала в ответ: «Фантастически!» – сказанное таким тоном, что становилось ясно: на деле оно как угодно, только не фантастически.

* * *

В поезде на нас уставились трое соседей: мужчина, женщина и мальчик, в знак приветствия уцепившийся за мамину юбку. Мужчина кивнул Дэвиду, затем мне и спрятал лицо за газетой.

Дэвид шлёпнулся на сиденье.

– Не так плохо. Полумягкие места в Китае начисто уделывают те, что в «Амтраке».

– Что сказал иностранец? – спросила меня женщина.

– Сказал, что эти сиденья удобнее, чем в американских поездах.

– Что она сказала? – поинтересовался Дэвид.

– Спросила меня, что ты сказал, и я ей объяснила.

– Что он сказал? – задала вопрос женщина.

Я вздохнула.

Словарный запас Дэвида содержал названия его любимых блюд, «ни хао» – «привет», «во ай ни» – «я люблю тебя» и «жонг гуо» – Китай. Единственное полноценное предложение, которое он мог произнести: «Привет, Китай, я люблю тебя».

– Ни хао! – помахал он женщине и мальчику.

«Ни» было слишком глубоким, а «хао» тянулось слишком долго, но они поняли и, казалось, оценили его усилия.

– Скажи «привет» этому приятному человеку и его переводчице, – велела женщина сыну.

– Привет, тётя!

В Китае дети зовут всех женщин тётями или старшими сёстрами.

– Привет, рада познакомиться. Но я не переводчица, я его жена.

– Айя, виновата. – Женщина указала на Дэвида. – Это даже лучше: такой красивый муж.

Я перевела это Дэвиду, он улыбнулся соседке и похлопал себя по груди.

Мальчик шепнул что-то матери, и она сказала:

– У вас северо-восточный акцент, но звучит шершаво, как будто вы долго не разговаривали.

Я кивнула. Я начинала думать одновременно на китайском и английским – всё равно как слушать две радиостанции одновременно. Сделав паузу, чтобы отделить одно от другого, я пояснила:

– Я долгое время жила на другом континенте. В Соединённых Штатах.

– Нью-Йорк, Нью-Йорк! – пропел по-английски мальчик, чья стеснительность куда-то испарилась.

Дэвид показал ему два поднятых больших пальца, и мальчик покраснел.

– Так вы приехали домой погостить. – Женщина устремила взгляд на моего мужа. – Ваши родители, должно быть, очень горды.

– Да, я еду погостить.

Мы погрузились во тьму: поезд въехал в тоннель на выезде из города – дальше начиналась сельская местность. В черноте я видела всё отчётливее. Я думала о лжи, которой мы потчуем незнакомцев, и той, которую скармливаем сами себе.

На другом конце тоннеля Дэвид порылся в рюкзаке и достал стрессбол. На нём было напечатано изображение Земли с континентами и лого компании Дэвида – «Прометей Солар». Мячик идеально подходил по размеру для мальчишеской руки. Лицо мальчика осветилось, когда он с силой швырнул мяч об пол. Тот почти не подпрыгнул.

Дэвид жестом указал на мяч, потом продемонстрировал, что он не для того, чтобы его швырять, а для того, чтобы сжимать. Мальчик рассмеялся и радостно принялся мять континенты.

– Вы из Харбина? – спросила женщина.

– Из деревни неподалёку. Она называется Вечная Весна.

– О, Вечная Весна! Конечно. Когда вы сказали «деревня», я подумала – может, одно из тех крошечных местечек, где до восьмидесятых не было электричества. Вечная Весна – не деревня. Мой кузен переехал туда, работать на полях масличных культур.

Я перевела всё это для Дэвида, но почувствовала необходимость поправить её:

– Когда я была девочкой, в Вечной Весне не было электричества. В муниципальные здания его провели в восемьдесят шестом, а в жилых домах оно появилось через год.

Казалось, женщина рада возможности впечатлить нас своими познаниями:

– Показывает, как быстро развивается Китай, не так ли? Только представьте! Тринадцать лет назад линий электропередачи не было, а теперь у людей на собственных крышах установлены солнечные панели.

Я перевела, и Дэвид спросил, используют ли они панели на основе стекла или полимера и какова их эффективность в процентах. Женщина рассмеялась.

– Я знаю только, что кузен говорит: электричество было сперва от угля, затем от нефти, а теперь от солнца. Удивительно, как быстро всё меняется!

Я снова перевела. Дэвид нацарапал что-то на листке отрывного блокнота для заметок и сунул его обратно в рюкзак.

– Интересно, что они добывают нефть, но для получения электричества используют солнечную энергию.

Я пожала плечами:

– Наверное, планы на будущее.

Женщина очистила апельсин и предложила нам по дольке.

– Вы давно последний раз были дома?

Я покачала головой:

– Слишком давно.

– Всегда так кажется – не важно, месяц или год прошёл. Мы ездили домой полгода назад. Время летит очень быстро, особенно когда растишь ребёнка. – Она обняла мальчика одной рукой, прижав к себе.

Мальчик ткнул в Северный полюс и захихикал, когда палец погрузился в океаны.

– И мужа.

– Никакого мужа. Только мы.

Озадаченная, я бросила взгляд на мужчину, который сидел рядом с ней и в настоящий момент спал, откинув голову на подголовник. Не глядя женщина отмахнулась:

– Он не с нами.

– Прошу прощения. Ваш муж умер?

Она рассмеялась так громко, что в уголках глаз выступили слёзы, и наклонилась, чтобы весело шлёпнуть меня по руке.

– Нет, хотя в иные дни я жалею, что нет! Мы разведены. – Она сказала это таким же обыденным тоном, каким заметила, что Вечная Весна – не деревня.

Когда я уезжала из Китая десять лет назад, я сделала мысленное фото страны – такой, какой она мне представлялась, какой я её ощущала, включая поведение людей. Во время моего отъезда Китай развивался, как и его народ. Лицо, которое маячит перед тобой изо дня в день, остаётся прежним, но на лице, которое видишь редко, драматично проявляется возраст. Фото сегодняшнего Китая покажет мне что-то совершенно иное.

Поезд затрясся и набрал скорость. Я перегнулась через Дэвида, чтобы выглянуть в окно. Когда я поднимала камеру к глазам, на снимке должно было оказаться поле. К моменту, когда я щёлкнула затвором, это уже была фотография высоких построек.

* * *

Через одиннадцать часов, когда на небе сгустились сумерки, динамики над нашими головами объявили, что мы прибываем в Харбин. Пассажиры похватали сумки и столпились в центральном проходе; тепло чужих тел давило на меня со всех сторон. Дэвид упёрся локтями в спинки сидений по бокам прохода, заключив меня в клетку, словно боялся, что меня раздавят. По мере приближения к станции поезд всё сильнее раскачивался из стороны в сторону, колёса визжали.

– Харбин, – шепнул Дэвид, как будто произносил первую половину слова «harbinger» – предвестник.

– На самом деле тут три слова, – сказала я. – Произносится «Ха-Эр-Бин». Считается, что это переводится как «город льда», но мама говорила, что «харбин» – маньчжурское слово, которым обозначают место, где сушат рыбацкие сети.

Дэвид поднял бровь:

– Покрытые льдом сети?

– Он не круглый год остаётся городом льда. Только бóльшую его часть.

– Но твоя деревня называется Вечной Весной.

– Называется.

– Ну и как она может соседствовать с городом льда?

Я пожала плечами:

– У основателей было чувство юмора. Вечная Весна находится дальше на северо-восток, и там даже холоднее. С крыши нашей школы я практически видела Сибирь и Северную Корею.

С финальным скрежетом поезд остановился.

Нас с Дэвидом понесло вперёд приливной волной тел. Ступив на платформу, я шагала всё быстрее и быстрее, пытаясь стряхнуть с ног часы бездействия. Муж, у которого ноги длиннее, поспевал за мной без проблем.

У стойки продажи автобусных билетов сидел, подсчитывая билетные корешки, сгорбленный мужчина. Его большие пальцы были покрыты пятнами чёрных чернил.

– Тридцать шесть, тридцать восемь, сорок, сорок два. Хорошо, хорошо. – Он стянул корешки резинкой для купюр, потом поднял взгляд. – Чем могу вам помочь?

– Два билета до Вечной Весны, пожалуйста.

Седая бородка мужчины подрагивала во время разговора.

– Вечная Весна? Ах, мисс! Автобус только что ушёл. – Он махнул рукой в сторону улицы.

– Давно?

Мужчина сверился с расписанием на своём столе, потом уставился на часы:

– Двадцать одну минуту назад. Следующий будет через десять часов и тридцать девять минут.

Я моргнула. Мне показалось, что я слышу тихий смех сверчков.

– То есть завтра?

– Да, завтра.

– И ничего пораньше нет?

Мужчина закудахтал, в баритоне послышалась барабанная дробь:

– Есть. Уехало двадцать две минуты назад.

Снова сверчки.

– А нет какого-то другого способа добраться до Вечной Весны прямо сейчас?

– Разве что по воздуху.

Я приободрилась, и надежда подняла голову внутри моего измождённого тела:

– Отсюда летают самолёты?

Он усмехнулся.

– Я имел в виду – разве что вы похлопаете руками и взлетите. – Мужчина поднял брови и прошептал: – Вы же не умеете летать, нет?

Мои плечи поникли, а сверчки рядом снова рассмеялись.

Я почувствовала, что схожу с ума.

Дэвид наклонился к моему уху:

– Ты не слышишь сверчка?

Я кивнула. Значит, мы оба сходим.

Билетёр шепнул:

– Что говорит этот иностранец?

– Спрашивает, слышу ли я сверчка.

Билетёр улыбнулся и с проворным поворотом запястья выудил из рукава коробочку из розового дерева с затейливой резьбой. В коробочке были просверлены дырки для доступа воздуха. Мы с Дэвидом подобрались поближе, и билетёр сдвинул крышку, открывая нашему взгляду лаймово-зелёного сверчка.

Сверчок зашевелил усами, исследуя свежий воздух. Билетёр выудил из другого рукава палочку для еды. На одном её конце красовался сверчок, вырезанный из дерева. Мужчина высадил сверчка из коробки и потряс перед ним деревянным собратом.

– Когда живой сверчок постоянно сражается с деревянным, он привыкает побеждать и становится более уверенным и храбрым в драках с настоящими сверчками.

Билетёр замолчал и поглядел сперва на меня, потом на Дэвида. Я переводила, пока сверчки сражались.

– Если живой сверчок всегда проигрывает деревянному, то, когда дело дойдёт до настоящей схватки, он будет менее уверенным в себе и с большей вероятностью проиграет.

Я снова перевела.

– Но он не в силах выигрывать в каждой схватке. Это невозможно.

Битва закончилась, как я поняла, ничьей. Билетёр поднял лаймового сверчка на палец и посадил обратно в коробку.

– Следующий автобус до Вечной Весны отправляется через десять часов и тридцать шесть минут.

Скопировав его стаккато, я повторила Дэвиду, покупая билеты:

– Следующий автобус до Вечной Весны отправляется через десять часов и тридцать пять минут.

Билетёр помахал нам.

Провожаемые эхом звуков, издаваемых сверчком, мы с Дэвидом отошли от стойки, и он прижал меня к своему боку.

– Давай снимем комнату и найдём какой-нибудь еды. – Он коснулся пальцем теней под моими глазами. – Тебе нужно поспать.

* * *

Харбин – город, который живёт на востоке, но смотрит на запад. Когда я впервые приехала сюда в школу, то была поражена русскими соборами и особняками в георгианском стиле. А теперь меня удивляли китайские храмы и пагоды – знакомые, но всё равно странные.

– Город сильно изменился? – спросил Дэвид, пока мы шагали по мощёной улице.

– В ночное время суток здесь было темно – ты видел звёзды. Но сейчас витрины слишком яркие.

Я могла прочесть названия магазинов на другой стороне улицы, но вывески и знаки поменьше расплывались, и я не понимала, написаны они по-английски, по-китайски или по-маньчжурски.

– Извини. Хотелось бы мне, чтобы ты повидал всё это, как если бы просто приехал в отпуск. Но я настолько выпала из всего…

– Эми? Закрой рот.

– Что?

Он постучал себя по уху:

– Закрой рот и послушай.

Звуки лились из-за каждых открытых дверей. Пекинская опера и английская поп-музыка требовали вашего внимания. Из ближайшего парка доносились звуки венского вальса, и Дэвид потянул меня туда.

Красные фонарики, разрисованные золотом, свисали с каждого столба. Парк кишел людьми во всевозможных нарядах. Многие десятилетия цвет и рисунок были привилегией исключительно детей, и вот теперь взрослые в погоне за модой доходили до крайностей.

Мимо пробежала женщина в кипао цвета фуксии, с разрезом до талии. Она держалась за руки со своей сестрой-близняшкой в чёрном кружевном вечернем платье, подол которого колыхался над землёй. Я потащила Дэвида за руку, и мы двинулись следом.

По дорожкам шествовали женщины в шёлковых расшитых жилетах, а компании мужчин в рубашках неоновых и пастельных оттенков играли в шахматы. Торговцы едой с тележками продавали паровые дамплинги, ребрышки-барбекю на шампурах и сахарную вату «драконья борода»; пар, дым и сахарная пудра, смешиваясь, витали в воздухе.

Среди деревьев примостился симфонический оркестр. Трубы и перкуссия сидели на толстых сучьях, первая скрипка беспечно оседлала две ветки. Пианино вытянуло ножки к земле, а рядом дубы поднимали ветви, точно держащиеся за руки возлюбленные. Побеги растущих рядом ив колыхались в такт музыке.

Позади оркестра была площадь, а на ней – сотни людей.

Они танцевали.

Люди двигались так, словно дышали в одном ритме: мужчины и женщины, пожилые и двухлетки, тинейджеры и матери с младенцами на руках. Граница танцующей массы пошла рябью, принимая в себя двух женщин, за которыми мы следовали. Они влились в танец так же естественно, как удары сердца, как волна, накатывающая на берег.

Дэвид поднял мою руку, спрашивая, не хочу ли я присоединиться.

Я на долю секунды увидела женщину в профиль прежде, чем она исчезла в сердце танцующей толпы. Она выглядела знакомой. Я отбросила руку Дэвида и бросилась за ней. На меня бросали косые взгляды, пихали меня локтями. Вскоре я прекратила попытки и стала покачиваться в такт музыке – тут-то я и увидела её прямо перед собой.

Я похлопала женщину по плечу.

Она обернулась и улыбнулась мне – молодая женщина, которая могла быть похожей на мою маму за несколько лет до моего рождения. Она взяла меня за руку, и мы стали вальсировать под песню без слов. Мне нужно было столько всего сказать ей, моей матери. Слова сливались и растворялись у меня в голове, но с моих губ не сорвалось ни одно.

Кто-то сзади постучал меня по плечу, и я обернулась. Дэвид нашёл меня. Когда я снова повернула голову, женщина уже исчезла.

– Почему ты сбежала? – Казалось, он расстроен – редкое состояние для Дэвида.

Я потрясла головой:

– Не знаю. Всё какое-то сюрреалистическое.

– Пойдём добудем еды, – предложил он, и следом за ним я стала пробираться сквозь толчею танцующих.

Мы шли по улице, увешанной фонариками в честь Лунного фестиваля, их овальные красные тела с золотыми кисточками колыхал ветерок. В ресторане, который оказался ближе всего, стены были расписаны изображениями венецианских каналов. Из открытой двери кузни сочился пар, наполняя воздух запахами сливочного масла и чеснока.

За соседним столиком женщина сетовала:

– Но я хотела настоящей иностранной еды! Итальянская паста – это обычная китайская лапша. Мы много лет её экспортируем, и вот они отправляют её нам обратно под другим названием.

Принесли наши миски с лапшой.

Что-то частично маньчжурское, частично китайское, экспортированное много лет назад под названием «Айми» теперь вернулось как Эми.

Восемь

В детстве мои любимые праздники менялись в зависимости от времени года: зимой это был китайский Новый год, летом – Драконий лодочный фестиваль. А мамин любимый праздник всегда оставался одним и тем же: это был Лунный фестиваль.

За неделю до праздника в пекарне готовили лунные кексы, круглую выпечку со сладкими начинками из красных бобов или семян лотоса. Внутри лунных кексов для розыгрышей был яичный желток, а внутри ещё более забавных – содержимое яйца, которое вот-вот должно было стать цыплёнком. Эти кексы хрустели, и дедушка Фэн их любил. Иногда, доедая такой кекс, он улыбался с приставшими к передним зубам пёрышками – ликующей и победной улыбкой кота, слопавшего птичку из клетки.

Мама рассказывала мне историю о Лунном фестивале:

– Жила-была маньчжурская девушка, которая больше всего на свете любила лунное создание, обитавшее на Луне. Каждый год во время Лунного фестиваля между Луной и Землёй протягивался волшебный мост, и они могли один день провести вместе.

Мне это казалось романтичным.

Моя мама любила истории, а папа любил фонари, вывешенные вдоль нашей улицы и на деревьях, бумажные фонарики и свечи, которые плыли по Реке историй, чтобы осветить путь духам мёртвых. Каждый год он помогал развешивать фонарики в деревне.

Свободное время папа проводил, зарисовывая мир вокруг. У него был скетчбук в твёрдом переплёте, наполовину разрисованный набросками непостроенных зданий и портретами людей из деревни. Остальные страницы оставались пустыми.

В последний день каждого месяца папа садился со мной и Айнарой и отрезал бритвой три листа. Чистая бумага была роскошью, так что на этих трёх листах мы никогда не создавали ничего слабее шедевра. Линейка отца и самодельный Т-угольник помогали нам вычерчивать идеальные углы карандашом.

Мы считали на пальцах обеих рук дни недели и соответствующие им даты, уверяясь, что в августе всегда тридцать один день, а в феврале нет, а потом чертили сетку, прерывая линии, чтобы написать в верхней строчке «понедельник», «вторник» и так далее. Айнара рисовала цветными карандашами деревья, цветы и пагоды. Я рисовала солнце, и луну, и высотные здания отца.

После двух-трёх часов труда у каждой из нас появлялся иллюстрированный календарь грядущего месяца, где мы отмечали дела, которыми займёмся вместе: каллиграфия по понедельникам, рисование по вторникам, боевые искусства по средам, пение и игра на гармонике по четвергам, через раз, философия по пятницам, поэзия по субботам, скульптура по воскресеньям.

Конечно, всё это шло вдобавок к шестидневке в школе и домашним заданиям, а ещё помощи по дому в воскресенье, с утра до вечера. Мы прикалывали календарики на стену и в восхищении отступали.

Однажды вечером отец нашёл меня, когда я играла во дворе с Йеном. Родители купили ему металлический игрушечный вертолёт с вращающимися лопастями. Йен запустил вертолёт лишь раз, прежде чем мы вскрыли его отвёрткой, чтобы узнать, как он работает. А после того как мы собрали игрушку обратно, у меня на ладони остался один из винтов.

– В этом году я собираюсь сделать самый лучший фонарь, какого никто ещё в этой деревне не видал, – заявил отец.

Я думала, что он великий художник, и обожала помогать ему.

– Можно мне с тобой? Я помогу тебе победить!

Йен выбросил руку в воздух, точно на уроке:

– И я! Я хочу помочь вам сделать самый лучший фонарь.

– Конечно, вы оба можете помочь. – Папа засмеялся, хотя ему не было так уж весело. – Без помощи я не справлюсь, и сомнительно, что кто-то другой вызовется.

– Мы им всем покажем! – пообещала я.

– Да, покажем.

– Так что мы будем делать? – спросил Йен.

– Это секрет. Вы оба должны пообещать не говорить никому. – В угасающем свете дня папа посмотрел сперва направо, затем налево, придвинулся ближе и зашептал.

Я рассмеялась от удовольствия:

– О, это отличная идея! Этот фонарь точно победит!

– Конечно, победит, мы же вместе его сделаем.

Отец оккупировал уголок для хранения еды в сарае. Зимой этот угол заваливали китайской капустой и картошкой, но летом мы ели свежие овощи, так что папе было где поработать. В течение месяца, что требовался на монтаж придуманной им конструкции, он играл роль безумного учёного: едва-едва приоткрывал дверь, впуская нас с Йеном, несущих ему запчасти, и подозрительно оглядывался, чтобы убедиться, что за нами нет слежки.

* * *

Когда тётя Эюн отправилась домой на тот Лунный фестиваль, Цзян с ней не поехал.

Она бросила сумку на кровать канг.

– Тётушка Эюн, папа, Йен и я подали заявку на конкурс фонарей. Это секрет, так что я не могу рассказать, что у нас за фонарь, но он классный.

– Айми, у меня тоже есть секрет, и он не такой классный. – Она прижала тыльную сторону ладони к моей щеке. Кожа у неё на костяшках была намозолена. – Совсем не классный.

Вошла мама:

– Айми уже насела на тебя со своим секретным проектом? Ты ещё и минуты не передохнула.

Я высунула язык и выбежала наружу, чтобы поиграть с Айнарой. С тех пор как мы начали работать над папиным секретным проектом, мы с Йеном стали проводить больше времени вдвоём, без неё. Каждый день на протяжении месяца она спрашивала о секретном проекте, и каждый день я выдумывала новые способы ничего ей не рассказывать.

Этим вечером я мало ела и не могла уснуть, взволнованная возвращением тёти и тем, что скоро деревня увидит магический фонарь, который я помогла папе сделать.

Посреди ночи я встала и на цыпочках прокралась в тёмную кухню. Нащупала стул, на котором сидела, следя за огнём, и приставила к стене. Встав на стул, я могла дотянуться до двух ближайших к краю предметов на полке: стеклянной бутылки с приправой и маленькой банки с ла бай кай, острой консервированной китайской капустой. Я схватила обе, осторожно слезла со стула и вышла из дома.

Мама говорила нам, что кусаются только комарихи, потому что кровь нужна им, чтобы у них появились комарята. Я подумала, что даже комарам нужно будущее, и, устроившись на крыльце, закатала рукава и штанины, давая себя покусать.

Я ела, насыпая немножко приправы на язык и закусывая порцией капусты. Луна в небе была почти полной. Последняя божья коровка вылетела в путь с нашей западной стены несколько часов назад.

Эюн, бледная и похожая на призрака в белой сорочке, вышла, чтобы присоединиться ко мне. Она сходила поглядеть на кроликов в клетках, и её красные волосы в голубом свете луны отливали пурпуром. Вернувшись, тётя странно улыбнулась:

– Легко им. Жизнь у них короткая, и в любви они не нуждаются.

– Да, через месяц-другой мы их съедим, но обычно их больше. В прошлом месяце шестеро прокопали тоннель и сбежали из загона в соседский сарай с припасами. Соседи заявляли, что никаких кроликов не видели, но потом несколько вечеров я чувствовала, как у них пахнет тушёной крольчатиной.

– Может, в итоге их жизни не такие уж простые. – Тётушка подошла, чтобы сесть рядом со мной, и луна набросила на её лицо длинные тени.

– Ты грустишь, потому что Цзян не приехал с тобой на этот раз? – Я сунула в рот ещё порцию еды, и острая капуста обожгла мне язык.

– Нет, Айми. Цзян никогда больше со мной не приедет.

Я проглотила и почувствовала, как по горлу стекает жар.

– Ему так сильно не нравится холод? Едва осень наступила. Ты можешь сказать, что сейчас не такой уж и мороз. Передай, что это я так сказала.

Она покачала головой:

– Дело не в холоде. А во мне. Я недостаточно ему нравлюсь.

– О… – Я попыталась придумать какие-то ободряющие слова, но ничего не получалось. – Тогда он глупый. Как ты можешь не нравиться? Ты умная и красивая. Ты учёный.

– Я из маленькой деревни на северо-востоке, а ему хочется большего.

– Он сам из шатра на юго-западе. Ещё меньшего, чем наша деревня.

Уголки губ Эюн дрогнули, но это была не улыбка. В лунном свете в её глазах отразилась Река историй.

– Поэтому-то он и хочет большего. Выбор спутника жизни очень сильно влияет на то, какой эта жизнь будет. И он выбрал кого-то другого.

– Тогда он и правда дурак. Я думаю, ты в первую очередь проводишь свою жизнь сам с собой, а потом уж выбираешь себе людей.

Тётя заплакала, и я прекратила делиться с ней детской премудростью. Одна слеза прокатилась по её лицу и упала мне на плечо. Эюн всегда производила впечатление независимой и сильной, – казалось, ей никто не нужен, кроме неё самой.

– Извини. Не слушай меня.

– Нет, совет хороший. Думаю, в этом смысле Цзян выбрал и себя тоже. Помнишь, я говорила, что он делает аэродинамические вещи?

Я кивнула.

– И ты спросила: «Самолёты?» – а я ответила: «Что-то вроде того». Айми, он не делает самолёты. Он делает военные ракеты. Когда он познакомился с дочерью генерала, она тут же заявила, что хочет его, и он решил, что это свежо и смело. Я никогда не рассказывала ему о своих чувствах. А она ещё и пообещала много военных контрактов и дом в городе – пообещала целый мир.

Я помолчала минутку, изо всех сил думая.

– Он делает ракеты?

– Да, аэродинамические ракеты.

– Тогда как ты можешь работать с ним в одной компании? Ты же делаешь лазерное освещение для концертов.

– Не для концертов, Айми. Я сказала тебе так, потому что ты была мала. Я делаю лазерные системы наведения, чтобы ракеты попадали точно в цель.

– Тогда тебе нужно найти кого-то получше!

Тётя рассмеялась – ломкий звук, который вырвался откуда-то изнутри. Она посадила меня на колени и обеими руками взъерошила мне волосы.

– Давай я расскажу тебе о нашем с папой секретном проекте, – шепнула я.

– Я ничего не слышу.

– Это потому, что он секретный, глупая.

Наша кошка выбрала этот момент для того, чтобы подобраться и начать виться у наших ног. Эюн пригладила мне волосы:

– По крайней мере, я знаю, что ты не разболтаешь всем вокруг мои секреты.

– Я никогда бы не рассказала никому чужой секрет. Все надулись бы на меня, и никто никогда больше не стал бы со мной делиться. Совсем плохой план.

– Это точно. – Тётушка прищурилась во тьме, разглядывая меня. – А почему ты не спишь?

– Проголодалась. Ем ла бай кай и ту белую штуку, которая не соль, – которую мама кладёт в вок.

– Ты ешь острую консервированную капусту с глутаматом натрия?

– Когда ты так всё поворачиваешь, звучит странновато. Но на вкус неплохо. – Я улыбнулась. – Я чувствую его всем языком и потом, когда пойду спать, увижу интересные сны.

Эюн подняла бровь:

– Ты странный ребёнок, Айми.

– А какие у тебя были лакомства, когда ты была маленькая? Готова спорить, это тоже было что-то странное.

– Я ничем не лакомилась, когда была маленькая.

– Так поэтому ты такая худенькая.

– Похоже на то. Пора спать, Айми. Завтра будет волнующий день. Ты же не хочешь клевать носом и всё пропустить.

– А ты?

– Я приду через несколько минут.

Заходя в дом, я услышала отчётливое «чк» спички, а через миг почувствовала запах сигаретного дыма. Раньше я и не знала, что она курит.

* * *

На следующее утро я проснулась самой последней.

– Вставай, Айми! – Надо мной стояла мама. Через несколько минут я услышала: – Айми, второе предупреждение. – А потом: – А теперь или вставай, или пеняй на себя! – Она стащила с меня одеяло.

Я поёжилась и повернулась на бок, закопав голову как можно глубже в подушку, чтобы сберечь тепло. Через миг мама выдернула подушку из-под моей головы. Я застонала. По утрам она всегда была такая бодрая.

Дезориентированная, я встала. Перед глазами всё расплывалось. Папа пересказывал бабушке свой сон:

– Там была гигантская крыса с острыми зубами, и я всё пытался её убить. Я топтал её, а она уходила и показывалась снова, и я снова топтал. Совсем не выспался.

А мне снилось, что за мной гоняется какой-то гигант.

– Это ты меня топтал! – воскликнула я.

– Что? Не дури, Айми. Это была гигантская крыса, громадная.

– Ничего страшного, мне снилось, что я пару раз укусила этого гиганта, так что всё в порядке.

Папа принялся рассматривать свои руки, ища следы укусов. Мама и тётя Эюн складывали одеяла ровными квадратами и убирали обратно в шкаф. Эюн сказала:

– Вы двое созданы друг для друга. Взрослый и ребёнок, и обоим по девять лет.

– Я предпочту быть девятилетним, нежели двадцатишестилетним и одиноким, – буркнул мой отец.

– Папа! – воскликнула я, но урон был уже нанесён.

Тётушка продолжала складывать одеяла и подушки, не встречаясь с нами взглядом.

– Идём, мне понадобится твоя помощь в проекте. – Я схватила отца за руку и потащила в продуктовый сарай.

Мы только вчера закончили все детали нашего фонаря, и они лежали аккуратной кучкой в углу.

Папа поднял детали и переложил по-другому.

– Что такое с твоей тётей?

– Она… Ну, в общем, не говори с ней о Цзяне.

– Это была шутка. Я думал, они с Цзяном скоро поженятся.

Я подумала, не сказать ли ему больше, но решила не делать этого:

– Просто не шути на эту тему больше.

Отец со смущённой улыбкой покачал головой:

– Маленькая Айми, хранительница тайн.

В дверь просунул нос Йен:

– Не пора его переносить?

Мы обернули наш фонарь мешковиной и перевязали бечёвкой. Шагая к деревенской площади, где проводилось соревнование, отец нёс корпус и голову, а мы с Йеном тащили позади конечности.

* * *

На открытии Лунного фестиваля вся деревня пела по-маньчжурски. Совершенный голос моей матери сливался с ветром, словно был частью пейзажа. Я пела визгливо, но всплески моего сопрано глушил ровный баритон дедушки Фэна. Мой отец, который родился далеко, в столичном Пекине, не знал маньчжурского, так что подпевал с закрытым ртом.

Остальные двадцать девять участников в назначенном порядке раскладывали свои изделия на отведённых им местах: традиционные красные фонари-шары с золотыми кистями, шестигранные фонари со свечами внутри и вертушкой, благодаря которой изображения танцевали, кубические фонари с каллиграфией и рисунками с каждой стороны и другие уникальные творения.

Очередь отца была последней. Когда судья начал оценивать первый номер, мы всё ещё собирали свой фонарь. Папины друзья из деревни высказывали предположения – мол, это потому, что он хочет держать интригу до самого последнего момента.

У участника номер восемь был карп кои, который шевелил хвостом из стороны в сторону, вызывая восхищённое аханье детей.

У участника номер пятнадцать был гусь, чья голова наклонялась до самой земли и поднималась, как будто птица клевала. Первые несколько раз выглядело здорово, а потом клюв слишком сильно тюкнул по земле и отломился.

У участника номер двадцать семь был дракон, изрыгавший пламя. Жужжащая пчела у участника номер двадцать девять прыгала вверх-вниз, подвешенная на пружине, прикреплённой к бамбуковому шесту.

Мы размотали мешковину в самый последний момент. Остальные фонари светили благодаря свечам, а наш работал на светлячках. Я собирала их в банку, напевая маньчжурскую песню, чтобы приманить насекомых. Прямо перед тем, как мы сняли мешковину, я нырнула под неё, чтобы выпустить светлячков из банки внутрь фонаря.

Когда судья назвал наш тридцатый номер, мы с отцом одновременно сдёрнули мешковину. В толпе послышались смешки: сделанная нами фигура человека, стоящего со сложенными руками, казалась слишком тонкой и тёмной.

Судья вскинул бровь и поднял ручку, записывая что-то в блокноте.

– Массивная конструкция, – сказал он. – Но, с учётом того, что это состязание фонарей, светит она не больно-то.

– Айми, возьмёшь на себя эту честь? – спросил мой папа.

Я сложила ладони и запела светлячкам. В ответ в груди человека затеплилось свечение. Светляки затанцевали внутри, то разгораясь, то потухая, так что человек казался живым и сияющим. Его голова была надменно обращена к толпе, яркие глаза, на место которых мы вставили круглые стекляшки, сверкали. Он развёл руками. Смешки в толпе сменились восхищёнными стонами. Айнара прыгала на месте, хлопая в ладоши.

Судья поднял обе брови:

– Какой это исторический персонаж?

Он посмотрел на отца, затем на меня.

Я прекратила петь. Светлячки собрались в руках человека, из каждой ладони которого выстрелил красный, точно лазерный, луч света. Один луч нашёл Эюн. Другой пробился между людей в толпе и светил куда-то в деревню. Я подёргала папу за рукав.

Глаза отца тоже были устремлены на Эюн. Ветерок колыхал её пламенно-красные волосы вокруг лица, и папа наклонил голову, будто извиняясь:

– Это Лаоюй, лунный старик, плетущий красную ленту судьбы.

В этом году фонарь моего папы выиграл.

Девять

Пыльную просёлочную дорогу, которая вела к нашей деревне, теперь заасфальтировали, и многие деревья с обеих сторон на обочине превратились в дома. Хромированные будки пунктов оплаты отмечали границу, где полоски шоссе, раскатанные одной строительной компанией, соединялись с секциями, уложенными другой.

Я снова позвонила сестре из отеля в Харбине, но услышала лишь сигнал «занято». Я гадала, что скажет моя семья, увидев меня с Дэвидом, и эта тревога одновременно и пригибала меня к земле, и тянула дальше.

Мы миновали лаймово-зелёный знак на обочине, с надписями по-китайски и по-маньчжурски. «Вечная Весна, население 200 000».

Я ахнула:

– Двести тысяч?!

Дэвид присвистнул:

– Это не деревня!

– Была деревня. Раньше. Когда я уезжала, здесь жили всего девятьсот человек.

– Нефтяной бум, должно быть, действительно стал бумом.

Автобус подпрыгнул на канареечно-жёлтом «лежачем полицейском», и я подскочила на сиденье.

– Дедушка Фэн говорил, что здесь уйма нефти. Говорил, что мы сидим на гигантском вогнутом воке. Раз в соседних городах, что на краях вока, нефть была, значит, Вечная Весна, которая стояла на дне, владела богатейшими её запасами.

– Умный человек.

– Он был прав во многом. Безумен, но прав.

Мы подкатили к сверкающему новизной терминалу.

Другие пассажиры, которым не терпелось выбраться из автобуса, протискивались мимо. На земле водитель вручил Дэвиду багаж в последнюю очередь, а мне дал карту.

– Впервые в Вечной Весне?

– Нет, но я была здесь давно. Всё очень изменилось.

Он указал на розовые бетонные плиты, которые тянулись от терминала к близлежащей площади:

– Это Народная площадь. Там стоят такси.

В ответ я лишь моргнула, а он усмехнулся и снова ткнул пальцем:

– Вон там – гора Ледяного дракона, а Река историй – там.

Я поблагодарила, и водитель отозвался: «Бу йонг кси». «Не стоит благодарности». Я проверила время: одна минута первого.

– Думаю, отсюда мы можем дойти пешком. Наш дом был недалеко от фермерского рынка, а рынок располагался вон там.

Мы шагали, и каменные статуи известных исторических персонажей в двенадцать футов высотой отбрасывали тени на наш путь. Среди них были и шаманка Нишань, и женщина, основавшая Вечную Весну. Одна статуя изображала грозного маньчжурского воина с опущенным луком, озиравшего окрестности.

– Нурхаци, – объяснила я. – Человек, который объединил маньчжурские племена, а затем завоевал весь Китай.

– Ага, тут так и написано.

Я бросила взгляд на табличку и с удивлением заметила, что на ней помещён текст и на китайском, и на английском.

Дороги расширили и заасфальтировали, и они полнились людьми и машинами в таком количестве, какого я в детстве и вообразить не могла. Всё это было в мягком фокусе. Цвета рукавов курток сливались с цветами бамперов машин. Никаких чётких границ.

Джетлаг.

На карте были отмечены самые крупные улицы и бульвары с названиями на китайском и маньчжурском. Мы шагали, и я щурилась, узнавая лишь некоторые из них. Там, где переводчик пускался в поэтический разгул с вновь проложенными улицами, у меня не было никакой надежды расшифровать их тайну.

Я пыталась отыскать отчий дом, считая шаги, и с болью в сердце тревожилась, что шагаю шире, чем в детстве. Существует ли курс обмена между детской походкой вприпрыжку и степенной взрослой?

Дэвид, всё ещё державший меня за руку, спросил:

– Ты уверена, что найдёшь дорогу?

– Уверена.

Я хотела отыскать свой дом исключительно по памяти. Чтобы доказать самой себе, что я отсюда и до сих пор принадлежу этому месту. Я убрала карту в сумочку.

Мы прошли три квартала в одном направлении, затем я свернула. Солнце слало нам вдогонку лучи того особенного розового оттенка, который окрашивал каждое моё воспоминание о Вечной Весне. Хотя бы что-то знакомое.

Я не только сбилась при подсчёте шагов, но ещё и неверно запомнила расстояние. В силу какого-то волшебства одно компенсировало другое. И вот мы стояли на ближайшем к моему дому перекрёстке, и грунтовка превратилась в улицу с двумя полосами в каждом направлении и фонарями, которые раскачивались над ней, точно церемониальные светильники.

Я сверилась со временем: четверть первого.

Мимо прошаркал старик с пакетом из зеленной лавки.

– Простите, это улица Киан Ан? – спросила я.

Он махнул рукой, и рукав затрепетал на ветру.

– О да. Ну была. Её уже давненько так не называли. Теперь это Магазинный переулок.

– Спасибо, старый учитель.

– Не будьте такой вежливой.

В течение долгого мига он смотрел на Дэвида, затем кивнул мне и продолжил шагать. Мы пересекли дорогу, и я с ужасом поняла, почему имя улицы изменилось: на всю длину участка, на котором некогда стояли наш дом и дом Йена, вытянулся магазин шаговой доступности. Рядом была парикмахерская, а за ней – фастфуд под названием «МакКитайс». У меня ком встал в горле.

Я ткнула пальцем в перекрёсток:

– Здесь моя бабушка играла с подругами в шахматы. Под старой плакучей ивой, которая давала прекрасную узорную тень.

Рука Дэвида легла мне на поясницу:

– Но ты же знаешь, что твоя семья переехала. Я помню, ты говорила мне, когда это произошло.

Я с тревогой поглядела на него. Моя семья здесь больше не живёт. Их нет здесь уже много лет.

– Я… Когда я думала о доме, я думала о месте, где выросла.

У меня во рту пересохло. Кашлянув, я осознала, что в воздухе витает всё то же количество пыли, только теперь у неё вкус дизеля и гудрона.

Я вздохнула, и мы зашагали к магазинчику. В горле першило, мне нужно было смочить его чем-то, прежде чем говорить с семьёй. Я вернусь домой, ориентируясь на адрес, который видела только на конвертах.

Полки ломились от всех тех товаров, которые найдёшь в любой лавке шаговой доступности: мусорной еды, журналов, разноцветных бутылок с насыщенными сахаром жидкостями. Взяв две бутылки воды из холодильника, я пошла к кассе.

Я ткнула пальцем в угол магазина:

– Однажды мой папа выскреб изнутри длинные флуоресцентные лампы и наполнил их электрическими угрями. Они светили всю ночь, прямо вот тут. Было красиво.

Вот что я хотела сказать. Но не смогла вспомнить, как по-китайски будет «флуоресцентный», и в итоге просто сказала кассиру, что мой отец держал угрей внутри электрических ламп. Передала ему деньги и нахмурилась, не услышав в ответ «спасибо». Китайцы не благодарят друг друга ни за что весь день напролёт. Культурная особенность, которую я забыла.

Кассир помахал Дэвиду и сказал: «Привет» – по-английски. Когда Дэвид ответил тем же, парень снова повторил: «Привет». Это было единственное английское слово, которое он знал.

– Ни хао, – попробовал Дэвид по-китайски, что исторгло из парня поток китайских слов. Дэвид поднял ладони и пожал плечами, после чего мы покинули магазин.

На улице я налетела на кого-то пониже и помягче меня.

– Дуй бу ки.

«Извините».

Мужчина повернулся. Он был того неопределённого возраста, когда вечная угрюмость или частый смех уже давно трудятся над морщинами. Ему могло быть и семьдесят, и сто. Глаза его были яркими и бешеными, седые волосы стояли торчком. Он напевал песню о сверчках и божьих коровках. А затем сказал:

– Трудно увидеть мир таким, каков он есть, когда не смотришь на него.

Рядом чирикнул сверчок. Я сощурилась:

– Я вас знаю?

– Какой глупый вопрос. Откуда мне знать, знаете ли вы меня? Я могу лишь, пожалуй, знать, знаю ли вас я.

– А вы знаете? Я – Ву Айми, раньше жила на улице Киан Ан.

– Айя! – Он истерично рассмеялся, дёргая себя за пучки волос на висках. – Айми. Да-да, я знаю, что ты меня знаешь!

– Дедушка Фэн!

Он кивнул, и его голова закачалась, точно замороженная хурма, плавающая в воде.

– Фэн де Фэн, – произнёс он. «Безумный Фэн». – Айми, прошло много месяцев с тех пор, как ты вернулась из старшей школы на летние каникулы. Все будут так счастливы, все, твой Йен и твоя Айнара, твой папа и твоя мама…

Как он может не знать?

– Простите, дедушка Фэн. Мне пришло письмо от Айнары, там сказано, что наша мама умерла.

– Твоя проблема в том, – начал он лекторским тоном, наставив палец на кончик моего носа, – что ты пташка, которая взлетает высоко, когда на траве ещё лежит роса.

Может, в письме была сказана неправда? Может, переводчица ошиблась…

– Но моя мама действительно умерла. Разве нет?

– Есть стопроцентная вероятность, что она жива. И стопроцентная вероятность, что мертва.

Возможно, ошиблась переводчица. Возможно…

Фэн схватил меня за руку и повёл по улице. Дэвид держался за другую руку. Я торопливо переводила ему, не поспевая за потоком слов дедушки Фэна:

– Я расскажу тебе смешную историю. Вы с Йеном в горах, собираете женьшень. Ты видишь один у ручья и бежишь вперёд, а Йен за тобой. Внезапно вы оба останавливаетесь, потому что перед вами поднимается на задние лапы медведь и жутко ревёт. Йен застывает, притворяется мёртвым. А ты опускаешь руки и принимаешься разминать себе ноги. Йен говорит: «Что ты задумала? Ты не обгонишь медведя». А ты отвечаешь: «Мне и не нужно обгонять медведя. Мне нужно лишь тебя обогнать!»

Фэн смеялся слишком громко и слишком долго.

– Дедушка Фэн, мне не кажется, что это смешно.

Он остановился так резко, что Дэвид врезался в меня.

– Что за тяжесть у тебя на сердце, Айми? Скажи о ней вслух, чтобы все прочие могли хорошенько посмеяться! – Он расхохотался ещё громче прежнего, а потом потащил нас по улице, распевая песню о девочке, чьи волосы были сделаны из угрей.

Поступь дедушки Фэна была уверенной и ритмичной. Он перепрыгивал через камешки и трещины на асфальте.

Внутри меня клубились страх, и радость, и боль. Дедушка повёл нас налево, затем направо, затем остановился, прищурился и стукнул кулаком по деревянной двери новенького краснокирпичного дома.

Он выпустил мою руку.

Сердце у меня застучало так сильно, что я слышала ритм в ушах.

Дверь открыла абсолютно незнакомая мне женщина. Тридцати с чем-то лет и такая хрупкая, что, казалось, ветерок может унести её, лишь подумав об этом. Волосы у неё были крашеные, каштанового цвета, на ногах – розовые хлопковые тапочки.

– Я могу вам помочь?

Я быстро пробежала по галерее лиц в памяти, пытаясь понять, кем же она может быть. Не Айнара. Не одна из моих кузин. Да, прошли годы, но я её не узнавала.

Я откашлялась и попыталась заговорить, но эмоций было слишком много. Я попробовала ещё раз:

– Я Ву Айми.

Она перевела взгляд с меня на Дэвида и обратно.

– Что бы вы ни продавали, мне это не нужно. – Женщина захлопнула дверь и защёлкнула замок.

Мне в лицо бросилась кровь, я повернулась к Дэвиду:

– Понятия не имею, кто это.

В кои-то веки у моего мужа не нашлось успокоительных слов. Фэн исчез, как и не бывало. Сбитая с толку, я огляделась и увидела, что мы вернулись в Магазинный переулок. Фэн водил нас кругом.

Когда эта улица носила имя Киан Ан, наш дом был последним с её западного конца и стоял прямо на берегу Реки историй. Но Магазинный переулок рос вместе с деревней. Мы стояли перед домом, соседним с магазином.

Стояли на границе страны потерянного времени.

* * *

Мы повторили собственный маршрут задом наперёд, дошли до Народной площади и поймали такси, назвав таксисту адрес с письма сестры. Я пробежала пальцем по ребру конверта в сумочке и выглянула в окно. Я пыталась вспомнить Вечную Весну – ту деревню, которой она была когда-то. Но глинобитные и деревянные дома сменились сталью и бетоном; сшитые вручную тёмно-синие штаны и куртки уступили место голубым джинсам и розовым кружевным рубашкам. В каждом квартале имелись парикмахерские.

Если деревня так сильно изменилась, то и моя семья уж точно изменилась тоже. Поскольку мы с мамой отдалились друг от друга, я и сестре с отцом писала реже. Звонила только на китайский Новый год, и тогда среди поздравлений и пожеланий здоровья с фейерверками на заднем плане оставалось не так много места для осмысленных слов.

– Странно возвращаться домой в такой дом, где ни разу не была.

– Дело не в доме, а в людях.

Я была благодарна за ощущение надёжности, которое создавало присутствие Дэвида. До нашей встречи я прожила на свете восемнадцать лет, но сейчас было уже трудно вспомнить время, когда его не было в моей жизни. Я улыбнулась ему.

– Надеюсь, я понравлюсь твоей семье. – Судя по виду, он нервничал.

Я сказала с большей уверенностью, чем ощущала:

– Они тебя полюбят.

Мы прибыли к двухэтажному дому из красного кирпича с белыми оконными рамами и дверью, окованной сталью. Оконные цветочные горшки взрывались оранжевым и красным – последнее «ура!» перед зимой. Я глубоко вдохнула, выходя из такси, и на миг в воздухе повеяло знакомыми ароматами: землистой влажностью от осенних дождей, травой и хризантемами.

Дэвид пообещал:

– Всё будет хорошо.

Одно я знала о своём муже точно: он говорил мне, что всё будет хорошо, только в самые напряжённые моменты.

Бум. Бум. Бум.

Я постучала трижды, ушибив костяшки о металл. Подождала – пульс трепетал в точке между глаз. Никто не ответил. Я подняла руку, чтобы постучать снова, и тогда Дэвид указал на светящуюся белую кнопку на дверной раме. Чувствуя себя дурочкой, я нажала на неё.

Звук раздался эхом в доме: неотстроенная электрогитара. Послышались приближающиеся шаги. Я расправила плечи и заставила себя поднять подбородок. Так много лет прошло, и вот я без предупреждения вернулась.

Высокий долговязый человек с добрыми глазами открыл дверь. Он был выше и мускулистее, чем в прошлый раз, когда я его видела, – десять лет назад. Тогда они с Айнарой махали руками мне вслед.

Он наклонил голову набок и две долгие секунды щурился, глядя на меня.

– Айми! Я едва тебя узнал. – На лице мужчины вспыхнула улыбка, затем он перевёл взгляд с меня на Дэвида и обратно. – Заходите, заходите.

Я по-китайски пояснила.

– Это мой муж, Дэвид. – А затем произнесла по-английски: – Это муж моей сестры, Йен.

Они обменялись рукопожатиями. Дэвид сказал: «Ни хао», а Йен ответил: «Привет», и голоса обоих, произносящие чужие слова, прозвучали странно.

Мы шагнули в двери, и Йен жестом предложил Дэвиду оставить чемодан. Я коснулась руки Йена, счастливая получить доказательство того, что вернулась домой:

– Столько времени прошло…

Казалось, он был шокирован физическим контактом, но быстро взял себя в руки:

– Хотел бы я, чтобы это случилось в лучших обстоятельствах, но я рад, что ты дома.

Йен повёл нас в гостиную. На всю длину стены над диваном вытянулся каллиграфический рисунок с изображением женьшеня, который превращался в скачущих лошадей. Мои отец и сестра сидели за обеденным столом и играли в шахматы, а бабушка наблюдала. Это был тот самый цельнодеревянный стол из моего детства. Поверхность за годы использования поцарапана и прорезана. Рука отца зависла над доской: он собирался сделать следующий ход, и я не сомневалась, что бабушка даёт советы им обоим.

Она так увлечённо занималась траволечением и тайцзи, что, когда я в последний раз с ней виделась, выглядела бессмертной.

Сестра стала двадцатисемилетней женщиной, ошеломительно похожей на нашу мать, когда мы были маленькими. Она раздалась в талии из-за беременности, о которой мне не говорила. Когда-то мы были близки, Айнара и я.

Отец бросил на меня взгляд, его брови сошлись, а губы превратились в тонкое лезвие. Он уронил руку, и шахматные фигуры словно в замедленной съёмке рассыпались по фарфоровому полу. Будь у меня с собой мой «Никон», я бы зафиксировала этот момент падения.

Маленькая девочка, которую я не заметила, нырнула под стол и принялась собирать пешки и ладьи, передавая их взрослым наверх. Браслет тамагочи у неё на запястье запищал, когда она встала, и девочка нажала несколько кнопок на нём.

– Смотрите-ка, кто вернулся, – сказала Айнара. – Лиен, скажи «привет» своей тёте Айми.

Девочка помахала мне.

– Привет, тётя Айми. – Когда она улыбалась, на её щеках появлялись ямочки.

Айнара встала, собрала со стола чайные чашки и ушла в кухню.

Я стояла посередине комнаты, не уверенная, должна ли подходить ближе без приглашения. Йен застрял у двери. Дэвид подошёл и стал рядом со мной.

– Айми. – Бабушка начала выстраивать шахматные фигуры и, выровняв ряд, подняла на меня глаза: – Ты стала старше. – Эти слова она смягчила улыбкой.

– Да, это так.

– Мы все стали. Кроме твоей мамы, впрочем, – для неё с такими вещами покончено. – Бабушкин голос не звучал печально, что показалось мне странным.

– Она на небесах с ангелами и буддами! – крикнула Лиен, ползая по полу в поисках ещё каких-нибудь затерявшихся шахматных фигур. Тамагочи у неё на запястье чирикал.

– Папа. – Я шагнула вперёд.

Отец не повернулся ко мне. Вместо этого он обратился к Лиен:

– Верно. Наша шахматная партия окончена, так почему бы тебе не пойти и не поиграть где-нибудь в другом месте? Давай посмотрим в наших календарях, что мы сегодня должны учить, мм?

Лиен кивнула, взяла моего отца за руку и помахала нам, а потом они исчезли в глубине коридора. Запястье девочки негромко попискивало в тишине.

Я прикусила нижнюю губу, сдерживая слёзы.

Сесть нам никто не предложил, поэтому я сказала себе, что после самолёта, и поезда, и автобуса, и такси мне будет приятно постоять.

Айнара вернулась с деревянной коробкой, которую вручила моей бабушке, и та сложила в неё шахматы.

– Сколько времени ты планируешь здесь пробыть? – спросила сестра.

Я покачала головой. Мы должны говорить о чём-то другом. Например, о похоронах моей матери. Я всё пропустила? Как обошлись с её телом?

Айнара повторила вопрос с жёсткостью в голосе, которой я раньше не слышала. Я перевела взгляд с неё на бабушку и увидела, как одинаково они хмурятся, насколько не так, как я, наклоняют головы. Я промямлила:

– Я смогла взять только несколько отгулов на работе плюс выходные. И получу ещё пару дней, если скажусь больной. Но разница во времени двадцать четыре часа, и наш рейс из Пекина в Харбин отменили, так что пришлось ехать поездом. Я потратила три дня, только добираясь сюда. Я смогу остаться лишь на неделю.

– Прошло десять лет, и ты можешь остаться лишь на неделю, – произнесла Айнара.

Я сосредоточилась на стыке фарфоровых плиток на полу, уверенная, что на моём лице написан стыд.

– Мне нужно… нам нужно… три дня на обратный путь.

Йен шагнул вперёд, поднимая руки в умиротворяющем жесте:

– Семь дней – лучше, чем ничего.

– Я отправилась в путь сразу, как только получила письмо. Пыталась звонить, но меня не соединяли. – Я опустила глаза, не в силах сказать, что мне пришлось нести письмо переводчику. Затем вновь посмотрела на них: – Я надеялась, что успею на похороны.

Бабушка, Айнара и Йен застыли.

– Я успела?

Бабушка нахмурилась:

– Похороны?..

Я кивнула, выпрямляя спину. Я была плохой дочерью, меня не было при маминой смерти, но теперь я здесь.

Тогда Айнара подошла ко мне и встала так близко, что заслонила собой бабушку.

– Хоронить людей незаконно. Их слишком много, а земли слишком мало.

Я не понимала.

– В больнице её кремировали прямо в день смерти. Похорон не было.

Я потянулась к ней, но Айнара попятилась, и мои руки сомкнулись в воздухе.

В ходе всех моих подсчётов дней и часов, шагов и метров, при всём стремлении добраться домой так скоро, как это возможно, мне и в голову не приходило, что никаких похорон, на которые я рискую опоздать, не будет вовсе.

Лежавшая на боку белая королева скатилась со стола и упала на пол с грохотом разорвавшейся гранаты.

Была середина дня. Или середина ночи. Или середина ничего. Мой мир померк, границы сделались несущественными. Конечности задрожали, как будто меня ударило молнией. Я выскользнула из хватки Дэвида и упала на колени на фарфоровые плитки.

Я ослепла.

Десять

По-китайски «понедельник» будет «ксинг ки юй» – «первый день недели». Вторник – «ксин ки ер», «второй день недели», и так далее. Но воскресенье – не «седьмой день недели», а день «тян». У слова «тян» есть два значения. Это и «небосвод», и «небеса». Так что воскресенье – небесный день.

Отец ушёл на рассвете с несколькими листами бумаги и тонкой кисточкой в кармане куртки.

– Ждите меня. Я вернусь к полудню. В двенадцать тридцать три должно произойти нечто удивительное.

Мы с Айнарой кивнули и улыбнулись. Мать взяла нас за руки:

– Идёмте, поможете.

Остаток утра мы проводим втроём, подметая пол, стирая одежду и начищая эмалированные кастрюли и тарелки.

Косой утренний свет, падающий из единственного окна кухни, подчёркивает тени вокруг маминых глаз. Я вижу на ней отпечаток возраста. Однажды она станет старой. А в один из минувших дней ей было столько же, сколько мне сейчас. И настанет день, когда я стану старше, чем моя мама сегодня.

Айнара поднимает свою кастрюлю повыше, чтобы рассмотреть её под светом из окна.

– Мне нравится уборка. Всё становится таким уютным и аккуратным.

Трясу головой:

– А мне не нравится.

– Не нравится? – Голос у мамы удивлённый.

– Можно найти много занятий гораздо лучше.

– Убирать – здорово, – настаивает сестра.

– Я хочу вырасти, чтобы мне никогда больше не пришлось убирать.

Мама усмехается:

– А чем же ты займёшься, когда вырастешь, если не будешь убирать?

– Стану художницей.

Айнара надувает щёки и со свистом выпускает воздух.

– Художники голодают.

– Если бы все художники голодали, то как они могли бы жениться и рожать художников-детей?

Мама качает головой:

– Художниками не рождаются.

– Рождаются. Папа художник, так что я тоже художник.

Айнара с отсутствующим видом оттирает и так уже сверкающую кастрюлю.

– Но маме нравится убирать, а ты это не любишь.

– Тут другое. Живопись – это особенное дело, а уборка – нет.

Сестра ставит кастрюлю на место.

– Если можно родиться художником, то можно и человеком чистоты.

Мама треплет нас обеих по голове. Линии её шрама-молнии на запястье шевелятся точно живые.

– Я очень устала.

Она садится на кухонный стул, кладёт голову на стол и засыпает.

Я щурюсь на ярком солнечном свету из окна и думаю, как странно, что она уснула посреди утра.

– Мама… – шепчу я. – Мам, ты правда спишь?

Когда я спрашиваю её об этом ночью, лёжа рядом с ней на кровати канг, она отвечает: «Конечно, я сплю, Айми. И тебе тоже надо спать. Я увижу тебя во сне».

Сейчас она не отвечает.

Айнара пожимает плечами и переходит к фарфоровому чайнику, поверхность которого и так сверкает чистотой.

Я складываю полотенце, которым пользовалась, и кладу на стол.

Уборка бесконечна. Не важно, сколько раз мы скребли вок или натирали эмалированную посуду – они снова станут грязными. Не важно, сколько раз я подметала пол, я не могу не думать о том, что он земляной. Он сам по себе сделан из грязи!

Взглянув ещё разок на спящую маму, я решаю вместо продолжения уборки сходить за бабушкой. Я вприпрыжку несусь по дороге и обнаруживаю её сидящей с друзьями у круглого каменного стола, который служит им шахматной доской. Ещё до моего рождения папа вырезал белые клетки из кости, а чёрные – из древесины ореха.

Мама Йена сидит с одной стороны доски, а наш сосед, господин Ю, – с другой. Наблюдатели – моя бабушка и двое мужчин постарше – обсуждают игру, прикрывая рты ладонями. Мама Йена потирает челюсть и смотрит на мою бабушку, которая подалась вперёд и тычет пальцем в доску:

– Если бы играла я, я бы походила вот сюда.

Мама Йена следует совету, и компания погружается в тишину. Спустя два хода господин Ю тоже смотрит на мою бабушку. Она снова указывает:

– Могу посоветовать пойти вот так.

Таким образом бабушка играет в шахматы сама с собой.

Я тяну её за руку и шепчу:

– Мама уснула, положив голову на кухонный стол.

Бабушка поворачивается, смотрит на меня, а потом встаёт и торопится домой, а я поспеваю за ней.

* * *

Мама так и лежит на кухонном столе, а Айнара так и натирает свой чайник. Бабушка проверяет мамин пульс, поставив два пальца на точку на запястье.

– Принеси мою медицинскую сумку.

Я несусь в гостиную, но сестра меня опережает. Мы обе хватаемся за ручки и тащим тяжёлую кожаную сумку быстрее, но и неповоротливее, чем сделали бы это поодиночке. Бабушка открывает сумку и вытаскивает стеклянную бутылку, хлопковый шарик и крошечный бумажный конверт.

– Каков диагноз, доктор? – спрашиваю я, подражая соседям, которых бабушка встречает во время своих обходов.

– Это её син – сердце. У неё маленькое сердце, и в нём маленькое отверстие.

Бабушка говорит буквально, но я думаю, что это метафора. Маленькое сердце – сяо син – означает «быть осторожным».

Видимо, Айнара подумала то же самое, потому что говорит:

– Мама всегда и во всём осторожна. Что ты имеешь в виду, когда говоришь «маленькое отверстие»?

Бабушка вымачивает хлопковый шарик в жидкости из бутылки.

– Ваша мама родилась с крошечной дырочкой в сердце. Из неё вытекает кровь. – Заметив, как мы встревожились, она прибавляет: – Немного, но достаточно, чтобы иногда, когда она слишком тяжело работает, загоняет себя или као син, слишком тревожится, потерять сознание.

Айнара хмурится:

– Насколько крошечная дырочка?

– Размером с чёрную точку на спине божьей коровки.

Я жую нижнюю губу.

– Мама говорит, каждая такая точка – это история.

Бабушка кивает. Затем вытаскивает акупунктурную иглу из её конверта и втыкает в кончик маминого большого пальца, проворачивая по мере погружения острия. Она гладит маму по волосам и трёт ей уши, чтобы душа вернулась в тело.

– Иди обратно, дочка. Возвращайся оттуда, где ты странствуешь в одиночестве и куда мы не можем за тобой последовать.

Мои глаза встретились с Айнариными. Наша мама ушла туда, куда мы не можем пойти за ней. Но я бы пошла за ней куда угодно. Она – моя мать, а я её дочь. Если её здесь нет, а я не её дочка, то кто я?

Лицо Айнары сморщилось точь-в-точь как моё собственное. Я взяла её за руку, не зная, предлагаю поддержку или ищу её.

Бабушка выглядела по-дзенски спокойной, хотя я понимала, что она ведёт себя так ради нас. Я решила тоже сохранять спокойствие ради неё с Айнарой и не плакать. Я провела пальцем по тёплой жилке, бьющейся на шее у матери: «Возвращайся ко мне. Прямо сейчас, быстрее. Я обещаю убирать с удовольствием». Я всё равно хочу быть художником, но я же могу стать художником, который занимается уборкой.

Бабушка сказала:

– В традиционной китайской медицине мы считаем, что всё, происходящее слишком быстро, не к добру.

Мамин пульс сильно стукнул и забился заново, уже чаще. Его биение обещало любовь, время, вечность.

Она моргнула:

– Должно быть, я задремала. Я в последнее время очень устаю.

Айнара обхватила её талию.

Бабушка сурово поглядела на маму:

– Ляг и отдохни.

– Лежать – это для больных и мёртвых. Чтобы доказать моему телу, что со мной всё в порядке, я должна двигаться. – Наша мать сняла передник и начала расставлять глазурованные миски по полкам.

Я подумала: раз она так быстро пришла в себя, значит, крошечная дырочка у неё в сердце – не такая уж большая проблема.

* * *

Отец вернулся, как и обещал, в полдень. Он обменял чернильные рисунки, которые делал на клочках бумаги, на два жёстких куска картона. Один был большой, как моя грудь. Другой умещался у него в руке, и в центре этого куска было маленькое отверстие.

Я подумала об отверстии в мамином сердце.

Айнара подбежала к папе:

– У мамы в сердце дырочка, и она уснула.

Вид у папы был не такой встревоженный, как я ожидала.

– Но теперь всё хорошо?

Я кивнула.

– Смотри, Айми! – поднял он в воздух куски картона: – Я добыл тебе твой первый фотоаппарат.

Я рассмеялась, потому что знала: фотоаппарат – это нечто большее, чем два листа бумаги. Айнара тоже засмеялась:

– Это не фотоаппарат. Фотоаппарат – это то, что у фотографа в студии.

– Нет, я серьёзно. Это камера. – Отец ткнул пальцем в небо.

Айнара проследила за его жестом взглядом и ахнула:

– Солнце не круглое!

Странно. Я думала, солнце круглое всегда, и была потрясена, поняв, что ошибалась.

– Не таращьтесь – повредите глаза. – Папа положил большую картонку на землю посередине двора и дал мне маленькую. – Держи горизонтально, чтобы солнце светило через отверстие и лучи попадали на второй лист.

Я сделала всё по инструкции. На листе картона на земле появилось изображение солнца.

– Кто-то ест солнце по кусочку, – заметила я.

– Я тоже хочу попробовать! – Айнара попыталась схватить меньший кусок картона, но я подняла его над её головой.

Я принялась рассказывать ей историю, которую мама рассказала мне на прошлой неделе:

– На горе Ледяного дракона жили лиса и две свиньи. Свиньи приготовили пирог и заспорили, как поделить его поровну. Поскольку они друг другу не доверяли, они попросили лису помочь. И лиса разломила пирог на две части.

– Я не знаю этой истории.

– Одна свинья сказала: «Её кусок больше, чем мой!» И лиса откусила от того, что был больше. Тогда вторая свинья заявила: «Но теперь её кусок больше!» Тогда лиса откусила и от второго куска.

Айнара захлопала в ладоши от удовольствия.

– И так продолжалось до тех пор, пока лиса не съела весь пирог. Свиньи начали жаловаться, и лиса сказала: «Закуска была неплоха, но я ещё не наелась». И съела обеих свиней.

Сестра, смеясь, ткнула в меня пальцем:

– Какая чудесная и ужасная история!

Я подняла глаза к солнцу, потом опустила, глядя на изображение на большой картонке – на солнце, лежащее на земле. Лиса поедала его по кусочку зараз.

Пальцем я закрыла отверстие, и изображение солнца исчезло. Я убрала палец, и оно появилось. Поднеся маленькую картонку к глазам, я посмотрела на солнце сквозь дырочку. Потом отдала картон Айнаре, и она, хмурясь, проделала то же самое.

Всё время, что мы пытались найти решение этой головоломки, наш отец улыбался.

Айнара перевернула картон и обследовала обратную сторону:

– В чём тут фокус? Как это ты делаешь солнце некруглым?

Отец усмехнулся:

– Никакого фокуса нет. Солнце закрывает луна, и так происходит всякий раз, когда она проходит перед ним.

Я сдвинула брови:

– Но луна ведь куда меньше солнца. Как она может закрыть что-то такое большое?

– Пусть солнце и больше, оно дальше. Когда объекты находятся близко к тебе, они кажутся крупнее. Видишь Йена? – Папа махнул рукой. – Он ближе к тебе и поэтому кажется больше, чем люди, которые играют в шахматы дальше по улице. Он может закрыть их, если встанет близко к тебе.

Я махнула рукой:

– Йен! Подойди и стань для меня побольше.

– Что это у тебя? – Айнара протянула руку к руке мальчика и покраснела, когда кончики их пальцев встретились.

Йен показал стеклянный овал, который, наверное, когда-то был линзой из очков, но теперь потемнел от жира или дыма. Айнара подняла линзу и посмотрела сквозь неё, а потом отдала мне.

Я хотела протереть линзу подолом рубашки, но Йен остановил меня:

– Нет, я специально так сделал. Я не могу прикоснуться к звездам, если не вижу их, а солнце – это звезда.

Вернув ему линзу, я продолжила возиться с маленькой картонкой, а Йен с Айнарой начали играть, передавая друг другу стекло и глядя через него один на другого.

Наконец папа снизошёл до объяснений:

– Отверстие в картонке создаёт эффект «камеры с точечной диафрагмой», фокусируя изображение солнца. Она переворачивает его, а потом проецирует на картон на земле.

Я катала новые слова на языке:

– Камера с точечной диафрагмой… Но я же не могу делать с её помощью фотографии, верно? У меня не останется снимка.

– Это верно, ты не сможешь сохранить то, что видишь. Но тем не менее это камера.

– Так какой смысл, если ничего не остаётся?

Папа засмеялся.

– Если у тебя есть фотобумага и ты положишь ее на землю и поставишь вокруг коробку, ты сможешь создать материальную фотографию. Но, Айми, ничто не длится вечно. Даже если ты сделаешь снимок и напечатаешь его, он со временем пожелтеет и обветшает. И однажды рассыплется в пыль.

Я не видела особого смысла в обладании чем-то, что нельзя сохранить. Я хотела снять фото, которое останется навсегда.

Твёрдо шагая, мама подошла к нам.

– Смотри, мам, я такая талантливая, что могу опустить солнце на землю с помощью картонки.

Мама потрепала меня по голове:

– Ты действительно очень талантливая.

Теперь солнце было съедено уже на две трети, и мамина тень вытягивалась всё дальше и дальше. Небо потемнело, словно вечером, хотя тени до сих пор были очень контрастными, будто перед лицом близящейся тьмы они набрали ещё большую глубину.

– Дай я покажу тебе, как это работает.

Я схватила маму за руку, и мой палец мазнул по точке, куда бабушка втыкала акупунктурную иглу. Я поёжилась и отпустила её руку. Дала маме картонку поменьше и указала на землю, где лежала большая, объясняя, что делать.

Мама опустила взгляд:

– Оно такое маленькое, это изображение на земле. Когда я была девочкой, мы смотрели прямо на солнце в пору затмения через закопчённое стекло.

Йен улыбнулся и под взглядом сияющей Айнары поднял свою грязную линзу. Он повернулся к солнцу, держа одну ладонь козырьком над глазами, а в другой – сжимая стекляшку.

– Йен, закопчённое стекло не защитит твои глаза полностью, – предупредил папа. – Тебе не стоит смотреть на солнце, обожжёшься.

Айнара наклонила голову:

– Но солнце не такое яркое во время затмения.

– Не такое. Когда ты смотришь на солнце в обычный день, зрачки в твоих глазах сужаются, чтобы защитить тебя. Во время затмения солнце по-прежнему яркое, но твои глаза обманываются, и зрачки расширяются. Можно смотреть прямо на солнце, только когда затмение полное.

Я сосредоточенно нахмурилась:

– То есть, чтобы его увидеть, нужно его не видеть.

Папа кивнул.

Я посмотрела наверх. Солнце выглядело как чёрный центр, окружённый кольцом света. Солнечные вспышки пробивались сквозь лунные долины, вызывая к жизни все названные человеком цвета и множество неназванных. Йен стоял между Айнарой и мной, достаточно близко, чтобы затмить сияние многих вещей, если бы я это допустила.

Я сделала мысленную фотографию. Попыталась запомнить его именно таким, каким видела в этот миг, – лицо обращено к солнцу, обёрнуто в тьму и свет.

Одиннадцать

Проснувшись, я резко вскочила. Дэвид поймал меня и притянул к груди.

– Утро… – прошептал он, и я была страшно благодарна, что он не сказал «доброе утро».

Вчера вечером, после того как я упала, меня перенесли сюда, в кровать Лиен. Я едва на ней помещалась, а значит, ноги Дэвида свисали с края. У моей головы тикали часы на прикроватном столике. На ощупь я определила, что они сделаны в виде фигурки кролика, но это не сказало мне, сколько сейчас времени. Я спросила у Дэвида:

– Двенадцать минут восьмого. Как твои глаза?

Мир оставался одинаково чёрным что с открытыми глазами, что с закрытыми. Я подняла веки, как будто разница была.

– По-прежнему ничего не вижу. И ещё у меня нет чистой одежды. Что я буду носить?

– Нужно отвести тебя к доктору.

– В этом доме два доктора, – сказала я.

Проигнорировав эти слова, Дэвид продолжил:

– Мы найдём тебе лучшего окулиста, когда вернёмся, и я уверен, что эта проблема быстро решится. И у тебя есть одежда. Ты можешь надеть мою.

Матрас изогнулся, когда Дэвид отстранился, а потом сунул мне в руки свою спортивную кофту. В ленивые воскресенья в Нью-Йорке я могла не снимать эту одёжку с логотипом «Чикагских медведей» весь день.

Я не пошевелилась, и он поднял мои руки над головой и натянул на меня кофту.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Я оценила эту попытку меня развеселить, пусть даже она и провалилась.

– Нужно было сказать это по-китайски. Бу йонг кси.

– Бо юн сэ.

– Бу йонг кси.

– Бу йонг кси.

– Достаточно похоже.

За дверями комнаты по плиткам шаркали шлёпанцы и палочки для еды постукивали о тарелки.

– Они завтракают?

– Думаю, да.

Это меня ранило. Будучи семьёй, мы всегда ели вместе. Но, конечно, прошло много времени с тех пор, как я была частью семьи.

– Жаль, что нас не разбудили.

– Ты отключилась, Эми. Они, наверное, хотели, чтобы ты отдохнула.

– Может быть… – пробормотала я.

Дэвид помог мне облачиться в его штаны, закатав штанины и подтянув пояс. Я чувствовала себя так, словно вернулась в детство. Я была в отчаянии, но слёзы – это не то, что вызвало бы у моей матери гордость. Я пробежала пальцами по колтунам на голове:

– По крайней мере, мне не видно, какой там хаос.

– Я люблю, когда у тебя на голове хаос. Но твоё семейство может не согласиться. – Муж вложил мне в руку расчёску. – Тебе плоховато удаётся просить о помощи.

– Вовсе нет. – Я потёрла шею, которая ныла из-за сна в неудобной позе.

– Да. Быть сильной не значит делать всё в одиночку. Ты можешь попросить о помощи людей, которые тебя любят. Ты не отказываешься, когда тебе предлагают помощь, но и не просишь, когда она тебе нужна.

– Я не хочу быть обузой.

– Эми, мы делаем друг для друга разные вещи. В этом суть отношений.

– Ты говоришь так только потому, что я слепая.

Я услышала, как Дэвид набирает в грудь воздуха, а потом выпускает его.

– Я пытаюсь дать тебе то, что ты хочешь, но, возможно, не даю того, что тебе нужно.

Мне не нужно было слепнуть. Не нужно было разбираться с мёртвой матерью. Но никто не может дать мне освобождения.

– И что мне нужно, по-твоему?

– Принимать вызовы.

Я хохотнула.

– Я ослепла! Думаю, это достаточный вызов. – Я подчеркивала каждое слово, будто говорила на чужом языке. – Я слепой фотограф.

– Бетховен был глухим композитором. Он сочинял музыку у себя в голове и ориентировался на вибрации фортепиано.

– Ты сравниваешь меня с Бетховеном?

– Я просто говорю, что ты научишься пользоваться другими чувствами.

– Так ты думаешь, это навсегда.

– Я не знаю, Эми. Только врачи могут это сказать.

Я помолчала, осмысляя очередной пример его особого фирменного оптимизма:

– То есть я научусь определять предметы съёмки по звукам, которые они издают, а композицию выстраивать на ощупь?

– Может быть. Или определять их по запаху и расставлять по вкусу. – Он подождал и не услышал смеха. – Мне стоило заставить тебя поговорить с мамой. Ты настолько независимая женщина, что я…

Я ощетинилась:

– Это проблема?

– Нет, я люблю это в тебе. Но мы женаты шесть лет, и всё равно у меня иногда возникает ощущение, что в один прекрасный день ты просто появилась в этом мире полностью сформированной личностью.

Я сдвинула брови:

– Это потому, что ты не знал, что я появилась отсюда. Возможно, я… и сама этого не понимала.

Между нами повисла долгая тишина. На заре наших отношений, ещё до того как Дэвид основал компанию и стал часто работать по ночам, и до того как я сделалась одержимой фотоохотой за незнакомцами на улицах, мы, случалось, лежали в постели и не делали ничего – только болтали. И это было самое интимное занятие на свете.

– Я удивилась, что ты поехал со мной. Я никогда не просила тебя выбирать между мной и работой.

– Солнце висит на небе уже четыре целых и шесть десятых миллиарда лет. Может и ещё несколько дней подождать.

– Юмор учёных.

– Сейчас я по-настоящему тебе нужен. – Он подался ко мне, и я почувствовала тёплое дыхание у себя на лбу. Я закрыла глаза, и Дэвид поцеловал каждое веко. – Я стану твоими глазами. Буду помогать переходить через дорогу.

Я хотела шлёпнуть его, но промахнулась.

– А к моей семье отведёшь? – Не услышав ответа, я добавила: – Ты сейчас киваешь, да?

Дэвид рассмеялся.

– Да, киваю. – Он положил мою руку поверх согнутой своей и вывел меня из комнаты.

Я слышала повторяющееся пищание тамагочи Лиен, а затем голос девочки:

– Коричневый такой скучный… Я хочу цветной! Хочу носить платье с пандами вместе с розовыми туфлями.

Голос Айнары звучал сердито:

– Розовые туфли тебе уже малы, и с пандами они не сочетаются. В моё время мы радовались коричневым кожаным туфлям.

– Но ты старая, мама, и я знаю, тебе нелегко жилось. Как дань уважения к твоим страданиям позволь мне надеть розовые туфли. Пожалуйста!

Айнара фыркнула:

– Да надевай, что хочешь! Натрёшь мозоли – мне не жалуйся.

Звук деревянного настила сменился прохладными фарфоровыми плитками в гостиной-столовой. Я высвободила руку у Дэвида, когда стук палочек о тарелки смолк. Голос Айнары послышался вновь с другого конца комнаты:

– Что ты напялила? В этом же утонуть можно.

– У меня не было выбора. Авиакомпания потеряла мой багаж, и у меня нет одежды, – ответила я Айнаре, а потом перевела для Дэвида, который заметил:

– Ты отлично выглядишь.

– У тебя есть одежда здесь.

Сестра уж точно не сохранила мои тинейджерские шмотки. А если бы и сохранила, сейчас они никаким образом на меня не налезли бы.

– Нет.

– Мама шила тебе новую.

Мои щёки вспыхнули жаром:

– Когда?!

– Всегда. Она шила одежду к тому дню, как ты вернёшься из колледжа. Потом шила свадебное платье ко дню, когда ты вернёшься, чтобы выйти замуж. И после твоей свадьбы в Америке она продолжала шить на случай твоего возвращения.

Старые привычки живучи. Выходит, что за те десять лет, что меня не было, мама сшила сорок комплектов из верха и низа, по два на каждое лето и каждую зиму, в точности как во времена моего детства. Я перевела для Дэвида. Повторять это по-английски было ещё труднее, чем слышать от Айнары.

– Это грустно, – произнёс он.

– Что он сказал? – потребовала ответа сестра.

Меня приводило в отчаяние, что они не могут общаться иначе, кроме как через меня. Хотя, конечно, с мамой мы говорили на одном языке, а всё равно не могли понять друг друга.

Я обхватила себя, уцепившись за локти. Сестра развела мои руки и вложила в них что-то тяжёлое.

Когда я наклонила лицо, мои щёки коснулись мягкого хлопка. Я глубоко вдохнула, надеясь уловить запах землистых, согретых солнцем рук матери. Но вместо него почувствовала лишь запах стирального порошка – фиалок, проросших сквозь трещины в асфальте.

– Плохого запаха нет, – сказала Айнара. – Она стирала их каждый год на твой день рождения, а в остальное время держала запакованными в полиэтиленовый пакет.

Её слова будто хлестнули меня по лицу.

– Нет… Я надеялась, что одежда пахнет ею.

– Твоя сестра плачет, – шепнул мне Дэвид.

Голос Айнары исказился, словно звучал из-под воды. Мягкие пальцы коснулись моего виска, и я вздрогнула. Она предложила:

– Дай я посмотрю твои глаза.

Дэвид подвёл меня к стулу за обеденным столом, и сестра меня осмотрела. Я услышала щелчок.

– Следи взглядом за лучом фонарика, – велела Айнара.

Я не видела никакого луча.

– Что не так с тётей Айми? – спросила Лиен.

Йен прочистил горло, будто выигрывая время на то, чтобы обдумать ответ.

– Не волнуйся. У неё сейчас появились проблемы со зрением. Иногда люди слепнут от сильных эмоций. Когда мы были маленькими, так произошло с твоей най най, и твоя лао лао помогла ей снова начать видеть. – Най най была матерью Йена, а лао лао – моей.

Я слабо улыбнулась и сказала Йену:

– Я помню, как ты пришёл попросить лекарство для глаз и мама дала тебе вместо него крем для ног, потому что заучила таблицу проверки зрения, чтобы пройти осмотр. Она не могла прочесть мелкий шрифт на упаковке.

Едва эти слова сорвались с моих губ, как я поняла, что выбалтываю тайну, но, раз уж мама Йена вылечилась, а моя была уже мертва, секретность больше не имела значения.

Пальцы Айнары надавливали и мяли кожу вокруг моих глаз, нащупывая проблему.

– Всё было не так. Это я дала Йену лекарство, и это было лекарство для глаз. Ведь его мать им воспользовалась, и оно помогло. А наша мама всегда носила очки.

Её объяснение звучало разумно, но я запомнила всё не так. Это была очень странная и волшебная история из нашего детства, и я не сомневалась, что помню её правильно.

– Не всегда, – прошептала я. – Это был первый раз. Она сделала себе очки после того, как я сказала ей, что она дала Йену не то лекарство.

– Моя мама мазала глаза кремом для ног? – спросил Йен.

Мой отец произнёс:

– Я не помню такого. Твоя мать всегда носила очки.

Внутри своей незрячести я чувствовала, что схожу с ума. Их голоса звучали искренне, и я знала, что они не смеются надо мной, но не понимала, почему их реальность отличается от моей.

Бабушка усмехнулась:

– Важно то, что мама Йена поправилась и смогла видеть.

* * *

Лиен и Айнара ушли первыми, одна в школу, а другая в больницу – был последний рабочий день перед тремя выходными Лунного фестиваля. Йен и мой папа вышли из дома вместе. Йен работал в градостроительной службе, которая давала одобрение новым зданиям, а мой папа – в соседней конторе, вычерчивая дороги, которые превращали Вечную Весну в город. Оба занятия вносили жизненно важный вклад в трансформацию, которая сделала мой дом для меня неузнаваемым.

Я хотела попросить их не уходить: я приехала всего на несколько дней, им бы стоило остаться и поговорить со мной, признать реальность, в которой я существую. Но, конечно, я не могла так поступить.

Дэвид позволил себе пойти подремать, чтобы преодолеть джетлаг.

Осталась одна я за кухонным столом – сидела и поглаживала борозду, которую процарапала игрушкой, когда мне было пять. Я хотела бы сходить на могилу матери, но у неё не было могилы.

Ещё мне хотелось побродить по дому, в котором теперь живёт моя семья, увидеть цвета, которые они выбрали для стен, и почитать стоящие на полках книги. Хотелось рассмотреть фото мамы. Очень сильно хотелось невозможного.

– Как ты? – спросила бабушка.

Она сидела так тихо, что я даже не осознавала, что она ещё тут.

– Лучше.

Бабушка села рядом и похлопала меня по руке, положив два пальца туда, где бьётся пульс:

– Слепота заставляет видеть вещи, которые ты иначе не разглядела бы.

Я повернула голову на голос:

– Я не вижу никаких вещей вообще. Всё, чего я хотела, это вернуться домой на мамины похороны. Чтобы хоть как-то сблизиться с ней. И у меня ничего не вышло.

Голос бабушки был мягким, её пальцы ритмично поглаживали внутреннюю сторону моего запястья:

– Это не так. У тебя ничего не выходит только тогда, когда ты сдаёшься.

Откуда столько дзена? Я потеряла мать, но ведь она потеряла дитя.

Я тряхнула головой и нахмурилась, почувствовав боль в шее.

– Как вы прощались, если похорон не было?

Пальцы бабушки замерли.

– Это не значит, что нам было не попрощаться. После того как твоя мать умерла, ей стало всё равно, что случится дальше. – Бабушка сделала паузу, будто стараясь получше подобрать слова. – На следующий день после её смерти к нам пришло множество жителей деревни – люди, которые жили здесь до нефтяного бума. Все присутствовали, когда мы развеяли её прах над рекой.

Все.

– Родители не должны переживать своих детей – вот почему время работает именно так, а не иначе, – продолжала бабушка. – Но я знала, что твоя мама умрёт молодой, с того дня, как она родилась с дырочкой в сердце.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но бабушка, всё ещё держа меня за руку, сказала:

– Ну-ка, дай я тебя осмотрю.

Она снова сосредоточилась на двух пальцах, которые держала на моём запястье. Я задержала дыхание.

– Дыши!

– Каков диагноз, доктор?

– Цыц. – Она подтянула к себе другую мою руку.

Меня окутывал розовый запах, поднимавшийся от её волос, лимонная нотка крахмала от рубашки. Два пальца пробежали по второму моему запястью, нажимая и отпуская, снова нажимая и отпуская.

Я попыталась пошутить:

– Моё сердце в норме. Там нет дырочек.

– Ты очень сообразительная, но никогда не училась. Я не просто проверяю твоё сердцебиение. Я смотрю, что уходит и что возвращается. Мы находим корень проблемы в разнице между тем и другим.

Я знала, в чём разница. Когда я уходила, мы были семьёй. Когда вернулась, моя мама была мертва, а я стала чужой.

– Ты не хочешь мои глаза осмотреть?

– Тело – это целостная система. Я ищу в твоём теле разлад.

– А если разлада нет?

Бабушка рассмеялась:

– Ты ослепла, Айми.

Надув губы, я кивнула.

– Если не перестанешь дуться, я возьму бутылку и подвешу к твоей нижней губе. Она прилипнет там навечно, и ты до конца жизни будешь расхаживать с бутылкой.

Мама говорила мне это. А ещё говорила, что я не должна глотать косточки от вишни, а не то через мою макушку прорастёт вишнёвое деревце. Но эта идея мне понравилась, так что я глотала их все.

Тишина длилась пять вдохов, а потом бабушка уронила моё запястье.

– Это я должна была умереть. Я говорю это не из чувства вины и не из сентиментальности. Ей было пятьдесят. Чисто с хронологической точки зрения это должна была оказаться я.

Я не знала, хочет ли она, чтобы я соглашалась или спорила. Я промолчала, и её пальцы снова принялись надавливать на мои руки, водя вверх и вниз, ощущая мою неподатливость.

– Она и не предполагала, что доживёт до пятидесяти. Бóльшая часть её жизни была бонусом. Дырочка в её сердце росла вместе с ней. Потом, когда в детстве в неё ударила молния, она не только заполучила шрам на руке, но и начала по-иному смотреть на мир. Всё превратилось в историю. Она рассказывала истории, чтобы придать жизни смысл.

Мама рассказывала мне множество историй, но все они были не о ней, а о других.

– Она никогда не думала, что выйдет замуж и родит детей. Четырёхместры переделывают тело.

Я не удержалась:

– Триместры.

Рука бабушки сжалась у меня на запястье. Она подвела меня к дивану и, надавив на грудь, уложила на жёсткие подушки сиденья.

– На Западе – возможно. А у нас стадий четыре: три относятся к беременности, а потом ещё месяц после появления новой жизни, когда ты восстанавливаешь себя.

Осознание ощущалось как физическая боль.

– Мама рисковала жизнью, чтобы родить меня и Айнару?

Где-то в комнате раздался скрип деревянного ящика. Я слышала, как позвякивают бутылочки и гремят баночки. Шаги бабушки снова приблизились.

– Почему ты никогда нам не говорила?

Она разделила волосы у меня на макушке и воткнула акупунктурную иглу. Словно укус комара. Мама говорила, что только самки кусаются, что им нужна кровь для детей. У людей всё то же самое. Я подумала о беременности сестры. О радости Дэвида при виде любого ребёнка, которого мы встречали в поездке, начиная от мальчика в поезде и заканчивая Лиен.

Бабушка воткнула мне в скальп ещё несколько игл, выстраивая их по центральной линии в проборе, а потом уколола ещё одной предплечье.

– Айнара знает. Она сообразила, когда я вела у неё курс традиционной китайской медицины во время ее учебы на врача. Эта крошечная дырочка растёт и стягивается – и опять растёт. Она подвижна. Поэтому вы не знали своего деда: она перешла к нему от его матери, а от него – к вашей.

– Ты должна была мне сказать.

– Ты была ещё ребёнком, когда уехала из Китая. Что хорошего из этого вышло бы?

– Мне было восемнадцать.

Она воткнула иглу мне в голень. Я ахнула. Это уже был не комар, а оса. Бабушка побарабанила пальцами вокруг точки укола, и боль стихла до слабого ноющего ощущения.

– Восемнадцать – это ещё ребёнок. Если бы ты знала, это что-то изменило бы? Если бы ты знала, ты вела бы себя иначе? Нет, но тревожилась бы больше и чувствовала больше вины. Была бы менее способной открыться своей новой жизни.

Я хотела сказать что-нибудь умное, но на ум ничего не пришло. Это казалось жестоким, но было правдой. Не зная, насколько хрупко здоровье моей матери, я могла жить свободно, следовать путём своего искусства и своей любви. Но моя сестра знала.

Бабушка мычала под нос старую маньчжурскую колыбельную, выжидая, пока иглы сделают своё дело.

– В жизни всё происходит так, как должно произойти. Ты чётко увидишь это, – сказала она, вынимая иголки по очереди. – Возможно, не прямо сейчас. Я не сумею всё в тебе поправить за одну процедуру, но иглы помогут тебе в конце концов найти баланс.

* * *

Когда Айнара вернулась с работы, я уговорила её прогуляться со мной по окрестностям. Было приятно чувствовать тепло её руки в моей, когда она медленно вела меня по улицам, звуки которых теперь больше напоминали Нью-Йорк, чем деревню, в которой мы выросли.

Я спросила:

– Почему письмом? Почему ты не позвонила?

– Я звонила. И услышала тишину. Я послала письмо в тот же день. Подумала, пусть даже оно дойдёт с запозданием, оно-то, по крайней мере, дойдёт.

– Надо было попробовать позвонить ещё.

– Я пробовала. Три раза. Было занято, потом помехи, а потом просто гудок.

Должно быть, Айнара попала на мой автоответчик. Или, может, звонила уже после того, как я швырнула телефон о стену.

– Хотела бы я, чтобы ты продолжала пытаться.

Последовала долгая пауза, и рука Айнары в моей затвердела. Гудки машин объяснили мне, что мы стоим на перекрёстке.

– И что это поменяло бы? Мама была уже мертва.

– Я имела право знать.

– Ты думаешь, я промолчала из злорадства? А тебе никогда не приходило в голову, что я сделала это по доброте? Она умерла. Ты ничего не могла уже поделать. И до тех пор, пока ты об этом не узнала, ты продолжала счастливо жить своей жизнью в своей новой стране с новыми людьми.

Моя младшая сестрёнка сделалась очень резкой. И она была права: до тех пор, пока я не узнала о маминой смерти, я проводила дни не думая о ней. А когда вспоминала, то чувствовала вину и сожаление, так что старалась не вспоминать.

– Каждый раз, когда я звонила домой на китайский Новый год или Лунный фестиваль, я надеялась, что трубку снимет мама. Но она этого никогда не делала. Это всегда была ты, или Йен, или папа.

Мы снова зашагали, и Айнара крепко держала мою руку, ступив на проезжую часть с тротуара.

– Она ненавидела разговаривать по телефону. Говорила, что это как общаться с машиной, а не с человеком. – Сестра смягчила тон. – Каждый год, когда близился твой день рождения, она сидела на крыльце и смотрела на запад.

– Прежде чем возвращаться, я хотела убедиться, что меня здесь ждут. Я думала, что со временем всё утрясётся, но… Не знаю. Годы убегают, пока смотришь в другую сторону.

Айнара ухватила меня за плечо – рядом прозвенел велосипедный звонок.

– Ты и правда никогда не останавливалась, не думала об этом? Люди с каждым днём стареют. Когда ты живёшь далеко, велика вероятность, что ты не будешь присутствовать при их конце.

– Я не думала.

Сестра опустила руку и вздохнула.

– Можно быть рядом – и одновременно не быть… Меня рядом с ней не было. Мы ужинали, и мама сказала, что устала. Она пошла в постель на час раньше обычного. Папа сказал, что с ней всё было в порядке, когда он ложился. – Айнара шмыгнула носом, и мы остановились. – Но когда утром он проснулся, она была мертва. Она умерла ночью, и он понятия не имел, как долго…

– О боже… – От шока я перешла на английский.

– Она не страдала. Не болела. Не сделалась выжившей из ума старухой. Она умерла во сне. Такого каждый себе желает.

– Мне казалось, каждый желает жить вечно.

– Повзрослей уже, Айми. Мы больше не дети. Мы знаем, что всему настанет конец, даже если не говорим об этом.

– Мы слишком давно не говорили, не считая минут, – сказала я.

Зарубежные звонки в Китай стоят три доллара за минуту. Несмотря на мои протесты и заявления, что я могу себе это позволить, семья всегда старалась не тратить денег впустую.

Отчаянно желая наладить контакт, я попыталась вызвать к жизни что-то из нашего детства:

– А помнишь тот Новый год, когда тётя Эюн привезла Цзяна и ты бросила в меня мороженую хурму?

– С чего бы мне бросать в тебя мороженую хурму?

– Ты думала, что я поймаю, а вместо этого хурма стукнула меня по рёбрам. – Я улыбнулась, предлагая перемирие. – Мама пустила хурму плавать в холодной воде, чтобы она оттаяла, и велела нам ждать полчаса. А мы не хотели ждать, так что я разрубила одну слишком рано и мы ели её наполовину ледяной. – Я сделала паузу, но Айнара ничего не сказала. – Помнишь, я говорила тебе, что у хурмы внутри много язычков и если ты съешь много хурмы, то сможешь говорить на разных языках?

Долгое молчание.

– Не помню такого. Мама всегда клала хурму в холодную воду, чтобы она оттаяла.

Я сдвинула брови. Как она может этого не помнить?

– Мама не делала так всегда. Когда-то был самый первый раз.

Тишина. Я разжимала и сжимала кулаки, ловя пустоту; ладони были горячими, а пальцы – холодными.

– Мы были маленькими, а ты ещё младше меня, поэтому, наверное, и не помнишь.

Айнара коротко фыркнула.

– Моё первое воспоминание – это как мы отправились на гору Ледяного дракона с мамой и Йеном, чтобы собирать женьшень, а дедушка Фэн пошёл за нами и завёл неизвестно куда.

Я потрясла головой:

– Нет, дедушка Фэн нас нашёл и привёл домой.

– Я помню не так. Это было в тот день, когда я решила, что мы с Йеном поженимся, когда вырастем, но потом испугалась, что сумасшествие дедушки Фэна могло заразить его. Я не знала, что сумасшествие нельзя подхватить как болезнь.

Я чувствовала, что очень даже можно и что я подхватываю его прямо сейчас, выясняя, что воспоминания, которые казались мне нашими общими, все эти годы существовали только в моей голове.

В детстве мы были сёстрами, но теперь стали незнакомками.

Я должна была спросить:

– Я была хорошей сестрой? Когда мы были маленькими, мне казалось, что да.

– Я смотрела на тебя снизу вверх. Ты знала много вещей, которых не знала я.

– Некоторые я выдумала.

Айнара снова фыркнула:

– Позже я это вычислила.

– Я хотела подавать тебе хороший пример.

– Ты была старшей и поэтому всё делала первой. Первой получала хорошие отметки, и мне советовали быть как ты. Первой обдирала коленки, и мне советовали быть как ты. Иногда я понимала, кто я такая, только потому, что я была не ты. Когда ты уехала, я перестала это понимать.

– Дуй бу ки.

«Прости». Я не знала, что ещё сказать. Слова теснились у меня во рту, но они могли оказаться не теми, что нужно. Я ранила сестру, даже не зная, что сделала это.

Она ответила:

– И ты меня прости. Но ты должна была уехать.

Я не знала, как это понимать. За что она извиняется? Она была рада, что я уехала?

– Ты искала чего-то такого, чего здесь не существовало. Вечная Весна никогда не была достаточно просторна для тебя.

Мои плечи затряслись от тихого смеха:

– Теперь она кажется даже чересчур просторной.

– Но она по-прежнему маленькая.

Я кивнула:

– В Нью-Йорке я каждый день просыпаюсь в новом городе. Фотографирую людей на улицах, пытаясь навеки запечатлеть момент.

– Мне понравилось фото, которое ты послала в том году, Шекспира в Центер-парке.

– В Централ-парке.

В ответ она лишь вновь фыркнула.

– Что ты делаешь с фотографиями после того, как напечатаешь их?

Я глубоко вздохнула:

– Я пытаюсь упасть в них… Когда я была ребёнком, у меня получалось, но теперь нет. Я думала, что приближусь к этому умению, переехав в место, где была сотворена магия. А вместо этого лишь отдалилась.

– Что ты имеешь в виду?

– В мире фотографии я гуляю по иным временам и иным реальностям. Это путь в третий мир. Не в Америку, не в Китай, а в мир, созданный из света.

– Но ты больше так не можешь?

– Нет, и не знаю почему.

Айнара сжала мою руку. Я сказала:

– На мой восьмой день рождения мама отвела меня к фотографу на деревенской площади сделать портрет. Я упала в фото Нью-Йорка. Тогда я поняла, что должна туда поехать.

Молчание длилось четыре шага, потом мы остановились. Мимо проходили пешеходы и проезжали велосипеды.

– В Вечной Весне была фотостудия?

– Ты не помнишь? Она принадлежала странствующему фотографу.

Сестра выпустила мою руку:

– Нет. Мама никогда не водила меня сниматься.

Я хотела сказать: «Я не знаю, почему она повела сниматься меня, а не тебя, и мне жаль. Я скучала по тебе». Но скучала ли я по сестре из моего детства или по сестре, стоящей передо мной теперь?

Сестра из детства внимала моей мудрости, поскольку я была старше и могла много чего сказать. Она исчезла так же, как Река историй уносит слова и прибивает их к чьим-то чужим берегам дальше по течению. Теперешняя сестра… Я не могла скучать по ней, потому что я её не знала.

– Мне жаль, что меня не было рядом. С мамой и с тобой.

Её ответные слова были злыми, хотя в тоне не ощущалось пылкости:

– Ты уехала так скоро, как смогла, чтобы следовать за мечтами. Тебя не было, когда мама упала и повредила бедро и когда она подхватила пневмонию и её рвало кровью, и…

– Айнара…

– У тебя есть талант видеть вещи, которых не вижу я, и ты создаёшь красивые предметы искусства. Но люди искусства легко отделываются. Ты не остаёшься и не обременяешь себя грязью и дерьмом, болезнью и возрастом. Ты не тревожишься о повседневном. Я тебя не виню, но то, что есть у меня, – это повседневное. Я делаю, что могу…

– Ты отлично справляешься. Иногда я хотела бы быть более похожей на тебя.

– Нет, не хотела бы. Потому что тогда ты не была бы похожей на себя.

– Мы не такие уж разные. Мы сёстры и пришли из одного места.

Я услышала звук ключа, поворачивающегося в замке. Мы вернулись туда, откуда начали.

Холодная рука Айнары тронула моё плечо.

– Ты не смогла бы быть дочерью, которая остаётся, а я никогда не стала бы той, которая уезжает.

Подходящими казались лишь несколько слов, и я их произнесла. «Дуй бу ки». «Прости».

Двенадцать

Мои родители приезжали в Америку на нашу свадьбу. Бабушка сказала, что она слишком стара для путешествий, а сестра осталась дома, присматривать за пациентами, поскольку ждала увидеть нас всех на следующий месяц в Вечной Весне – познакомиться с Дэвидом и организовать для нас вторую свадьбу, такую, на которой смогут присутствовать все члены семьи и друзья.

Дэвид настаивал на аренде машины, чтобы мои родители с комфортом путешествовали по Манхэттену. Пока он кружил по терминалу, я переминалась с ноги на ногу в зале прибытия, держа камеру наготове, отсчитывая секунды по висящим в центре зала часам.

Каждый раз, когда двойные двери, которые вели из зала получения багажа, разъезжались, я щурилась и наводила фокус камеры. Когда покрытые инеем двери закрывались, я видела мягкие контуры вышагивающих тел, а потом створки вновь расходились и в моём «Техниколоре» вставал незнакомец. Сердце подпрыгивало при виде каждого нового человека. Сперва люди сочились тонкой струйкой, а затем – потоком.

Не мои родители. Не мои родители. Точно не мои родители.

Я гадала, кого ждёт каждый из стоящих вокруг меня. Придумывала истории. Белая женщина, одетая как буддистская монахиня, ждала ученика. Девушка, которая не прекращала дёргать себя за вязаную шапку, дожидалась давно потерянного брата. Мужчина с букетом красных роз ожидал возлюбленную.

Руки у меня устали оттого, что я постоянно поднимала камеру от сердца к глазам всякий раз, когда думала, что родители вот-вот появятся. Указательный палец ныл, зависнув на позиции над кнопкой спуска затвора.

Через какое-то время я начала задаваться вопросом: какова была бы моя жизнь, дожидайся я кого-то другого – следующего, кто выйдет из этих дверей? Что, если бы сильно загорелая женщина в котелке цвета фуксии была бы моей сестрой? Что, если бы средних лет мужчина в джинсах и байкерской куртке был моим мужем? Что, если бы пожилая китаянка с подшитым вручную подолом одежды и синей плетёной пластиковой сумкой была моей матерью?

Её ошеломлённый взгляд сканировал толпу. Я снова моргнула и уронила камеру. Я была так изумлена, что не сделала снимок, оставив фотоаппарат болтаться на ремне.

Отец подошёл и встал рядом с мамой, и теперь оба оглядывали толпу.

С того дня, когда они проводили меня в школу в Нью-Йорке, прошло лишь четыре года, но эти годы изменили обоих. Мамино туловище округлилось посередине, и теперь её фигура больше напоминала матрёшку, нежели мою стройную мать. Щёки, несмотря на прибавку в весе, впали, и под глазами залегли тени. Отец как будто вырос и похудел, и подол его рубашки, заправленной под ремень в брюки, надувался воздушным шаром. В папиных волосах было поровну белого и чёрного.

Взгляд мамы перебегал от одного лица к другому. Вскинув руку, я помахала. Она шагнула вперёд, а я двинулась к ней.

Я обняла её, потому что привыкла обнимать родных Дэвида, и камера впилась в наши животы. Поморщившись, я перекинула её на бок и обняла маму снова. Сперва её тело оставалось неподатливым, но затем она ответила на мои полные чувств объятия, осторожно сдавив мне плечи, похлопав и отстранившись.

Я обняла и папу, который пытался пожать мне руку, что было неловко для нас обоих.

– Здравствуйте, мама и папа. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

С мгновение они разглядывали меня. Без сомнений, за четыре года я тоже заметно изменилась.

– Здравствуй, Айми.

Папа кивнул:

– Ты хорошо выглядишь.

Мы чувствовали стеснение и неловкость друг с другом: чужие люди, которые знают, что они – семья.

Пока мы шли к машине, Дэвид вышел и протянул руку. Похоже, в глазах моего отца это имело смысл, так что они обменялись рукопожатиями и каждый улыбался, но и оценивал другого. Затем Дэвид протянул руку моей матери:

– Миссис Ву, добро пожаловать в Нью-Йорк.

Мама нахмурилась. Она заговорила, и я перевела:

– Китайские женщины после замужества оставляют девичьи фамилии, так что моя мама – не миссис Ву.

– О. Прошу прощения. – Дэвид открыл заднюю дверь машины, и родители забрались внутрь, а я села на место рядом с водителем. Дэвид загрузил их чемоданы в багажник и повёз нас в нашу квартиру.

Я повернулась на своём сиденье, чтобы лучше видеть родителей:

– Как долетели?

– Долго, – ответила мама.

– Не слишком неудобно было?

– Нет.

– Вы же в первый раз летели на самолёте, да?

– Да, – сказала мама, а отец сообщил: – Я летал раньше.

– Когда? – спросила я его.

– Давно, в армии.

– И куда ты летал?

– Это не важно.

Я сменила тему:

– Мне жаль, что Айнара не смогла приехать.

– Хмм… – ответствовала моя мать, а затем, после паузы, заметила: – Он высокий, этот твой Да-Ви-Де.

Я улыбнулась и повернула голову, чтобы взглянуть на голову Дэвида, которая почти упиралась в крышу машины.

– Она говорит, что ты высокий.

Муж усмехнулся.

– Какой у него рост?

– Шесть футов два дюйма. Э-э, сто восемьдесят восемь сантиметров.

Мать поджала губы:

– Слишком высокий. Он не может быть достаточно умным. Сердцу приходится слишком тяжело трудиться, чтобы доставить кровь к мозгу. Хотя две восьмёрки в его росте – счастливый знак. – Она произнесла цифры с акцентом северянки, «яо ба ба», что означало «один-восемь-восемь» и звучало как «Яо фа фа», что значит «становится богатым-богатым». А потом подняла руку в воздух, жестикулируя, словно вела урок перед классом: – В тебе всего сто пятьдесят девять сантиметров. Большая разница. Мне нужно проконсультироваться с «Книгой перемен», «И цзин», проверить, хорошая ли вы пара. И если да, то нужно подобрать счастливую дату для свадьбы.

– Вообще-то во мне уже сто шестьдесят пять сантиметров. Я вытянулась за выпускной год.

Молчание длилось долгую минуту.

– Мне придётся свериться с книгой, учитывая твой новый рост. По крайней мере, насчёт даты рождения я уверена.

Я поморщилась:

– Лучше бы тебе отдыхать и получать удовольствие, пока ты здесь. А потом, мама Дэвида взяла на себя все приготовления, так что поменять дату мы не можем. И я всё равно не верю в «И цзин».

– Да-да, вы же учёные – что ты, что твой отец.

Папа похлопал её по ноге:

– Это решённое дело. Не борись с гравитацией.

Мама косо глянула на него.

– Как там бабушка?

– В порядке, в порядке.

– А Айнара и Йен?

– С ними тоже всё в порядке.

– А дедушка Фэн?

– Тоже.

Я спросила о тёте Эюн, и о дядьях, и о других членах семьи. Если верить моей матери, всё со всеми было в порядке. Через несколько минут я бросила попытки завязать разговор, и мама закрыла глаза.

Отец смотрел в окно, пригибая шею каждый раз, когда мы проезжали мимо особенно интересной постройки. Я почти видела, как его мозг анализирует здания, разбирает на составные части из цоколей, постаментов и колонн.

Я представила, как он думает о непостроенных зданиях живя непрожитой жизнью. Его родной Пекин был городом вроде Нью-Йорка, и я, хотя никогда не думала об этом в детстве, сейчас гадала, не скучает ли он по дому. Я не спрашивала, почему архитектор выбрал жизнь в деревне, где ничего невозможно построить. Когда ты ребёнок, центр мира там, где находишься ты.

Тринадцать

Я всегда считала, что мы с матерью отстранились друг от друга по двум причинам. Но, ослепнув, увидела, что эти причины тесно связаны.

Когда мы отмечали День благодарения в последний мой год в колледже, Дэвид спросил, чего я хочу на Рождество. Я ответила: «Плёнку». И спросила, чего хочет он. А он пропел: «Всё, чего я хочу на Рождество, это ты!»

То, что именно он имел в виду буквально, я поняла как фотограф.

Я сняла студию на факультете искусств Колумбийского университета, прилепила на дверь знак «Не беспокоить!» и заперлась внутри.

Я поставила одну из учебных камер среднего формата «Хассельблад» на штатив и прицепила к ней дистанционный спуск затвора. Я раскатала фон из одиннадцатипроцентной серой бумаги – толстый рулон, который колыхался с шумом разбивающихся о скалы волн. Длинный кусок плавно стекал мне под ноги. На фотографиях не будет видно шва на стыке пола и стены.

Я уже получила двенадцать зачётов по фотографии, работая на улицах, снимая городскую архитектуру и людей, движущихся в городском пейзаже, но никогда не работала в студии. И не делала автопортретов.

Я застолбила белый пластиковый манекен девушки с необычайно стройной фигурой и восточно-азиатским разрезом глаз. Мы назвали её Призраком. Она оставалась загадкой, поскольку никто не понимал, как манекен китаянки попал в студию.

Я поставила Призрак по центру фона и проверила силу и качество света с помощью экспонометра, поднесённого к её лицу.

– Подбородок повыше, – велела я и на полдюйма запрокинула манекену голову.

Экспонометр чпокнул. Близко, но лучи слишком яркие.

Отойдя к камере, я повозилась с настройками. В «Хассельбладе» использовалась квадратная плёнка два на два дюйма, куда больше стандартных тридцати пяти миллиметров. Более крупный кадр позволит запечатлеть мельчайшие детали.

Проводной спуск у меня в руке был холодным, как серёжка, найденная под диванной подушкой. Я заправила в «Хассельблад» полароидную плёнку и щёлкнула затвором.

Я боролась с искушением помахать «Полароидом» в воздухе. Это ускоряет взаимодействие реактивов, и изображение проявляется быстрее, но от этого же возникают ошибки и смазанности. Так что я прижала «Полароид» к сердцу, нагревая эмульсию теплом своего тела.

До того как я стала фотографом, у меня было очень смутное представление о времени. Пока «Полароиды» совершенствовались, я научилась считать удары сердца и точно знала, сколько длится минута.

В «тёмной комнате», когда я загружала плёнку в канистру с проявителем и готовила реактивы, время разбухало в воздухе, втекая в моё тело и вытекая из него. В отпечатанном снимке время милостиво застывало.

Через тридцать секунд я поднесла «Полароид» к глазам.

Из-за передержки Призрак окружало гало. Поскольку я-то не была белым пластиковым манекеном, я рассудила, что для меня экспозиция будет в самый раз.

Я сняла одежду.

Было двадцать первое декабря, самый короткий день в году. За закрытыми бархатными шторами окнами начинался снегопад. Сквозь щёлки в шторах там, где они отказывались встречаться, было видно, как снежинки кружатся в водоворотах и исчезают, когда их затягивает в пропасть.

Трубы отопления вразнобой клацали, распространяя вокруг металлическое тепло. Несмотря на это, я поёжилась, по плечам и бёдрам пробежали мурашки. Я отвернулась от камеры, подставив объективу спину и длинные волосы. Щёлкнула кнопкой дистанционного спуска, спрятав провод, соединявший её с аппаратом, за своей ногой.

Я вынула карточку из камеры и, чувствуя себя глупо, прижала её к сердцу, казавшемуся мне обнажённым. Волосы проступили на снимке первыми – тёмная река между берегами двух лопаток, которая сужалась к точке над копчиком. Затем появились ноги – длиннее, чем я их себе представляла.

Такой видела меня камера. И, поскольку я пребывала одновременно и перед фотоаппаратом, и за ним, такой видела себя я сама. Я провела взглядом по водопаду волос, по уравновешивающим друг друга бёдрам, по подъёму стоп.

Вложив полароидный снимок в папку в рюкзаке, я заправила камеру чёрно-белой плёнкой. Я использовала Ilford HP5 Plus, плёнку светочувствительностью 400 ISO. В последних своих работах в уличной фотографии я доводила этот параметр до 3200. Это позволяло мне снимать почти в темноте и печатать зернистые снимки, на которых реальность выглядела куда более шероховатой, чем когда-либо в действительности.

В студии я прибегала к противоположной хитрости, используя плёнку 200 ISO. Появлялось больше деталей. Изображения обретали глянцевое сияние там, где грани находили одна на другую, где границы «Я» встречались с миром.

Я повернулась лицом к камере и щёлкнула. И щёлкнула. И щёлкнула.

Я просидела в «тёмной комнате» до утра, отмеряя реактивы с помощью весов, а надежду – ударами сердца. К концу самой длинной ночи в году я выбралась оттуда навеселе от алхимического искусства и химических испарений.

Я не вносила никаких изменений в процесс перехода от негативного снимка к отпечатку-позитиву.

Полученное изображение было идеальным, потому что это была я, созданная мною же.

* * *

На Рождество, которое я отпраздновала вместе с семьёй Дэвида, я преподнесла ему переплетённый в кожу том греческих мифов с закладкой на истории Прометея. Ведь мы сблизились после спора о значении света на занятии по литературе. А он подарил мне кассету фотоплёнки размером с тахту. К ней был прилеплен стикер с запиской: «Чтобы снять фото, в которое ты сможешь упасть».

Позднее тем же вечером в гостиной, при свете луны, я отдала ему настоящий свой подарок:

– Ты говорил, что всё, чего тебе хочется на Рождество, это я.

Несколько долгих секунд Дэвид молчал. Потом положил фотографию и поцеловал мои пальцы.

– Почему у тебя на мизинце красная ленточка?

– Мама говорила, что Лаоюй, старик, живущий на луне, связывает невидимой красной лентой судьбы всех людей. На одном конце ты, а на другом – твой дуй сян. Душевный друг. По-китайски это звучит куда поэтичнее.

Дэвид стал на одно колено. Как волшебник, проделывающий фокус с монетой, он помахал одной рукой перед другой. На кончике его указательного пальца сверкнул бриллиант, закреплённый на золотом ободке.

– Эми Ву, ты выйдешь за меня замуж?

Я вспомнила, как мать говорила, что супружество – это дело не только мужчины и женщины, но также семейства мужчины и семейства женщины.

Я мотнула головой, чтобы вытряхнуть из неё всё, кроме счастливых мыслей о Дэвиде, и обо мне, и о нашем совместном будущем.

– Да.

Четырнадцать

Мама справлялась с джетлагом, поочерёдно то резко проваливаясь в сон, то упорно бодрствуя до глубокой ночи. Потом она сдалась:

– Я всё равно скоро поеду обратно в Китай, так зачем пытаться подстроиться под нью-йоркское время? Придётся проходить всё это сначала, когда вернусь домой.

Хмуря брови, она смотрела телеканалы на английском языке, расспрашивая меня о бомжах на улицах, и замечала, что в Америке у воды другой вкус. А ещё самым пристальным образом разглядывала затылок Дэвида, когда думала, что никто этого не видит.

Отец отправился в Нью-Йорк, поскольку этот город был его духовным домом. Он сказал, что Нью-Йорк напоминает ему Пекин, полный архитектурных чудес. Папа повсюду носил с собой скетчбук и бродил по улицам, рисуя здания и людей.

На вторую ночь мама разбудила меня, чтобы сказать, что отца нет в кровати. Я не спала, оставаясь вместе с ней, и рассказывала о своих злоключениях в колледже. Он вернулся со своим скетчбуком через три часа. Мать напала на него:

– Я за тебя волновалась! Ты не говоришь по-английски, и я боялась, что ты потерялся.

Он убрал блокнот в ящик.

– Улицы пронумерованы. Как я в принципе мог заблудиться?

На следующую ночь папа снова ушёл делать наброски.

* * *

За два дня до свадьбы мама пришла ко мне в комнату и встала на пороге:

– Айми, я хочу с тобой поговорить.

Я сложила вуаль, которую держала, и опустила на подушки. Мама села и похлопала по постели рядом с собой. Я села тоже.

– Что это такое? – Её пальцы скользили по слоям шёлка.

– Это моя вуаль. Плохая примета, если жених увидит платье невесты до свадьбы.

Я потянулась за вуалью и неумело приложила её к голове. Нижний край, протянувшись по покрывалу, съехал на пол.

Мама сдвинула брови:

– Она белая.

– Конечно, белая.

– Белая – к несчастью. Ты в ней будто в трауре. Или как призрак.

Я улыбнулась и запрокинула голову, чувствуя, как вуаль соскальзывает по плечам:

– На Западе свадебные платья белые.

Мама сложила руки на коленях:

– Айми, ты не можешь выйти замуж за Да-Ви-Де.

Она произнесла это так, будто эта идея только что всплыла у неё в мозгу. Мы обе знали, что это неправда.

Я сощурилась:

– В каком это смысле не могу?

– Я расскажу тебе историю, и ты поймёшь. Твоя тётя Эюн всегда любила раскрытым сердцем – как лепестки цветка. – Мама пальцами показала, как распускается бутон.

Я это знала.

– Она очень страстная натура. Она навещала меня, когда я училась в старшей школе в Харбине, чтобы рассказать о своих любовных приключениях.

Много лет тётя увлекалась не теми мужчинами, и вот наконец влюбилась в правильного и заключила помолвку. Они заказали банкетный зал в Харбине, потому что в Вечной Весне не было ни одного здания достаточно большого, чтобы туда вместились все гости.

Мама беспокоится, что я обрублю свои маньчжурские корни, как тётя Эюн?

– Эюн развелась.

– Что? – Тётина свадьба была всего год назад. – Она ничего мне об этом не писала.

– Послушай: она встретила чудесного человека и влюбилась. Познакомилась с его семьёй, которая возненавидела Эюн, но ей было это не важно, и они всё равно поженились. Он был уверен, что его родители постепенно её полюбят. Но все они жили вместе. И всё, что делала Эюн, было неправильно, и во всём была виновата она. – Мама наклонилась поближе и понизила голос: – Во всём том, в чём был виноват её муж, тоже была её вина. Те его качества, которые родители пытались исправить много лет, внезапно оказались её виной. Раз уж она была его женой, они решили, что она может понудить его делать всё, что ей хочется. Когда она пыталась говорить с ним об их недовольстве, он называл её предательницей и обвинял в том, что она в сговоре со свёкром и свекровью против него.

– И она подала на развод.

Мама рассмеялась, в уголках её глаз собрались слёзы:

– Он подал на развод.

Я угрюмо глянула на неё:

– Надеюсь, он получит то, чего заслуживает.

– Он уже женился вторично.

– Тогда я надеюсь, что тётушка получит то, чего заслуживает. Она тоже может снова выйти замуж.

Мама задумчиво смотрела на меня долгое время, а потом сказала:

– Нет, Айми.

– Почему?

– Ты знаешь, в чём разница между мужчинами и женщинами? Женщинам даётся только один шанс. Если ты упустишь его или провалишься, это будет конец.

– Что? Да ты циник.

– Скольких разведённых мужчин в Китае ты знаешь?

Я с минуту подумала и посчитала вслух:

– Одного, двух, трёх… четырёх.

– А скольких разведённых женщин?

– Ни одной. Ну теперь вот Эюн. – Опустив голову, я обдумала это.

– Где же те женщины, с которыми развелись эти мужчины?

Меня глубоко ранило, что моя мать рассказывает мне о разводах за два дня до свадьбы. Я покачала головой:

– Не знаю.

Мама подняла палец в воздух, словно обвиняя небеса:

– Никто не знает, потому что женщины не остаются на том же месте достаточно долго, чтобы кому-то рассказать. Все разведённые женщины просят перевести их по работе в другие города, а потом лгут о своём прошлом.

– Истории, которые ты рассказывала мне в детстве, были лучше.

– Так что – видишь, почему ты не можешь выйти за Да-Ви-Де?

Я притворилась, что не могу проследить направление маминых мыслей:

– Родные Дэвида меня любят. Они никогда не стали бы винить меня за…

– Ты знаешь, что смысл истории не в этом. Ошибка Эюн заключалась в том, что она покинула Вечную Весну. Она могла бы остаться и выйти за друга детства. А теперь посмотри на неё: сплошная карьера, а любви нет. И вдали от семьи.

– Это не её ошибка.

Ошибка Эюн была в том, что она не уехала подальше. Моей матери и сестре повезло: они родились в том самом месте, которое было для них предназначено. А мой отец, Эюн и я – мы должны были отыскать свой дом.

– Если ты выйдешь за Да-Ви-Де, ты никогда не вернёшься домой, потому что это будет твой новый дом. Эта свадьба… Я её не допущу.

– Это не от тебя зависит, мама. Это зависит от меня и моих решений. Я собираюсь выйти замуж за Дэвида.

Я встала, прижав ладонь к сердцу. Оно громко колотилось – от возмущения, от страха, от любви, которую я не могла объяснить своей матери.

– Он не твой дуй сян.

– Дэвид – любящий, умный, добрый…

Она вздохнула:

– Не для тебя. Он – не тот.

– Он любит меня. Он делает меня счастливой.

– Счастье – это ещё не всё.

Я опустилась на колени и взяла её руки в свои. Суставы её указательных пальцев распухли, на основаниях больших виднелись порезы. Четыре луча шрама от молнии выделялись в свете садящегося солнца, косые лучи которого пробирались сквозь шторы.

– Нет, счастье – это всё. Насколько счастливой ты была в этой жизни, мама? – Она фыркнула, но не отстранилась. – Сколько раз ты улыбалась так, что потом болели щёки? Сколько раз отец щекотал тебя до тех пор, пока ты не начинала задыхаться от смеха?

Я вообще не могла вспомнить, чтобы родители проявляли свои чувства открыто. Они были друг с другом сердечны и дружелюбны, но не более того.

– Легко казаться счастливой, когда всё, что ты делаешь, – это ходишь по модным ресторанам и шоу, – сказала мама. – Легко быть счастливой, когда всё хорошо. А что происходит, когда всё становится плохо?

– Почему ты предполагаешь, что всё станет плохо?

– Не будь ребёнком, Ву Айми.

Она называла меня по фамилии, только когда хотела подчеркнуть, что я китаянка. Что я принадлежу ей.

– Здесь люди зовут меня Эми.

– Он даже не может правильно произнести твоё имя. Он говорит Эми, легко, в одно слово. Не сильно, не в два слова. Ай-ми. – На каждом слоге она приложила ладонь к груди.

– Здесь по-другому, мама. Я не могу сутки напролёт поправлять каждого, кто произносит моё имя.

– Но он не каждый, он мужчина, который тебя любит, так? Ву Айми, да он тебя даже не знает.

– Это ты меня не знаешь! Ты не понимаешь, что я больше не ребёнок. Ты не можешь принимать за меня решения. Я не маньчжурка, не китаянка, не американка. Я всё разом, потому что я – это я. И если, как ты говоришь, он не способен меня понять, то ты и подавно. И никто другой. – Я сжала её руки. – Он любит меня. Разве не это главное?

Она отвела взгляд:

– Ты не знаешь, что такое любовь.

– Мама, послушай меня. Дэвид меня любит. Он говорит мне это каждый день.

– Американцы любят кого угодно и всё на свете. – Выражение её лица стало угрюмым. – Я обожаю твой шарф. Я люблю апельсиновый сок по утрам. Я без ума от…

– Он не только говорит мне это, но и доказывает. И я ему верю. Я тоже его люблю.

– Легко говорить «люблю, люблю, люблю» хоть целый день напролёт. Вы затаскиваете это слово.

Во мне вспыхнул гнев. Я пыталась потушить его, но он нарастал до тех пор, пока не загудел в каждом пальце рук и ног.

– Если это так легко, то почему же ты ни разу не сказала, что любишь меня?

– Я твоя мать. Ты знаешь, каковы мои чувства. Все матери любят своих дочерей.

– Я никогда не слышала от тебя этих слов.

– Конечно, я люблю тебя, Айми.

Я закрыла глаза. Иногда, когда слишком долго ждёшь чего-то, реальность не соответствует ожиданиям.

– Тогда позволь мне решать за себя. Я выхожу за Дэвида.

Она отшатнулась, как будто я дала ей пощёчину.

– Я тебя не понимаю.

– Ты не должна понимать меня, мама. Только любить.

– Я твоя мать. И как я могла настолько не понять тебя… – Это не было вопросом.

Родители не присутствовали на свадьбе. Мама поменяла билеты, и они улетели домой в тот день, когда я выходила замуж. Весь следующий месяц я так злилась на мать, что мы не поехали в Вечную Весну.

Пятнадцать

Однажды после завтрака я попыталась поговорить с отцом. Я повернулась к нему, как будто по-прежнему могла видеть. Я не знала, сколько времени должно пройти для того, чтобы я приняла свою слепоту. Принимать что-либо мне всегда удавалось с трудом.

– Папа, пожалуйста, поговори со мной.

Деревянные ножки стула проскребли по плиточному полу. Отцовские шаги удалялись. Даже если бы я не слышала этого, я поняла бы, что он ушёл, по исчезающему запаху – безошибочно узнаваемой смеси угля и скипидара. Всё моё детство он всегда рисовал и творил.

Я ухватилась за край обеденного стола и заставила себя встать. Пробежала пальцами по стене, чтобы сориентироваться в коридоре, и пошла на запах творчества – чёрный перец карандашного грифеля, подрумяненное льняное масло, умами [2] сырой глины.

Обнаружив источник, я постаралась пройти в открытую дверь. И вместо этого наткнулась на монолитный кусок дерева. Нащупав дверную ручку, я вошла в комнату.

Теперь я представляла себе отца королём страны, населённой художественными принадлежностями – такими, каких у меня никогда не было в детстве.

Я слышала, как на другом конце комнаты он вздохнул.

Я шагнула вперёд, вытянув руки, и двинулась на звук.

– Нет!

Поздно. Моя босая нога наткнулась на что-то твёрдое и хрусткое и раздавила это. Потеряв ориентацию, я покачнулась и сделала шаг.

Боль и влага. К ароматам масла и пинена присоединился запах меди.

Я хотела сказать, что кровь расцвела на мне бутоном, что она льётся из пореза и багрянец контрастно смотрится на моей бледной коже. Но я не могла произнести всего этого. «Расцвести», «контраст», «багрянец» – всё это ты видишь глазами. Мой язык – это язык человека искусства.

– Прости. Кажется, я разбила у тебя тут что-то.

Дуй бу ки. Я говорила это Айнаре и вот говорю снова.

Я пошарила вокруг на уровне груди. Найду ли я что-нибудь, за что можно держаться, или снова что-нибудь разобью?

Рука отца перехватила мою. С его помощью я сделала три шага.

– Сядь.

Я послушалась. Он вышел из комнаты.

Мне было очень стыдно. Сперва я вслепую преследовала его, а потом разбила что-то, ему принадлежавшее! Я надеялась, что пол из тёмного дерева и я не испортила его кровью. Я подняла ногу, оценивая ущерб. Зазубренный обломок, застрявший внутри, тут же вонзился мне в палец.

Я услышала, как отец возвращается. Прикусила нижнюю губу:

– Я такая бесполезная.

Он шлепком отбросил мою руку.

– Ты не бесполезная.

Тёплая влажная мягкость коснулась ноги – видимо, папа очищал порез полотенцем. Он ощупал мои пальцы:

– Рана неглубокая. Швы не понадобятся.

– Спасибо.

Я почувствовала его напряжение и напряглась сама. Китайцы не благодарят членов семьи. То, что для тебя делают родные, они делают безо всяких благодарностей. Спасибо говорят только чужим. Я подыскивала слова:

– То есть… Что я разбила?

– Это не важно.

Я потянулась к отцу, но рука нащупала лишь воздух.

– Конечно же, важно. Скажи мне, что я разбила.

Его тон был ровным:

– Стеклянный лист.

Отец отодвинулся, и я услышала звон стекла по стеклу. Каждый кусочек был своей формы и размера и издавал собственный уникальный звук, когда папа сгребал их все в кучу. Кусочки, испачканные кровью, звучали глуше.

– Что стеклянный лист делал посередине твоей комнаты?

– Я на нём рисовал. – Он снова вышел из комнаты.

Тяжёлое подозрение заворочалось на дне моего живота. Метла шаркала по звенящему осколками полу. Металлический совок усиливал их звяканье.

– Тебе стоило бы послушать сестру и носить в доме шлёпанцы. – Папа сменил тему, но я была счастлива, что он вообще разговаривает со мной.

– В помещении шлёпанцы как будто сковывают мне ноги.

– Лучше скованные ноги, чем кровоточащие.

Он вновь вышел.

Я исследовала столик рядом со мной, на котором стояло множество скульптур из глины, идеально помещавшихся в мою ладонь. Большинство из них уже высохло, но одна оказалась податливой, когда я коснулась её пальцами. Формой и размером она напоминала яйцо, но по бокам были прорезаны бороздки.

Вспышка узнавания. Когда папа помогал мне и Айнаре в детстве делать календари на месяц, я видела в его старом скетчбуке кое-какие нереализованные архитектурные наброски. Бороздки, которые я ощутила на глиняной поверхности, были металлической решёткой здания. Небоскрёба в форме яйца.

Я ощупала другие скульптуры. Одна представляла собой монолитный куб с торчащими из его середины шипами. Другая напоминала пагоду, но изгибы и пролёты были чрезмерно подчёркнуты.

Возвращения отца я не услышала. Когда он похлопал меня по спине, мои плечи вздрогнули.

– Это твои здания.

На этот раз мою ногу обтёрли тёплым влажным полотенцем, после чего обмотали повязкой. Папа поднял мою руку и развернул так, чтобы посмотреть на палец, который я уколола.

– Это просто модели.

Когда он попытался отстраниться, я подалась к нему.

– Я знаю. Но ты сделал их. – Свободной рукой я погладила модель-яйцо. – Прежде они были рисунками, а теперь существуют в трёх измерениях.

Он отнял у меня руку.

Я попыталась не расстраиваться из-за его холодности. В детстве папа поддерживал все мои начинания. Он гордился мной, когда я уехала. И я не знала, как понимать его сейчас.

* * *

Я позвонила по второму и последнему номеру в Китае, который помнила наизусть, – тёте Эюн. Она вернулась в Вечную Весну пять лет назад, когда нефтяной бум достиг наивысшей точки. Её знания в области лазеров теперь применялись для того, чтобы направлять бурильное оборудование.

Она пообещала сейчас же приехать. Прошла минута – или час.

Я по-прежнему могла воспринимать звуки, и запахи, и текстуры, и вкусы, но мои отношения с этими чувствами были непрочными. Я сделала карьеру на том, что видела больше других людей. Невозможность видеть пожирала меня изнутри, и я казалась ей безвкусной.

В дверь позвонили, и Дэвид открыл. Я поднялась с дивана, и тётя тут же стиснула меня в объятиях, сдавив лёгкие и едва не сбив с ног.

– Айми! Прошло столько времени. Ты поправилась!

Если китаец говорит: «Ты потолстел», – он имеет в виду, что собеседник выглядит здоровым и не испытывающим недостатка в пище.

Я обняла её в ответ. Спустя несколько ударов сердца Эюн отпустила меня.

– Как я выгляжу? Сильно постарела или всё та же?

По телефону я говорила ей о своей слепоте и теперь несколько раз моргнула, чтобы подчеркнуть это обстоятельство. Закрыты либо открыты были мои глаза, мир для меня оставался тёмным.

– Уверена, ты выглядишь в точности так же, как раньше.

Она рассмеялась:

– Ну да! Лучше тебе оставаться слепой: так я навсегда останусь такой, как ты помнишь. – Затем она произнесла по-английски: – Привет, меня зовут Эюн. Я племянница Айми. – Она помолчала. – Нет, это Айми моя племянница. Её мама – моя сестра.

– Вы говорите по-английски, – заметил Дэвид.

– Читаю лучше.

Он засмеялся.

– Я вот не могу по-китайски ни говорить, ни читать, так что вы сильно меня обгоняете.

Я испытывала глубокое облегчение оттого, что Эюн могла общаться с Дэвидом, не нуждаясь в моём переводе. Мы переписывались по-английски, когда я училась в старшей школе, потому что она хотела помочь мне в учёбе. Я не знала, что её разговорный английский до сих пор так хорош.

– Как вы выучили язык? – спросил Дэвид.

– Я физик. Мне нужно было читать работы английских и русских учёных.

– Так вы знаете три языка?

– Четыре: маньчжурский, мандаринский, английский и русский.

– Вы гораздо толковее, чем я. Я говорю только на английском и чуть-чуть на латыни, которую учил в колледже.

– С кем же вы говорите на латыни?

Дэвид усмехнулся:

– Ни с кем. Это мёртвый язык.

Маньчжурский, как и латынь, умирал. Мама и ее друзья детства были последними, кто говорил на нём как на родном. Их земляки помоложе с ранних лет говорили на мандаринском, подцепив лишь несколько маньчжурских словечек.

– Эми заставляла меня учить китайский.

– Ай. Ми. Её зовут Айми.

– Айми. – Дэвид повторил, будто пробуя имя на вкус. – Я всегда звал её Эми.

Я наклонила голову на звук слов. Вспомнила, как звонила домой несколько дней назад и сказала отцу, что я Эми. Он повесил трубку потому, что это имя не было моим.

– В Америке Эми – распространённое имя. Айми звучит похоже, но Эми проще.

Эюн посмотрела на него недовольно:

– Может, и проще. Но неправильно. Что означает Эми?

Я улыбнулась:

– По-французски это «возлюбленная».

– Дэвид, а что означает ваше имя?

– На иврите – «возлюбленный».

Эюн расхохоталась – глубокий горловой смех, хрипловатый, полный чувственного юмора:

– Вы называете друг друга одним и тем же словом на разных языках? Возлюбленная и возлюбленный?

Мы с Дэвидом засмеялись тоже.

– Дэвид, вам стоит выучить китайский. По-китайски «прекрасная возможность» – это ай ми, а «возлюбленная» – ай рен.

Одежда Дэвида зашелестела, щёлкнула ручка.

– Пожалуйста, запишите два этих китайских слова на вот этом листочке.

– Здравствуй, зять! – прокричала Эюн по-китайски на другую сторону комнаты моему отцу.

– Здравствуй, – ответил отец, и его шаги удалились.

– Что с ним такое? – поинтересовалась тётя. – Он входит в комнату. И выходит из комнаты.

– Я буду говорить по-английски. Дэвид поймёт, а папа нет. Дело не в тебе, тётушка. Он зол на меня. Думаю, я случайно уничтожила фонарь, который он делал для конкурса на Лунный фестиваль. А я хочу, чтобы он победил.

– Ноль проблем. Пойду взгляну на его чертежи, и мы всё соберём заново.

Я открыла было рот, но муж остановил меня, положив руку на плечо:

– Она на цыпочках пошла в комнату твоего папы.

– А он где?

– Стоит у двери в кухню и смотрит, как она на цыпочках крадётся в его комнату, – усмехнулся Дэвид.

Я улыбнулась.

Вскоре Эюн возвратилась и шепнула:

– Он разбит, а не уничтожен. Я знаю, как починить.

– Что ты затеяла, Эюн? – спросил мой папа.

Тётушка крикнула в ответ:

– Мне нужен был карандаш, а у тебя они всегда есть!

Мы с Эюн и Дэвидом отправились на рынок. На улице все крошечные волоски у меня на руках вздыбились, отвечая на перемену температуры и влажности. Шёл дождь, который моя мама называла «мао мао юй»: капли такие мелкие и нежные, что, когда они опускались мне на руку, по запястью будто гуляла божья коровка.

– Нужно было взять зонт, – заметил Дэвид.

Я пожала плечами:

– Не от такого дождя. Мама сказала бы, что он недостаточно сильный, чтобы намочить твою кожу, но достаточно сильный, чтобы намочить зонт.

– И ещё сказала бы, что шаманка Нишань высмеяла своего помощника за то, что он раскрывал зонтик под таким дождём, потому что это бесполезная трата воздуха, – прибавила Эюн.

Я шла с закрытыми глазами, потому что держать их открытыми было ещё хуже. С открытыми глазами я слишком часто моргала, как будто каждый раз, когда закрываешь глаза, давал шанс прозреть. Зажмурившись, я могла верить, что ничего не вижу из-за собственных век, а не из-за своей беды.

Акупунктура бабушки помогла мне расслабиться, но не вернула зрения. Сестра сумела лишь поверхностно осмотреть меня. Видимо, все наши детские радости оказались лишь мечтами.

Дэвид согнул руку и положил на её изгиб мою.

– Я должен убедиться, что ты не врежешься, ни во что, кроме меня. В меня можешь врезаться, сколько душа пожелает.

Вот так я держалась за его руку множество раз, начиная от прохода от алтаря и заканчивая прогулками летним вечером в Централ-парке, где носились светлячки.

– Из нас получается отличная парочка! Я слепа, а ты нем – в отношении китайского языка.

– Дэвид нем по-китайски и по-маньчжурски, но ведь он говорит по-латыни! – хохотнула Эюн.

Нас атаковал рёв мотоциклов, и пение птиц, и голоса уличных торговцев, выкрикивающих названия блюд. Дэвид согласился:

– По-моему, мы отличная пара. Потому что на двоих у нас есть один полный набор чувств.

Я шагнула раз – недостаточно длинно. Затем второй – чересчур длинно. Несколько шагов спустя я приноровилась к ощущению его тела рядом с моим. Через каждые двенадцать шагов я на миг приоткрывала глаза в надежде увидеть дорогу под ногами и понять, отклонилась я влево или вправо.

– Ты отлично справляешься. Как будто уже несколько лет ходишь ногами, – подначил меня Дэвид.

– Может, я жульничаю, а на самом деле всё вижу. Может, я сказала, что ослепла, чтобы тебе пришлось обо мне заботиться.

– Завтра можешь притвориться, что не чувствуешь вкуса, и я стану ради исцеления кормить тебя самыми моими любимыми кушаньями.

– Ты хотел сказать: моими любимыми кушаньями. А не твоими.

Он усмехнулся:

– Я именно так и сказал: моими любимыми кушаньями. Эй, а это не дедушка Фэн?

Я наклонила голову, словно это помогло бы мне прозреть:

– Не знаю.

Эюн глубоко вздохнула:

– Да, это Фэн…

Я поняла, что Дэвид машет рукой, потому что его тело закачалось.

– Фэн де Фэн!

– Это грубо, – заметила я.

– Его разве не так зовут?

Эюн ответила:

– Нет. Фэн де Фэн звучит как «безумный Фэн». А его имя произносится не как слово, обозначающее безумие, а как то, что значит «вершина».

– Ой! – смутился Дэвид.

Я никогда не видела, как пишется имя дедушки Фэна, так что понятия не имела, какой именно он Фэн. Я почувствовала запахи сухих листьев и жареных рёбрышек, а потом услышала ломкий голос:

– Айми! Вижу, ты нашла маму.

Я знала Фэна всю свою жизнь, но его слова до сих пор заставали меня врасплох.

– Это моя тётя Эюн, а не мама.

– Ни хао, – поздоровался Дэвид.

– Ни-и-и хао-о-о, – скопировал дедушка его произношение, растянув звуки.

Он потряс мою свободную руку, будто мы собрались на деловую встречу. Кожа его была сухой и тонкой, на костяшках она морщилась и облезала.

– Твоей маме нравится в Краю мёртвых?

– Я не знаю. А что она говорила в последний раз, когда вы общались?

Фэн громко расхохотался мне в лицо. Его дыхание было горячим.

– В последний раз, когда я видел её, она велела мне надеть куртку, чтобы не умереть от простуды. Я не знаю, нравилось ли ей в Краю мёртвых, потому что я послушался её.

– Что он сказал? – спросил Дэвид.

Покачав головой, я перевела.

– Что он сказал? – спросил Фэн.

Вместо ответа я озвучила собственные мысли:

– Ты водил нас кругами по всему городу, и в итоге мы пришли не в тот дом.

Фэн обстоятельно прочистил горло.

– Я привёл тебя именно туда, где тебе полагалось быть.

– Это не был дом моей семьи.

Он протянул:

– Нет… Но это то место, где живёшь ты.

– Я живу в Америке.

Фэн загоготал. Каждое его «ха» стучало меня по лбу.

– Переведи. Это смешно.

Нахмурившись, я перевела:

– Дэвид не понимает, почему ты думаешь, что моя мама жива, тогда как она умерла.

– Это потому, что он с Запада. Он не способен понимать всё как маньчжурец. И прямо сейчас ты тоже не способна.

Я почувствовала, как сухой палец надавливает мне на лоб – на ту точку, где, если верить буддистам, находится третий глаз. Фэн трижды постучал по моей коже:

– Смотри! И видь!

Прострекотал сверчок.

– Я же ослепла!

– Вот именно.

– Я…

– Он ушёл, – сказала Эюн. – Отпрыгнул в сторону и сейчас прячется за мотороллером на другой стороне улицы.

– Это в его духе.

Дэвид откашлялся:

– Мотороллер детский, так что на самом деле весь Фэн на виду.

Я улыбнулась:

– Очень в его духе! Ты можешь указать мне верное направление.

Я подняла свою одноразовую камеру на уровень груди. Дэвид развернул меня, взяв за плечи, и я сфотографировала Фэна.

* * *

Запахи чеснока и земли, жареной свинины и канталупы, дизеля и средства для мытья посуды окутывали нас. Выкрики на китайском и маньчжурском, возгласы торговцев, рекламирующих свой товар, мясо и кухонная утварь.

Эюн сказала:

– Здесь раньше был старый рынок под открытым небом: овощные ряды, фруктовые ряды, продавец яиц, который прямо тут ел их сырыми, человек с печью на спине.

Я улыбнулась, когда разрозненные воспоминания об этом слились в памяти:

– Я помню. Но он не оставался здесь, он ходил от двери к двери. Мама давала ему мешок кукурузы или пшена и монетку. Он насвистывал, потом бросал крупу в машину с термотоннелем, которую таскал с собой. И через несколько мгновений доставал оттуда воздушную кукурузу или пшено уже в виде лакомства.

Дэвид засмеялся:

– Изготовитель попкорна из пшена, который ходит от двери к двери?

– Это было здорово, – кивнула я.

– Это было здорово, – произнёс в нос чей-то голос, которого я не узнала.

– Дэвид, ты прикалываешься?

– Дэвид, ты прикалываешься? – передразнил попугай.

– Клянусь, это не я!

Птица скопировала Дэвида ещё до того, как тот договорил, и их голоса наложились друг на друга. «Я… я… я» тянулось эхом несколько мгновений.

Мужчина сказал по-маньчжурски:

– Прошу, возьмите попугая!

Эюн ответила:

– Мы не собираемся покупать попугая.

– Но вы должны! – Меня схватили за рукав, и, пока Эюн пыталась оттащить меня в сторону, мужчина продолжал: – Эта птица жила в моей семье на протяжении нескольких поколений. Она бессмертна, но нам от этого никакого проку, потому что ни по-маньчжурски, ни по-китайски она не говорит. Только по-английски. Пожалуйста, возьмите!

Я потрясла головой, слушая, как Эюн переводит для Дэвида, а попугай повторяет за ней. Я высвободила рукав из хватки:

– Мне не нужен попугай. Даже англоговорящий.

– Хотя это отличная штука для вечеринки, – прибавил Дэвид.

– Это отличная штука для вечеринки, – сообщил попугай.

Я нахмурилась:

– Пойдёмте. Не вижу смысла болтать с этой птицей.

Попугай эхом повторил.

– Не вижу. – А потом с громким карканьем выкрикнул: – Вижу!

* * *

Мы купили несколько стёкол, прозрачную краску, кисти и клей. Учитывая мою незрячесть, Эюн вкладывала каждый предмет мне в руки, чтобы я могла ощупать его, прежде чем Дэвид спрячет покупку в рюкзак.

Когда мы уходили с рынка, я слышала, как попугай каркает просто так, раз уж никого, говорящего по-английски, рядом нет.

Я сказала:

– Надеюсь, если мы починим фонарь, папа меня простит. Меня не было здесь…

– Ему себя нужно простить! – заявила Эюн. – Он-то здесь был.

– Что ты имеешь в виду? – спросили мы с Дэвидом хором.

Тётя погладила на ходу мою руку, но обратилась к Дэвиду:

– Отец Айми родился в Пекине. Когда он изучал архитектуру в университете, началась «культурная революция» с её кампанией «Ввысь в горы, вниз в сёла». Студентов и интеллектуалов выселяли в сельскую местность, чтобы переучить на фермеров. Он встретил мать Айми, но не хотел ничем себя связывать. Шли годы. Чувства их крепли. Когда они поженились, он потерял пекинскую прописку и получил вместо неё прописку в Вечной Весне. Затем политика изменилась, но он не смог вернуть прописку в Пекине. Он застрял здесь.

Я остановилась на месте. Я знала, что папа из Пекина и что он приехал в Вечную Весну в юности. И не переставала размышлять о том, с чего архитектору ехать в деревню на краю света, где нет электричества и нечего строить.

– Он ненавидит здешнюю жизнь.

На этот раз Эюн обратилась уже ко мне:

– Он не ненавидит её. Она нравилась ему, когда жить тут с твоей мамой было для него единственным вариантом. – Тётушка помолчала, осторожно подбирая слова: – Если бы он ещё месяц повременил со свадьбой, появились бы и другие варианты, потому что именно тогда изменилась политика. Он мог бы вернуться в Пекин. И твоя мама всегда гадала, не сожалеет ли он, что остался с ней в Вечной Весне.

* * *

Тем вечером я сидела за столом, накрытым для ужина, а Лиен делала домашнюю работу. Её карандаш поскрипывал по бумаге, этот звук время от времени перебивался шуршанием стирательной резинки, а затем пыхтением, когда она сдувала с листка катышки.

– Тётя, а на что похожа Америка?

– В каком смысле? Ты разве не видела Америку по телевизору?

Лиен накрыла мою руку маленькой горячей ладошкой:

– Конечно, видела. Но это же не по-настоящему. Телешоу о жизни в Китае совсем не такие, как жизнь; так почему телешоу об Америке должны рассказывать, какая на самом деле жизнь там?

– Мудрая девочка. – Задумавшись, я сдвинула брови. – Расскажи мне: какой, по-твоему, Китай на самом деле?

– Китай – чудесная большая страна, где живёт моя семья, и я горжусь тем, что живу здесь. Семья заботится обо мне. Я люблю свою школу и своих друзей.

С Америкой всё то же самое, только там никто из моей семьи не живёт, кроме Дэвида.

– Америка – большая страна, полная самых разных людей, верящих в такую штуку, которая называется американской мечтой. Для большинства людей эта мечта состоит в том, чтобы стать финансово успешными, и все они называют себя средним классом, хотя некоторые богаты, а некоторые бедны.

– Моя американская мечта была бы о том, чтобы все, кого я знаю, были здоровы, – размышляла Лиен. – И я хочу есть конфеты так, чтобы не было кариеса.

– Разве это не была бы китайская мечта? Ведь ты китаянка.

– Но ты моя тётушка, а ты американка, значит, я, должно быть, тоже немножко американка.

Я кивнула:

– Здравое соображение. Но если ты собираешься быть немного американкой, то должна понимать, что обещает конституция Соединённых Штатов: жизнь, свободу и шанс на счастье. Это значит, что каждый должен быть волен выбирать, чего он хочет от жизни, а большинство людей хотят быть счастливыми.

– Это странно. Если ты живёшь хорошей жизнью и никогда никого не обижаешь – и так ясно, что ты всегда будешь счастливым.

Я улыбнулась, скучая по тем временам, когда моя собственная жизнь была такой же чёрно-белой.

– Не думаю, что кому-то удаётся никогда никого не обижать. Но ты можешь попытаться.

– Ты довольно прямо отвечаешь для взрослой. Когда я спрашивала об Америке бабушку, она вместо ответа рассказывала историю.

Её бабушку – мою мать. Голос Лиен звучал грустно.

– Ты хочешь послушать историю? – спроси-ла я.

В ответ девочка сжала мою руку.

– Хорошо. Однажды, давным-давно…

– «Давным-давно» – это в каком году?

Я сдвинула брови, а Лиен хихикнула.

– Западные истории не начинаются с точного года и названия империи, – объяснила я. – «Однажды, давным-давно…» означает просто «давно, но мы не знаем точно когда». Итак, однажды, давным-давно, жил-был на свете человек по имени Одиссей, который выиграл войну в далёкой стране и хотел вернуться домой. Когда он начал своё путешествие, у него было двенадцать кораблей, но они сбились с курса из-за штормов. Одиссей и его товарищи высадились на острове, полном лотосов, и попали в плен к циклопам.

– Кто такие циклопы?

– Одноглазые чудовища.

– Не очень-то вежливо указывать на физические недостатки.

– Циклопы одноглазые от рождения. Они большие и злые, и едят людей.

– А, ну ладно, тогда указывай.

– Одиссей и его люди ослепили циклопов деревянными кольями и сбежали. Но Посейдон, бог моря, был отцом циклопов. Он разозлился и наложил на Одиссея проклятие, обрекающее того странствовать десять лет.

Я слышала шипение масла, затем ощутила запахи чеснока и имбиря, которые поджаривались на кухне.

– Если бы они могли доплыть до дома напрямую, сколько бы это заняло времени?

– С попутным ветром – несколько недель.

– Тогда десять лет – это очень долго. Больше лет, чем мне.

Я кивнула:

– Так и есть. Хозяин ветров дал Одиссею сумку, которая должна была помочь в путешествии. Команда подумала, что внутри золото, и раскрыла её, из-за чего начался шторм, который отнёс корабли ещё дальше от дома.

– О нет!

– Дальше хуже. Их прибило к людоедам, которые разрушили одиннадцать кораблей, швыряясь в них камнями. Остался только один корабль с командой, и на нём Одиссей доплыл до западного края мира. Там он принёс жертвы мёртвым, чтобы гарантировать себе безопасный путь домой, и повстречал нескольких призраков.

– Американские призраки такие же, как китайские?

– Нет, другие. И речь о греческих призраках, а не об американских.

– Я думала, ты рассказываешь мне американскую историю.

– Я и рассказываю. Она американская, потому что западная. Дай мне закончить. Первый призрак был духом моряка, который хотел увидеть собственные похороны. Второй – пророком, который дал Одиссею совет, как вернуться домой. Третий… – Я умолкла, припомнив, кем же был третий. Не стоило выбирать эту историю. – Третий был духом матери Одиссея, которая умерла от разбитого сердца, дожидаясь его возвращения.

– Должно быть, она его очень любила.

Мать Одиссея намечтала его задолго до того, как родить. Её любовь была моментальным снимком времени, превратившимся в картинку, которую она могла удерживать в памяти. Чем дольше тянулась разлука, тем сильнее мать страшилась, что им с сыном уже не быть вместе.

– Он трижды пытался обнять её, но всякий раз его руки проходили сквозь призрачное тело. Она сказала: «Такова природа призраков. Вы не можете удержать нас».

Я подумала о своей матери, и руки у меня задрожали от желания обнять её ещё хотя бы раз. Я спрятала их под стол.

– Одиссей проплыл вокруг островов сирен, чьё пение обычно топило корабли. Он и его люди благополучно миновали шестиголового монстра и гигантский водоворот. Но затем произошло кораблекрушение, и утонули все, кроме Одиссея. Он выжил, потому что ухватился за выдернутое из земли фиговое дерево, плававшее в океане, и его прибило к острову, которым правила женщина по имени Калипсо.

– Что такое фиговое дерево?

– Это дерево, на котором растут фиги. Ну ты знаешь: Адам, и Ева, и фиговый листок. Фрукт.

– Никогда о нём не слышала, но раз ты так говоришь, то ладно.

Мне казалось очень странным, что Лиен ни разу не слышала о фигах, но ведь это тропический фрукт, которого на рынке в Вечной Весне не увидишь.

– Одиссей оставался на острове Калипсо семь лет, но не забывал о своей цели. Наконец он встретил финикийцев, которые были экспертами в мореплавании, и они доставили его обратно домой.

– Его семья его узнала? Он, должно быть, изменился.

– Родные узнали Одиссея, потому что у него с детства был шрам на руке. – Я подумала о шраме, который оставил моей матери удар молнии. Я узнала бы маму везде, и в Краю живых, и в Краю мёртвых.

– Неплохая история. Расскажи мне ещё.

Я вспомнила зиму, когда я, болея гриппом, произнесла в точности эти же слова. От жара я не могла заснуть, а мама не спала, чтобы составить мне компанию. В мерцающем свете свечи её лицо обретало призрачные очертания, тень вытягивалась то в одну сторону, то в другую. Я просила её рассказывать историю за историей. И она подчинялась, говоря шёпотом, чтобы не перебудить остальных домашних, спящих рядом на кровати канг. Наконец она сказала:

– Больше этой ночью ты из меня ничего не вытянешь. Я устала, и теперь это твои истории.

Я сказала племяннице:

– Больше этим вечером ты из меня ничего не вытянешь.

Она хихикнула:

– Ты говоришь как бабушка!

Сестра подошла к нам с едой. Запах рыбного рагу потянул меня обратно, в тот китайский Новый год, когда Эюн была влюблена, а я уснула перед воком и подожгла себя. А потом пришёл и голос моей матери – шёпот в ветре памяти.

Шестнадцать

Мама рассказывала мне истории, когда я была в её чреве. Она сплетала нити слов до тех пор, пока они не превращались в гобелен осознания. До тех пор, пока я не начала слышать её.

– Хехе Манни создала мир ударяя в барабан, – говорила она мне. – Она взяла кусок неба и сделала из него тамбурин. Она взяла высящуюся гору и сделала из неё барабанную палочку. Когда небесный тамбурин принял удар горной палочки, раздался громкий взрыв, сотворивший мужчин, и женщин, и всех существ.

В другой раз она рассказывала:

– Добрая небесная мать Абка Хехе билась со злым Йелули, а затем создала всех людей.

А в другой:

– Свет солнца, мать Улундун, дала рождение всем живым созданиям. Она сотворила небеса, землю, горы, реки и нас.

Тёплый материнский голос ласкал меня:

– У каждого маньчжурца есть три души, так что ничего страшного, если каждая из них верит в свою историю сотворения.

Сейчас мамино лицо появилось посреди моей слепоты:

– Айми, ты должна увидеть.

* * *

Я сказала Айнаре:

– Я слышала голос мамы.

– Я всё время слышу её голос. Что она тебе сказала?

– Сказала: «Айми, ты должна увидеть».

– Слишком очевидно.

Я нахмурилась:

– А что она говорит тебе?

– Напоминает, чтобы я оплачивала счета, велит сводить Лиен к дантисту, диктует рецепты блюд для вока.

Меня мама одарила одним лишь предложением. И всё равно я была благодарна уже и за это – за слово, вздох, знак. Я набрала в грудь воздуха:

– Мама когда-нибудь говорила тебе, что она тебя любит?

Голос Айнары окружал меня, пока она суетилась в кухне, гремя кастрюлями и со стуком расставляя тарелки на полках.

– Айми, как ты можешь быть такой умницей и такой дурой одновременно? С чего бы ей говорить, что она меня любит?

– С того, что она наша мать.

– Ну да. Тебе нужно, чтобы кто-то сказал тебе, что небо голубое, а солнце яркое?

Я усмехнулась без особого веселья:

– Ну вообще-то да: сама-то я теперь не могу увидеть.

До меня долетела струйка шампуня Айнары с ароматом пионов.

– Ты не всегда не могла. Твоя нынешняя слепота не стирает все те годы, когда ты отказывалась видеть.

Я кивнула. Мне не хотелось упустить шанс сказать сестре то, что я хотела бы сказать маме:

– Я люблю тебя.

Она подождала, не добавлю ли я что-нибудь, а затем ответила:

– Я знаю.

– Ты винишь меня за то, что я не приехала домой на твою свадьбу? – спросила я.

– Я на твою тоже не приехала.

Это было не одно и то же. Айнаре пришлось бы подавать документы на паспорт, а потом предоставлять финансовые гарантии, чтобы получить туристическую визу США.

Я почувствовала, как она встала в нескольких сантиметрах от меня: её дыхание согревало мне щёки.

– Когда ты сказала, что собираешься в старшую школу в Харбине, я поняла, что ты уехала навсегда. Мама сказала, что ты вернёшься, но, думаю, она тоже в это не верила.

– Я собиралась вернуться.

– Как можно сравнивать Вечную Весну с Харбином, где есть живопись, и архитектура, и музеи? Мы все знали, что потом ты поступишь в университет. Я думала, ты поедешь в Пекин. Но даже нашей столицы было недостаточно: тебе понадобилось отправиться в столицу другой страны.

– Нью-Йорк – не столица Америки.

– Какая разница? Смысл в том, что уже в свои четырнадцать я знала, что ты не приедешь назад. – Айнара глубоко вдохнула и с шумом выпустила воздух. – Почему ты не приехала домой, чтобы устроить свадьбу здесь?

– Ты знаешь почему: я поссорилась с мамой. Она не приняла Дэвида, не приняла мою карьеру. Она не приняла меня.

– Вот ведь беда.

Я кивнула.

Айнара застонала – слишком громко:

– Это был сарказм. Мама и про меня думала, что мне нужно выучиться на западного врача вдобавок к традиционной китайской медицине. Она считала, что я тоже поеду в школу, как ты, и никогда не вернусь.

Я сдвинула брови:

– Но ты хорошая дочь.

– Я не хорошая дочь. Я просто та дочь, которая осталась, – потому, что хотела, а не потому, что этого хотела мама. Принятие – не то же самое, что любовь. У меня есть планы на жизнь Лиен, но она вырастет и будет жить своим умом.

Я слепо потянулась к сестре. На полпути её руки поймали мои.

– Я скучала по тебе, – произнесла я. – И по тому, какими сёстрами мы были в детстве, и по тому, какими могли бы стать, повзрослев.

– Неужели за все эти годы ты ни разу не была в отпуске?

И снова я подумала о том, как различаются наши жизни.

– Мы ездим повидаться с семьёй Дэвида на День благодарения и на Рождество. Только на выходные. В Америке нет недели каникул на китайский Новый год или День нации. Раз в год у меня есть неделя отдыха, и иногда приходится использовать эти дни, когда я болею. Дэвид с его другом основали компанию, так что он частенько работает днем и ночью. Нам никогда не хватает времени.

Айнара не хотела быть жестокой, но её слова больно укололи меня.

– Человеку никогда не хватает времени, хотя только время у него в жизни и есть. – Согнув мизинец, она зацепилась им за мой, как часто делала в детстве. – Поклянись на мизинчиках, что будешь теперь приезжать.

Я потянула её руку к себе, скрепляя уговор:

– Я буду приезжать, и звонить, и писать. Только не по-маньчжурски.

– Твой маньчжурский настолько плох?

– Мне пришлось нести письмо к переводчику, – призналась я. – Почему ты написала мне на маньчжурском? Я никогда его хорошо не знала.

Айнара отняла мизинец. Наступила тишина. Такая долгая, что я подумала было, что сестра вышла из комнаты.

– Потому что наша мама была маньчжуркой.

И когда название нашего народа сорвалось с её губ, я почувствовала, что наше сестринство вновь растворилось в воздухе.

* * *

Слишком скоро – и слишком поздно – настал день Лунного фестиваля. Предыдущим вечером шёл дождь – капли маршировали по металлической крыше, стучали у меня в мозгу. Безостановочно.

Мой папа, Эюн, Дэвид и я сидели до самой ночи, чиня отцовский фонарь. Папа восстанавливал шестерни, Эюн резала стекла и делала на них фаску, Дэвид зачищал провода и паял электрические компоненты, а я на ощупь, слушаясь интуиции, лепила достопримечательности из влажной податливой глины. Воздух в гостиной был наполнен дразнящей остротой резаного стекла, металлическим огнём электричества и вкусным теплом земли.

Я надеялась, что дождь прекратится к началу соревнования – вода и электрический ток плохо сочетаются. На миг я подумала о запястье моей матери, помеченном в её детстве молнией.

Утром дождь тоже шёл. Бабушка и Дэвид сыграли множество партий в шахматы, используя Эюн в качестве переводчика. Я годами волновалась, что моя семья его не примет, но тётя общалась с ним с той же лёгкостью, что и со мной.

Папа и Лиен разукрашивали календарь на будущий месяц. Я фотографировала их, нацеливая камеру по голосам.

По гостиной пронёсся порыв ветра, и дождь стал громче: в дом вошла Айнара.

– Водостоки затопило. На улице озеро воды.

Я улыбнулась, представив себе это:

– Улица стала ртутной. Жидкой и блестящей.

Скрипнули дверные петли, запахло резиной и кожей. Айнара сказала:

– Для фестиваля нам понадобятся резиновые сапоги. А у меня только одни. Айми, можешь взять их, а я буду в пластиковых сандалиях.

Останавливая её, я подняла руку:

– Сандалии надену я. Хочу ощутить погоду.

* * *

Мы пошли на праздник, когда дождь превратился в туман. Бабушка, отец, тётя Эюн, Айнара с Йеном и Лиен, Дэвид и я. Для сентябрьского дня было тепло. В мамин любимый праздник я вдыхала воспоминания о ней вместе с воздухом, разбавленным водой.

Эюн сказала по-английски:

– Вот это интересно. Река историй разлилась. Улица, которая ведёт к мосту, теперь под водой. А Народная площадь, на которой проходит состязание, – на другом берегу реки.

Я вытянула ногу в сандалии. Вода закружилась вокруг пальцев, накатила на ступню и разбилась о лодыжку. Эюн схватила меня за руку:

– Дальше становится глубже. Кое-кто зашёл в воду по пояс и теперь возвращается.

Мама умерла, но для того, чтобы восстановить отношения с папой, я должна перебраться на другую сторону этой реки. Я должна помочь ему на конкурсе фонарей.

– Если надо будет, я поплыву.

– Погоди минутку.

Я услышала плеск – Эюн отошла прочь. Дэвид взял меня за руку. Поскольку мы оказались с ним вдвоём, я заговорила свободно:

– Когда родные развеяли прах моей матери, он полетел по ветру и попал в реку, в почву, осел на склоне горы. Она – часть дождя и той воды, что нас сейчас окружает.

– Я читал, что со временем любое кремированное тело распадается на атомы, которые продолжают делать своё дело в окружающей среде, – ответил он. – В каждом из нас содержится примерно сто микронов Элвиса.

Я вздрогнула.

Дэвид провёл ладонью по моей руке вверх-вниз:

– Тебе холодно? Кажется, назревает шторм покрупнее.

Абсурдность ситуации вызвала у меня улыбку:

– Мне нехолодно. Но как ты можешь говорить ещё про какой-то шторм? Дождь и так льёт день и ночь.

Муж усмехнулся:

– Коварное колено, помнишь?

Застарелая футбольная травма Дэвида напоминала о себе после долгих перелётов: его колени вечно упирались в спинку переднего кресла.

– Я люблю тебя, – сказала я, поднимаясь на цыпочки. Хотела попасть в губы, но в итоге поцеловала лишь кончик его подбородка.

Голос Эюн произнёс:

– Мне нужна ваша помощь.

Я повернулась к ней, но она отстранила меня ладонью.

– Не твоя. Мне нужен Дэвид, чтобы фонарь не намок. – Она перешла на китайский: – Лиен будет твоими глазами.

У меня над головой пыхнул раскрывающийся зонтик, и Дэвид сжал мои пальцы на ручке:

– Просто на всякий случай.

Писк тамагочи возвещал о появлении Лиен, словно музыкальная заставка телешоу.

– Я собираюсь говорить тебе обо всём, что происходит, как будто рассказываю историю, – сообщила она. – Сейчас я тычу пальцем в луну, которая поднимается из-за облаков. Бабушка говорила, что луна – это точка, а точка – это история.

– Мне она говорила, что каждая точка на крылышках божьей коровки – история. Или смех. Или кушанье. Или ласка.

«Пик-пик», – вставил тамагочи.

– Меня интересуют только истории. Потому что в них и так есть и смех, и кушанья.

– Да, – согласилась я. – История – это жизнь.

Дождь молотил по нашему зонтику, точно взрывая крошечные гранаты.

Айнара с Йеном и бабушка присоединились к нам, стоящим в воде.

«Пик-пик».

– Если история – это жизнь, а я рассказываю тебе историю, означает ли это, что я дарю тебе жизнь?

Я улыбнулась и сжала её руку:

– Да.

* * *

Пронзительный свист.

Лиен ухватилась за мою руку и потащила меня на звук:

– Тётя Эюн и дядя Дэвид вернулись с дедушкой Фэном на лодке.

Звук мотора эхом разносился по образовавшейся под зонтиком пещерке. Даже с помощью Лиен мне было трудно расшифровать смысл происходящего по голосам и их эхо, по запахам и ощущениям. Но это казалось магией.

– Сегодня Река историй – это озеро, и я собираюсь переправить вас по нему! – воскликнул Фэн. – Но имейте терпение. Я плыву медленно, потому что у меня нет ощущения глубины.

Мы принялись забираться в лодку, и я нахмурилась. Йен, который уселся первым, взял меня за руку, а Айнара поддерживала сбоку. Земля под ногами утратила твёрдость и начала слегка покачиваться.

– Почему у дедушки Фэна нет ощущения глубины?

Айнара ответила:

– Он слеп на один глаз из-за катаракты.

Фэн сказал:

– Я всех вас знаю. А вас, двух иностранцев, не знаю. Вы не из здешних мест.

Я покачала головой:

– Вы знаете меня. Я Айми.

Фэн хмыкнул:

– Хорошо. Но белый мужчина не отсюда. Уж в этом я уверен. Или он отсюда, а ты нет.

– Ни хао, во ши Дэвид. – Муж выучил достаточно китайских слов, чтобы произнести целое предложение: «Привет, я Дэвид». – Скажите ему спасибо за то, что перевозит нас через реку.

Я перевела, и Фэн рассмеялся, продолжая вести лодку:

– Нет нужды в благодарностях. Я делаю это лишь потому, что никто другой украсть лодку не может. Особенно вы, иностранцы.

– Я из Вечной Весны! Вы меня знаете! – завопила я, пока Эюн переводила Дэвиду.

Дождь барабанил по множеству зонтиков, и сквозь него я услышала звук застёжки-молнии. Щелчок ручки. Царапанье по бумаге. Дэвид вложил ручку мне в правую руку, а блокнот с отрывными листочками – в левую. Как смогла, я написала своё имя по-китайски и по-английски. А потом ещё по-маньчжурски.

Я оторвала листок и подняла его в воздух. Прохладный ветер поцеловал кончики моих пальцев, и листок был принят.

Бабушка сказала:

– Слишком сильный дождь. Всё очень скользкое.

«Пик-пик».

– Не волнуйся, тётушка Айми, ты можешь положиться на меня. Четыре ноги лучше двух.

Йен заметил:

– Пословица гласит: «Две головы лучше одной».

– Но четыре ноги правда лучше. Если я скажу так много раз, это станет пословицей.

Смех с разных сторон.

Тёплый дождь стекал с моего зонтика и лился мне на плечо, точно поток счастливых слёз.

– Что ты видишь? – спросила я, не адресовываясь ни к кому конкретно.

Айнара ответила:

– Я вижу, что над нашими головами переворачивают ведро.

Йен ответил:

– Я вижу, что серо и сыро.

Эюн ответила:

– Я вижу дверную занавеску из хрустальных бусин.

Моя бабушка ответила:

– Я вижу, что если мочить волосы под дождём, то и заболеть недолго.

– Хотела бы я видеть всё то же, что и вы.

Йен сказал:

– Помнишь притчу о трёх слепцах и слоне? Один ощупал хобот и подумал, что слон длинный и мускулистый, как змея. Другой ощупал ногу и подумал, что слон мощный, как колонна здания. А третий потрогал хвост и подумал, что слон тоненький, как верёвка.

«Пик-пик».

– Они все ошибались!

– Или все были правы, – возразил Йен. – Потому что слон и правда похож и на змею, и на колонну, и на верёвку. На всё это и на многое другое.

– Мама однажды загадала нам загадку про то, как взвесить слона, – возвысила я голос над шумом двигателя.

Йен засмеялся:

– Помню. Император подарил сыну слона на день рождения. Принц пожелал узнать, сколько слон весит, но он был слишком большой для любых весов. Как же они взвесили слона?

Ребус был сложный, и я так и не нашла решения.

А Айнара нашла и проговорила его сейчас:

– Сажаешь слона в лодку, потом отмечаешь на корпусе, насколько лодка осела. Затем высаживаешь слона и наполняешь лодку камнями до тех пор, пока она не осядет ровно на столько же. Потом взвешиваешь камни и выясняешь, сколько весит слон.

Возможно, моя семья в этой лодке весила именно как слон.

Вдали прогремел гром, добавив партию баса к тенору дождя и баритону двигателя. Полило сильнее.

Я спросила:

– Помните, в детстве мы считали секунды, чтобы вычислить, как близко проходит гроза?

Айнара ответила:

– Да. Чем ближе она, тем короче промежутки между молнией и громом.

– А насколько близко она сейчас?

Айнара с Йеном принялись считать:

– Один, два, три, четыре, пять.

Раскат грома.

– Один, два, три.

Я высунула руку из-под зонта ладонью вверх. Дождь сочился сквозь пальцы, будто лаская.

Треск! Я почувствовала в воздухе свежий запах озона. Волосы приподнялись в попытке воспарить со мной вместе в другой мир. Кончики пальцев опалил поцелуй молнии. Грохот раздался прямо над нашими головами. Лиен вскрикнула, потом засмеялась. «Пик-пик».

Айнара и Йен хором произнесли:

– Один.

Семнадцать

Одним осенним днём наша мама повела Йена, Айнару и меня в лес на горе Ледяного дракона, чтобы поохотиться на женьшень. Очень ценное растение, корень которого, как говорят, лечит все болезни – от старости до сердечного приступа. Большинство собирателей продают женьшень на рынке, но моя бабушка отдавала наш своим пожилым пациентам, сперва высушив и измельчив, чтобы люди не знали, что получают его, и не чувствовали себя в долгу из-за такого дорогостоящего лечения.

Ещё до рассвета мы вышли из дома. Айнару сбивало с толку название растения: «рен» означает «человек».

– Его называют «рен шен», потому что жизнь женьшеня похожа на человеческую, потому что он даёт жизнь людям или потому что люди пошли от него?

Мама улыбнулась и потрепала сестру по голове.

– Он называется «рен шен», потому что корни похожи на человечков. У них есть руки, ноги и лицо. – Она подняла растение в левой руке и медленно покрутила. – Все ромашки одинаковые, но все корни женьшеня отличаются один от другого. Этот вот любит танцевать. Видишь – у него длинные конечности и улыбчивое личико. У других толстенькие пальцы на ногах и сморщенные лица. А третьи прямые и толстенькие.

Когда никто не вызывался позировать моему отцу, он рисовал женьшень. На бумаге части тела рен шен превращались в человеческие: побеги и листья становились волосами, пятна и отверстия – улыбками и косыми взглядами.

К тому времени проснулся один только дедушка Фэн, который хлопотал, налегая всем хилым телом на железную ручку нашей уличной водокачки. Он пытался набрать воды в перевёрнутое ведро.

– Не наполняется! – пожаловался он.

Вода барабанила по дну ведра и лилась на жадно впитывавшую её землю.

Йен перевернул дедушкино ведро и побежал догонять нас, а Фэн продолжал твердить нараспев: «Не наполняется, не наполняется…»

Я спросила маму, почему это называется охотой на женьшень, а не поиском женьшеня. Мама подтянула ремень.

– Женьшень скрытный, он куда хитрее обычного растения. Он хорошо прячется в лесу, а иногда и убегает от тебя.

Когда мы одолели уже полпути по улице, я потянула Йена за рукав:

– Твой дедушка идёт за нами.

Йен повернулся, и дедушка Фэн скорчился позади курицы, как будто она могла его укрыть. Курица захлопала крыльями, но улететь ей так и не удалось. Йен пожал плечами. Мы пошли дальше.

Папа Йена встретил нас на первом перекрёстке со своей повозкой, запряжённой лошадьми. Мама села рядом с ним на переднее сиденье. Йен запрыгнул назад, потом протянул руку Айнаре и мне. После того как мы устроились, он ещё раз протянул руку, и к нам вскарабкался Фэн.

– Доброе утро, дедушка Фэн! – приветствовала его Айнара.

Фэн без выражения глянул на неё, а потом запел песенку о сверчке, который потерял шлёпанец.

* * *

Фэн первым спрыгнул с повозки, когда мы прибыли к подножию горы Ледяного дракона. Он побежал и спрятался за берёзкой, ствол которой был не толще моей руки.

Папа Йена сказал, что вернётся за нами перед самым закатом, и поехал обратно домой. Мы зашагали к лесу, и земля краснела под нашими ногами.

Я подумала о китайском слове «лес», которое состоит из трёх идентичных корней слова «му». Одно «му» означает «дерево», два «му» рядышком – группу деревьев, а три «му», два из которых пишутся внизу, а одно наверху, – это «лес».

Иногда Айнара отставала, чтобы посмотреть на цветок, или Йен останавливался, ища глазами Фэна, но мама всё время шла впереди.

– Вы, дети, ближе к иному миру, к миру тян, поэтому вы – лучшие охотники за женьшенем.

Айнара потянула маму за рукав:

– Но «тян» – это же небо. Как мы можем быть ближе к небу, если мы ниже взрослых? И даже если бы мы были к нему ближе, как это помогло бы нам находить корни в земле?

– «Тян» – это и небосклон, и небеса. Женьшень – небесное растение, пусть оно и сидит в земле. Вы, дети, не так давно родились – пришли с небес. Вы можете чувствовать женьшень лучше взрослых, которые уже долго живут на земле. Мы слишком запылились тут.

– Ничего ты не запылилась, ты же каждый день моешься.

Мама слабо улыбнулась:

– Когда человек идёт сквозь жизнь, с ним случаются разные вещи. Каждый день, от рассвета до заката, каждый раз, когда мы заводим нового друга или теряем старого, едим что-то живое, чтобы сохранить собственную жизнь, мы отходим дальше от небесного мира и больше погружаемся в земной. А охотиться лучше с чистыми сердцами, ещё не покрытыми пылью.

Редкие пучки растительности, разбросанные под ногами, переросли в оргию зелёного. Купол из сплетающихся веток образовывал над нашими головами арки. Ветер ласкал деревья, которые, в свою очередь, перешёптывались друг с другом и с нами. Подлесок кривился, каждое растение боролось за своё место под солнцем. Я провела пальцем по скрученному папоротниковому листку. Большинство папоротников вытягиваются по весне, но этот вырос осенью. Я ткнула в него пальцем:

– Смотри!

– Ой, красивый! – захлопала в ладоши Айнара.

Мама обвела жестом всё вокруг:

– Выглядывайте ручьи. Женьшень растёт по берегам речушек, особенно тех, что текут с севера или востока.

Я улыбнулась:

– Совсем как мы. Мы сами с севера и востока Китая.

– Заодно поищите ян лин као и тян нан цинь. – «Траву, продлевающую жизнь» и растение «небесная звезда Юга». – Нельзя охотиться на женьшень, ища именно его. Он слишком умный, чтобы так просто вам показаться, так что высматривайте его приятелей.

– Вижу один. – Йен нагнулся к растению с единственным стеблем, увенчанным красными ягодами.

Мама присела рядом и осмотрела находку:

– Это ненастоящий женьшень. Листья похожи, и ягоды, но он ненастоящий. Шрамов нет.

– А зачем нам женьшень со шрамами? – не поняла я. – Разве не лучше найти нетронутый?

– Настоящего женьшеня без шрамов не бывает. Каждый год корень даёт новый побег. Этот побег обрастает листьями и получает энергию от солнца весной и летом. Потом, поздней осенью, листья отдают всю свою сладость корню, чтобы растение могло пережить зиму. Когда стебель отпадает, от него остаётся шрам. Можно сказать, сколько лет женьшеню, посчитав эти шрамы.

Я заметила за деревьями поблескивание перекатывающегося хрусталя – мы пошли на свет. Это был пересыхающий ручеёк, который тёк по диагонали с северо-востока. Мы двинулись вверх по течению.

Айнара ткнула пальцем:

– Смотрите! Я вижу «траву, продлевающую жизнь» и «небесную звезду Юга».

Пучок «травы, продлевающей жизнь» венчало трио листьев, расположенных на идеально одинаковом расстоянии друг от друга. На расстоянии меньше длины руки росла «небесная звезда юга», и её листья формой напоминали сложенные чашечкой ладони, нарисованные мастером каллиграфии.

А на расстоянии поцелуя от «звезды» рос женьшень.

Мы с Айнарой запрыгали от радости, а Йен закивал и заулыбался. Мама опустилась на колени рядом с растением. Разгребая почву пальцами, она обнажила корень:

– На нём шрамы! Один, два, три… Ему пятнадцать лет, отличный возраст, чтобы его выкопать.

Мама вытащила из-за пояса полотенце для рук и очертила вокруг растения широкую неглубокую окружность.

– Этот ров – чтобы женьшень не сбежал. Он запирает растение внутри, а нам говорит, где копать, чтобы не поломать корни.

– Женьшень может бегать? – не поверила я.

Со всей серьёзностью мама ответила:

– Быстрее, чем ты можешь вообразить. Он удирает обратно на небо и не возвращается.

– А ломать корни – плохо? – спросила Айнара.

– Да. Чтобы женьшень оказал эффект, у него должны сохраниться все корни, большие и маленькие. Он заботится обо всех своих корнях, как вы – о пальцах на руках и ногах.

Я пошевелила пальцами ног. Мама пошевелила пальцами на руках:

– Каждый корень важен, потому что каждый отвечает за что-то своё.

Вытянув руку, я убедилась, что все растопыренные пальцы указывают в разных направлениях. Если прочертить ввысь линии от их кончиков, то эти линии никогда не пересекутся.

– Если сломаешь хоть один крошечный корешок, женьшень потеряет ощущение себя. Он не будет знать, где заканчивается он и начинается земля. А из растения, сбитого с толку, выходит плохое лекарство. Оно не может вернуть человеку здоровье.

Йен, Айнара и я вытащили из-за поясов садовые вилы и принялись рыхлить почву вокруг женьшеня, стараясь не повредить корни. Через пятнадцать минут мама выдернула из земли толстенький луковицеобразный корень, оплетённый дюжинами корешков толщиной с волос, ниспадавших каскадом. Мама прополоскала корень в ручье, отмывая землю. И, когда он был очищен, показала нам шрамы: пятнадцать отчётливых диагональных отметин.

Она убрала корень в заплечную сумку, и мы пошли дальше.

Я вскинула руки в воздух:

– Погодите! Если мы нашли один корень, то тут могут быть и другие.

Мама улыбнулась:

– Нет, Айми, больше женьшеня ты здесь не отыщешь. Когда один выкапывают, земля, на которой он рос, стонет. Потом она ещё много лет не сможет вскормить другое растение.

– Но дикий виноград растёт с другим диким виноградом.

– А женьшень с другими женьшенями не растёт.

Йен склонил голову, шагая следом за моей матерью. Пёстрые солнечные пятна падали ему на лицо.

– Такой одинокий…

Айнара закивала:

– Всю жизнь прожить отдельно от таких же, как ты… Я не знаю, что я делала бы, если бы вас всех не было со мной.

Я задумалась:

– Может, женьшень всё-таки проводит жизнь вместе с себе подобными. «Трава, продлевающая жизнь» и «небесная звезда Юга» растут в тех же условиях. То, что внешне они выглядят иначе, не значит, что они другие по сути.

Мама оглянулась на меня так, будто я превратилась в кого-то, кого она понимала с трудом.

– Папа говорил мне, что жизнь человека зависит от пяти вещей. – Я принялась загибать пальцы. – От судьбы, от удачи, от характера, от среды и от образования. Судьба есть судьба, её не поменяешь. Можно предсказать, удачливый ты или нет, исходя из прошлого опыта. Над характером можно работать. Среду можно поменять. Образование можно улучшить.

Айнара пожала плечами:

– Хорошо, что мне не нужно обо всём этом беспокоиться. Вы с Йеном у меня каждый день есть.

* * *

Мы нашли ещё шесть женьшеней. Когда солнце начало клониться к западному горизонту, мы направили стопы вниз по склону горы. Температура опускалась медленно, но верно, и мама всё крепче держала сумку с женьшенем. Мы не могли отыскать дорогу.

Обняв себя, Айнара поёжилась:

– Я замёрзла.

Мама взяла её за руку, и мы продолжили путь. Я то и дело прижимала ладони к ушам Айнары и согревала их, потирая мочки.

Когда мама заговорила, из её рта вырвалось облачко.

– Давайте остановимся и передохнём.

Мы вчетвером уселись на поваленное дерево. Чтобы согреться, я обхватила колени.

Тут перед нами, вскинув руки в воздух, выпрыгнул Фэн. Я так и ахнула. Я и забыла, что он тоже пошёл в лес.

– Что вы ищете? – спросил дедушка.

Мама помахала ему:

– Ищем дорогу.

– И как, нашли?

Она покачала головой:

– Я ходила в этот лес за женьшенем со своим отцом, когда была девочкой. Я должна хорошо его знать. Но горнодобывающее дело его изменило.

– Сколько времени вы уже ищете дорогу домой?

– Много.

Фэн постучал себя по виску:

– Тогда я вижу вашу проблему и ваше решение.

– Вы знаете дорогу?

Дедушка Фэн рассмеялся, брызнув слюной:

– Нет, но я знаю, что вы не нашли её, ища её. Решение очевидно: не ищите её, и вы её найдёте.

Я скрестила руки на груди:

– Дедушка Фэн, в этом же нет смысла. Как мы можем что-то найти не ища это?

Фэн зашагал в направлении, откуда мы только что пришли.

– Следуйте за мной!

Мама встала и поспешила за ним.

– Нельзя позволить ему бродить по лесу в одиночку. Скоро станет темно. Если Фэн не идёт за нами, значит, мы должны идти за ним.

– Так мы все заблудимся! – простонала я. – Нельзя что-то найти не ища это.

– Заблудимся, заблудимся, заблудимся! Не ищите дом и найдёте его. Заблудимся, заблудимся! – кричал Фэн.

– Мы уже заблудились! – Айнара побежала и схватила маму за руку.

Я пробормотала так, чтобы слышал только Йен:

– Мы замёрзнем насмерть, когда настанет ночь. Невозможно найти что-то, чего не ищешь.

Йен взял меня за руку:

– Доверься ему.

Через час, ведомые Фэном, мы вышли на дорогу к дому.

Восемнадцать

Дэвид сказал:

– Мы идём по крытому тротуару к Народной площади.

Дождь молотил по металлическому козырьку, тысяча призрачных пальцев наигрывали полузабытую мелодию.

«Пик-пик».

– Тётушка, мы идём на финальное соревнование. – Голос Лиен звучал очень серьёзно.

Другие голоса вокруг звучали всё громче. Они пели.

Некоторые по-маньчжурски, некоторые по-китайски, но смысл был один. Этой песней Лунный фестиваль открывался каждый год. Пики сопрано сливались с долинами баритонов, высокие и низкие частоты дополняли друг друга и в конце концов слились в гармоничном единстве.

Я помнила мелодию, но не текст. Пальцы до сих пор покалывало из-за встречи с молнией. Я начала подпевать по-маньчжурски, отчаянно пытаясь восстановить в памяти хоть какие-нибудь слова. Дэвид по мере способностей мычал в такт. Голоса постепенно стихали, пока не остались одни только детские. Последняя высокая нота растворилась в смешках и вздохах.

– Это было прекрасно, – произнёс Дэвид. – О чём эта песня?

– О Вечной Весне, о горе, и реке, и небесах, и земле. Я не пела её полжизни и большей части слов не помню.

Лиен сказала:

– Вот теперь соревнование может начинаться.

Раздались звуки заводящихся моторов, защёлкали выключатели, послышались шепотки и бормотание из толпы, а также вопросы от судей.

– Тётушка, я собираюсь посмотреть на выступления других участников.

– Лиен, тебе нельзя идти одной. Это небезопасно.

– Я не одна. Со мной вся моя семья.

Дэвид шепнул:

– Твоя бабушка идёт за ней по пятам. С ней всё будет в порядке.

Я кивнула. Ветерок шлёпнул меня влажными волосами по щеке, они забились в рот. Я пососала намоченную дождём прядь, ощутив ни на что не похожую сладость осеннего дождя.

– Опиши для меня папин фонарь, – попросила я Дэвида.

– Это восьмиугольник в три фута высотой и шириной в два. Каждая грань – это слой молочного стекла. В центре светильник, подсоединённый к источнику питания. Внутри фонаря независимо друг от друга вращаются три кольца, и на них установлены архитектурные модели и вырезанные из бумаги фигурки человечков.

Я хотела увидеть творение отца.

– Мама рассказывала мне историю о шаманке Нишань, – произнесла я. – Когда она впервые пересекла Реку мёртвых, то в качестве оплаты дала перевозчику, слепому на один глаз, листок бумаги с написанным на нём словом. Когда она возвращалась, листков бумаги у неё уже не было, так что она вернула его слепому глазу зрение.

– Сильная шаманка. Не залучить ли нам её, чтобы вернула зрение и тебе? У меня уйма листков бумаги, которыми можно ей заплатить.

– Тут деньги не помогут.

– Я имел в виду клейкие листочки для записей.

Я рассмеялась. Я скользила по грани мысли, которая щекотала мой разум, но в своей слепоте не могла ухватить её, не проговорив вслух:

– Когда мы были маленькими, во время солнечного затмения папа говорил, что, чтобы видеть, я должна не видеть. Не видеть солнце, глядя на него прямо. Вместо этого нужно смотреть на его отражение.

Я вспомнила, как наша мама дала тюбик с мазью для ног маме Йена. Она так плохо видела, что ей пришлось зазубрить таблицу для проверки зрения наизусть, и всё же была одной из самых проницательных женщин, что я знала.

Водяные пары окружали меня, точно материнские объятия в конце долгого дня. Я вдыхала их, и они становились частью меня. Мамин голос произнёс:

– Айми, ты должна видеть.

Моя мать была права.

Я сложила ладони вместе и сосредоточилась на фонаре, который скоро зажгут передо мной. Не потому ли я ослепла, что не хотела видеть печаль и осуждение на лицах своих родных?

В громе я слышала мамин голос. Сперва он шептал, затем говорил, потом – кричал.

Я подняла к лицу одноразовую камеру, словно была зрячей, покрутила колесико настройки – хотя знала, что сбиваю её после каждого снимка. Текстура шестерни скребла по пальцу, когда я направляла объектив по звуку папиного голоса.

– Ты не можешь видеть свет, – говорил папа Лиен. – Ты видишь то, что он делает, но не то, чем он является.

Я на миг закрыла глаза, затем открыла. Сделала снимок.

Я сказала Дэвиду:

– В детстве безлунными ночами я выходила на улицу, чтобы поздороваться со звёздами. Я закрывала глаза, чтобы они привыкли к тусклому звёздному сиянию после свечей в доме.

– Свет звёзд не тусклый. Это из-за расстояния между тобой и ними так кажется.

Когда затвор камеры закрылся, я пребывала в мире тьмы. И всё же видела. Я понимала – я знала, что делают сестра и бабушка. Я знала, как выглядит папин фонарь не потому, что видела его глазами, а потому, что чувствовала это сердцем.

Я услышала, как отец щёлкает выключателем.

Шестерни завращались. Три кольца внутри фонаря начали крутиться, каждое со своей скоростью. Внешнее кольцо, на котором стояли здания Вечной Весны – те, что были сейчас, и те, что могли когда-нибудь появиться. Среднее кольцо со зданиями Вечной Весны, какими они были в моём детстве. Внутреннее кольцо с персонажами историй и легенд, столетиями населявшими Вечную Весну. Я знала всё это, оттого могла увидеть.

Пока кольца крутились, шаманка Нишань и Сергудай пересекли Реку историй и вышли на Народную площадь. Лаоюй, лунный старик, проследовал мимо горы Ледяного дракона и появился рядом с небоскрёбом-яйцом моего папы. Мама с мгновение постояла рядом с нашим старым домом, а затем двинулась к Народной площади, туда, где мы стояли.

– Какое прекрасное инженерное решение, – произнёс Дэвид. – Хотел бы я, чтобы ты это увидела.

Я с силой стиснула его руку:

– Он очень красивый.

Муж повернулся ко мне, сдвинув брови:

– Ты видишь?

Я покачала головой и захлопала в ладоши, улыбаясь во всю ширь, вот-вот готовая засмеяться:

– Я просто знаю.

Я стояла так же, как когда-то мама: носок правой ноги смотрит наружу, одно бедро выше другого.

Фонарь крутился и отбрасывал пятна тени и света на мир вокруг. Свет говорил со мной маминым голосом:

– Мы – всё, что мы есть в текущем моменте; но также и то, чем мы были в прошлом. Ты связана.

Шаманка Нишань и моя мама скользили мимо нас, среди нас. Свет фонаря был солнцем, а все мы – луной, отражающей его лучи, как отразило бы фото, как отразила бы история.

Я могла видеть сердцем.

Двигаясь инстинктивно, я попятилась от группы людей, чтобы Дэвид тоже попал в кадр. А потом сделала семейную фотографию.

Время милостиво застыло.

Судья, чьего голоса я прежде не слышала, с шумом пролистал страницы своего блокнота:

– Как ты назвал свою работу?

Я посмотрела туда, где, как я знала, стоят Айнара и Йен. В моём сознании они были детьми.

Тень моей мамы мерцала между отцом и бабушкой, большая как жизнь. Я бросила взгляд на Дэвида, и он был собой – шестилетним, помогающим голубю вновь взлететь.

Когда папа заговорил, я по голосу знала, что вид у него такой же гордый, как и на том Лунном фестивале в моём детстве. Он сказал:

– «Свет Вечной Весны».

Мой отец победил на конкурсе Лунного фестиваля.

Девятнадцать

Несмотря на то что я разбила фонарь, потом я помогла починить его, благодаря чему папа одержал победу. Я улыбалась до тех пор, пока не почувствовала, будто улыбка навсегда пристала к лицу.

Когда на следующий день я проснулась, зрение восстановилось. Я поняла это, но ожидаемое чувство облегчения не пришло, – теперь я знала, что могу видеть и без зрения. Протерев сонные глаза, я рассмотрела свои руки, которых коснулась молния. Четыре красные линии, точно ветви, отпечатались на запястье. Разряд молнии отпечатал фото на моей коже.

Было странно, что след не болит, – он ощущался как что-то тёплое, словно чья-то рука, держащая мою.

* * *

Папа попросил меня помочь разобрать фонарь. Я встала на колени в гостиной рядом с ним и сказала:

– Он слишком красив, чтобы его разрушать.

Папа ответил:

– Своей цели он послужил. Искусство – это момент во времени. Со временем даже Великая Китайская стена разрушается.

Кивнув, я вынула стекло из рамы, а потом сунула руку внутрь и вытащила вылепленную папой Реку историй.

– Помнишь мамину историю о шаманке Нишань?

Я подумала о множестве версий, которые слышала.

– Помню, хотя мама рассказывала её всякий раз по-разному. Однажды я спросила, какая история правдива, и она ответила, что все.

Отец вынул из фонаря гору Ледяного дракона.

– Однажды она назвала Повелителя смерти моим именем, чтобы проверить, слушаю ли я.

Я рассмеялась:

– У себя в голове она переписывала историю много раз. Я скучаю по ней.

Папа поднял на ладони полупрозрачную бумажную фигурку мамы:

– Я тоже по ней скучаю.

Я погладила пальцем копию Народной площади, миниатюрное эхо того места, где проводился конкурс.

– Я помню, как помогала тебе с фонарём, когда была маленькая. Ну то есть помощи от меня было немного. Я всего лишь наловила светлячков и хранила твои планы в секрете.

Отец перестал сматывать красную проволоку и посмотрел мне в глаза:

– Это именно то, что было мне нужно.

Мы работали в тишине до тех пор, пока фонарь не распался на стекло, электрические компоненты и скульптуры.

Отец вложил вырезанных из бумаги шаманку Нишань, Лаоюя и мою маму в свой скетчбук. На левой половине разворота он нарисовал профиль женщины с волосами-женьшенем, которая смотрела куда-то далеко, в пространство.

Это была я.

Папа закрыл блокнот. Убрал его в коробку, и мы упаковали детали фонаря. Отец глубоко вздохнул, прежде чем взять коробку и унести в свою комнату.

Я остановилась на пороге, не решаясь войти.

– Прости, что меня не было рядом.

Он слабо отмахнулся.

– Я хочу, чтобы ты понял, почему я уехала. – Я взяла сумочку, достала фотографии, которые всегда держала при себе, и выложила их на папин верстак. – Думаю, ты можешь понять это лучше, чем кто-либо.

На первом фото была я – девочка на нарисованном фоне, который создавал впечатление, будто я катаюсь на велосипеде по озеру.

– На мой восьмой день рождения мама отвела меня в фотостудию.

Отец встал рядом и обвёл контур озера пальцем:

– Помню. Ты была очень взволнована.

Я указала на следующее фото:

– Когда я была в студии, я упала в эту фотографию Нью-Йорка.

В детстве я касалась этого снимка и падала в него так много раз, что уголки бумаги скруглились. Я объяснила папе, какое чувство возникало у меня, когда я падала в фотографию, и что это для меня значило – найти для себя не только Нью-Йорк, но и целый мир.

Отец вскинул голову:

– Почему ты не сказала мне?!

– Я не знала как. Я рассказала дедушке Фэну, и он заявил, что я не сумасшедшая, а шаманка. Но это звучало безумно, так что я держала всё в секрете.

Папа указал на следующее фото:

– Кто этот ребёнок с голубем?

– Это Дэвид.

– И в это фото ты тоже падала?

– Я потеряла эту способность много лет назад. Я каждый день снимала, пытаясь создать такой снимок, в который смогу упасть.

Он покивал, как будто для него это звучало осмысленно. И ткнул в последнее фото. Профиль женщины, которую я тайком сфотографировала на улицах Нью-Йорка в прошлом году.

– А это кто?

– Она была похожа на маму. Я подумала…

Долгое мгновение отец молчал. В уголках его глаз залегли морщинки. Он коснулся портрета, сделанного в день, когда мне исполнилось восемь лет.

– Я должна была попытаться снова поговорить с мамой о том, что значит для меня моё искусство, почему я люблю Дэвида, почему Америка – мой дом.

Папа взял фото незнакомки, напоминающей маму. Вздохнул:

– Это не очень на неё похоже… Твоя мать никогда не улыбалась так на фотографиях.

В меня снова ударила молния.

– На каких фотографиях?

– На всех. – Он открыл шкаф и вытащил оттуда толстый фотоальбом. – Йен много лет назад купил камеру.

Я и не представляла…

Правда в том, что я не представляла себе подобного. Все те годы, что я где-то далеко жила своей жизнью, моя мать тоже жила своей.

Во времена моего детства мы были так бедны, что я никогда не видела ни одной фотографии матери. И предполагала, что её фото вообще не существует.

Дрожащими пальцами я открыла альбом и увидела маму на каждой странице.

У меня перехватило дыхание. Я почтительно трогала карточки, едва касаясь их пальцами. Твёрдые прямые углы бумаги оставляли отметины на коже.

Здесь была мама в день своего рождения, которая задувала свечи на торте, увенчанном покрытыми глазурью фруктами. Мама с новорождённой Лиен, чьё личико обрамляли кудряшки. Мама с потрескавшимися щеками на выходных в Харбине, с Айнарой, Лиен и тётей Эюн, во время Ледяного фестиваля. В новом наряде на китайский Новый год. Тут была вся жизнь, которую мама прожила без меня.

Глядя на эти фото, каждое из которых рассказывало свою историю, не известную мне прежде, я заплакала. После того как я уехала в Америку, в маминой жизни было много хороших лет. Она не умерла от разбитого сердца.

Среди фотографий, сделанных по особому случаю, был один снимок, который привлёк моё внимание. Папа наклонился, чтобы тоже посмотреть:

– Это была тридцатая годовщина нашей свадьбы. Айнара купила торт, и Лиен стащила одну клубничину ещё до того, как мы его разрезали.

На фото мама сидела рядом с отцом на диване в гостиной их нового дома. Они держались за руки. Лиен смеялась, её гигантское лицо, снятое не в фокусе, занимало половину переднего плана. Камера уловила момент, когда мама подняла руку, чтобы помахать фотографу.

– Она выглядит такой счастливой…

– Это был хороший день.

Я вытянула руку с фотографией. Ощутила в пальцах жар контакта, дрожь эмоций потекла электрическим разрядом вверх по руке, в плечо, в грудную клетку, воспламеняя каждую частицу тела.

Я улыбнулась.

Падают капли дождя. Падают снежинки.

Падаю я.

Я врываюсь в гостиную. Мама и папа сидят рядом на диване. Айнара режиссирует, а Йен держит камеру. Лиен делает маме причёску с помощью гребешка для кукол, потом перекидывает волосы ей через плечо, потом зачёсывает вперёд и подкручивает, а затем заплетает в косу. Мама безропотно терпит внучкину заботу.

Она смотрит на отца, потом оглядывает комнату, глядит на ровные стены и монолитный потолок, на Йена и Айнару, которые обсуждают постановку кадра, на бабушку, держащую газету, на Лиен, которая всё возится с её волосами.

Даже зная, что я могу лишь ненадолго навестить мир фото, я шагаю к матери. Она поворачивается к отцу и шепчет:

– Тебе верится, что уже тридцать лет прошло?

Он кивает:

– Даже больше, если считать и время до свадьбы.

Мать машет рукой в воздухе.

– Я не считаю его, потому что тогда ты ещё не принял решение остаться. – Её взгляд утыкается в колени. – Хотя это не назвать решением, поскольку выбора у тебя не было.

Папа берёт её за руку:

– Выбор всегда есть.

Лиен расстроенно трясёт расчёской:

– Никак не могу сделать, как надо. А мне нужно, чтобы было идеально.

Мама тянется к ней, чтобы успокоить, и говорит:

– Ты не должна делать это идеально.

– Но, если я не сделаю, ты огорчишься и не простишь меня.

Мама притягивает Лиен к себе на колени:

– Во времена империи Сун…

– Мы проходили империю Сун в школе на этой неделе. Она правила с девятьсот шестидесятого по тысяча двести семьдесят девятый год.

– Да. Во времена империи Сун жил-был вельможа по имени Хан Ки. Когда он был в военном походе, он попросил ночного стража принести свечу, чтобы он мог написать письмо домой. Страж был неосторожен и поджёг рубашку Хан Ки.

– О нет! – Лиен хлопает мою маму по груди, будто желая сбить пламя.

– На следующий день Хан Ки заметил, что у него новый страж. Он отправился поговорить с распорядителем.

– Он спросил, лучше ли этот новый человек?

– Нет, он попросил вернуть старого. Хан Ки сказал: «Он научился на собственном опыте и уже не повторит этой ошибки».

Лиен надувает губы и наматывает прядку волос на палец:

– Но он мог наделать других ошибок. Разве не лучше начать всё сначала с кем-то новым?

Когда мать отвечает, я стою за спиной Лиен, ощущая, что слова предназначены мне.

– Ночной страж сделает другие ошибки, но он будет учиться и расти как личность. Если бы Хан Ки не простил его, у стража не было бы такой возможности. – Ссаживая Лиен с коленей, мама встаёт, и её взгляд встречается с моим. – Так что, видишь, когда люди ошибаются, их нужно прощать. И себя нужно прощать.

Я говорю:

– Мне жаль, что меня не было с тобой. Мне тебя не хватает. Я люблю тебя.

Мама садится обратно и произносит:

– Теперь я готова фотографироваться.

Айнара и Йен улыбаются, и комнату освещает вспышка. Время замирает. Яркий свет развеивает все тени – перед моими родителями, позади, между ними.

Я вываливаюсь из фотографии.

Я по-прежнему стою рядом с отцом. Он смотрит на меня с улыбкой:

– Ты видела её?

Я киваю.

Мой папа говорит:

– Она была самым любимым моим человеком на свете.

* * *

Я помню, как мама научила меня описывать форму мироздания.

Всякий раз, когда я донимала её, а она была занята, она давала мне задания. Вначале я могла написать единственное предложение, бессвязное и причудливое.

Она понукала меня писать целые абзацы, говорила:

– Многие могут написать хорошее предложение, но рассказать хорошую историю – немногие.

А мне было интереснее калякать завитушки на полях, рисуя маленькие кружочки – китайские знаки препинания, которыми заканчивают предложения.

Папа оставил на обеденном столе металлический шарик от подшипника. Сперва я нарисовала маленький шарик, затем, когда он покатился ко мне по неровной поверхности стола, шарик побольше. Со временем кружочки мои делались всё больше. Я потеряла интерес к написанию слов и не тревожила маму, когда она была занята, а просто продолжала рисовать круги.

Я пыталась улучшить координацию между глазом и рукой – рисовать шарики, глядя не на бумагу, а на сам объект. Первые попытки заканчивались покорёженными эллипсами, в которых конец окружности даже не встречался с началом.

Когда я пожаловалась бабушке, она рассмеялась:

– Айми, только безумцы могут рисовать идеальные круги! Не волнуйся. Ты научишься.

Эти странные слова застряли у меня в голове. Бабушка имела в виду, что я научусь рисовать круги получше, но никогда не смогу начертить идеальный, потому что я не безумна, или же что однажды я смогу нарисовать совершенный круг и тогда окажусь безумной?

Чувствуя себя шпионом времён падения империи Цин, я прокралась с листом бумаги и карандашом к дому Йена. Дедушка Фэн сидел за обеденным столом, ковыряя в зубах иголкой. Я положила перед ним бумагу и карандаш:

– Пожалуйста, нарисуйте идеальный круг.

Он сощурился, глядя на меня, изучил листок, затем вытащил иголку изо рта и воткнул в бумагу. Поднёс близко к глазам и воззрился на меня сквозь крошечную дырочку.

Идеальный круг.

Мама говорила:

– Слова и истории – это кирпичи, из которых строится всё. Научившись писать предложения, а затем истории, ты можешь описать форму мироздания.

Когда на следующий день за завтраком я рассказала об этом папе, он фыркнул:

– Тогда тебе нужно понять, что такое двойная спираль, или разобраться с фракталом. Научись рисовать ленту Мёбиуса. Это и есть форма мироздания.

Он вырезал из скетчбука лист бумаги и сложил по верхней границе. Оторвал тонкую полоску, перекрутил один её хвост и склеил оба конца рисовой кашей-размазнёй из своей тарелки. Теперь полоска бумаги напоминала написанную от руки восьмёрку.

Мама нахмурилась, но ничего не сказала.

Папа дал мне карандаш:

– Проведи линию на всю длину полоски и посмотри, что получается.

Я провела прямую линию. Мне казалось, что я дойду до конца бумажки, но карандаш продолжал двигаться до тех пор, пока начало и конец моей линии не сомкнулись. Я с удивлением обнаружила, что моя отметина осталась на обеих сторонах полоски.

Папа кивнул:

– Вот такая форма у Вселенной.

Той ночью в постели столб лунного сияния высвечивал меня на моём месте между матерью и отцом. Я крутила и вертела полоски бумаги, рисуя на них невидимые линии пальцем.

Линии, которые всё тянулись и уходили в бесконечность, снова и снова возвращаясь в ту точку, из которой произошли.

Двадцать

Камера смотрит в две стороны: она видит мир впереди и человека позади себя. То, что я фотографирую, так же важно, как то, что я запоминаю.

Начало лето было временем цикад, инструментов их оркестра, музыка которого плыла по воздуху.

Середина лета – временем комаров, скрытных хищников, металлических от украденной крови. Мама рассказала мне всё, что нужно знать о комарах.

– Надевай светлую одежду, достаточно свободную, чтобы между ней и тобой был воздух. Он защитит тебя. На восходе и на закате оставайся в помещении. Комары кусают детей, потому что кровь у них сладкая.

Айнара говорила:

– Наверное, поэтому я им больше нравлюсь! Я младше и слаще.

Я хмурилась в ответ на эти слова, а мама смеялась. Не знаю, почему мне хотелось быть первой и в этом.

Я никогда не объясняла Дэвиду, чего я жду, когда говорила, что хочу завести детей в будущем. Теперь я знала, что ждала ощущения полноты; ждала, когда же я стану полностью китаянкой, полностью американкой и полностью собой, чтобы снова падать в фотографии. Чтобы создавать фото, в которые я могла бы упасть.

К концу лета мир отходил божьим коровкам. На закате кирпичная западная стена нашего дома сверкала дружелюбным оранжевым. Несколько божьих коровок приземлялись на стену, затем их появлялось всё больше, и так до тех пор, пока стена не превращалась в живой гобелен. Когда вечер перетекал в ночь, все они разом улетали. К утру их уже не было, и возвращались они лишь после обеда.

Сейчас как раз был сезон божьих коровок.

Позднее, вечером последнего нашего дня в Вечной Весне, Айнара сказала:

– Пойдём прогуляемся. Я хочу тебе кое-что показать.

Дэвид и Лиен, взявшись за руки, пошли с нами. Девочка указывала на предметы и называла их китайские имена, а Дэвид в ответ называл английские.

Мы вышли из дома и зашагали на восток. Набережные Реки историй показались из-под воды. Мы перешли через мост, очутились в конце Магазинного переулка и остановились у магазина, который когда-то был домом нашего детства.

Айнара обвела нас вокруг здания, чтобы мы увидели его западную стену.

– Когда они строили магазин, они всё снесли, но эти кирпичи были ещё хороши, так что их оставили. Помнишь?

Эта часть стены была шести футов шириной и четыре в высоту, и кирпичи тут были темнее остальных, с более глубокими бороздками, на которых дождь рисовал узоры памяти. Когда Лиен коснулась кирпича, Айнара сказала:

– Твоя тётушка Айми и я когда-то здесь жили.

Лиен хихикнула:

– Вы жили в магазине? Наверное, очень удобно. Конфеты никогда не кончаются!

– Тогда это был ещё не магазин, а дом. Когда наши дед и бабушка строили его, они могли добыть достаточно красного кирпича только для одной стены, и то не целой. Остальной дом был из соломенных кирпичей.

Божья коровка опустилась на плечо Лиен и принялась карабкаться по ней как альпинист.

– Это кирпичи цвета соломы?

– Нет, это саманные кирпичи. Они сделаны из соломы.

Самоуверенная по-детски, Лиен засмеялась над шуткой матери:

– Таких взаправду не бывает. Это из истории про поросят. Соломенный домик, деревянный и кирпичный.

– Соломенные кирпичи бывают. Ты режешь солому, вмешиваешь её в глину и ставишь форму сушиться на солнце. Когда высохнет – у тебя получается саманный кирпич.

Божья коровка перелетала с одной пуговицы на другую на платье Лиен.

– Нельзя делать кирпичи из глины. Как только пойдёт дождь, они развалятся.

– Тогда из чего тебе их делать?

Лиен с минуту подумала.

– Из машины, которую рекламируют по телевизору. Купите машину для изготовления кирпичей, делайте кирпичи, продавайте кирпичи, делайте деньги! – пропела она. – Звоните «восемьсот, сто тридцать восемь, восемьсот семьдесят два, восемьдесят три, двести двенадцать»…

Айнара рассмеялась:

– Все эти машины – не больше чем печи. А запекают в них глину.

Они подождали, пока поспеет мой перевод.

– Здесь по телевизору показывают рекламу машин для изготовления кирпичей? – уточнил Дэвид, и я перевела.

Айнара повернулась к нему и кивнула:

– О да. В последнее время китайцы стали весьма предприимчивы.

– Но сколько людей захотят купить кирпичную машину?

Сестра снова засмеялась:

– Кто-то покупает машины для изготовления лапши, другие – стекольные машины, а третьи – переплётные машины.

Лиен прибавила:

– А кто-то покупает свиней, а кто-то овец, а кто-то кур.

Мы все расхохотались.

– Айнара, в день приезда мы наткнулись на этой улице на Фэна, – сказала я. – Он увёл нас отсюда и, сделав большой круг, вернул сюда же, уверяя, что я живу здесь.

– Ты же знаешь, в действиях Фэна не всегда есть смысл.

Я улыбнулась и посмотрела на реку, которой мама заканчивала столько историй. Послеобеденное солнце поблескивало на воде, точно золотые монеты.

– Но он был прав. Я жила прошлым.

Наши взгляды встретились, и Айнара кивнула.

Я попросила Дэвида:

– Пожалуйста, купи Лиен конфет. Я хочу минутку поговорить с сестрой.

После того как они исчезли в магазине, я произнесла:

– Бабушка говорила мне, что крошечная дырочка в сердце растёт и передаётся по наследству. Она перешла от нашего прапрадедушки к маме…

– У тебя её нет.

Я уставилась в землю:

– Знаю. Значит ли это, что она есть у тебя?

Айнара кивнула:

– Я не знаю, в какой миг моё сердце остановится.

Я положила ладонь ей на грудь, затем взяла руку сестры и накрыла ею свою.

– Никто из нас не знает, сколько будут биться наши сердца.

Она убрала руку.

– Сейчас бьётся. Это единственный способ жить день за днём.

Солнце начало заходить. На нас снизошёл золотой час, который положено любить фотографу и который я тем не менее всегда считала раздражающим. После нескольких дней слепоты я была ошеломлена оранжевым светом, отражённым красными кирпичами. Цементные линии вспыхивали цветом апельсинового мармелада.

Я коснулась сестриного живота, в котором видел сны будущий ребёнок.

– Я приеду снова, когда родится твой малыш.

Дэвид и Лиен вышли из магазина, каждый держал в руке шашлычок из засахаренных ягод боярышника на шпажке. Девочка откусила от своего, и твёрдая сахарная глазурь издала звук, напоминающий треск льда на замёрзшем озере. Половина ягоды исчезла у моей племянницы во рту, а другая свалилась со шпажки и шлёпнулась на землю. Лиен состроила кислую рожицу.

Айнара повела нас к каменной скамейке в форме полумесяца, стоящей у набережной Реки историй, и мы сели. Река бурлила от разноцветных карпов: красный, золотой и оранжевый сменяли друг друга в бесконечном орнаменте.

Я наклонилась вперёд, ловя фрагмент отражения на непрерывно движущейся поверхности: прядь волос, плечо, свою одноразовую камеру, поднятую для снимка.

Сквозь объектив я видела реку, рыбу, отражённое небо и всех нас.

Каждое фото было застывшим моментом, орнаментом из живых рыбок и рябью на воде. Всё это уже никогда не повторится.

– На что ты там смотришь? – спросила Лиен.

– На рыбу. Ты знаешь о пермутациях [3]?

Она озадаченно поглядела на меня.

Я встала со скамейки и опустилась на колени у реки. Потянулась к воде, достала два мокрых камня и положила рядом.

– Если у тебя есть два камня, возможных пермутаций всего две.

Я поменяла камни местами.

Лиен кивнула:

– Первым лежит либо один камень, либо второй.

Я нашарила в воде третий камешек, розовый, в форме яйца.

– Если камня три, то возможных комбинаций уже шесть.

– А разве не три?

– Попробуй сама.

Лиен присела и принялась переставлять камешки так и этак, считая вслух.

– Ты права. Пять… Нет, шесть вариантов.

Дэвид отыскал ещё семь камешков и положил в кучку рядом с первыми тремя. Он говорил, а я переводила:

– Десять камней дают нам больше трёх с половиной миллионов разных комбинаций.

Лиен ахнула:

– Это же очень много!

Она согнулась над кучкой, перебирая камешки, словно уличный артист, демонстрирующий фокус с тремя картами на Таймс-сквер. Тамагочи у неё на запястье пищал весь день. Когда я спросила про него, Лиен нажала на кнопку и поднесла к моим глазам маленький экранчик. Дух, сотканный из пикселей, взлетел в воздух над линией, обозначающей землю.

– Я хорошо о нём заботилась, так что мой тамагочи умер естественной смертью. Теперь он на небесах вместе с бабушкой и всеми ангелами и буддами!

Я улыбнулась.

Десять рыбок не оставались на месте, как камни, и их движение порождало массу пермутаций. Будь эти рыбки людьми, у которых больше возможностей и больше амбиций, варианты образа жизни для них всё множились бы, уходя в бесконечность.

Айнара указала на камешки, сложенные у наших ног, и сказала Лиен:

– Твоя бабушка говорила нам, что каждый камень – это история. – Она подобрала розовый и положила мне на ладонь. – Вот эта история – о тебе. Возьми его с собой.

Я сжала пальцы.

В отношениях с сестрой я не сделаю тех же ошибок, которые совершала с матерью.

Мы зашагали обратно к магазинчику. Я погладила западную стену, покрытую шрамами от прожитых лет и суровых зим. Кирпич излучал тепло.

Божья коровка села на тыльную сторону моей ладони, а другая – на запястье, над моей новой татуировкой от молнии. Я подняла руку, чтобы рассмотреть их. Насекомое на запястье взмахнуло крылышками и перелетело на стену. Вторая божья коровка присоединилась к товарке.

Айнара сказала Лиен:

– Божьи коровки – карты жизни. Каждая точка на их крыльях – это мечта, или угощение, или смех, или потеря, будто книга, которую ты пишешь всю жизнь.

Сестра говорила мамиными словами, осенним ветром тёплого заката.

Чёрные точки на крыльях божьих коровок мерцали белым внутренним светом.

Лиен прыгала и скакала, гоняясь за коровками, которые садились на стену.

– Трудно прочитать эти истории, когда они постоянно в движении, – посетовала она.

Насекомые танцевали, предпочитая старые кирпичи новым, словно возраст хранил больше тепла и значения.

Подняв камеру, я сделала фото.

Покрутила колёсико, чтобы перевести кадр, но он едва сдвинулся. В окошке стояло число тридцать шесть: последний кадр в катушке.

Двадцать один

Тем вечером я снова села рядом с отцом, и мы начертили календарь, только на этот раз не на месяц, а на год.

Соединяя дни в недели, я видела, что каждая линия, тянущаяся слева направо, – это путешествие дней в будущее, а каждая прочерченная сверху вниз – путешествие месяцев. Воспоминания сотворялись там, где пересекались время и место. Когда что-то из этого менялось, менялась я.

Закончив, я отметила на календаре день, когда снова вернусь и увижусь с родными.

Я покидала свой дом в Вечной Весне и отправлялась домой в Нью-Йорк. Для меня иметь два дома было не только возможно, но и необходимо. Чтобы оставаться целой, я нуждалась и в том месте, откуда пришла, и в том, которое избрала сама.

Обняв на прощание тётушку Эюн, я прошептала:

– Мне жаль, что ты так и не нашла любовь…

Она пробормотала в ответ:

– Любовь была у меня всегда. Я искала кого-то, чтобы поделиться ею с ним.

* * *

Когда мы вернулись, Дэвид хотел лишь одного – спать. А я хотела бодрствовать. Когда я уложила его в кровать, он пробормотал:

– Я люблю тебя.

Я направилась к югу от нашего дома и снова увидела Америку такой, какой она предстала передо мной в первый раз. В состоянии джетлага нью-йоркские улицы казались мне вымощенными бриллиантами. Свет падал на обе стороны зданий одновременно.

На Восемьдесят седьмой улице из люка в тротуаре вылез человек, тащивший пятидесятифунтовый мешок с мукой. Он присвистнул мне вслед.

В Мидтауне я остановилась в долине высотных зданий. Глядя вверх, я считала этажи: йи, эр, сан, си… эр ши – двадцать; потом перешла на английский – двадцать один, двадцать два, двадцать три… Где-то в районе шестидесяти восьми я моргнула и сбилась со счёта.

Я воображала, как эти здания расстёгивают молнии и обнажают свои недра, с людьми внутри, и у этих людей историй даже больше, чем у самих зданий.

Солнце садилось – струйка света просачивалась между цементными гигантами. Гладкие стеклянные окна мерцали, дома смотрели друг на друга, зеркала отражались в зеркалах, как кружевные крылья в потоке ветра. Если бы я погналась за солнцем, уворачиваясь от людей, слишком занятых, чтобы замечать его свет, я поймала бы лучи на своём лице.

После заката то, чего Нью-Йорку недостаёт при свете дня и звёзд, он восполняет неоном, флуоресцентным светом и лампами накаливания.

На Пятьдесят первой, пока я ждала светофора, чтобы перейти улицу, мужчина, от которого пахло виски, окликнул:

– Надень стринги, получишь пятьдесят долларов!

Пятьдесят долларов – это четыреста юаней, примерно месячный заработок моей сестры. Светофор загорелся зелёным, и я перешла улицу. Мужчина шёл за мной полпути, а потом вернулся на свой угол.

Две девчонки-подростка вывалились из пиццерии «Сбарро» на Сорок седьмой и запрыгали по улице, хохоча и ухмыляясь. Первая взглянула на небо и завопила: «Марко!» Другая отозвалась: «Поло!» Я так и не поняла, почему они выкрикивали имя давно почившего мореплавателя.

Перейдя на островок безопасности в центре Таймс-сквер, я остановилась. Вытянула руки, чтобы обнять город, небо, мир, который снова был новым.

В моих зрачках отражался свет от реклам «Кока-колы» и «Сбарро», виски «Сантори» и мюзикла «Кошки».

Справа от меня пьяные ребята из клуба шутили друг с другом такими заплетающимися языками, что мне показалось, они говорят на иностранном. Слева гудели такси. Женщина за моей спиной распевала гимн «Великая благодать», и её голос воспарял вверх, к огням, и отражался эхом между неоновыми билбордами.

Здания окружал свет. Теней не было.

Я наполнила лёгкие запахами железа и герани – запахами Нью-Йорка. Ощутила металл на корне языка, медленный и чувственный поцелуй города.

Я подняла руки, сложив большие и указательные пальцы в прямоугольную рамку. Наставила её на туристов, бродящих рука в руке, на пространство между машинами, тормозящими и разгоняющимися, на поющую женщину. Всякий раз, когда в моей рамке оказывался идеальный кадр, я сжимала пальцы в кулаки, будто могла впитать в себя реальность времени и Таймс-сквер и сохранить эти моменты навсегда.

Десять лет тому назад, когда я впервые приехала в Нью-Йорк, я шла этим же маршрутом. Тогда я была девочкой, которая по собственной воле переехала в другую страну в поисках мечты, фотоискусства, новой жизни. Сейчас я была взрослым человеком, принадлежащим двум странам, с жизнью, полной творчества и любви.

Полночи я бродила по улицам, впитывая город глазами, и ушами, и лёгкими.

Когда я вернулась в квартиру, Дэвид по-прежнему спал. Ещё не готовая отправиться в постель, я шагнула в «тёмную комнату» и обрадовалась металлическому, полному химии вкусу воздуха. Красная лампа слабо освещала стол, «кошачью колыбельку» с прицепленными к ней фотографиями и меня. С благодарностью я смотрела на всё это.

Это был мой первый миг одиночества за много дней, но я не чувствовала себя одинокой. Семья была со мной в воспоминаниях.

А ещё – в одноразовой камере в моих руках. Пришлось уничтожить её, чтобы извлечь оттуда фотографии, сделанные мной в Китае. Хотя я знала, что этот фотоаппарат не представляет собой ничего, кроме картона и пластика, на миг мне стало грустно. В голове послышался голос отца: «Искусство – это не металл, стекло и глина. Искусство – это воздействие, которое они оказывают на нас».

Я выключила красную лампочку и, теперь куда лучше знакомая с темнотой, моргнула. Раскрутила пленку, опустила в реактивы, притопила. Нос наполнился дизельным уксусным запахом проявителя.

Я поняла: выбирая, как подсветить предмет, под каким углом его снимать, что обрезать, а что оставить, я меняла историю. Написать книгу означает рассказать историю; нарисовать картину означает рассказать историю; сделать фотографию означает рассказать историю. Каждый творческий человек преследует одну и ту же цель.

Когда я делаю фотографию, история оформляется лишь наполовину. Вторую половину создаёт зритель.

Обычно я печатала лист с превью всех снимков, а затем выбирала несколько, чтобы напечатать их в формате восемь на десять сантиметров. На этот раз я сделала крупные отпечатки всех фотографий, чтобы лучше рассмотреть своё путешествие домой.

Выбравшись из «тёмной комнаты», я нахмурилась. Пока я сидела внутри, нашу квартиру затопил ливень из клейких листочков.

Жёлтые бумажки свисали, точно крошечные флаги, с каждого предмета. Я уставилась на тот, что был приклеен к двери «тёмной комнаты». На нём было написано по-английски рукой Дэвида: «Тёмная комната», а ниже почерком Эюн по-китайски: «анши», а ещё ниже бабушка подписала то же слово по-маньчжурски.

Я прочла записку на стене – снова на трёх языках. Шкаф, мой будильник, кровать. Квартира была наполнена квадратными листочками, и каждый именовал какой-нибудь предмет на трёх языках.

Сквозь океан жёлтых бумажек текла струйка красных, каждая с написанным на ней словом, только по-английски. Я последовала за красной лентой, читая слова с неё вслух. Это привело меня к Дэвиду на кухне: он клеил листочек на холодильник.

Сложенные вместе, слова с красных бумажек рассказывали историю: «Я подумал, что мог бы выучить китайский, а ты – маньчжурский». Прочитав последнее слово, я подумала, что моё сердце вот-вот лопнет от радости.

– Айми… – шепнул Дэвид.

Мы говорили друг другу милые пустяки и милые и очень важные вещи. В этой, другой, стране я обрела своё истинное имя.

Я взглянула на мужа и почувствовала себя так же, как и во время нашей влюблённости друг в друга: живой, смелой, полной возможностей. Дэвид написал два китайских слова на листочке, который держал в руке, а потом вручил его мне.

«Ай рен».

«Возлюбленная».

Двадцать два

Когда я наконец заснула, мне приснилась мать.

Мы с ней тащили глиняный кувшин высотой мне по плечо. Она подняла его с одного края, затем повернула, и та часть дна, что оставалась на земле, пробороздила землю, как борона. Я помогла удерживать кувшин в равновесии. Мама перехватила его за другую сторону, потом подняла и повернула снова. Таким образом мы с ней заставили кувшин «дошагать» от кладовой до двора.

– Мама, это ведь негигиенично? Снаружи кувшин такой симпатичный, и покрыт глазурью, и с него легко всё смывается. А внутри? Ты ни за что его не отчистишь.

Она улыбнулась и потянула меня за косичку. Линии-ветки от молнии розовели у неё на запястье.

– Мы не собираемся его отчищать, Айми. У чистоты не очень хороший вкус. По той же причине волшебный чайник твоей бабушки делает чай даже без чайных листьев. Этот кувшин уже напитался солью и специями за предыдущие годы, и эти ароматы помогут создать вкус этого года.

Папа Йена и моя мама поставили два прямоугольных стола рядом, чтобы сделать один большой. Вокруг усердно трудилось множество людей.

Моя бабушка мыла китайскую капусту. Мама Йена резала её – резала целую вечность. Она шинковала капусту аккуратными двухдюймовыми квадратиками. Когда гора на столе становилась настолько высокой, что скрывала её из виду, кусочки капусты летели вниз, точно деревья по склону во время оползня, и дело заканчивалось бесформенной кучей.

Йен толок целые стручки сушёного красного перца. Он повязал на лицо платок, чтобы не вдыхать перечный порошок, и пригоршнями забрасывал перцы в деревянную ступку, а затем молотил по ним толстеньким пестиком. Папа Йена вырезал ступку и пестик из корня липы.

Мой отец резал ломтями китайский редис. Покончив с этим, он принялся натирать корень имбиря с помощью колотушки.

Айнара чистила чеснок. Дедушка Фэн без всякой нужды тряс ведёрко с солью.

Мама вручила мне нож и восемь груш:

– Нарежь каждую на восемь кусков.

Я подчинилась, разрезала груши на восемь частей и удалила семечки. Она сделала то же самое с восемью яблоками.

Груда резаной капусты превращалась в сценический занавес. Я знала, что мама Йена там, за ней, только потому, что она напевала по-маньчжурски.

Моя мама подошла к ней с миской и сгребла в неё кусочки капустных листьев. Она подхватила песню. И высыпала листья на дно кувшина, который мы притащили из сарая-кладовки.

Мама жестом подозвала Айнару, и та принесла ведёрко с солью, прижав его к груди. Айнара не знала слов песни, но радостно мычала её себе под нос.

Я учила в школе китайские слова, но не маньчжурские. Мой мандаринский наслоился на маньчжурский матери; песня вольно лилась вперёд.

Мама высыпала в кувшин чашку соли. Бабушка подошла и добавила ломтики редиса. Напевая и почти пританцовывая, мама Йена всыпала туда пригоршню толчёного перца и немного имбиря. Айнара прибежала с полными горстями чеснока и по кивку мамы закинула их в кувшин.

Наша мать забралась на стул, чтобы горлышко кувшина оказалось на уровне её талии. Когда она опёрлась на кувшин, пятки оторвались от земли. Она продолжала петь, и её голос отражался от глиняных стенок, наполняя кувшин тёплым гудением. Мама помешала ингредиенты внутри кувшина лопаткой и выложила по периметру слой кусочков груши.

Спустившись, она чихнула от перца. И вновь присоединилась к пению, причём её голос звучал ещё более живо.

Мама Йена подошла с новыми капустными листьями, которые мы пересыпали ещё одним слоем соли и покрыли слоем перца и имбиря, чеснока и груш. По мере надобности к случаю мама подсыпала в кувшин белый перец.

Когда кувшин был полон примерно на треть, мама закатала мои штаны так, что они стали похожими на шорты. Она подняла меня, подхватив под мышки, и поставила в металлическое корыто с водой, где принялась скрести мои ноги, от бёдер до пальцев и обратно, щёткой из щетины борова. Я хихикала, когда щетинки щекотали подошвы ног. А в промежутках между смешками пела.

Все приостановили свои дела и наблюдали за нами.

– Готова? – спросила мама.

– Готова.

Мама вытащила меня из корыта, подержала в воздухе, чтобы с меня стекла вода, а потом поставила в кувшин. Мои пятки коснулись скользкой капусты, а дольки чеснока продавились между пальцев.

– Прыгай! Прыгай! Вверх-вниз! – закричала Айнара, вдохновляя меня собственным примером.

– Вверх-вниз не прыгай, – сказала бабушка. – Если будешь прыгать вверх-вниз, в ла бай кай появятся пузырьки воздуха и испортят её. – «Ла бай кай» буквально означает «острые белые овощи» – консервированные, чтобы питаться ими зимой. – А тебе нужно выгнать пузырьки, не создавая новых. Ступай, но медленно.

Мама держала меня за левую руку, чтобы я не потеряла равновесия, а я подняла правую ногу, чувствуя, как перемещается вес и левая нога погружается в овощи. Опустила правую и подняла левую. Овощи вперемешку с жидкостью обступали мои щиколотки.

Я работала в медленном темпе. Через несколько секунд мама отпустила мою руку и вернулась к транспортировке капусты. Я поворачивалась, переступая с ноги на ногу, а она подсыпала ингредиенты.

– Спорим, ты хочешь быть на моём месте?! – крикнула я Айнаре.

Сестра надулась и потрогала ободранное левое колено. Она запнулась о порог два дня назад, когда мы с Йеном гонялись за ней в ходе игры под названием «Поймай грабителя».

– Я хочу попрыгать в кувшине! – сказала она.

Бабушка ответила:

– Нельзя стоять в остром перце, когда у тебя есть ранка. Будет больно.

– Но это, кажется, очень весело.

Я воровала кусочки капусты, редиски и чеснока, когда мама досыпала их в кувшин. Вкус у них был зелёным, и сырым, и горьким. Сунула палец в горку толчёного перца, облизнула его, и на глаза навернулись слёзы.

Топая, я вспоминала, какой вкус у ла бай кай в середине зимы. Я пыталась собрать отдельные вкусы в смесь – симфонию сырых ингредиентов с учётом времени. В ноябре ла бай кай будет хрустящей и солоноватой на вкус, и во рту будут попадаться целые дольки чеснока. К февралю чеснок размягчится, а имбирь превратится в нити, на которых ничего не будет, – в голые волокна. Соль и острота, кислота и сладость полностью перейдут в капусту благодаря осмосу. Чем ближе весна, тем кислее кажутся консервированные овощи, хотя никакого уксуса в них не добавляют. Время – вот что творит эту алхимию острого деликатеса.

Время от времени мои палочки будут тянуться за капустным листом и натыкаться на кусок груши. Сладость фрукта, приправленного перцем и имбирём, будет ошеломлять и всегда вызывать улыбку на моём лице.

– Почему мы не кладём в кувшин больше фруктов? – спрашивала я.

Мама отвечала:

– Потому что тогда в них не будет ничего особенного. Нечто хорошее может стать плохим, если его слишком много.

Мои ноги согревались специями: перец, имбирь и чеснок помогали циркулировать моей крови, в то время как я помогала обрести гармонию им.

Наш папа и папа Йена перенесли во двор второй кувшин. Они декламировали ту часть песни, которая не поётся, а проговаривается.

Я продолжала мычать себе под нос, а ещё изображала маньчжурский припев, пока мамы, наша и Йена, вели мелодию.

К тому времени как первый кувшин был на три четверти полон, мне пришлось согнуться и придерживать горлышко, чтобы не упасть. Щёки пылали, и от усилий, и от перца, который проникал сквозь кожу, просачиваясь в вены. Пальцы ног и икры щипало как от электричества.

Мама подняла меня и переставила во второй кувшин.

Мы сделали четыре кувшина ла бай кай: два для нас и два для семьи Йена. Кувшины стояли навытяжку у дверей кухни в обоих домах, чтобы про них не забывали и потихоньку ели их содержимое грядущей зимой.

Когда мама вытащила меня из последнего кувшина, ноги ниже колен у меня были жизнерадостного цвета заката, а ещё я выучила маньчжурские слова песни.

Двадцать три

Я вернулась туда, где всё началось.

Старая маньчжурка у овощного прилавка в Чайнатауне удивлённо взглянула на меня:

– Вам нужны овощи? Или перевести письмо?

Я заговорила по-маньчжурски, пробуя на вкус каждое слово, которое выходило у меня изо рта:

– Овощи. И я принесла вам частичку нашей родины.

Она сдвинула брови и сузила глаза:

– Ты теперь говоришь по-маньчжурски, а?

Я кивнула:

– Я всегда говорила. Мне просто нужно было вспомнить слова.

Её тёплый смех заклубился вокруг меня, напомнив о дедушке Фэне. Старуха широко развела руки, рассыпав горку перцев.

– Ты принесла мне камень? Или земли? – Она принялась складывать перцы обратно в аккуратную пирамидку.

Открыв сумочку, я вытащила конверт восемь на десять сантиметров, обёрнутый в крафтовую бумагу.

– Я не знала, из какого вы города, так что привезла это из своей деревни.

Старая женщина обтёрла руки о передник из джинсовки и развернула мой подарок. Сдвинула брови и ткнула пальцем в центр фото:

– Что это?

– Это фонарь, сделанный моим папой для конкурса на Лунном фестивале. Вокруг него – моя семья и приятели-односельчане.

Её палец очертил на фото круг:

– А вот это? Как это городские ворота, и гора, и река могут оказаться на одной фотокарточке? А эти божьи коровки?

– Когда папин фонарь вращался, он отбрасывал тени всего, что есть в Вечной Весне. Но на одном фото всего этого разом заснять было нельзя, так что я отпечатала фотографии ворот деревни, горы Ледяного дракона и Реки историй на одной карточке.

И ещё я наложила поверх последний снимок, который сделала в Китае: с моей сестрой и Лиен, которые стояли перед западной стеной нашего дома, окружённые божьими коровками.

Торговка овощами поджала губы и покачала головой:

– На городских воротах написано «Вечная Весна», значит, это гора Чёрного дракона и река Чёрного дракона.

– Нет, гора Ледяного дракона, а река – Река историй, потому что так их называла моя мама.

Женщина внимательно оглядела меня, затем потёрла ресницы костяшкой указательного пальца и положила фотографию на пирамиду из китайской капусты. Отвернулась, чтобы помочь мужчине выбрать перцы. Я подождала, пока она закончит, а потом купила два пакета овощей и фруктов. Пока она упаковывала всё это, я подняла свой новый цифровой аппарат и сфотографировала её.

Я твердила себе, что не надо тут же смотреть на экран – я всю свою жизнь прожила без удовольствия немедленной цифровизации, – но всё равно посмотрела. Старая женщина на фото была идеально освещена, морщины на костяшках выглядели резкими. Повернув к ней камеру, я показала изображение на дисплее.

Она засмеялась:

– Ох ты, это же я! Как это ты сняла меня и сделала так, что фотография тут же появилась?

Пожав плечами, я улыбнулась:

– Это легко. Я ведь шаманка.

Её взгляд встретился с моим.

– Это лучше камня или земли. – Она ласково провела пальцем по правой кромке фоторамки, привлекая моё внимание к той части снимка, где на последнем моём фото из Китая держались за руки, стоя перед западной стеной дома нашего детства, Айнара и Лиен. Красную кирпичную стену покрывали божьи коровки, подсвеченные оранжевыми лучами заката.

И тогда я с головокружительной проницательностью влюблённости поняла: это – то самое фото.

Я устремила взгляд на размытую правую сторону карточки, и кончики пальцев закололо от шока контакта. Подавшись вперёд, я думала о моей сестре, моей племяннице, моей матери.

Рука задрожала.

Жар прокатился по ней вверх, и я ощутила огонь во рту.

Я упала.

Я очутилась в Вечной Весне тем самым осенним днём. Лиен прыгает вверх-вниз, гоняясь за божьими коровками, которые без устали летают и садятся. Одна приземляется мне на кончик носа. Я скашиваю глаза, чтобы поглядеть на неё. Когда я моргаю, она трансформируется. Чёрные точки начинают сиять светом.

Солнце садится, и его бесчисленные лучи падают на нас.

Лиен прыгает, Айнара улыбается, и моя мама, стоя между ними, смеётся.

Камера, которую я потеряла по пути домой, покоится у меня в руке. Я поднимаю видоискатель к глазам и фотографирую свою мать.

Моя мама живёт.

Благодарности

На обложке стоит моё имя, но ни я, ни эта книга не были бы такими, какие мы есть, без вас. Я искренне благодарна.

Мой единственный и верный издатель, Анни Коллинз: ты видишь меня. Твоя правка блестяща, а твои вопросы извлекают на свет лучшее во мне. Я взволнована всем процессом создания этой книги с тобой вместе, от начала и до конца.

Мой чемпион, Йон Майкл Дарга: я рада каждому дню, что ты остаёшься моим другом и агентом. Твои доброта, человечность и редакторский гений вдохновляют меня.

Мой лучший друг и первый читатель, Мерав Хоффман: ты была со мной с первой главы. Ты – ветер под моими крыльями.

Спасибо вам, друзья, которые читали ранние версии рукописи и предлагали идеи, критиковали и вдохновляли. Юджин Майерс, Дебора Дж. Брэннон, Майкл У. МакНил, Ирене Катцела, Джек Фигер, Прия Матур, Франсиско Калисто Рихтер, Цзе К. Чан, Александр, Джули Айотт, Барри Уоллес и Лани Франк.

Спасибо тебе, Ребекка Фейт Хейман, и твоему блестящему детищу, The Work Conference. Уэйсону Чою, Сюзан Брин и моей музе Поле Мунье. Спасибо моему ментору Мишель Хаук, Бренде Дрейк и всем моим братьям и сёстрам на Pitch Wars 2019.

The Fork Family, вы превращаете писательскую жизнь в радость. Я – дитя множества мест, но среди вас чувствую себя как дома.

Моему комитету по гранту ADZ: Сэми Эллис, Кейт Дилан, Саре Рана Мугаль, Джиджи Гриффис, Чандре Фишер, А. Й. Чао, Аманде Хеландер, Эмили Варга и Молли Стин. Мы собираемся изменить мир к лучшему.

Мои благодарности Канадскому совету по искусству и Совету по искусству Онтарио. Ваши гранты одарили меня временем, а отплатить вам я могу лишь своим творчеством.

Моим родителям: спасибо за то, что дали мне жизнь, любовь и образование.

Моей бабушке, тётям и дядьям: спасибо за всё в моём детстве и сейчас.

Любви всей моей жизни и каждого дня, Александру: твоя вера в меня делает возможным воплощение всех моих мечтаний.

* * *

Энджел Ди Чжан родилась в Северо-Западном Китае и росла в Китае, Великобритании, Канаде и США. Она получила образование по совмещённой специальности «бакалавр искусств для зарубежных студентов / мастер международных отношений» в Колумбийском университете; она художник и мастер художественной фотографии, чьи выставки проходят в разных странах. Живёт Энджел в тайном саду близ Торонто.

Примечания

1

Согласно легенде, описанной в собрании рассказов и стихов династии Западная Хань (260 г. до н. э. – 23 г. н. э.), Бо Лэ был императорским конюшим, который сумел распознать в истощённой и усталой лошади отменного скакуна по ее ржанию. Имя Бо Лэ в Китае стало нарицательным: так называют человека, способного разглядеть за наносным истинную суть.

2

В Китае, Японии и некоторых других азиатских странах в добавление к известным нам четырём вкусам выделяют пятый – умами. Буквально это означает «вкусный» вкус; считается, что он присущ мясу, и формируют его глутаматы – в том числе небезызвестный глутамат натрия.

3

Буквально – перестановка элементов в последовательности. Термин применяется в комбинаторике, компьютерных науках и т. п.

Content

Ди Чжан Энджел Свет Вечной Весны

Энджел Ди Чжан Свет Вечной Весны

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Благодарности

Примечания