Юлия Гайнанова

Милые люди

© Гайнанова Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

От автора

Я хотела понять, как человек строит новый дивный мир в пространстве всего лишь одной черепной коробки. Как этот дивный мир затем расползается и прорастает в чужую реальность. Рассказать о минутах радости, когда хотя бы паре людей удается синхронизировать все, что они понастроили, рассадили. И о чуде человеческих надежд и побуждений.

Эти рассказы будут интересны каждому, кто любит неожиданные концовки, кто любит залезать в чужие головы, кому кажется, что он одинок и какие-то вещи происходят только и исключительно с ним.

Чужие истории – удобный инструмент самопознания, ведь чувства, которые ты приписываешь персонажу, скорее всего, принадлежат лишь тебе.

Что я имею в виду? Например, рассказ «Предложение». Когда я читала его вслух подписчикам, кто-то переживал за героя, ведь им казалось, что он, то есть герой, преодолевает все препятствия во имя большой любви. А решил, будто все преграды – лишь метафора для подсказок вселенной, что принятое им решение неверно и на самом деле он ничего этого не хочет…

Но героя не существует. Герой каждого рассказа – это ты.

За все надо платить

Я открыл глаза, улыбнулся и пошел умываться. Отражение в зеркале подмигнуло:

– Тебе предстоит прожить один из лучших дней в жизни!

– Знаю, – игриво ответил сам себе.

Еще бы, ведь сегодня я отправлюсь в научную экспедицию, о которой так долго мечтал!

Закинув вещи в багажник своего внедорожника, решил зайти в магазин. Выезжать пока что рано. Прибыть на место встречи первым и маяться в ожидании коллег… нет, лучше магазин. Вдруг я что-то забыл докупить?

Побродив между полок, взял бутылку минеральной воды – было жарко. Около кассы стояла пожилая женщина, которая все выкладывала и выкладывала будущие приобретения из тележки, казавшейся бездонной. В ожидании я стал рассматривать обложки журналов.

Мой взгляд зацепила фотография красивой женщины. Я взял «ее» и стал изучать более внимательно. Будто из ниоткуда рядом с глянцевыми роскошными волосами появилась пухлая женская рука в родинках и пигментных пятнах. Я отметил про себя, что ногти пора бы и подстричь, проследил взглядом до сдобного плеча и уперся в лицо. Оно мне улыбалось.

Это была женщина с бездонной тележкой.

– Сынок, как ты похож на моего Витю! – начала она тихим, будто убаюкивающим голосом. – И глазки-то у тебя такие же, голубые, и ростом Витя был ровно с тебя, то есть выше матери на целую голову! – последовал мягкий толчок в плечо.

Я смотрел на эту чудну́ю бабусю и не знал, как реагировать. Тот факт, что я похож на ее сына, конечно, занимателен, но все же мне становилось неловко. Впрочем, она не оставила мне много времени на размышления и продолжила:

– А ушки-то, вон, посмотри, такие же маленькие, аккуратненькие, прямо как у моего сыночка. – Тут она дотянулась до моей мочки и стала перебирать ее пальцами, будто что-то солила, что было совсем неприятно, так как я ощущал, какие у нее грубые шершавые пальцы. Но я не успел даже сделать соответствующее выражение лица, так как пожилая женщина начала плакать.

– Жаль, умер Витька несколько лет назад, а я так по нему скучаю! – Она плакала очень тихо, спокойно, будто и не плакала вовсе, а слезы сами по себе катились по щекам. На слове «скучаю» она улыбнулась мне, словно просила прощения за свою несдержанность.

Мне стало ее жалко. Эти старые руки, шершавые пальцы, довольно неопрятный вид в целом придавали моей жалости какие-то особые пряные нотки, как будто кто-то пощекотал душу перышком.

– Знаешь, больше всего мне не хватает, чтобы кто-нибудь называл меня мамой.

К этому моменту мои брови уже сложились домиком, лицо выражало глубокое понимание этой непростой жизненной ситуации, или, по крайней мере, мне так казалось. Я не нашел ничего лучше, кроме как сочувственно кивнуть, поджав губы.

– Не сложно тебе будет, когда я отойду от кассы, крикнуть мне вслед: «Пока, мама!»?

Нет, мне, конечно, не сложно. Я уже преисполнился теплом и заботой к этой убогой женщине, теплом и умилением, и даже некоторой симпатией к ее сыну Витьке, на которого был так похож. Пока мне пробивали воду, я обернулся и со всей нежностью, на которую только был в тот момент способен, прокричал ей вслед: «Пока, мама!» Она помахала мне рукой и исчезла за стеклянными дверьми.

С чувством глубокого удовлетворения я начал доставать деньги из кошелька. Делать добрые дела всегда приятно. Помню, еще в школе я выдвинул теорию, что любой вид бескорыстной помощи на самом деле проявление эгоизма. Потому что тому, кто делает что-то хорошее безвозмездно, самому на душе приятно, согласитесь? Получается, что ты сам себе делаешь хорошо, а это уже никакое не бескорыстие. Просто есть люди, которым от доброго поступка хорошо на душе не делается, и они их не совершают. А те, кто якобы без всякой причины помогают людям, удовлетворяют прежде всего себя. Когда в сериале «Друзья»[1] герои поспорили, что не найдут ни одного благородного поступка, от которого бы тому, кто его совершал, не стало бы хорошо, я вспомнил школьную теорию и мысленно похвалил себя за проницательность.

В общем, мне было приятно сделать другому человеку хорошо.

– С вас три тысячи сто сорок один рубль, – пробурчала кассирша.

– Дороговатая у вас вода, девушка, – улыбнулся я ей.

– Вода как у всех, а счет большой, потому что мама ваша немало купила.

– Какая мама?

– Но вы же только что с ней попрощались! Она сказала, что сын за нее заплатит.

– Да какая она мне мама? Я в первый раз вижу эту женщину! Да я..! – Я задыхался от возмущения. Мой мозг отказывался понять, что произошло. Ему было сложно так быстро перейти от жалости и самолюбования к вселенскому негодованию. Негодованию, лишавшему способности говорить.

Недобрым взглядом посмотрел я на выход, где, конечно, уже никого не было.

«За все надо платить», – подумал я и достал три тысячи сто сорок один рубль.

Надежды

– Что же это может быть? – размышлял молодой человек одним весенним днем по дороге на почту. Он привык получать десятки электронных сообщений ежедневно, но сегодня случилось маленькое чудо. Кто-то впервые написал ему настоящее бумажное письмо.

Холод запускал ножи то в правый, то в левый бок, и парень застегнул молнию на пуховике.

Письмо заставило его испытать то, что он давно уже не испытывал: приятное волнение. Он шел и думал о том, кто же ему написал. Может быть, пришел ответ из университета в Лондоне?

И вот молодой человек уже прогуливался вдоль Темзы в свободное от учебы время и ежедневно отправлялся в Сити на престижную практику. А там и кожаный диван в личном кабинете, и секретарша приносит кофе по первому зову.

– Сегодня в одиннадцать совет директоров.

– Перенесите, мой астролог не советует принимать серьезные решения до полудня, – и холеная рука взмахом приказывает удалиться, а затем погружается в шуршащее царство утренних газет.

– Господин директор, вам пришло приглашение на чай от королевы.

– Положите на стол. – Холеная рука гладит плотную бумагу с выпуклым гербом.

Или нет. Парень заменил воображаемый слайд в воображаемом проекторе и начал показывать самому благодарному зрителю на свете – самому себе – совсем другую историю. Историю из американских фильмов, когда счастливые родители с заговорщическим взглядом вручают обожаемому чаду конверт.

– Вскрывай!

– О нет, я не могу, давайте вы…

В пакете, наверное, целая стопка разноцветных бумаг с картой территории и программой факультативов.

– Хотя нет. – Парень беспощадно вырвал шнур проектора из розетки, и экран погас. Он вспомнил, что результаты поступления еще не должны объявлять. – Это что-то другое, – с этими словами он «завис» на несколько секунд, держа штепсель в руке, но потом решительно воссоединил его с розеткой. Экран вновь заработал. Кадры стали быстро сменять друг друга. Вот девица из летнего лагеря пишет нашему герою о том, в чем боялась признаться тет-а-тет. Щелк. Тайная поклонница вдыхает аромат срезанной у него тайком пряди волос и кладет в белый конверт. Щелк. Рукопись, что он послал пару месяцев назад в толстый журнал и про которую давно забыл, читает седовласый эксперт. Потом хватается за белоснежную бородку, снимает очки, поднимает руки и вскрикивает: «Наконец-то!» Коллеги вздрагивают, бегут спрашивать, что случилось, дерутся за возможность прочитать рукопись первыми. Потом решают сделать срочный перерыв и за чаем с баранками обсуждают самые интересные, спорные места.

– А вот эта шутка, нет, ну удалась же!

– Как подмечает остро, а такой молодой…

– И вы еще говорите, наш век не рождает таланты…

Молодой ассистент редакции уже завидует ему, ненавидит его, но бежит на почту с письмом-просьбой-приказом: «Вы, молодой человек, просто обязаны немедленно явиться в редакцию и освещать своим талантом каждый выпуск нашего журнала!»

В подмышках неприятно закололо, он почувствовал запах собственного дезодоранта и опять развел железные тропинки молнии.

Теперь воображение унесло его далеко, в Северную Европу, где он во фраке с благодарностью отзывается о том седом эксперте: «С этого начался мой путь к Нобелевской премии. Я был молод и горяч, но уже тогда искра таланта ослепляла всех вокруг. От судьбы не уйдешь». Да, деньги он потратит с пользой для дела, купит автомобиль дочке или, быть может, украшение жене. Остальное, конечно, на благотворительность. А жена у него будет самая красивая. Чтобы все смотрели и думали: и почему ему так повезло? Ведь, быть может…

Быть может, подумал он, это Таня, с которой у него было нечто особенное два года назад, решила сделать эдакий романтичный жест и напомнить о себе в письме, а заодно предложить никогда более не расставаться, попутно признаваясь в совершенных ошибках и каясь, что раньше не поняла, какой он замечательный…

Парень споткнулся. Большой палец левой ноги загорелся. «И какой же я все-таки неловкий», – подумалось ему, но на лице затерялась неясная улыбка. И было чему улыбаться! Столько надежд обещала исполнить синяя вывеска с белыми буквами, что кокетливо выглядывала из переулка.

Он приложил холодные руки к щекам. Но не щеки грели руки, а руки успокаивали щеки.

– Надо прийти в себя!

Ветер лизнул лицо, словно шершавым фиолетовым языком чау-чау.

– Что за дрожь в голосе, что за неуверенные повадки? Разве так разговаривают с почтальоншами будущие лауреаты всевозможных премий? Соберись, тряпка! – Так он говорил сам себе, когда засунул письмо в карман и понесся домой. Шла нешуточная битва между желанием вскрыть конверт немедленно и сделать это в уютной и привычной обстановке комнаты. Как и во всех жестоких боях, победу одерживала то та, то эта сторона, но наконец стал выявляться лидер. Молодой человек сел на лавочку во дворе и разорвал девственную плоть белоснежного конверта, даже не посмотрев на имя отправителя.

В подъезд заходил не юноша, но мешок картошки с печалью деда в глазах.

– От кого письмо?

– Мам, да из пенсионного фонда, я же курьером устроился недавно на подработку.

Из комнаты парня спустя пятнадцать минут доносились жалкие всхлипывания. Но если бы ты подошла поближе, то могла бы услышать, как клацала клавиатура ноутбука.

Уроки саксофона

Я хотел завести хобби. Странно, что к этому слову нерусского происхождения прилагается такой глагол. Завести можно много вещей. Домашнее животное, почту, друга, любовницу. Все эти вещи мы приобретаем. Но разве склонность к определенному занятию не всегда была в нас? Интерес либо есть, либо нет. Он только может проявиться раньше или позже.

Дома у меня валяются несколько списков с делами, которые я хочу успеть сделать, странами, которые мечтаю посетить, книгами и фильмами, которые надо оценить. Я люблю строить планы, но не люблю их воплощать. Иногда мне кажется, что дело сделано только потому, что я его уже запланировал, узнал всю нужную информацию и шаг за шагом в уме представил воплощение задуманного. Я очень редко вычеркиваю что-нибудь из списков, скорее, постоянно заношу новые пункты. Но если удается провести горизонтальную линию поверх букв, это доставляет мне мало с чем сравнимое удовольствие.

Бывает, жизнь сама подсказывает, в каком направлении двигаться. Сколько я ни мусолил список с интересными занятиями, все никак не мог решиться сделать выбор. В один из весенних вечеров, пока я курил и планировал, в дверь постучался приятель. Он сказал, что улетает на год в Израиль, где ему предложили новую шикарную работу, но есть вещи, которые ему везти не с руки, а выбрасывать жалко. Квартиру он снимал, и потому хранителем ненужных ценностей предложил стать мне. Новоиспеченному стражу сокровищ достались несколько пар немодных джинсов, кроссовок и маек, бархатный пуфик, колонки для телевизора, игровая приставка и саксофон. Так я и решил, что научусь играть на этом замечательном инструменте.

Когда-то я с отличием окончил музыкальную школу по классу фортепьяно. Значит, постигну новый инструмент играючи. Впрочем, сделать это не играючи пока никому не удавалось.

Я приступил к выбору учителя и подошел к нему основательно: опросил друзей, навестил бывшую музыкальную школу, сходил на несколько концертов, посоветовался с интернетом. Круг претендентов на почетное место моего преподавателя сузился. В конце концов на финишную прямую вышли двое. Недолго мучаясь с выбором, я подбросил монетку, и мне выпала решка – то есть Андрей. Я еще раз взглянул на его «дело» (на каждого претендента я завел себе небольшой документ со списком достоинств и недостатков, а также парой-тройкой отзывов). Его превосходство стояло на трех китах: приятная наружность, приятная манера игры и приятная цена занятия. У Андрея, к сожалению, все же был один недостаток: как выяснилось, он просто физически не сможет уделять мне время – слишком много учеников. Тогда я обратился к орлу-Сергею. При равных достоинствах он досадным недостатком не располагал, и моя дальнейшая музыкальная судьба была решена.

Я с нетерпением ждал первого урока. Дома крутил в руках инструмент, собирал и разбирал его, и даже смог извлечь несколько звуков. Я увлекся. Я завелся. Может, поэтому к хобби прилагают слово «завести»?

Начал слушать джаз. От этой истерики несло предчувствием чего-то волнующего и тревожного. Но в конце концов, когда мелодия затухала, внутри меня оставалась лишь пустота, и тогда я чувствовал себя чем-то жалким. Это чувство мне не нравилось, но душа все равно просила джаза, и я не мог ей отказать.

Квартира Сергея, который должен был открыть передо мной двери волшебного мира импровизации, находилась на первом этаже. Над входом в подъезд висела шахта лифта, и мне из-за высокого роста приходилось каждый раз нагибаться, чтобы позвонить в домофон.

Мы сразу поладили. Я, саксофон и Сергей. Мне импонировало его легкое отношение к жизни и промахам учеников. Заниматься поначалу нужно было лишь раз в неделю, и моя творческая жизнь зажурчала веселым, но пока что тонким ручейком.

Сергей был похож на льва и кота одновременно. Рыжий, вальяжный, дружелюбный. Он был не толстым, но как будто опухшим. Нависшие веки, слегка свисающие щеки, расплывчатая шея. В его тело будто налили воды, и она пыталась вырваться, но кожа не давала совершить побег. Поэтому жидкость заполнила те пространства, которые обычно отекают, и придала видимость полноты телу Сергея.

Я сразу понял, что кроме него в квартире находится женщина, что он живет не один. Но мне не приходилось с ней сталкиваться, чему способствовала планировка жилища в форме перевернутой буквы Г. При входе я попадал в маленькую прихожую, от которой перпендикулярно друг другу расходились два коридора. Пара шагов вперед – вы упираетесь в стену, заваленную всяким хламом. Повернете направо – увидите комнату, где мы занимались. Если же из прихожей идти в другую сторону, то вы пройдете мимо совмещенного санузла, а что там дальше, я не знал, да мне и не было интересно. Может, кухня?

Путь мой по коридору лежал всегда вверх, к знаниям и музыке. А что творилось в правой стороне жилища учителя и чем занималась та женщина, оставалось для меня секретом, который до определенного момента мне не было нужды разгадывать.

Но когда нужда появилась, я стал припоминать, что слышал и видел. Видел много женской обуви в прихожей, слышал женский голос. Из этих двух фактов и сложилось мое понимание того, что в квартире кроме Сергея почти всегда находится женщина. Но все это было не важно. Эти примечания занимали в каше моих мыслей последние ряды и лишь для проформы откладывались где-то в подсознании. Я просто сделал вывод, к которому пришел бы каждый на моем месте, поставил галочку и забыл о ней. До тех пор, пока однажды мое дудение под внимательным и снисходительным взором Сергея не прервал стук в комнату, где мы музицировали.

– Тебя к телефону! – Дверь приоткрылась, и в комнату просочилась рука с телефонной трубкой. С этого момента я потерял покой.

Что это была за рука! Светлая, с идеально ровной кожей без единого волоска. Не слишком полная, но и не костлявая. С тонкими длинными пальцами, ровными розовыми овальными ногтями, одинокой родинкой прямо под мизинцем. На ней не выделялись костяшки. Это была прелестная рука. Средний палец обнимало золотое, немного потертое колечко. Кисть такая тонкая, что, клянусь, я мог бы обхватить пальцами две такие. Голубыми змейками вились вены, трогательно просвечивающие сквозь слегка смуглую кожу. А сама кожа! От нее пахло жаром и жизнью, она блестела и манила. Никогда не видел прежде такой гладкой кожи… Как будто по ней провели утюгом и стерли все изъяны. А цвет, цвет кофе с большим количеством молока. На предплечье слегка угадывалась упругая мышца. Это не была накачанная рука, но она излучала здоровье и красоту.

Учитель взял трубку, рука исчезла. Захотелось крикнуть: «Погодите, а где остальное? Покажите мне все!» Но я промолчал.

Звонивший уже отключился, и мы продолжили занятие как ни в чем не бывало. Точнее, Сергей продолжил обучать меня как ни в чем не бывало, а я стал мечтать об обладательнице лучшей руки на земле. Так же ли совершенна ее левая рука, как правая? Ласкает ли она моего учителя, стирает ли ему белье, месит ли тесто для пирогов? Нажимает на клавиши? Водит смычок, щиплет струны? Держит руль, поправляет очки, трогает ребенка? Зажимает сигарету, обхватывает бутылку? Дает пощечины, смахивает пыль, поднимает указательный палец вверх?

Калейдоскоп вопросов кружился в моей голове в ритме свинга[2], которому меня пытались научить. Было крайне сложно сосредоточиться, и мы закончили занятие пораньше.

Всю дорогу до дома я представлял, как выглядит загадочная незнакомка. Мне доставляло невероятное удовольствие строить предположения. Она высокая или среднего роста? С формами или немного мальчишеской подтянутой фигурой? Вариантов было столько, что за целую неделю я напредставлял себе сотни разных девушек и ни разу не повторился в своих фантазиях. Эта идеальная рука подходила практически всем красивым женщинам, которых я когда-либо видел. К следующему занятию тысячи образов в моей голове смешались между собой, меняясь фигурами, прическами и лицами. Волнение и надежда возбуждали. Я с нетерпением ждал, что во время занятия распахнется дверь и мне откроется тайна обладательницы руки. Но чуда не произошло. Зато я постепенно стал узнавать что-то новое.

С тех пор каждое мое занятие дарило какое-нибудь открытие о Руке. Будто занавес каждый раз приподнимался на миллиметр, но всей сцены я не видел, как и не видел женщину, живущую с Сергеем.

Например, совершенно неожиданно мне стало понятно, что она преподает вокал. Как-то раз во время урока я расслышал, что в квартиру зашла девушка, а Рука ее встретила. Спустя какое-то время из коридора стали доноситься отрывки пения. Ее голос я узнал сразу. Немного разобрал разговор: давались советы. Не поют же они на кухне с подругой ради удовольствия? Конечно, она преподает. Певица и саксофонист. Преподаватели. Эта мысль неприятно резанула.

В доме Сергея обитала еще одна женщина, Лариса. С ней-то я познакомился сразу. Породистая и ласковая, она всегда встречала гостей и виляла хвостом, потом провожала меня в комнату. Но как только мы начинали играть, Ларису выдворяли за дверь, потому что собачка любила петь и отчаянно скулила в такт моей пока что неуклюжей игре.

Лариса очень помогла мне. Благодаря ей я узнал, что предмет моих тайных фантазий зовут Катя. Сергей называл ее Катюшей.

Однажды она потеряла Ларису, и мягкий голос из-за двери спросил:

– Лариса у тебя?

– Да, Катюша, сейчас я ее выпущу.

Теперь в мыслях я мог обращаться к обладательнице самой красивой руки на свете по имени.

На неделе после этого счастливого случая у меня было много работы, и влюбленность в Катю не то чтобы поистерлась, но притихла. Я перестал глупо улыбаться без повода и бесить окружающих тем, что занят своими мыслями, не слышу вопросов и отвечаю невпопад. Но все же вечерами, когда я приходил в пустую квартиру, я все равно думал о ней. Я уже ничего не придумывал, не воображал, как мы познакомимся, не строил гипотезы. Мне было приятно от мысли, что где-то есть она и что у меня может быть шанс ее увидеть.

Видимо, почувствовав власть над эмоциями, я разошелся. Накануне следующего урока я твердо решил, что это полнейшая несусветная глупость – влюбиться в руку. Абсолютная дикость – кидаться на чью-то неосторожно просунутую между дверью и косяком руку! Только самый тупой болван способен прийти в восторг от руки. Я ворчал на себя до тех пор, пока не уснул.

Мне приснилась Катя. Я пришел на занятие и стал играть умопомрачительную джазовую композицию. Я наслаждался своей игрой, и чем больше удовольствия я получал, тем лучше у меня получалось. Дверь распахнулась в момент экстаза – вдруг в комнату вошла Катя и взяла меня за руку. Она призналась, что никогда не слышала ничего подобного, и в этот момент комната вокруг закружилась, я проснулся. Мне не хотелось вставать. Я закрывал глаза в надежде вернуться в сон, вновь испытать то приятное чувство, когда она дотронулась до моей руки. Это было так неожиданно и хорошо! Когда что-то хорошее неожиданно, оно во много раз лучше.

Во сне у Кати были мягкие длинные густые волосы цвета грецкого ореха и маленький, но пухлый рот. Он блестел, как ягодка вишни в росе. Это все, что мне удалось запомнить.

С утра я был в отличном настроении, а около дома Сергея меня ждал еще больший сюрприз. Когда я сгорбился, как обычно, с саксофоном в руке, унизительно ожидая, когда меня впустят, мне ответил ее приятный голос с легкой хрипотцой.

– Проходите! – повторял я ее слова весь следующий вечер. И сколько красоты и гармонии может быть всего лишь в одном слове. Проходите, проходите, проходите!

Теперь, когда в моем воображении, хотя и в довольно условной форме, поселилось Катино лицо, меня так и тянуло выйти из зоны музыки и знаний, распахнуть дверь кухни или чего там и посмотреть на нее. Я также начал заниматься в три раза усерднее, чтобы играть как можно лучше. Ведь она не может меня видеть, ей нет до меня никакого дела, как и мне недавно не было дела до нее. Я мог зацепить ее единственным образом. Хорошо играть. И, может, тогда, сидя на кухне, как-то раз она услышит сквозь стену прекрасную мелодию и ей станет любопытно, что это за талантливый музыкант, или однажды же спросит у Сергея, как поживают его ученики, и он ответит, что есть один начинающий, но способный и подающий надежды. И тогда она не влюбится в меня, но будет знать, что я существую.

Уроки были для меня подобны археологической экспедиции. Я въедался глазами в любую мелочь обстановки, которая только могла мне что-нибудь рассказать о живущей здесь женщине. Каждая вещь, каждый запах, каждый звук были не просто вещью, запахом или звуком – это были подсказки. И если я буду внимательным, то благодаря этим подсказкам смогу дорисовать необходимые детали к размытому портрету Кати до того, как увижу ее. Тем удивительнее будет наша встреча, чем точнее будет совпадение воображения и реальности. Я отнесусь к ней как к старой знакомой. Кроме того, эти подсказки могли говорить не только о внешности, но и о характере и вкусах. А это ведь значит гораздо больше, понимаете?

Но далеко идущие выводы из каждой детали обстановки не всегда меня радовали.

Теперь я знал, какой у нее размер ноги. Каждый раз, разуваясь, я придирчиво шарил глазами по обуви в прихожей. Так я мог с ходу определить, дома ли она. Размер ноги 38. Средний. Не большой и не маленький. Стиль ее одежды по обуви я определить не смог. Она была какая-то… нейтральная. А некоторая еще и разношенная. Мне очень импонировали кремовые лодочки, но приводила в недоумение лаковая пара туфель на платформе. Я надеялся, что эта безвкусица на десяти сантиметрах принадлежит не ей. Вдруг соседка забыла – оставил же мне приятель свои сокровища.

Меня также немного огорчало то, что квартира их была не в идеальном порядке, словно без женской руки. Местами ободранные обои, грязь в углах, опять же, куча хлама перед комнатой для занятий. Но, если подумать, это могло быть огромным плюсом. Значит, ей плевать на домашний уют и она вскоре должна бросить Сергея. Или, может, она вовсе тут не живет, а так, наездами.

Хотя, даже если я замечал какие-то не говорящие в ее пользу мелочи, это было не так и важно, потому что вся обстановка освещалась для меня присутствием волшебной руки. Она как бы давала право на существование всему – и красивому, и отвратительному. Как только я вспоминал образ Кати из сна, все (всего лишь предполагаемые) недостатки моей возлюбленной растворялись в ничто.

Один раз, придя на занятие, я с огорчением обнаружил, что хочу в туалет. Обычно я забочусь о таких вещах. Стараюсь сделать это перед выходом, не пью кофе и чай, иногда вообще не пью, специально. Дело в том, что я ненавижу ходить в чужие туалеты. Странная особенность, но таков уж я. И дело даже не в брезгливости. Я вовсе не брезглив, а иногда по некоторым меркам и чудовищно халатен. Например, я не всегда мою руки перед едой или когда прихожу с улицы.

Мне пришлось зайти к Сергею в уборную. Но зайдя, я ощутил восторг. Ведь это была и ее ванная. Вот раковина, в которой божественная рука каждый день крутила краники с горячей и холодной водой. Вот зеркало, которое имеет счастье отражать ее прекрасное лицо, вот унитаз… Впрочем, я увлекся. Я стоял в центре этого небольшого совместного санузла, как ребенок посреди Диснейленда. Я изучал и изучал его содержимое. Через какое-то время, конечно же, послышался стук, и мне пришлось прекратить и долго заверять Сергея, что со мной все в порядке.

Не ускользнуло от моего внимания и то, что ванна не блистала чистотой. Но где-то там, на задворках общего восторга. Это был сущий пустячок. Зато сколько нового я узнал о Кате! У нее было очень много разных средств, причем много полупустых баночек одинакового назначения. Увлекающаяся натура. В ряд стояли какие-то кремы, а вот из краски для лица – только одна помада. Красная. И правда, зачем ей краситься?

Было много продукции, которой мужчин только по ночам пугать. Крем от целлюлита, крем от врастания волос, прости господи, крем от растяжек, размягчитель какой-то лично мне неизвестной части тела под названием кутикула. Катя мнительная и увлекающаяся натура. Звучит заманчиво!

Я взял расческу. Она больно ранила меня. У той женщины, что жила с Сергеем, были жесткие черные волосы средней длины. Спихнуть на него я это не мог – он-то был обладателем русого ежика. Пришлось образ корректировать. Впрочем, со времени моего сна прошло уже достаточно времени, и по мере поступления новой информации Катя вырисовывалась все четче, но все дальше от того, что я видел во сне. С волосами цвета грецкого ореха мне было особенно сложно расстаться.

Новые открытия фонтаном прорвали меня изнутри. Если ранее я собирал каждую кроху информации и мог неделями размышлять, что значит, если сегодня на диване лежала книга «Любовник леди Чаттерлей»[3] с розовой закладкой? Точно ли это она оставила, и если да, что в таком случае это говорит о ее литературном вкусе? Ничего? Слишком много? О, это же целое поле для рассуждений, чем, как вы уже понимаете, я люблю заниматься.

Так вот, если ранее мне доставались лишь крохи, представьте, что же я должен был почувствовать, когда ее интимный мир неожиданно раскрылся передо мной? Самое сокровенное, тайное, почти всегда намеренно сокрытое от мужских глаз, – это ванная комната женщины. Я сильно переживал, что что-нибудь забуду, поэтому достал мобильник и сфотографировал все самые важные детали. А дома я составил очередной список. С предметами и гипотезами относительно того, что это может значить в контексте образа Кати.

Я делал выводы, не заботясь о том, что они могут быть неверны. Точнее, во мне поселилась абсолютная уверенность в том, например, что зубная щетка зеленого цвета – ее, и то, что она лежит на полке душа, означает, что Катя принимает его с утра, и там же для удобства чистит зубы, что, в свою очередь, означает… Я никогда не увлекался ни психологией, ни косметологией, но тем не менее размышлял с видом знатока. Находчивость в построении гипотез доставляла мне невиданное удовольствие.

С удовольствием росла тревога за собственное умственное здоровье. Вместо того чтобы познакомиться с девушкой, я вечерами напролет расшифровываю значения предметов интерьера ее жилища. К тому моменту прошло более трех месяцев после моего знакомства с Катиной рукой, и я наконец созрел для того, чтобы перейти к решительным действиям.

Как-то раз на уроке я завел непринужденную беседу с преподавателем на весьма отвлеченные от саксофона темы. Этот трюк, в смысле непринужденные беседы, удается мне обычно с большим трудом. Но я приложил все усилия и свой шарм, которого у меня совсем мало, если не считать способность краснеть и мямлить в самые неподходящие моменты шармом. Тогда я весьма очарователен. В общем, я, как мне показалось, плавно подошел к тому, чтобы задать сокровенный вопрос. И ответ мне не понравился.

Да, моя муза была уже чьей-то чужой. Сергей жил со своей женой. Впрочем, можно было не затевать и непринужденного разговора, а обратить внимание на определенный палец определенной руки Сергея, которое украшало обручальное кольцо. Но мое воспротивившееся реальности бедное сердце потребовало более веского подтверждения трагедии всей моей жизни.

Я понял, все кончено. Я настраивал себя, я пытался забыть эту руку и не мог. Я продолжал исследовать квартиру, вслушиваться в шорохи соседней комнаты, мечтать о том, что к домофону подойдет она.

К слову, мои успехи на саксофоне можно назвать феноменальными, учитывая, что я постоянно думал о другом, прислушивался не к музыке, а к квартире, смотрел не в ноты, а вокруг. Вероятно, прогресс был из-за того, что я много музицировал дома. Мало времени посвящая упражнениям, с упоением исполнял простые, доступные мне мелодии, мечтая очаровать Катю музыкой. Блуждая в красоте нескольких нот, почти всегда фальшивых, я все же получал столько удовольствия, что постепенно мои воображаемые успехи стали почти реальными. Говорят же, мысль материальна, а в силе и настойчивости моей мысли можно не сомневаться. Музыка лилась от сердца, которое надеялось биться в такт с тем, что качало кровь к самой прекрасной руке на свете.

Все изменилось после того, как мои худшие опасения подтвердились. Теперь я занимался меньше, ведь игра потеряла очарование мечтой. Все больше я ограничивался пятнадцатью минутами самых необходимых упражнений и с тоской смотрел на черный футляр в углу комнаты. Иногда я даже жалел, что спросил о ней напрямую. Так я мог продолжать упиваться своими мечтами еще долго. А так – ни хобби, ни увлечения.

Один раз я даже почти решился сменить преподавателя. Моя рука уже набирала номер другого учителя, но никогда не нажимала на кнопку с зелененькой трубочкой. Я был жалок. Отказаться от возможности слышать сладкий голос и утратить надежду хотя бы увидеть ее было выше моих сил.

Я страдал. Несчастная любовь и недовольство собой не самая удачная смесь для хорошего настроения. Я даже пытался представить, что на самом деле она старая и противная, с огромной волосатой родинкой на носу, хромой ногой и родимым пятном на полщеки. Все было тщетно.

Когда я дошел до отчаяния от собственной слабовольности, тотальной неспособности бросить занятия или прекратить мечтать, произошло неизбежное. Катя открыла мне дверь и – о ужас! – она действительно была не совсем прекрасна. Конечно, не настолько отвратительна, насколько я силился себе вообразить, и все же мое сердце как будто оторвали. Я почувствовал себя полнейшим дурнем, идиотом. Даже первое крушение надежды на то, что она свободна, не было столь сокрушительно.

– Познакомьтесь, это Катя, моя жена.

Ей было лет сорок. Самое удивительное, что большинство моих догадок оказались верны, но все на свете можно повернуть и так и эдак, и в ней все, что я вообразил, было повернуто не так.

У нее действительно были черные волосы средней длины, жесткие. Жесткие – значит густые, думал я. Нет, они были довольно редки, что было особенно заметно именно потому, что они были темного цвета.

Она не красилась не оттого, что была настолько хороша, что не нуждалась в косметике. Катя просто не использовала ее и вообще выглядела неухоженно. Вот и неряшливость, которая так раздражала меня, воплощенная в беспорядке их квартиры.

Я знал, что она добрая, потому что у них была собака, она никогда не кричала на учениц и предлагала им чай и, если шла в магазин, всегда спрашивала, что купить Сергею. Лучики морщин в уголках глаз – вот еще одно невеселое подтверждение ее доброты.

Я знал, что она умная, потому что у них было много книг, она прекрасно пела и так однажды охарактеризовал ее сам Сергей. Огромные очки с толстыми стеклами – еще одно подтверждение. Неужели я ни разу не замечал футляра от них?

Я вперился в ее руку, но ничего не увидел – на ней было пальто и перчатки. Она собиралась уходить.

– Приятно познакомиться.

Как может столь божественный голос принадлежать столь невзрачному телу? Я был настолько ошарашен, что, выйдя из подъезда после занятия, сел на лавочку в их дворике и закурил. Мне не хотелось покидать место счастья и падения. Мне хотелось посамобичевать себя, причем посамобичевать в непосредственной близости от места моего позора.

Вдруг открылась дверь подъезда, и кто, вы думаете, ее открыл? Та самая Рука! Но это была не Катя, а другая, с волосами цвета грецкого ореха. Она уходила все дальше и дальше от того самого дворика, но я не подошел к ней, не попытался познакомиться.

Я прокручивал назад свои безумные три месяца. С чего я взял, что та рука, протянувшая трубку Сергею, именно его жена и сожительница? Она могла быть кем угодно. Гостьей, соседкой, ученицей. Любой девушкой, случайно или намеренно зашедшей в их квартиру.

Я устал строить предположения. Затушил сигарету, пошел домой и вычеркнул из своих списков еще одну строчку. Я больше никогда не играл на саксофоне.

Я всегда буду любить тебя!

Анастасия сидела за столом. Ее рука – сморщенная, с пигментными пятнами и большой волосатой родинкой прямо на запястье – дрожала, а вместе с ней и крепко зажатое между пальцами письмо. Слеза катилась по щеке, натыкаясь на морщины. Они напоминали русло реки, ожившее благодаря соленой капле. Настя не плакала уже пять лет. «Как это несправедливо, – подумала старушка. – Родной сын хочет избавиться от меня, а ведь я никогда не хотела быть обузой».

Зашла соседка. Ася развернулась в своем современном инвалидном кресле и оказалась к ней лицом. Двери она давно не запирала, так как жила в этом доме достаточно долго, чтобы знать всех жителей подъезда и доверять им. «А если кто решит заграбастать мое барахло и убить – да и пусть, все равно я никому не нужна».

Ася развернулась в своем современном инвалидном кресле и посмотрела на соседку.

– Хреново выглядишь.

– Сама не девочка с персиками.

Старухи засмеялись. С этой шутки начинался каждый их разговор вот уже десять лет. Десять лет дружбы, основанной лишь на том, что обе они старые, одинокие и живут в одном подъезде. Частенько они друг друга раздражали, но куда им было деться?

Ася с нежностью посмотрела на фотографию сына и покатила на кухню мимо соседки.

– Поехали пить чай!

Она всегда говорила «поехали» вместо «пошли». К семидесяти восьми годам она сохранила чувство юмора и даже была способна потешаться над двумя бесполезными отростками, что занимали место ее сильных ног. Ася ловко поставила чайник. Соседка тут же села за стол и даже не думала помогать: «Что-то сегодня она и вправду хреново выглядит».

Чайник вскоре взвыл, кружки зацокали, бергамот принялся щекотать ноздри.

Соседку звали Маша. Она находилась в куда более выгодном положении, чем ее подруга. Во-первых, она не была инвалидом. Во-вторых, ей было только шестьдесят девять лет. «Молодуха» – так посмеивалась над ней Ася. У Маши была квартира больше, и дети посещали ее чаще. Но она была из тех людей, что принимают хорошее как должное. Самодостаточность Аси иногда ее раздражала, но Маша мысленно успокаивала себя тем, что без нее Ася, конечно же, все равно бы пропала.

Асе же такие мысли в голову не приходили. Она вообще не была склонна к рефлексии – больше любила делать. В ней совершенно не было этой типичной для некоторых инвалидов убежденности, что весь мир им должен и судьба несправедлива. Наоборот, этот человек умудрялся видеть в своем положении плюсы. Например, многие в ее возрасте еле тащатся, раздражая водителей, вынужденных чуть ли не полчаса ждать, пока старики перейдут дорогу. Она же мчалась на своих двух – пусть на колесах, не ногах. Конечно, Москва – это не Берлин или Лондон. На инвалидов здесь всем наплевать. Но пандус в подъезде Ася себе выбила. Опять же, живет на первом этаже. А далеко ездить ей все равно некуда. Все нужное, то есть Маша, всегда под рукой!

В общем, инвалидом Ася себя совсем не ощущала. Единственное, что в этой жизни было способно ее расстроить, это безразличие сына. Вот тут она, как ни тужилась, положительных сторон найти не могла.

Ася ловко накрыла на стол. В этой небольшой квартире хозяйка обустроила все так, чтобы было удобно. Поначалу к ней приставили сиделку, но стало быстро понятно, что это – гиблая идея. Старуха была с норовом: не могла она терпеть рядом незнакомого человека только лишь из одной необходимости. По любви еще куда ни шло – прожила же она с мужем двадцать пять лет бок о бок. Но и тот ее покинул слишком рано, зараза. Она так и говорила: «Зараза, на что ж ты меня покинул-то!» Когда в пятьдесят пять после неудачного падения у нее отнялись ноги, к своему обыкновенному восклицанию она прибавляла: «Серег, смотри, что теперь со мной стало!»

– Что нового?

– Очень смешно.

Ничего нового в жизни этих женщин уже давно не происходило.

– Ну тогда слушай. Сын написал, хочет отдать меня в дом престарелых.

– Но… Как же?

– Не пужайся! Я просто так не дамся. – Настя отвела взгляд и несколько секунд таращилась в пустоту.

– Что же конкретно он написал?

– Нужны деньги. А я, видимо, не нужна, понимаешь? Квартиру эту продать хочет. Мне, видите ли, нужен особый уход и всякое такое и всякое сякое…

– Да, дела…

Настя напряглась, даже покраснела. Она, как всегда, старалась изо всех сил. Но неизбежное случилось. Последнее усилие, губа вверх-вниз – и старая женщина расплакалась.

– Уууууууу, – заревела-завыла Настя.

Машу передернуло. В жизни она не слышала ничего страшнее. В этом крике завели хороводы и боль, и обиды, и тяготы, и страх. В нем был первый раз, когда сын отменил свое посещение. В нем был медленный переход от визитов каждый день к посещениям раз в неделю, раз в месяц, а затем – когда придется. В нем был отказ сына звонить, когда он переехал. Писать письма ему казалось намного удобнее и, как он убеждал, романтичнее, ведь в них есть его частичка. Был там и первый день рождения в одиночестве, так как мужа нет, сын забыл, а соседка не смогла. В нем было горе и мертвецкая безнадега. Этот вой пояснял: жизнь бессмысленна.

* * *

Кухню-лилипут поглотил запах жареного мяса с луком. Семья ужинала. Мама и папа с энтузиазмом обсуждали запланированный отпуск. Сын замер с занесенной над бифштексом вилкой – боялся пропустить малейшую деталь. Ведь взрослые обсуждали море, а мальчику предстоит в первый раз увидеть, что оно из себя представляет! Это был тот редкий момент, когда в комнате оказались сразу три абсолютно счастливых человека.

Поцеловав мужа, женщина принялась за посуду. Почесала родинку на запястье, которую не очень любила. Но не за откровенную неэстетичность, а за то, что чесалась сильно.

Сын ей помогал. Начисто вытертая тарелка – и можно запросто попросить еще одну вафлю. А он их обожал!

Мама уложила мальчика, прочитала ему на ночь сказку, много-много раз поцеловала.

– А кто это у нас такой сладкий? – и пощекотала шейку. Он засмеялся и, успокоившись, мгновенно уснул, как умеют только дети. Мама еще минут пять смотрела на сына.

Она подошла к окну и замечталась. На фоне принарядившейся Москвы заплясали картинки. Вот сынишка превратился в мужчину, красивого и состоявшегося. А тут Ася с мужем в солнечный день копаются в огороде, и он приезжает их навестить. Потом они вместе проводят прекрасный вечер на веранде. Пьют вино и обсуждают успехи…

Улыбнулась, вышла из комнаты и, пританцовывая, направилась в спальню.

Вдруг ей вспомнилось, как днем они ходили в булочную. Там в очереди увидели молодую женщину с матерью. Старушка смешно перетаптывалась с ноги на ногу и все время повторяла:

– Доча, не бросай меня! Доча, потеряться боюсь!

А доча громко, с раздражением в ответ:

– Да тут я, мама, успокойся!

Асе старуха показалась комичной. Советские старухи либо опасные, либо жалкие. А эта почему-то смешная. Она сказала сыну, что, когда состарится, тоже будет немощной и нелепой.

– А ты, наверное, будешь меня стыдиться тогда?

– Нет, мама, нет! Я всегда буду с тобой ласковым! Я всегда буду любить тебя! – и крепко-крепко обнял.

Ася рассмеялась. Сложно же ей было тогда его успокоить, он все никак не хотел разжимать ручонки.

Нырнула под одеяло к мужу.

– Что смеешься?

– Да так, ерунда, – и она изо всех сил прижалась к любимому. А в голове всё вертелись слова сына, пока, затихая, не уступили место крепкому сну: «Я всегда буду любить тебя!»

* * *

Хорошо в теплый вечер прогуляться по Мадриду. Солнце на прощанье краснеет, стесняется. От парка «Ретиро»[4] тянет травой и уличными пончиками. Звенят кафе, жужжат автомобили, щелкают каблуки. Город улыбается, выжимая, выгоняя, выдавливая печаль и грусть. Но был тут один пешеход, что возвращался домой будто тюбик закупоренный. Мадрид то так подмигнет зеленым светофором, то эдак распахнет роскошный вид, а все никак.

В плохом настроении пришел домой неподатливый мужчина. Сил на разговоры не было. Будто тело прокрутили сквозь мясорубку, а голову перегрузили, как жесткий диск. Говорили же родители, не иди в дипломаты! Но он мечтал о профессии, связанной с командировками, с того самого раза, как впервые увидел море.

– Что угрюмый-то такой?

– Ничего.

– Не увиливай.

– На работе опять интриги плетут. Как бы в Никарагуа не отправили.

– Да ладно?

После стремительно исполненного супружеского долга жена достала книгу из ящика прикроватной тумбочки. Муж не спешил сделать то же самое.

– Знаешь, я не уверен, что правильно поступил.

– Ты про письмо Анастасии Владимировне? Ну ты же знаешь, нам понадобятся дополнительные расходы: врачи, кроватка, всякие мелочи. Да и ей пора бы уж перестать упрямиться. Таким людям нужен особый уход.

– Да уж, скорее, к моей маме нужен особый подход.

– Не переживай. Как только она узнает, тут же все поймет. Она так тебя любит!

Он отвернулся и сделал вид, что уснул. Он думал о том, что надо купить билет в Москву и поговорить с мамой. Но начальник не даст отпуск еще месяца четыре, а жене нужно будет все объяснять, и она обязательно поймет, но сначала будет дуться, а это невыносимо…

Ему снилось море и тетя Маша. Она смотрела, как он тонет, и не шевелилась.

Незнакомка

В декабре я всегда на мели. Мело. Снег залеплял глаза, в четыре часа дня темень уже окутывала действительность. Я шел по старинному баварскому городку в надежде встретить знакомого, чтобы тот угостил меня. В центре всегда прогуливались мои сокурсники, но в такую погоду за воротниками, шарфами и капюшонами трудно кого-либо узнать.

Холодно, голодно, тоскливо. Город усыпали крошечные огни, складывающиеся в звезды, елочки и прочие рождественские знаки.

Я шел медленно, без цели. И заметил ее.

Стройные ноги в кожаных сапогах, строгое серое пальто, объемный шарф и золотые волосы, будто гирлянда тех самых огоньков, – все это было, безусловно, прелестно, волнительно, но только ее лицо было и торжеством, и безумством, гипнотизировало моментально. Девушка смотрела под ноги и шла, немного наклонившись вперед, как маленький храбрый солдатик, противостоящий злому ветру. Когда я прошел мимо, она даже не подняла глаза, а я застыл на месте, ошеломленный, потерянный и уже влюбленный. Развернулся и последовал за мечтой.

Сладкое томление так резко взорвалось во мне, что я был готов немедленно напрыгнуть на нее сзади, обнять и унести. И даже если бы она оказалась вздорной идиоткой (о, сколько я пострадал от вздорных идиоток!), я бы никогда-никогда ее не отпустил.

Я шел за ней и старательно выдумывал, как мы можем познакомиться. Хотелось найти грациозное решение, и как можно скорее, но оно все время ускользало. Необходимо действовать быстро.

Мне часто снился сон, когда я должен что-то предпринять, и даже знаю, что именно. Например, стою на рельсах, и на меня несется поезд, и нужно всего лишь сделать шаг в сторону, но я его не делаю. Какое-то извращенное наслаждение растекается по телу в такие секунды. Наверное, потому, что я все же знаю, что нахожусь в пространстве сна, ведь в реальности подобное развлечение едва ли доставило мне удовольствие. Во сне же одновременное ожидание краха и щекотливое бездействие несли блаженство. То же самое я испытывал тогда, на улице, наяву. Мечта зашла за стеклянные раздвижные двери к банкомату.

Я смотрел, как красавица вводит пароль и забирает деньги, и не мог не заметить, что купюр было великое множество и все крупные. Внезапно я понял, что ее идеальную фигуру обнимало кашемировое пальто, что мех на нем с живого зверя, а сумка стоит как моя зарплата за три месяца – все же за нее отдал жизнь самый настоящий крокодил. Я обнаружил, что лучшее в мире лицо светилось в обрамлении бриллиантов. И когда она элегантно заправила прядь за ухо, я уже не думал о нежной коже между розовой ушной раковиной и фирменным шарфом. Я думал о деньгах.

Ангел вышел и свернул с главной улицы в переулок. Лицо мне разрывала кровь в такт ударам сердца и невпопад с ударами ее каблуков о мостовую. Вокруг ни души. Мне страстно захотелось ее. Ограбить. Необходимо действовать быстро.

Недавняя истома с новой силой захватывала тело. Я бросил старые привычки, я честный студент, я кручусь на двух дополнительных работах, и что же? В воскресный день болтаюсь по городу голодный, в надежде найти угощение! Достойно ли это ученого и честного мужчины? Нет, решительно недостойно. И ведь ничего не стоило вытащить кошелек, как меня научил отец, чей дед прославился еще на Хитровке[5]. Воровство у меня в крови. Изящно, так, что она даже не заметит, я мог получить огромную сумму денег, пойти и сам кого-то угостить. Запить и пропустить лекцию. Или даже съездить с хорошенькой девушкой в Берлин на выходные. Не ангелом, но просто симпатичной – мне будет достаточно. Запах пшеничного пива и жареного мяса уже баловал ноздри. Фантазия живописала, но кто-то грубо нас прервал.

Для Баварии откровенный грабеж – дело неслыханное. Однако я не только слышал, но и видел, как из мглы отделились три крупные фигуры и по-русски потребовали: «Гони бабло, сука!»

События настолько противоречили и сонному пряничному городку под снежным пледом, и ангелу с крокодиловой сумкой, что мне стало девушку нестерпимо жаль. Я вспомнил ее нежное лицо, я видел хрупкую фигуру на каблучках… В нашем с ней гипотетическом будущем она дышала «духами и туманами»[6], а они так грубо, хотя и на великом и могучем… Я испытал буквально физическую необходимость спасти девушку. Я никогда не был смел, но антонимичные чувства, посетившие меня за последние пятнадцать минут, раздвинули границы волнений, доселе мне доступные. Необходимо действовать быстро! Я не думал, я не мешкал, я двинулся вперед, тощий, неустойчивый, голодный рыцарь против трех гор мускулов.

Но мне пришлось резко остановиться, так что они и не заметили надвигающейся угрозы.

Передо мной разыгралась сцена из боевика. Ангелу на каблуках, чтобы повалить бугаев, понадобилось ровно столько времени, сколько мне, чтобы протащиться двести метров навстречу опасности, зажмурив глаза.

Она не летала вокруг собственной оси с ногой-копьем и рукой-молотом, не вырубала наотмашь локтями, но тремя четкими ударами ребром ладони по кадыкам заставила ребят прилечь. Затем побежала мне навстречу, по дороге схватила за руку, и мы понеслись. На лету я раскрыл рот и почувствовал неприятный запах голода, исходящий из желудка.

Через пять минут, показавшихся мне вечностью, мы остановились, и она, ни капли не задохнувшись, предложила:

– Пойдем выпьем! Я угощаю.

Эта сука Мариванна

Из нутра вверх, к горлу, подступило возмущение: «Эта сука Мариванна!»

На улице темень, хотя было не так уж и поздно, – что поделаешь, зима! Окно квартиры Анвасильевны, семенившей домой, превратилось в телевизор: горел свет, какая-то сгорбленная фигура то и дело мелькала из стороны в сторону, слева направо, справа налево. Не показалось.

«Надо было забрать ключи у соседки! Так и знала, что она в мое отсутствие бегает ко мне и ест колбасу. А я-то думала, что сумасшедшая! Что маразм подступил! Нет, вот она – причина вечно пропадающей еды, переставленной посуды и черт знает чего еще эта там у меня выделывала! Ну я сейчас задам ей жару! Я ее волосенки-то жиденькие пообрываю». Анвасильевна погладила свою шапку, туго набитую скрученной седой косой. Мелкие шажки крепких ног набирали скорость. «Хорошо еще, что зрение меня не подводит. Далеко гляжу!»

Возмущение подгоняло старое тельце Анвасильевны, избивая гневом, словно хлыстом. Она ловко взобралась по лестнице. Ждать лифт не было мочи. Осторожно повернула ключ. Затаилась в прихожей. «А эту нахалку наглость будто омолодила! Вон какие шаги твердые, что-то там сгребает на кухне. Так, я сейчас тихонько подкрадусь и напугаю ее…»

– Попалась! – Старуха запрыгнула в комнату, словно черт из табакерки. Подняла руки вверх, глаза выпучила да так и застыла. За столом сидел мужик в маске.

– Помогите! – просипела она.

– Которая кусалась, – ответил ей обладатель южного говора.

Анвасильевна сидела связанная в собственном шкафу и проклинала Мариванну.

– Эта сука Мариванна, если б не она, уж я б догадалась милицию вызвать!

Плевать или наплевать?

Мужчина заселился в гостиницу. Ростов-на-Дону не Париж, но всякая смена обстановки нравилась Сергею Владимировичу. В Москве, с брошюр, загородный отель хвастался европейским комфортом. Но в Ростове стыдливо прикрывал торчащую то тут, то там советскую плоть легковесными нашлепками капитализма. Наименования номеров, блюд и услуг конфликтовали с предметами. В «роскошном, но уютном спа “Турмалин”» – потрескавшаяся плитка, за «изысканным десертом “Экзерсис”» скрывались банальные булочки, а в «комфортабельные сьюты “Весталия”» нет-нет да и заглядывали тараканы.

Сергей Владимирович приехал из столицы за рулем, измотался и измочалился. Первым делом он позвонил в обслуживание номеров, чтобы заказать бутылку водки и что-нибудь покушать. Уже через десять минут молодые ребята принесли ему добротный кусок мяса с картофельным пюре и запотевший графин. Номер Сергея Владимировича был тесным, но официанты проворно разместили яства на широком подоконнике, расстелили белоснежную салфетку на коротких бедрах посетителя, только что не мясо пожевали. Без запинки и не без юмора ответили на вопросы, настроили кондиционер и, слегка поклонившись, ушли. Они явно хотели угодить, но не ставили этим желанием в неловкое положение. Выходило естественно.

Ныл летний вечер. И кому не захочется выкурить сигаретку-другую на балкончике после пары рюмок и вкусного ужина? Хорошо! Но что-то меленько царапало душу.

Когда молодые люди собрались уходить, Сергей Владимирович сунул им сто рублей – все, что было в кармане.

Вот оно!

«Такие ребята молодцы, все принесли вовремя, вежливые, чистенькие, улыбались, а я с чаевыми продешевил. Ну что им сто рублей на двоих? Надо было дать больше!» – Владимирович стукнул кулаком по перилам балкона, куда он все-таки вышел, но пока не закурил. Влажные, слегка навыкате глаза смотрели вдаль, в лесную чащу, в поисках сочувствия. Погоды стояли уютные, и дождь с грозой не спешили разразиться, чтобы аккомпанировать затруднению героя. Боли от удара он не почувствовал, ладонь не разжал, но перехватил ее снизу левой рукой.

«Отель полупустой даже летом, я, может, вообще последний, кто закажет еду в эти выходные. Как нехорошо получилось! Сам ведь когда-то подрабатывал официантом. Ах, это лето девяносто пятого и Нинка в красном купальнике… – Даже Нинкино загорелое тело не изменило вектор тяжелой мысли Сергея Владимировича. – Они точно расстроились, а может, и возненавидели меня. Да точно возненавидели! Насмехаются над старым козлом и уже наверняка придумали противное прозвище».

Сергея Владимировича передернуло. Не любил он, когда не любили его. Все загундело внутри, заворочалось. Что делать?

Он попытался отвлечься чтением. Книга лежала на столе – видимо, кто-то забыл (или намеренно оставил?) в номере, причем этот кто-то явно был шибко умным: не каждый станет читать Катулла[7]. Сергей Владимирович не был знаком с автором. Открыл наугад. Прочитал первую попавшуюся на глаза строчку: «А вот челнок, вы, иностранцы, видите…»[8] Книга захлопнулась. Телевизора не было. Интернета тоже.

Сергей Владимирович позвонил приятелю из Ростова и узнал, сколько принято тут оставлять на чай. Вдруг по местным меркам сто рублей – очень даже? Ну пусть не очень, но не позор? Только расстроился.

Он стал вновь корить себя за непредусмотрительность. Ведь мог бы подумать о такой мелочишке заранее, а не позориться ста рублями. Вот если б парни не были так предупредительны, он доел бы ужин, чуток напился и лег спать. Но чужая вежливость всегда налагает обязательства.

Так маялся московский гость, пока не решился: «Надо заказать десерт и дать чаевые как надо». Да и сладкое он любил. Настроение резко поднялось, он снова вышел на балкон и все-таки закурил. Сергей Владимирович улыбался собственной находчивости. Наслаждение было полным.

Антон и Костя дружили недавно, но крепко. Подрабатывать официантами летом тоже решили вместе.

В то воскресенье они очень обрадовались позднему заказу еды в номер. Им как раз не хватало совсем немного, чтобы сводить подружек в кино и чувствовать себя не стесненными в средствах. Сергей Владимирович показался им солидным и щедрым. Молодые, они изначально всех оценивали положительно, пока люди не доказывали обратное.

Антон и Костя старались. Принесли все вовремя, даже не доиграв партию в дурачка. Не забыли употребить волшебные слова. Они ждали чаевых, а сто рублей ждали их.

Парни хором проартикулировали губами «мудак», как только за ними закрылась дверь. Решили, что мужик – полное говно, а девчонкам надо позвонить и перенести кино на завтра. Они вернулись к партии дурачка, махнув по рюмке огненной воды. Через пятнадцать минут их смена заканчивалась.

А через десять минут Сергей Владимирович заказал десерт – блинчики со сгущенкой. Пока их готовили, друзья думали, как насолить жадному мужику.

Получив блюдо, они шли по еле освещенной дорожке к корпусу, где жил Сергей Владимирович, и смаковали предстоящую месть. На крыльце корпуса они сняли с тарелки прозрачную пленку, аккуратно развернули блинчик и смачно плюнули в начинку. Затем, закатав обратно блин, с чувством выполненного долга и восполненного достоинства, отправились обслуживать клиента.

Он с нетерпением их ждал. Заранее достал купюру из кошелька и положил в карман. Мужчина с удовольствием и облегчением отметил, что юнцы снова вежливо улыбались, несмотря на сто рублей.

Друзья еле сдерживали смех, когда Сергей Владимирович протянул им пятьсот рублей, тепло посмотрел в четыре глаза и пожелал спокойной ночи.

Парни молча спускались по лестнице. И только на улице Антон спросил:

– Может, рассказать мужику про плевок или принести новое блюдо? Ну, что-нибудь наврать.

– Мужик вряд ли оценит нашу честность, а без работы до конца лета с девчонками в кино особо не походишь, – мудро помыслил Костя.

– Но это же так просто, – спустя минут пять опять настаивал Антон. – Скажем, что блюдо перепутали, что блинчики эти с мясом и их очень ждут в другом номере.

Но Костя заметил, что повариха-сволочь заставит платить по счету их, а блины как раз пятьсот рублей в меню и стоят.

– Ну как же тебе не противно?

– Да противно, просто ничего уже не поделать.

Антону кино не доставило никакого удовольствия. Он думал о том, что был бы счастливее, доигрывая партию в дурачка под водочку с другом, чем сейчас, с обалденной девушкой, которая в темноте жмется к его плечу. Костя верил, что из всякого опыта можно сделать конфетку, и после фильма пересказал с забавными прикрасами и неотразимой жестикуляцией историю девчонкам. Они хохотали до слез. Но хотя он и смеялся с ними, ему тоже не было весело.

А Сергей Владимирович съел десерт и лег спать. Ничто его не тревожило.

Где я страдал, где я любил

«Жизнь все расставит на свои места», – говорила тебе мама. А ты каждый вечер рыдала в подушку. Ты кусала ее и издавала странный звук, смесь гудка и воя. Подушка не давала ему стать громким, возвращая внутренностям истошный вопль. Он растворялся где-то в желудке, и становилось чуть легче. На наволочке оставался мокрый овал. Я почему-то запомнила твой способ бороться с болью, и в жизни, к сожалению, он мне пригодился.

Тебя бросил Петя. Шесть недель гладил по голове, называл «моя девочка» и дарил шоколадки, а потом ушел к раскрашенной кукле из сказки. К дуре этой, на Белоснежку похожей. Тогда мы ненавидели всех брюнеток.

Если б не Петька, а Васька или Савка ушел от тебя, было бы не плохо, а неприятно, ты уверяла. А Петька как кусок сердца, ты уверяла. Только с ним тебе было всегда весело, всегда интересно, всегда! В жизни так только раз бывает, ты уверяла. А я верила, представляешь? Даже о такой же любви мечтала. Чтоб никак от нее не избавиться. «Дура, иди домашнее задание лучше сделай!» – говорила мама. А ты отвечала, что не можешь. Она хлестала тебя мокрым полотенцем, улыбалась и обзывала дурой. Ты начинала отбиваться, немного ее ненавидеть, и становилось легче.

Когда на работе меня обвинили в краже платков, я пришла к твоей маме и попросила и меня отхлестать. Она, конечно, с удовольствием, но ненавидеть ее, даже немного, мне не удавалось. Поэтому больше я ни о чем таком не просила.

Ты печально смотрела из-за угла, до сих пор помню ваш обшарпанный деревянный кухонный угол с красной обшивкой. Я часто жалела тебя, но тогда впервые мне вдруг стал противен этот твой грустный, равнодушный к моему горю взгляд, эгоистичный взгляд страдалицы из любви к страданию.

Даже в тот вечер ты заставила меня выслушать какую-то нелепую историю о том, как ты столкнулась с ним в булочной. Я ненавидела Петьку. Казалось, ненавидела так же сильно, как тебе казалось, ты его любила. Теперь-то, конечно, нам не восемнадцать лет…

– Ну ты разошлась! Чаю подлить?

– Ну а как же? Вот эти твои слова: «А когда-то ведь я по нему с ума сходила»… Ты не сходила с ума, ты просрала наши лучшие годы, точнее год, тот самый год! Когда надо было целоваться и улыбаться так, чтобы мышцы лица уставали.

– Не преувеличивай!

– Я? Кто за этим Петькой несчастным следил и встречи подстраивал? А по вечерам кусала подушку и дралась с мамой я? Кто не ел и гулять со мной не ходил, даже когда мне хотелось-хотелось? Кто был способен радоваться не больше часа, а потом видел какую-нибудь нелепицу, вроде цветов, которые он тебе как-то подарил, – а ромашки в деревне летом немудрено увидеть – или прическу такую же у другого парня, и выпадал? Все, уходил от меня прочь? Подруг осталось у тебя только две, а ведь ты была самая популярная на первом курсе! Только я и Анька могли любить тебя, несмотря на этот постоянный треп о Пете, его глазах и невероятном шарме. Аня была тоже невзаимно влюблена, вам было что обсудить, а я просто люблю тебя.

– Не повезло.

– Ну ладно, зато тебе повезло! – женщина расхохоталась.

Подруге смех не понравился. Две женщины сидели на кухне в огромном загородном доме.

– Не говори, а что могла натворить тогда… Я, когда дверь открыла, сразу не узнала. Сантехника ждала, а не несчастную любовь всей жизни. Его на кухню отвела, кран показала, и тут меня пронзило. Взгляд, знаешь, у него все тот же. Я не поверила! И первая мысль, представляешь: надо будет тебе позвонить и рассказать. Он выглядит уже стариком, а ведь наш ровесник. Половина зубов – золотые, другой половины нет. И сижу вот на твоем месте, смотрю на него и думаю: а что бы было, если б он меня не бросил? Жили бы мы сейчас в этом красивом доме или я была бы женой сантехника?

– Прямо риторика Мишель Обамы[9]. Старое желание не вспыхнуло, значит?

– Тогда за одно прикосновение готова была жизнь отдать, теперь приближаться-то не захотелось.

– Он тебя узнал?

– Не думаю…

– Расстроилась?

– Обрадовалась!

– Права была твоя мама.

Навсегда твой

В вагон зашли молодые люди. Он и она. Рожи счастливые, над чем-то смеются. Присели. Ручки сложили клином на коленках, губки куриной жопкой. Переглянулись шальными глазами и опять давай ржать.

Парень страшненький такой, но с искоркой. Волосы кудрявые, глаза собачьи, нос мясистый, зубы кривые. Он смеялся, раскрыв рот до предела. Казалось, что еще немного – и челюсть выскочит. Но смех его был не совсем искренен. Когда девушка жмурилась от удовольствия, он за ней подсматривал, а хохотал скорее по инерции.

Она же была по-настоящему привлекательна, еще больше от того, что не стеснялась компании неказистого парня, а очевидно ею, этой компанией, наслаждалась.

Я сидел напротив. Мне стало интересно, над чем они смеются. На то было две причины. Во-первых, красивая девушка. Во-вторых, мне отчего-то всегда надо знать, над чем смеются другие. Вдруг надо мной? Но они, черти, не произнесли и слова, а только смеялись и смеялись. Умолкали, переглядывались – и по новой. Точнее, по старой.

Сидели тесно, народу много. Я стал воображать.

Брат и сестра, двоюродные. Или нет, старые приятели? Бывшие одноклассники? Члены книжного клуба? Будь между ними что-то большее, парень наверняка бы это продемонстрировал. В неравных парах так всегда: менее выигрышный партнер постоянно цепляется за предмет своего обожания. То руку положит на колено, то обнимет, то чмокнет невзначай, как бы говоря окружающим: да, в это сложно поверить, но сокровище мое, не тронь! Правда, в глазах парня не было никакой опаски или агрессии.

Они повторяли какой-то свой жест. Стоило парню пальчиком потрясти, как их тела завоевывал приступ мелкой дрожи перед очередным взрывом смеха. Так проехали одну остановку, и не успел я придумать, сколько лет они знакомы, когда поженятся и каких детей нарожают, как мне пришлось остановиться.

Девушка встала.

– Мне выходить.

Парень расстроился:

– Скажи хоть, как тебя зовут?

Девушка глянула куда-то мимо. Парень повторил их таинственный жест, видимо, в надежде напомнить ей о тех славных минутах смеха, которые – вот же, только что – они пережили. Но жест вышел жалким. Девушка улыбнулась в последний раз и вышла из вагона.

А я вспомнил, как много лет назад почти так же, случайно, познакомился с женой на улице. Я поскользнулся на льду, упал и скатился с горки пузом кверху. Еще незнакомая мне «уже двадцать лет как Таня» бесстыже рассмеялась. Пораженный ее наглостью и очарованием, я вновь и вновь падал, скользил с пригорка и на боку, и задом, и сложив руки крестом на груди, и вытянув их вдоль туловища, и на корточках, и коленях, и четвереньках, и еще бог знает как. Конечно, в какой-то момент аттракцион ей наскучил, и она удалилась вот так же гордо, не назвав имени.

Правда я, презрев собственное уродство, все же пошел за ней и настоял на том, что провожу до дома.

– Растяпа, – шепнул я про себя, хотя хотелось в оттопыренное ухо парня.

Я вышел на той же остановке в приподнятом духе. Позвонила Таня:

– На этих выходных дети у тебя или у меня?

– У меня. Но ты, если хочешь, присоединяйся.

– Нет, я на свидание, Сереж. Сережа!

– Что?

– И спасибо, что поменял колеса. Как хорошо, что ты остался навсегда мой лучший друг.

Последний сон Мелинды

Старуха сидела в центре огромной террасы совершенно одна. Поблекшая плитка щурилась на солнце, ей подмигивали слегка выцветшие растения. Не отставали колонны с облупившейся краской. Кресло заунывно скрипело. Предметам и женщине отвечало море. Оно в неспешном ритме встречалось и расставалось со скалами, чьи голые бока были равнодушны ко всему вокруг. Они были выше улыбок. Впрочем, их безразличие ни капли не волновало редкие танцующие травинки и старуху. Она встала с кресла, разложила плед, сняла шляпу и показала скалам язык. Ей нравилось проделывать что-нибудь эдакое, пока никто не видит, а потом смеяться наедине с собой.

Этот плед был ее кроватью и обеденным столом. Так она платила за грехи молодости.

Ее первым грехом был торт. Шоколадный. И он того стоил. В этой главе она бы не поправила ни буквы.

Мелинда росла в строгости, но не какой-нибудь там религиозной, а самой настоящей, телесной строгости. Ее мать настрадалась в детстве, поэтому своих взрастила в лучших условиях – на природе. Они ели только фермерское, гуляли по четыре часа в день, обязательные физические упражнения – несколько раз в неделю. Прием пищи и сон строго по расписанию. И ничто не могло этому помешать. «Где же они жили, в лесу, что ли?» – спросишь ты. Так и было. Они жили в лесу.

Но как же в лес пробрался шоколадный торт?

Мать не была глупа. Она понимала, что здоровому телу все же придется на какой-то период обмакнуться в нездоровую городскую среду. И проводила тренировки. Выезжали в ближайшие городки. Мать подводила детей к витринам кондитерских, выискивала самого неприглядного посетителя и неистово тыкала в него пальцем. «Вот что бывает от сладкого!» – говорила она тихо, словно шипела. И плевалась, и мелкие брызги слюны на стекле марали привлекательную вывеску.

На обратном пути ее верхняя губа тряслась на ухабах под подозрительным слоем белой пудры.

Они повстречались в общаге. В лесу институтов не было, и Мелинда поступила. Мама справедливо считала, что главное она заложила, а дальше пусть сами.

Он стоял посреди кухни: одинокий, доступный, привлекательный, чужой. Мелинде стало любопытно. Она села, сложив руки по-ученически, и посмотрела ему в глаза, в розочки кремовые. Запах. Наклонилась ближе. И никакого отвращения, никаких пальцев матери, несмотря на годы тренировки. Отлично понимая, как бескультурно поступает, Мелинда ткнула пальцем в торт, потом в рот, потом в торт, потом в рот, пока торта не стало.

Торт запустил серию других грехов. Во-первых, она взяла чужое. Во-вторых, она соврала, что не видела никакого торта и вообще не знает, как выглядит «эдакая гадость».

Отношения с соседками были подпорчены, но ее это мало волновало. Мелинда повторила страдания матери, несмотря на здоровый зачин. Восторг от шоколадного торта хотелось продлевать бесконечно. И она продлевала. Блевала и продлевала – желудок-то не резиновый.

К середине жизни она так и не пришла к истине золотой середины, приняв ее лишь умом, но не телом, не сердцем. Потому и пледом наказали, и с террасы не выпускали, и ставни закрывали, и окна занавешивали, чтобы не видеть. Но поделать нельзя ничего. Старуха была там, на воздухе, вовне, и никуда не девалась. Она улыбалась скалам.

Был ведь и другой грех. Федерико. Он тоже стоял посреди комнаты – одинокий, доступный, привлекательный, чужой. И точно так же она его попробовала, пока не съела целиком. Вот до самой последней бисквитной крошечки.

И глаза у него были как розочки кремовые. То есть масляные. Сладострастник. А Мелинда, черствая и поджарая, как корочка хлеба, Мелинда, запросто села напротив за стол, сложила руки по-ученически и объявила:

– Вы мне нравитесь.

И никакого отвращения. Секс. Не прямо на вечеринке, конечно.

Опять она взяла чужое. Федерико, хоть бы и сладострастник, а ходил уже в женихах.

Мелинда все время врала и упрямничала, что нисколечко его не любит. Да, понравился, но вообще-то нравятся ей многие. Этим она его до исступления доводила. И сексом. «Эдакая гадость».

Отношения с соседками тогда и вовсе испортились. Ведь они были подруги невесты Федерикиной. Но Мелинду это мало волновало. Он открыл ей новое блаженство, и ей хотелось продлевать его вечно.

К середине жизни она мужчину замочалила, замучила, заездила до полного исчезновения. Сладострастник проклятый. Не выдержал, умер на полпути, весь кончился.

Бежать-то он пытался не раз. Но возвращался, признавался в грязных изменах и тряпкой в ногах валялся, пузырчатыми соплями растекался, в окошки высовывался.

Она поджимала рот, отводила глаза, а внутри гоготала. Потому что опять победила. Потому что кайф вернулся. А что грязное без нее было – из сердца выметала. Покаялся – значит, не было.

Он убегал от холода ее, от взгляда сурового, от понимания, что плюнет – он не только высунется, но и прыгнет вниз.

И знала, что мучит, что тут сплошное физическое, да и плюнет, пожалуй, когда-нибудь. А он раз – и кончился. Неожиданно. А винили зачем-то ее.

Да те грехи-грешочки волновали живущих в белом доме с террасой для полноты чувства, в довесок. Конкретно ненавидели ее за третий грех.

О, это был самый страшный, самый настоящий грех, противозаконный в буквальном смысле. Героин.

Она так и помнит, как он сказал: «Надо в этой жизни все попробовать». Тот, второй, после Федерико.

Старуха на пледе перевернулась на живот, подперла подбородок руками. Расхохоталась. Девочкой думала, что эдакая гадость никогда ее не соблазнит. Она боится уколов! Чтобы так унизить свое тело: ни одно удовольствие того не стоит.

Было красиво. Красный бархатный диван, она – зрелая, но привлекательная, белая нога с гладкой кожей из разреза платья. А на фоне – окна во всю стену, на фоне – огни, на фоне – джаз.

Он полз по ней, как змея, сильными руками, от которых она была без ума. Загорелые, со взбухшими венами, на ее белой ноге. Она и не помнила, как он уколол, как затягивал жгут на тонкой лодыжке. А кайф – кайф она помнила хорошо. Ни торт, ни Федерико и рядом не стояли. И рука загорелая померкла.

Старуха обернулась: рассыпался белый дом с верандой, и внуки на лошадках, и дети за закрытыми окнами. Летит нога в красных шортиках и гольфике, летит яблочный пирог, летит кресло с пятном от томатного сока, летит деревяшка, на которой отмечали рост. Все в дыму, крошке. Будто на гриб-дождевик[10] наступили. Сама наступила.

Ничего не будет.

На шее затянули веревку и потащили вниз со скалы, били о камни, не дали мечтать, выбивали нелепые фантазии, как пыль из ковра. Героин – не Мелинда, измен не терпел. В самом низу швырнули в море, шамкающий рот заглотил соленую воду, легкие загорелись.

Но и это все неправда. До старости Мелинда не доживет. Она умрет сегодня ночью. От кайфа и за грехи. За закрытыми ставнями ей не простят, что она не позволила им быть.

Со знанием сознания

Семен грабил. Он срывал сумки, разбивал стекла, швырял людей, любил унижать. Страсти или искусства карманника в нем не обнаружилось: не хватало ни таланта, ни известного обаяния. Но, самое главное, Семену был важен процесс, а не результат. Не остаться незамеченным! Жертва должна понимать происходящее, делать пуганые глаза, демонстрировать беззащитность и панику. Он, словно хулиган в детском саду, был рад толкаться и пихаться.

Семен раскусил кайф грабежа в старших классах и решил, что высшее образование ему незачем. По меркам быдла из спального района зарабатывал он шикарно. Понимал, кому сбыть награбленное, и другие знания его не прельщали.

Однако была некая странность, противоречие в его простецкой нахальной натуре. Перед тем как совершить преступление, хотелось своеобразно настроиться. Разглядеть в жертве зло, омерзить и осудить ее так, что и грабеж вроде как благословлен свыше, ведь будущий пострадавший – сам порядочная тварь. Оправдываться стыдно, и он никому о необходимости уничижительных фантазий не рассказывал. Упивался ими в одиночку. Как инструмент не заиграет без настройки, так и Семен не ограбит без мысленного проигрыша из грубых фраз. Чаще всего обвинялись женщины, и обвинялись в праздности.

– Безмозглая идиотка. Богатая дочурка. Все на халяву досталось. Ни дня не работала. Постелью взяла…

Так он обычно себя заводил, прибавляя по вкусу обильную матерщину.

В тот день он не собирался «работать». Выходной, солнце печет сюрпризом, Семен в духе, Семен на пути в палатку за пивом. На глаза ему попалась Элечка. Дорогое пальто, шикарная машина… Привычное чувство взвилось, воображение радостно спустили с цепи.

Элечка была, можно сказать, нищая, если сравнить с Семеном. Она существовала с матерью-алкоголицей в комнатке за МКАДом. Вопрос денег был вопросом не лишних колготок, а скорее еды, поэтому со школы она работала. Элечка выживала трудом и чудом, но в институт поступила. Тянуться вверх помогало благополучное раннее детство. Лет до трех о ней заботились, хорошо кормили, даже закаляли и книжки читали. Потом папа умер, а мама спивалась – но не вдруг, а потихонечку, потому и до школы какое-никакое воспитание и крохи ласки Эле перепадали. Фундамент заложили хороший, мораль не искривлена, и Эля стремилась не к чекушке и посиделкам в подъезде, а к теплу человеческому и знаниям букварным. Аккуратно берегла надежду на лучшее будущее, ведь без нее проще лечь и сдохнуть.

И Элечке солнце светило сюрпризом в тот день. По выходным она мыла чужие вещи: полы, посуду, белье, ванны.

В тот день дверь ей открыла женщина с надутым от слез лицом. Элечка привыкла в таких случаях надевать шапку-невидимку. Ей нравилось чудо устранения, будто кто-то иной оттирает грязь. При ней не смущались ссориться, драться, хамить, переедать. Но был в той незнакомой женщине страшный надрыв – Элечка быстро и безошибочно его узнала – и не осмелилась ничего надевать. Хозяйка не фыркнула, отозвалась, только завыла и стала мелко трястись в худеньких руках Эли. Женщина приняла сочувствие с благодарностью отчаянно искренней, поэтому Элечка стала действовать: нашла чай, заварила, капнула туда коньяку, набрала Лиде ванну, выслушала. Ни смертей, ни болезней.

Муж бросил.

Эля пустым не сочла. Ее тоже бросали.

Болтать было интересно. Лида переключилась: советовала и даже поучала. «Я смогла, и ты сможешь», – выдувала Лида вместе с сигаретным дымом и болтала голыми ногами, свисающими с подоконника. Мужа обсуждали только первый час в ванной под чай с коньяком, а теперь грелись у окна в комнате и строили план, как Эле выбиться в люди.

– Вот о чем ты мечтаешь? Я бедной студенткой мечтала о дорогой красной помаде. Чтобы достать из фирменной косметички, и все подруги от зависти сразу сдохли. – Лида заржала. – Нет, ну глупо, но вот дорогая красная помада была для меня воплощением успеха. Я под эту мечту и профессию выбрала. Сейчас!

Лида убежала в комнату и притащила стопку модных журналов. Шлепнула на подоконник.

– Эту я красила, и тут. – Лида с гордостью тыкала красным ногтем в подписи мелким шрифтом.

– А я машину хочу! Пацаны научили на ручке водить, я часто их пьяных развозила. Обожаю дорогу.

– Ой, ну это легко же совсем. Держи! – Лида вытащила брелок из сумки.

– Не, я не могу. – Эля не верила. – А права, доверенность?

– Да брось, ты так, недолго по району и возвращайся. Я пока насчет мужа подумаю. И пальто накинь мое, гулять так гулять!

И Элечка выпорхнула из добротного дома в дорогом пальто к шикарной машине.

«Проклятая сука. Тупая мажорка. У тебя машин еще целый гараж. Ненавижу!» – Семен не сдержался. Элечка не покаталась.

Через несколько лет у нее будет хорошая работа – и не надо мыть чужого. Но это после больницы, недолгого рабства у Лиды и года работы без выходных. Даже машина в кредит во дворе. Серым, мясистым неудачами днем Элечка поедет в магазин. Когда машину только купила, каждый раз за рулем визжала, в окошко хотелось нагло бросать: «У меня есть машина!» Обкатку за неделю прошла: знакомых и не очень развозила по краям столицы. Поскорее хотелось сильно нажать на педаль. Но с тех пор год ушел, и потому настроение на нуле могло быть и за рулем.

Припарковалась далековато и с ненавистью смотрела на джип, раскорячившийся у входа в супермаркет, где стоять было нельзя. Без водителя. Элечка думала: «Какая я хорошая и скромная, и какие наглые бывают люди, и как они раздражают, и где же та интеллигентная среда, в которой хотелось бы крутиться, и где те искренние и отзывчивые, и когда же кто-то подумает обо мне». Она представила бугая, несущего жирные пакеты для жирного коротышки. Мысли в ней бродили, гадя, минут пять, пока из супермаркета действительно не вышел жирный бугай, но жирные пакеты он не нес, а вез вместе со старой инвалидкой в кресле-каталке. Пересадил ее на заднее сиденье, заботливо пристегнул, а коляску и покупки аккуратно утрамбовал в багажник.

Отвез сестру хозяина домой, оставил джип на стоянке и спустился в метро. Людей мало, напротив сидела девушка. Одета нарядно. Платье, каблуки, волосы хитро уложены. Красавица. Однако лицо скорбное. И Василий потихонечку завел ворчание: «Все девушки сейчас недовольные, угрюмые, будто кислых щей наелись, особенно молодые, а ведь они в жизни не знали настоящего горя. Васильевна не ходила с десяти лет, но всегда на лице ее улыбка, находит каждому доброе слово. А ты юная, симпатичная, позволяешь себе уныние, что один из смертных грехов…»

Когда выходил из вагона, зло прошептал: «Тьфу на тебя».

Но девушка не заметила, наушники наполняли голову печальной песней и почему-то изображением расстроенного грязного мальчика с воздушным шаром. Она пыталась заплакать. Смеяться, удивляться, гневаться получалось хорошо, но слеза никак не хотела катиться по собственному велению и хотению! Она ехала на экзамен по актерскому мастерству. Плакать там не пришлось, потому все получилось неплохо, и девушка отправилась к подруге, улыбаясь прохожим. Подруги они были относительные, потому что недавно познакомились, но Настя жила неподалеку от института и была дома, а актрисе хотелось в гости.

Настя снимала уютную квартирку в центре и сильно раздражала. Хотя и угощала пирожными вкусными, но рассуждала о дурости. Приходилось слушать, как к Насте пристает начальник, просит приехать к нему домой во внеурочное время. И как же ей поступить, ведь она ничего такого не хочет, но, видимо, ехать придется…

«Безмозглая. Какими путями такие мысли приходят? Спать или не спать – вот уж действительно в чем вопрос. А у меня надежды, карьера, будущее!» Она с чувством превосходства ела Настины пирожные, кивала и лелеяла презрение. А Настя любила делиться внутренним, не деля на пристойное и неуместное. Она не хотела мерзостей, но другим легко быть честными. Другим одинокие мамы не жужжат: «Не будь дурой, езжай, или я перестану тебе снимать квартиру, устраивайся ты в жизни, наконец! Висишь на мне грузом, я все для тебя делаю, думаешь, просто так ты такая красавица уродилась, я уже тебе и грудь, и нос…»

После приятельницы Настя вышла прогуляться. Вечерело, от разговоров и мыслей хотелось проветриться. Она зашла в кафе к друзьям, молодой женатой паре. Марина весело щебетала, муж хамил. В конце встречи жена оплатила счет, сама пригнала ко входу машину, принесла из гардероба одежду. Настю бесило угодническое поведение подруги, но еще больше бесил муж, который не только не был рад заботе, он был груб и придирался.

Пока они выходили из кафе, он как будто в оправдание Марины прошептал на ушко Насте:

– Ты тоже из тех, кто был в курсе ее измены?

Он никогда не простит жену, как она вину ни приглаживала, чтобы не сильно торчала. Муж сосредоточился на боли. Буквально. Вечером он покупал продукты в супермаркете и специально задел тележкой нагнувшуюся за йогуртом женщину. Побольнее.

А она схватилась за бок, потерла, чтобы, не дай бог, не синяк, и весело подумала: «Это знак. Не стоит мне тортик брать». Напевая песенку, пошла к кассе. «Бедный неуклюжий мужик! Ему, наверное, так стыдно было, что убежал, не извинившись. Наверняка тележка плохо управляется. Сама страдаю, когда много продуктов беру…»

– Привет, Семеновна!

– Ой, лапушок, здравствуй! Я вот, видишь, набрала кучу всего, но от тортика воздержалась, – и заржала. Показались стертые коричневые полоски зубов, мелко затряслось жирное тело.

– А пацан твой как?

– Семушка? Да отлично, он же у меня самый лучший и умный, вы знаете, с каждым месяцем зарабатывает все больше и больше, а ведь недавно, пацан, школу закончил! Я его, конечно, всегда хвалю и благодарю, на пенсию колбаской себя не особенно побалуешь… – и Семеновна улыбнулась, слава богу, не до смеха, но сверкнула глазами на три свертка в тележке.

Кто выключит будильник?

– Ты собираешься вставать, черт же тебя подери?! Выключай мой любимый будильник – могла бы, в окно выбросила! Слышишь?!

Меня раздражает, когда ты его не слышишь. Каждое утро эта пытка «мелодичной и заряжающей энергией композицией», пока ты не соизволишь высунуть из-под одеяла руку-жердочку и нажать «стоп».

Никто не думает, что и постели нужен отдых. Ночью мы усердно трудимся, поддерживаем ваши тела, аккуратно качаем в колыбели снов, перекатываем с бочка на другой и отгоняем волчков. Но лично у меня и днем, в официальное время «кроватного» покоя, не получается расслабиться, спокойно вздохнуть.

От тебя ушел муж. Полгода назад. И теперь об меня ты вытираешь слезы, мне доверяешь тайны, в меня куришь и кидаешь колючие крошки. Я устала от несправедливого отношения и хотела бы тоже уйти. Но не могу.

Обычно ты скидываешь с себя одеяло и долго смотришь в потолок. Потом идешь умываться. Я прошу шкаф деликатно намекнуть: «Открой меня, внутри много интересного». Но ты никогда меня не слушаешь. Все в той же несвежей пижаме накрываешься одеялом. В недолгие короткие минуты, пока тебя нет, я надеюсь, что ты приготовишь себе нормальный завтрак, откроешь окно, улыбнешься новому дню. Представляю, как ты красишься, надеваешь юбку и убегаешь из дома – по делам. Я хочу, чтобы у тебя завелись дела.

Но ты хрустишь сухой гадостью и открываешь ноутбук. Заказываешь продукты и одноразовую посуду на следующую неделю. Закончив, ты чувствуешь, что достаточно поработала, и открываешь новости. Потом смотришь романтическую комедию, ваш альбом с фотографиями, долго глотаешь слезы. Криком давно не орешь, а беззвучно так и продолжаешь плакать, даже капли не вытираешь. За день ты встаешь всего несколько раз, чтобы избавиться от дискомфорта. От голода, нужды. Покурить. Зарядку к ноутбуку принести. Иногда тебе хочется чай или суп, но ты терпишь. Слишком лень приготовить. Сначала ты заказывала еду из ресторана, баловала себя. Но деньги, видимо, подходят к концу, и в меня летят крошки чипсов и сухих завтраков. Хотя ты не двигаешься и регулярно ешь, с каждым днем становишься легче. Думаю, это маленькое удивительное везение, чтобы мне проще работалось. Моя награда за безостановочный труд.

Утренние минуты, когда тебя нет, не в счет! Попробуйте спать по несколько минут в сутки, попробуйте. Когда наступают тяжелые времена, судьба любит подкинуть маленькое, но удивительное везение. Люди мимо такого по обычаю проходят, но я – кровать и радуюсь тому, что имею.

Но и страдаю от того, что имею. Страдаю, как та старуха, которой не меняли утки. Собственная дочь мстила бабке за ошибки молодости. За саму себя мстила.

Ты почти слилась со мной, но запустила, забросила, загадила. Даже усталость не так невыносима, как унижение грязью. Я терпелива, но начинаю тебя ненавидеть. Ведь подо мной помойка! От толстого слоя пыли под днищем страдает добрая половина наших, но о такой клоаке я и в анекдотах не слышала. Ты просто скидываешь под меня все ненужное, оно тухнет там, как и твоя жизнь, и миазмы прожигают мою нежную спину. Да, не днище, как ты высокомерно назвала в магазине, когда выбирала между мной и той коричневой страшилой из сосны. А я еще тогда обрадовалась, дура, что ты меня выбрала.

Я, кстати, красавица, хотя в последнее время и чувствую себя неудачницей. С хорошим уходом я могла бы доставить много радости. Вспомни, сколько счастливых мгновений я тебе дарила. Вспомни и забудь. И раз нет человека, который мог бы о тебе позаботиться, сделай это сама, черт же тебя подери, вставай!

Не личной выгоды ради я умоляю тебя встать. Тебя мне жаль гораздо больше, чем себя. Ведь от меня никто не уходил. Наоборот. Мы встретились слишком надолго. Я люблю тебя, но это невыносимо. Уходи! Уходи, шепчу я тебе на ночь. Уходи, кричу с утра. Да, мне стыдно, но я начинаю срываться. Я кричу и кричу что есть сил. Будильник дает мне надежду. Удивительно, что ты заводишь его каждый вечер. А если ты его заводишь, то обещаешь себе что-то, хочешь встать пораньше. Не встаешь, но хочешь же. Есть в тебе намерение, и его можно развить.

Не получилось сегодня, но, возможно, получится завтра?

Ах, так вот в чем дело.

Только кто выключит будильник?

Предложение

Я шел по солнечному бульвару. Карман жгло золотое кольцо. То и дело я запускал туда руку и проверял, на месте ли драгоценность, и, успокоенный, хлопал бока. И так до следующего приступа необоснованного волнения.

А направлялся я в ресторан, где должен был сначала зайти на кухню, договориться с поваром и поместить колечко на вершину любимого пирожного любимой дамы, потом пройти в зал, выпить виски, успокоиться и встретить ее.

Вот я и дошел до пункта назначения. Осталось лишь перейти дорогу. Пока горел красный, я на всякий случай опять засунул руку в карман, вытащил драгоценность и убедился, что там лежит все то же кольцо, которое я забрал из дома. Решив немного подурачиться, я поднял его к небу так, чтобы там поместился солнечный диск. Пока я проделывал этот нехитрый трюк, меня бесцеремонно толкнули. Я потерял равновесие и выронил кольцо. Оно укатилось и преспокойно ждало меня на другой стороне дороги.

Тут загорелся зеленый. Моему старту могли бы позавидовать легкоатлеты. Не успел я дойти до середины перехода, как на моих глазах кольцо подняла маленькая девочка, показала язык и побежала. Однако не в мою сторону.

И откуда в центре города такие маленькие дети без присмотра?

У нее было преимущество: маленький рост позволял ей прятаться за спинами людей и рекламными щитами. Правда, мои длинные ноги в какой-то момент одержали верх над этим несомненным плюсом.

Я догнал ее минут через пять, крепко схватив за плечо.

– Не отдам! – Она скривила губы, потом разомкнула их и положила кольцо в рот.

– Дело в том, что мне нужно это кольцо именно сейчас.

Маленький дьявол лишь пожал плечами. Девочке было все равно на мои увещевания и угрозы, обещания и даже сымитированный сердечный приступ. Она лишь мотала головой, улыбалась время от времени. Мне хотелось схватить ее за золотые пружинки волос и со всей силы ударить о газон.

Но пока я безрезультатно злился, очередной пешеход толкнул в спину уже не меня, а маленькую девочку, и она подавилась кольцом. Я тут же взял ее крошечные ноги и стал трясти вверх тормашками детское тело. Скоро на траве засверкало обслюнявленное кольцо. Я не без отвращения взял его, положил в карман и побежал в ресторан.

Такое оберегаемое, столь долго выбираемое – и все в слюнях! В прозрачной жидкости, в мерзкой пленке, опороченное чужим существом. А сколько часов потрачено на то, чтобы заработать на маленькую прелесть, которая в итоге и принадлежать-то будет другому – пусть и любимому – человеку!

Я шел по солнечному бульвару. Мой карман жгло золотое кольцо. Я не вынимал руку из кармана, стараясь, чтобы кончики пальцев, неизбежно испачкавшиеся в пакостной жидкости, и кольцо как бы висели посреди «просторов» пустого кармана. Но наглая ткань то и дело задевала кольцо в кольце из пальцев. Каждый раз, когда к ним прикасалась ткань, я внутренне содрогался. Горло неприятно скребло, я прибавлял шаг и силился представить, что два моих пальца мне не принадлежат, а витают в небе, далеко, откуда слюням меня не достать.

Наконец-то прохладный ресторан. Прежде чем пройти к столику, я побежал в туалет. На меня без предупреждения напало чувство восторга от предстоящего события, и я, как дурак, улыбался собственному отражению в зеркале, занимавшем всю стену. Оно воспроизводило мою жалкую внешность с трех разных ракурсов, и я подмигивал по очереди себе правому, себе левому и себе центральному. Я мылил руки, смывал следы чужого человека, но неожиданно мои глаза округлились и перестали соответствовать нижней части лица, то есть глупой улыбке.

Кольцо выпало из рук. Оно отскочило от гладкой поверхности и невероятным образом попало в корзину для грязных полотенец. Драгоценности явно не везло: уже во второй раз оно попало в не самую опрятную компанию. Я вытер руки чистым полотенцем, набрал салфеток, снял пиджак и засучил рукава накрахмаленной белой рубашки. Брезгливо раздвигая махровые холмы, я довольно быстро закончил раскопки. Неприятный комок волнения лопнул и растворился в желудке. И вот, когда я изящно выходил из позы склоненного над корзиной, в туалет, конечно же, зашел мужчина. На его лице нарисовались отвращение и удивление. Я слишком долго раздумывал над тем, насколько нелепо было бы объяснять мое копание в столь нестандартном месте. И раздумывал я все в том же изящном положении попой кверху. Получилось, что я как бы замер над этой проклятой корзиной и не мог пошевелиться, будто меня заколдовали, превратив в нелепую статую, предмет интерьера. Я ругал себя, приказывал телу разогнуться, бежать прочь, но оно не спешило повиноваться. Несколько секунд, как предупреждал Эйнштейн, стали вечностью. Красный и потный, я ретировался в тот момент, когда за свидетелем моего позора захлопнулась дверь кабинки. Он так и не увидел, как меня расколдовало. Возможно, он даже удивился моему отсутствию, когда вышел обратно к раковине помыть руки.

Я потихоньку начинал ненавидеть это кольцо. Я не мог положить его в еду, но и зайти в туалет для повторного омовения не представлялось возможным. Опять просторы моего кармана приняли дуэт большого и указательного. Я сидел за столиком и ждал, пока мужчина выйдет из туалета.

И тут случилось страшное.

В ресторан зашла она.

Я криво ухмыльнулся. Она не улыбнулась в ответ, наверное, потому, что подумала, что я ей не рад. Я не мог разговаривать, я не вынимал руку из кармана, я был человеком с ограниченными возможностями. Я молчал, она боялась начинать разговор. Возможно, она предчувствовала, что наш ужин все изменит, и начала переживать: даже попыталась сложить фигурку оригами из тканевой салфетки, что было заранее обречено на неудачу.

Мы сделали заказ. Она попросила любимое пирожное и эспрессо. Внутри меня что-то улыбнулось, будто она уже приняла мое предложение. Тот факт, что она не догадывалась, что заказала себе золотое кольцо и сокровенный вопрос, меня не смущал. Наконец тот мужчина покинул туалетную комнату, и мне снова представилась возможность отмыть кольцо.

– Я мигом.

Но прошло много-много мгновений, прежде чем я вернулся.

Помыв кольцо, не отрывая от него взгляда, хотя меня так и манили все три отражения восхитительного меня же, я подошел к официанту, стоявшему у стены вне ее поля зрения. Он с радостью обещал мне исполнить мою маленькую просьбу. Он был так искренне счастлив мне помочь, что стало очевидно, что я был несчастлив. Я был нервозен. Мне вдруг стало страшно.

Но официант ушел, любимое пирожное любимой дамы уже пеклось, нелюбимое кольцо перекатилось, вместе с камнем ответственности, на официанта. Все было готово.

Тяжесть освободила плечи и без предупреждения мерзкой жабой шлепнулась на сердце, несмотря на мои надежды хотя бы немного побыть порознь: всем периодически хочется друг от друга отдохнуть. Я чувствовал себя так, словно решился прокатиться на американской горке: сижу, крепко пристегнутый, поднимаюсь в вагончике к небу… И вот наступает это мгновение перед тем, как упасть в бездну, когда хочется крикнуть: «Я передумал!» и инстинктивно сжимаешь кулаки (свои) или колено (соседа) – этот миг, усиленный во множество раз, я и переживал тогда.

Я видел ее ровную спину, высокий каштановый пучок, стройную лодыжку, острый нос черной туфли, кусочек зеленого платья, так подходившего к ее серым глазам, в которые я не мог сейчас взглянуть. Я шел к столику словно в тумане и чувствовал себя героем фильма: замедленная съемка, звучит какая-нибудь романтичная мелодия, например, Unchained Melody[11], крупным планом мое лицо и счастливая улыбка, я закрываю глаза, открываю, смотрю прямо в камеру… Какая пошлость!

Зазвонил мобильный телефон. В раздражении я скинул звонок, это была мама. Но телефон тут же завибрировал вновь, и я решил быстро ответить. Так я оказался на улице, чтобы любимая не услышала мой голос и не обернулась раньше положенного. Хоть какой-то момент в моем предложении должен быть идеален, а кольцо уже не могло попасть ни в какие передряги.

На солнечном бульваре я буркнул:

– Что-то срочное?

– Как всегда, на меня нет времени, – и я уже представил, как мама обиженно поджимает подбородок.

– Сейчас действительно не могу говорить.

– Ну конечно, зачем тратить время на мать…

Я сделал волевой поступок и притворился, что у меня вторая линия. Совесть кольнула меня, но в данный момент важнее всего было успеть до подачи пирожного. Я резко развернулся, неловко оступился и упал.

Телефон выпал из рук, его тут же схватил какой-то оборванец и убежал.

Я мгновенно встал и отряхнулся. Погнаться за ним – в том маленьком аппарате вся жизнь – или сделать наконец-то предложение любимой женщине?

«Успею, я успею», – думал я, пока неуклюже бежал по тротуару. Остановился у поворота и понял очевидное: оборванца мне не то что не догнать, но даже взглядом не проводить. Сил бежать обратно не хватало, поэтому я, пыхтя и вновь потея, именно прогуливался до другого конца улицы, где все так же находился заветный ресторан. Я шел медленно, ловя редкие порывы ветра, в надежде, что отвратительные пятна под мышками успеют высохнуть, а лицо приобретет человеческий оттенок.

Когда я вошел в зал, то никого не увидел за нашим столиком. Я машинально потянулся за телефоном, которого не было. На красивой белой скатерти одиноко торчало надкусанное пирожное, а рядом валялось золотое кольцо. Я устало приземлился на стул и уставился на круглое украшение с камнем. Так прошло минут десять. Ко мне наконец подошел официант:

– Мне очень жаль, что так получилось.

– Это не ваша вина.

– Нелепая случайность!

– Отказ вряд ли можно принять за случайность… Хорошо хотя бы, что мне не пришлось видеть ее замешательство, извиняющийся взгляд…

– А вы про что?

– Как про что?

– Так вы не в курсе? Ваша спутница не заметила кольцо и сломала об него зуб. Столько крови было!

– Где она?

– Да тут, за углом, в стоматологии.

Я бросился туда, где моя щербатая возлюбленная наконец-то ответила «да». Точнее, просто кивнула, говорить ей было больно. Золотое кольцо из ресторана мы забрали на следующий день.

Откровенно говоря, я втайне надеялся, что его кто-то украл, но оно не привлекло ничьего внимания даже пятнадцать лет спустя, когда любимая оставила его в туалете забегаловки в Рио-де-Жанейро.

Пять женщин

Пять женщин сидели за столом в уютном ресторане и пили водку. За окном шел снег, а внутри горел огонь. Не только внутри женщин, но и самое настоящее пламя освещало деревянный зал. Им было примерно двести лет на всех.

Варвара сидела во главе, спиной к окну. Короткая стрижка, холодный блонд, красные губы, белые руки, пляшущий кулак – дурацкая привычка сжимать и разжимать пальцы, оставляя на ладонях волнообразный след от наращенных ногтей. Ее светло-голубые, практически прозрачные глаза замерли. Как и все за столом, она смотрела на Оксану.

Оксана похожа на плюшевый диван, занимавший центральное место в ее квартире и жизни. На нем она проводила девяносто процентов времени. Готовилась к предстоящей встрече женщина-диван долго и тщательно. Свидание с подругами взволновало ее даже больше, чем сам повод увидеться, будто озорной мальчишка пустил блинчик по воде ее гладкого бытия. Она приняла душ, до жжения растерла кожу полотенцем, с усилием расчесала жесткие и редкие волосы, смыла налет сна с тела и улыбнулась отражению в зеркале, откуда на нее смотрело что-то чужое. Оксана видела все еще молодую красотку, полную надежд, стоящую в прихожей невероятных событий, но ее тело, в отличие от головы, понимало и принимало жизненные неудачи. Оно расслабилось и растеклось. Оксана напоминала детскую пирамидку из колец, которую завершала маленькая головка игрушечного мишки. Она надеялась снова оказаться в центре внимания, стать объектом зависти, снова почувствовать, каково это – принимать поздравления и комплименты. Предвкушение – слаще, чем сам праздник. Оксана надела лучшее платье. Блестящее. Оно послушно растянулось по ее треугольному телу, гладкой и прохладной чешуей успокоило разгоряченную кожу, не подвело. В другое время оно бы кололо и натирало в подмышках пайетками. В другое время оно бы показалось ей неуместным, вычурным, наглым, неподходящим, но только не в тот день. «Да и вообще, предпраздничная столица позволяет одеваться как хочется. У каждого может быть повод отметить что-то в мандариновые дни, не так ли? И у меня он есть!» – Она привыкла убаюкивать сомнения такими колыбельными, да и некому было успокаивать Оксану в минуты волнения, кроме нее самой. Припудрила лицо воздушной крошкой, у которой истек срок годности. Косметическое средство не придавало лицу ни малейших достоинств, но Оксане было важно припудрить душу. И на нее взмахи кисточки подействовали как надо. Она красилась, и этого было достаточно, чтобы вновь почувствовать себя королевой, вновь испытать приятную тягу под лопатками в ожидании триумфа. Духи с донышка, тушь со стенок, помада-ямочка. «Надо будет купить все новое!» – весело щебетала под нос Оксана. Натянула сапоги «на выход», пару раз чуть не защемив колготки и плоть молнией, накинула пахнущую затхлостью шубу, что пылилась в шкафу несколько лет, и заперла дверь на ключ. В момент, когда она положила его в карман, вдруг осознала, как давно не выходила из квартиры. Оглянулась по сторонам и удивилась, что подъезд был все тот же: ни одного нового матерного слова на стене. Это ее отчего-то успокоило.

Оксана шла пешком, ей недалеко. «Как красива Москва! Словно невеста спрятала грязную шкуру под свадебным платьем!» – Она разглядывала праздничные витрины, слушала гудки автомобилей и скрип снега, как ребенок, ловила снежинки на ладони в шерстяных перчатках и заглядывала прохожим в глаза. Ей было интересно: хотя бы кому-нибудь из них так же радостно, как ей? Предвкушает ли кто-то, как и она, свидание, которое оправдывает все.

Оксана увидела вывеску нужного ресторана. За окном можно было разглядеть и елку, и деревянные панели. Тут же она вспомнила о Розе и мысленно похвалила ее за выбор места.

Оксана пришла слишком рано, чему она не обрадовалась. Ей хотелось, чтобы, ожидая, ей звонили с возгласами: «Ну где же ты? Без тебя не начнем!» И она свернула за угол, решила сделать еще кружок вокруг квартала. Все-таки она ждала этого события всю жизнь, и было просто необходимо, чтобы теперь подождали ее.

Как только нелепая фигура-треугольник скрылась за поворотом, двери ресторана с шумом, чуть не поскользнувшись, раскрыла Катя – слишком сильно дернула за ручку – но удержала равновесие. Легкий испуг согрел ее еще до камина, еще до водки. И с того самого момента потери баланса на скользком тротуаре Кате все время приходилось нервничать, бояться и успокаивать саму себя, пытаться делать вид, что все нормально, изображать безмятежность, а ведь она просто хотела немного отвлечься и расслабиться. Она никогда не отказывала – не важно, кто и куда ее приглашал. Так и в тот раз, хотя с Оксаной они общались от случая к случаю, Катя с радостью согласилась на неожиданную встречу институтских подруг. К тому же там будет любимая Варя со свежими сплетнями про звезд и Роза, рядом с которой чувствуешь себя словно в сливочном облаке плюшевой пижамы.

Катя на любые встречи собиралась быстро и беззвучно, подгоняемая страхами: вдруг свекровь передумает сидеть с детьми, вдруг у кого-то поднимется температура – вскочит прыщ – палец прищемит? Причем имеются в виду не только и не столько дети. Пара отточенных движений кисточкой для ресниц, продуманный с вечера наряд, ключи от машины, мягкое рычание мотора – и вот она уже не дома, хотя правая часть живота все еще там, она никогда оттуда не выходит и не дает забыться, требуя звонить и расспрашивать, писать сообщения с указаниями, наговаривать голосовые. Ей кажется, что все разрушится, этой непослушной части тела, но Катя давно уже привыкла к хулиганке и не затыкала ее.

Катя обожала приходить первой. Она спокойно осматривалась, привыкала, настраивалась, слушала приятный гул взрослых бесед, стук каблуков, чашек, шуршание стульев, клацанье по клавишам, «муа-муа», «пока-пока». Блаженные минуты безделья, когда можно только слушать и не слышать плач, рев, нытье, сморкание и протяжное «ма-а-ам!» – вот что ценила Катя. И на сколько бы ни опаздывали подруги, это ее никогда не огорчало.

Но в этот раз все было по-другому. В этот раз она чуть не поскользнулась у входа. Затем, сняв пальто, заметила дырку на кофте, неожиданно прозвенела «бля» и покраснела. Задумалась, чем бы прикрыть вопиющую оплошность, и по пути в уборную чуть не сбила украшения с комода. Стекляшки издали дикий вопль, будто они свиньи и их режут на шашлык. Ну а потом неожиданный «бип» – сообщение от лучшей подруги, и, к сожалению Кати, это не была фотография очередной звезды в неглиже: «Готовься, девочки все знают». Катя тоже была любительницей убаюкивать себя колыбельными внутренних монологов: «Может, никто не поднимет эту неприятную тему, может, всем просто наплевать, может, они не поверят, может, в конце концов, Варвара что-то перепутала…» Даже непослушная часть живота впервые вернулась на место. Экран телефона вновь загорелся, верная поставщица звездных новостей продолжала держать Катю в курсе событий: «Роза на подходе, вижу, как она выходит из машины».

Роза снимала квартиру в кислом спальном районе. У нее не было ни мужа, ни денег, зато было трое сладких детей и она была самой веселой из всей пятерки подруг. Каждая дружила с кем-то ближе, как Катя с Варварой или Оксана с Жанной, но Роза относилась ко всем одинаково. Она украшала компанию острым матом, ритмичным хохотом, разгульными историями, умением буквально из ничего состряпать приключение. Роза первая узнавала все сплетни, именно ей звонили жаловаться на горькую жизнь любимые подруги. Но только не в этот раз.

Катя дружила с Варварой, Оксана – с Жанной. В четверку они превращались из-за особенной связи Варвары и Жанны – плохо скрываемого соперничества, строящегося на том, кто в жизни добился большего. И все обожали, но немного побаивались Розу. Кроме того, их «склеили» пять лет совместной учебы. Подруги разлетелись не по разным концам света, а всего лишь по районам Москвы. В «примерно за сорок», когда жизнь за ручку привела туда, откуда трудно сбежать, они всё друг про друга уже решили. И тут такой переворот! Такой повод для встречи! А ведь впятером, только девочками, они не собирались уже лет десять. Оксана решила пригласить именно институтских подруг не просто так. Когда-то после выпускного они прилепили друг другу ярлычки, и ей хотелось наконец-то отодрать наклейку со своего, отодрать резко и торжественно.

На Розином написали: «Или прорвется и наестся популярности, или падет на самое дно». Но она была среднестатистической российской бабой, хотя соленый трагизм в ее судьбе все же присутствовал – умер муж. Внезапно в самом расцвете сил, в тридцать пять лет, поскользнулся, упал и не очнулся. До этого он уже оступался – в этом-то и был секрет Кати.

Ту самую Катю с не выходившей из дома частью живота считали карьеристкой, но ее жизнь сопровождал не победный марш, а ксилофон кастрюль и чавканье памперсов. Ей удавалось быть блистательным человеком-оркестром: шеф-поваром, любовницей, психологом, учителем и уборщицей, но не оставалось сил, чтобы порадоваться этим безусловно замечательным умениям. Она мечтала о беззаботной спокойной жизни, как у Оксаны.

«Что Оксанка захочет, то у нее и будет!» – думали в институте подруги. Да, «пирамидка» когда-то за один теплый взгляд могла попросить миллион, и любой мужчина отдал бы. Но Оксана проносилась мимо в поисках идеала. И не любила просить. Затем несчастная-любовь-рвать-жилы-биться-в-грудь, увлечение компьютерными технологиями в попытке разделить его интересы, тяжелый разрыв, на месте которого ничего не срастается, и пять лет добровольного романа с диваном. Она заперлась в виртуальном мире, где добывала заработок, пищу, даже общение и параллельно создавала собственную вселенную. Правда, о последнем никто не знал. Да, подруги пытались вернуть Оксану к реальности, особенно Жанна, но они понимали, что для этого нужны новые эмоции, может быть, любовь. Если не такая глубокая и счастливая, как у Кати, то хотя бы бурная и проблемная, но все-таки держащая людей вместе, как у той же Жанны.

Жанна всегда была хорошенькой, несмотря на очки, пахла сиренью в любое время года, и ей пророчили судьбу Кати – «счастливой жены и мамы пятерых детей». Она никогда не отличалась успехами в учебе, а отличниц презрительно считала «тухлятиной, лишенной доступа к радостям первых красавиц», которыми они с Оксаной, безусловно, были. И если женщина-диван привлекала мужчин как бы невзначай, каждый раз удивляясь очередному приглашению на свидание, то Жанна была из тех, кто был уверен в собственной привлекательности на сто процентов, несмотря на довольно средние вводные данные. И все же про нее подруги решили сразу: «С ее нерасторопностью никакого карьерного роста».

Жанна была бедовая, не слишком тактичная и притягивала, как Ванга, отчаявшихся, не только мужчин, но и проблемы. Однако на первой же работе она влюбилась в начальника – он пах кардамоном. Кардамон ответил сирени взаимностью, что сразу сделало ее совладелицей фирмы, а его – владельцем руки и сердца. Семейные нотки в этом пряном букете были практически неуловимы. Зато от них прямо-таки смердело потом и кровью: как в бешеной гонке на выживание, они с азартом трудились ради собственного благосостояния, а потом с выдумкой тратили заработанное. Приключения и путешествия перемежались не менее яркими ссорами. На самом деле Жанна и правда мечтала быть домохозяйкой с кучей детей, да только и одного завести не получалось, и в конце каждого цикла «заработать-потратить» ее начинало нестерпимо тошнить. Каждый раз она принимала это недомогание за долгожданный признак беременности, но вскоре понимала, что это всего лишь запах желчи несбыточных надежд. Ровно в этот момент кардамон предлагал ей мятную жвачку и новый бизнес-проект, и у Жанны снова появлялось желание вставать в пять утра, желание пропитаться кофе и достигать, достигать, достигать. Да хотя бы чтобы Варвара не так сильно задирала свой идеально ровный, без единой поры нос.

У Варвары, главного редактора главного модного журнала, не было подобных проблем, она никогда не хотела детей. Они мешают наслаждаться достигнутым, наводят беспорядок и отнимают так трудно доставшуюся привлекательность. В студенческие годы на Варваре никто бы и взгляда не задержал, зато теперь она была как с картинки. А ведь ее ярлычок гласил краткое и обидное «неудачница»: ни женихов, ни пятерок, ни каких-то других вещей, которым можно было завидовать, у Варвары в институте не было. В компанию ее привела Катя, познакомившаяся с ней поближе во время стажировки, куда больше никто из подруг не поехал. Роза, обычно не пропускавшая такое, неожиданно решила остаться дома, и согласно негласному правилу «если не едет Роза, никто не едет», остальные последовали ее примеру – все, кроме Кати, с которой мама провела воспитательную беседу. Новенькую приняли сначала неохотно, но, поскольку не видели в ней большой угрозы, вскоре привыкли к ее присутствию. Варвара добилась успеха в карьере после двадцати пяти, после тридцати же стала больше походить на девушку с сережкой, чем на девушку с веслом[12], не в последнюю очередь благодаря временным и финансовым возможностям ухаживать за собой, которые она отвоевала тем самым веслом. Но дело было не только в деньгах, но и в генетике. Она обладала подвидом красоты, который раскрывается не сразу, но вдруг, когда дозреет. До двадцати ему мешает неуклюжесть, затем отчаянный поиск способа утвердиться, но когда такие девушки успокаиваются, народу предстает шедевр. И им действительно хочется любоваться. Правда, издалека.

У «клея» компании, хохотушки Розы, выбравшей ресторан, дети в отличие от Варвары были. Она оставила их с соседкой, предварительно с ней же приняв сто граммов, намазала губы красной помадой с запахом вишни, надела сапоги на таких высоких каблуках, что, если упадешь, успеешь заскучать в полете. Не то чтобы ей так уж хотелось увидеться с подругами, но повод для встречи заинтриговал. Красивая и смелая, она вышла в предновогодний, отдающий шоколадом с ликером мороз ловить машину. Удавалось ей это молниеносно. Она выглядела молодо: стройная, даже сухая, с глазами-оливками на пол-лица, бессовестно выдававшими ее печальную судьбу, треугольным носом с самым настоящим горбом – горбинкой бы это не назвала даже самая деликатная из всей компании многодетная Катя – и смуглой кожей. Вечно вишневые губы, черные волосы, торчащие из-под любого шарфа, как ни заправляй, и смех, который хочется распробовать, окончательно отвлекали внимание от многих лет, в которых расписались морщины, – получите, доставлено. Такой была Роза, странной девочкой-женщиной, грузинкой, увешанной золотом и любившей жизнь. Непонятно, правда, как ей это удавалось, потому что жизнь не отвечала ей взаимностью, била под дых при каждом удобном случае и добивала лежачую с размаха, отчего во рту появлялся вкус крови. Роза не сдавалась, жевала кофейные зерна и вставала. Видимо, это раздражало жизнь, и она била все сильнее и сильнее, а женщина любила ее все больше и больше. Похожие отношения складывались у грузинки и с мужчинами.

С женщинами было проще. Она их презирала. За сплетни, за мелочность, за нытье и вечное недовольство. Подруги любили сливать на нее грязь своих взаимоотношений, будто в помойку. И как ей было относиться к женщинам, если она работала такой помойкой с самого детства? Роза обладала какой-то странной особенностью: ей все хотели рассказать и показать то плохое, что было в других. Сама она об этом не просила, просто умела слушать и мало говорила. С маниакальной настойчивостью знакомые девочки доверяли ей секреты, уродливые и едкие, а она за это их презирала.

При этом странным образом она оставалась весьма добродушна и в каждом старалась разглядеть хорошее, уж слишком настойчиво ей подсовывали плохое. Роза никогда не поддерживала эти прогорклые разговоры, она выдувала дым, красиво складывала пальцы, повторяла «во даешь!» и продолжала слушать. Грузинка не лукавила и вправду думала: «Во, дуры, даете» и жалела, что не родилась мужчиной, например разбойником или пиратом, во времена, когда люди были чище, солнце светило ярче и ром был крепче.

Розу повод для пирушки удивил. Исход встречи, по ее скромному мнению, был непредсказуем. «Как отреагирует Варвара, ведь она главный редактор? Какова толстушка Оксана в торжестве? Расскажет ли Жанна про несчастный случай, учитывая ее неуемное желание материнства, или хватит ума подождать?» – так Роза, манимая запахом свежих открытий, пришла вовремя, хотя обычно опаздывала минимум на полчаса.

Палач и жертва, Роза и Катя, оказались в ресторане за одним столом наедине и ждали остальных. Обсуждали Оксану.

– И кто бы мог подумать? В наше время, когда люди так мало читают! – Катя продолжала нервничать из-за дырки на кофте и своего секрета, ей будто поднесли к уху обезьянку с медными тарелками, в которые животное било с остервенением, достойным особенных почестей. Кате хотелось непременно нарушить молчание, чтобы только не слышать эту медную тревогу. Она знала, что если будет молчать, то невольно попытается разгадать каждый жест, взгляд и звук, произнесенный или проглоченный. Она сойдет с ума в попытке узнать, раскрыла ли Роза секрет или нет? Катя была уверена, что не выдержит этой пытки и сама выложит правду, а потом скончается на месте от стыда. Поэтому ей нужно было говорить. Однако Роза была весела и дружелюбна. Как обычно.

Пока что Кате не о чем было беспокоиться, но она все же написала красотке Варваре: «А ты сама где? Почему не заходишь?» Варвару привез водитель, и она долго просидела в припаркованной машине. Ей нужно было разобраться с рабочими письмами до того, как начнется вечер. На самом деле ей просто не хотелось никуда идти, она сама не знала почему. Обычно ей нравилось проводить время с институтскими подругами, но тогда ее беспокоило нехорошее предчувствие. Она была самой богатой, успешной и самой несчастной из всех подруг. Этой когда-то доверчивой и забитой девочке с ярлыком «неудачница» со времен учебы пришлось покрыться ледяной коркой, и только рядом с подругами она позволяла себе немного оттаивать. Те, в свою очередь, считали, что только с ними Варвара настоящая, а рядом с другими создает впечатление зажравшейся стервы лишь для того, чтобы никто не увидел, как на самом деле она застенчива и ранима. Ведь именно такой они ее запомнили и сохранили, даже отодрав обидную этикетку. Но они ошибались. Явление «настоящей Варвары» подругам диктовалось корыстными побуждениями, а отнюдь не желанием снять маску и расслабиться. Варвара желала, чтобы ее жалели. Она все же понимала, что несчастна. А для обожания у нее были совсем другие приятельницы. Несчастной Варвару делало то, что жизнь ее была наполнена благами, но лично Варваре они не приносили никакого удовлетворения или хотя бы удовольствия. Жаловаться грех, а выть с тоски охота. Вот супруг – отличный партнер, богатый и красивый, только жаль, на работе все время пропадает и детей хочет. Или подруги – вроде много их, а близкая одна, Катя. А у Кати пять детей и муж любящий, это отнимает много времени, с такими сложно дружить. А допустим, карьера. Хоть и главный редактор Варвара, да была у нее одна мечта – написать и издать книгу и чтобы на обложке ее портрет, наконец-то прекрасное лицо крупным планом. Подруги знали об этом тайном чаянии – ведь каждой, даже Оксане, с доставкой на дом, под грифом секретности время от времени выдавалась на прочтение кипа исписанных полной бессмыслицей листов. Ни одна не осмеливалась критиковать, даже Роза, просто со временем они перестали читать передаваемые в атмосфере великой мистерии рукописи.

Правда, и Варвара учуяла неладное. Однажды она раздала всем пустые страницы с обложкой, но получила в ответ стандартные похвалы. Она продолжала выдавать пустые страницы, а иногда и исписанные проклятиями в адрес подруг, отчасти не желая признавать поражение, отчасти чтобы периодически испытывать легкое и приятное покалывание в солнечном сплетении, какое испытывают люди, когда дурачат других.

Варвара решила, что теперь пора. Она вошла в ресторан и сделала несколько выстрелов глазами. Первый ранил девушку-менеджера. То был взгляд-приговор: «Ничтожество». Второй задел гардеробщика. Для этого она всего лишь пару секунд смотрела на его лысину, отвернулась и, не сказав элементарное «спасибо», стряхнула драгоценную шубу в руки. Еще несколько пикантных взглядов-пуль она бросила, пока шла к столику: «Смотрите, завидуйте, вам до меня далеко». Но вот она увидела подруг и спрятала оружие, приподняв уголки четко очерченного рта.

Как только Варвара всех расцеловала, не дотронувшись губами ни до одной щеки, в ресторан ворвалась ее соперница Жанна. Она много улыбалась и пожимала плечами – от этого у нее лет с двадцати пяти появились мелкие морщины вокруг глаз и губ, из-за которых она раз в час доставала из сумочки роллер с экстрактом розмарина, разглаживающий кожу. Если Варвара была успешной русской стервой, которая как бы собирала дань со всех окружающих за то, что ей пришлось так долго карабкаться по карьерной лестнице, то Жанна была похожа на приветливого американца, тоже успешного, но старающегося быть душой компании. Она умела видеть, что людям нужно, и давала им это, поэтому рядом с ней подруги чувствовали себя уютно, будто приехали к бабушке на дачу, в гостиной которой пахнет жирным кремом для рук и на кухне заваривается травяной чай.

Жанну любили и ждали, но она собиралась на вечер с чувством тревоги. Конечно, не пойти у нее и мысли не было – надо же поздравить лучшую подругу с триумфом, – но был и у нее маленький секрет, и иногда ей мерещилось, что она им воняет, – хранить секреты Жанна не умела да и не собиралась. Она во всем признается, но не сегодня, ведь ей хотелось, чтобы ничто не отвлекало от главного – Оксаны. Но это была лишь отговорка, чтобы не признаваться, не сшибать себя с ног тем, что произошло, – событием, шлейф которого будет тянуться за Жанной долгие годы.

Шуша. С нее-то все и началось, с этой пахнущей индейкой и мармеладом девочки все полезло наружу. В голове жужжали одни и те же мысли, не давая замечать красоту вокруг: «И зачем я тогда позвонила Кате? Почему не Оксане? И почему людям так нравится обмениваться секретами? Как будто говорим друг другу: «Ты мне призналась, спасибо, конечно, но не будем же мы так неловко стоять тут! Пока я твой груз храню, помоги с моим».

Жанна всю дорогу думала о том, что должна радоваться за лучшую подругу, которая впервые за много лет вышла на улицу, да и по какому поводу! Сколько раз она пыталась ей помочь, но, оказывается, лучшим лекарством для Оксаны была она сама. Жанна несла с собой на встречу чувство вины, презрение и искреннюю радость. Этот коктейль с душком было сложно вынести. Жанна расцеловала Розу, Катю и Варвару, извинилась и тут же пошла в туалет позвонить Оксане:

– Ну ты где? Я думала, ты уже давно тут! Я не продержусь без тебя и пяти минут, ты же знаешь, как из меня против воли вылетают секреты!

– Захожу.

К столику красавица и чудовище подошли вместе. Варвара сжимала кулаки и продавливала ногтями волны на ладонях.

Все отметили, как Оксана прекрасно выглядит. Начался разговор о пустяках, прикрывавший мучительное любопытство, рвущееся наружу, бьющееся как птица в клетке. Кто-то запивал его прозрачной водкой, как Варвара, кто-то принялся за пряные закуски, как Роза, которая непринужденно спросила:

– Так, ну колись, с чем тебя поздравлять?! Выкладывай все подробности!

Четыре пары глаз вонзились в женщину. Из них только голубые – Варварины – не готовились разыгрывать удивление, остальные уже знали про книгу. Но даже несмотря на это, абсолютно всем не терпелось послушать, что и как расскажет Оксана. Она улыбнулась, опустила глаза, стала теребить салфетку пухлыми руками и что-то невнятно пробормотала.

– Что? – хором крикнули подруги.

– Да, я не ожидала, но так вышло! – и она испуганно посмотрела на красные губы Варвары. Она сама не ожидала, что в момент, который она ждала всю жизнь, она будет бояться, а не желать зависти.

– Поздравляю от души с публикацией. – Красные губы улыбнулись так, что холодно стало даже скорпионам в пустыне, а белая рука истерично взмыла вверх в дуэте с очередной рюмкой водки. – За твою книгу!

Все выдохнули и тоже с облегчением выпили. Посыпались, как мелкий град, миллионы вопросов: а сколько заплатят, какой тираж, как она, обычный программист, да смогла, о чем книга, кому она даст первый автограф… Варвара не принимала участия, она позволила Оксане ровно три минуты наслаждаться всеобщим вниманием, а затем откашлялась:

– Девочки, но ведь нам есть еще кого сегодня поздравить!

Роза сверкнула огромными глазами и прошипела:

– Не вздумай!

– Ну почему же! У нас сегодня такой приятный вечер! Когда мы еще так соберемся?

– Нет!

– Поздравим и Розу! Она выходит замуж!

И тут же все внимание переключилось на грузинку. Как? Когда? И самое главное – кто он? Тучка с градом вопросов переплыла от головы жидких волос Оксаны к пышным черным кудряшкам Розы. Ей сегодня совсем не хотелось сообщать о свадьбе. Роза знала, что этот день – день Оксаны, и только ее. Роза в принципе не собиралась делать из предстоящего события собственно событие. Но Варвара случайно узнала, когда подвозила ее в прошлую субботу до центра. «И как можно было не догадаться, что она проболтается, чтобы…» – Роза вспылила от собственной непрозорливости и тут же выдала:

– Варварочка, но вместе с прекрасными событиями в наших с Оксаной жизнях мы не можем позабыть и о трагедии, что произошла совсем недавно с тобой.

«Американец» Жанна от неожиданности поправила очки, и Роза хладнокровно продолжила:

– Умерла твоя Шуша! Бедняга, тебе, наверное, сейчас так нелегко!

– Шуша?! – и Варвара вонзилась глазами-пулеметами в Жанну. – Как? Когда? Я же тебе ее оставила всего на одни выходные! Растяпа ты нелепая!

Шуша была лучшей подругой Варвары, не считая Катю. Варвара трепетно относилась к собаке и любила с ней поболтать, а иногда и посоветоваться. Но в гости приехал племянник, у которого аллергия на шерсть, и Варвара отдала на три дня Шушу Жанне. Она, конечно, с большим удовольствием бы оставила ее у Кати, но надо было признать, что Шуша любила оставаться именно у Жанны, а вот Катя брать Шушу к себе не любила совсем – лишняя ответственность выводила ее из себя. Зато Жанна с Шушей с удовольствием гуляла три раза в день, пускала спать на кровать и баловала собачьими лакомствами под грифом строжайшей секретности – Варвара держала лучшую подругу, как и себя, на диете.

У Жанны дрожал подбородок, слезы катились по лицу. Рука машинально потянулась за роликом с розмарином.

– Я не виновата, это случайно получилось!

– Ты вечно говоришь, что не виновата, извиняешься, хочешь всем нравиться! А на самом деле всегда виновата только ты сама! Раздолбайка! Ненавижу! – Варвара вышла из-за стола. – А ты, Оксана, молодец! Не зря сиднем дома сидела и плесенью покрылась! Поздравляю!

Жанна направила уничтожающий взгляд на грузинку Розу:

– Спасибо!

Оксана почувствовала подвох в том, как спокойно была сказана благодарность:

– Жанна, нет! Не надо!

– Но ведь раз уж мы заговорили о мертвых… Шушу не помянули, что же это мы. – Она быстро сделала глоток водки и сморщилась. – Может, выпьем и за твоего первого мужа? Какой же он был верный и хороший! Не считая случая с Катей, конечно…

– Что ты несешь?

Катя, как только услышала это, упала в обморок. Оксана ринулась опрыскивать ее водой. Роза резко встала, опустошила рюмку, может, в память о Шуше, и хрустнула огурцом – теперь уже точно ради собственного удовольствия.

– Постой! – Оксана сделала слабую попытку вернуть Розу и все рассказать. Но ее невнятное блеяние не долетело до ушей с золотыми обручами. Зато уши Жанны были под боком. – Слушай, она ведь теперь невесть что подумает! Для Кати вранье – смертельный позор, а по мне, так и вообще секрет этот не стоит и выеденного яйца. Подумаешь, сто лет назад она прикрыла Розиного мужа. И вообще, он обратился к Кате, так как знал, что она не выдаст. Да, может, он сюрприз хотел сделать!

Тут Катя пришла в себя и открыла глаза:

– Нет, он ездил к другой женщине тогда. Я проследила.

– И что ж ты молчала? – возмутилась Жанна.

– Вот. Тебе бы тоже не помешало постигнуть это нехитрое умение.

– Опять же, неизвестно, что это была за женщина. – Оксана пыталась оправдать давно умершего и никогда не занимавшего важного места в ее жизни мужчину, но рев помешал ей высказать дальнейшие доводы в его защиту. – Мне просто хотелось поделиться с вами моей первой настоящей радостью…

Катя и Жанна переглянулись и стали ее утешать: первая по привычке, вторая же чувствовала, что висит над пропастью между ожиданиями Оксаны от этой встречи и неприглядной реальностью.

Попрощавшись с подругами и выходя из ресторана, Оксана подумала, что ничего не изменилось: никто не стал относиться к ней по-особенному или больше уважать. Варвара так же ее презирает, Жанна любит, Катя зачем-то жалеет, а Роза… да тоже смотрит свысока. Она так и осталась толстой и некрасивой, и мужчина мечты по-прежнему гуляет где-то далеко. Оксана всего лишь написала книгу, которую кто-то однажды захочет прочесть.

И вдруг Оксане стало невыносимо тоскливо от всего, что произошло в этот вечер, который она так ждала: от пустых ссор, людей, огней, выпитой рюмки водки, которая не принесла никакого удовольствия – только легкую изжогу и неприятную сухость во рту.

Изо дня в день в ней росли капризный ребенок, который не получил обещанной деревянной лошадки на Новый год, капризная дочь, на которую мать все время смотрит не так, капризный подросток, которому не разрешили купить джинсы, капризная женщина, которой подарили дешевое украшение. Они впитывали ее слезы, как сухое полотенце, которое из белого сморщенного комочка вдруг разворачивается в полноценную тряпицу тридцать на тридцать. Этот хор так дружно выл и стонал! Оксана не заглядывала прохожим в глаза и не любовалась витринами. Она злобно пинала сапогом снег, проклиная дворников, которые плохо убирают улицы. Тоска росла в ней, так множилась, что в какой-то момент – да не в какой-то, а точно тогда, когда Оксана спускалась в последний подземный переход по дороге домой, – лопнула и вылилась за пределы Оксаны. Она остановилась и вытерла рукавом шубы лицо.

«Я всего лишь написала книгу, которую кто-то однажды захочет прочесть. Но, черт побери, этого достаточно!» – И на ее губах появилась улыбка, покрывающаяся слезами, которые текли и текли, и продолжала улыбаться до самого конца этого рассказа, пока не дошла до дома, не повернула холодный ключ – и зачем было снимать шерстяную перчатку? – пока не повесила уже не затхлую, а свежевыгулянную мягкую шубу в шкаф, пока не согрела руки о чашку с какао, пока не села на плюшевый диван в любимой пижаме из флиса и не написала: «Пять женщин сидели за столом в уютном ресторане и пили водку».

Узнавая Хамелеонова

Я был очарован одним современником-литературоведом, что было невероятно и немного мило. Я редко кем восхищаюсь, кроме собственной персоны, но мне нравилось слушать Хамелеонова и узнавать новое от Хамелеонова – а ведь изредка казалось, ничего нового узнать уже не придется никогда, – и мысленно спорить с Хамелеоновым, и доказывать Хамелеонову, как он не прав, но часто просто одобрять Хамелеонова и гладить его и себя – по лысеющим головам.

И вот однажды, отдыхая в Юрмале, я узнал, что предмет моего восхищения и даже предполагаемый будущий приятель – да, я считал его достойным хотя бы попробовать со мной сдружиться, – будет выступать у нас. Билеты на Хамелеонова были приемлемы по цене – поэтому я с удовольствием приобрел парочку: себе и товарищу по даче, одному занимательному лепидоптерологу[13]. Ему тоже не было чуждо прекрасное, то есть мир литературы.

Иногда во время наших с приятелем-ученым прогулок по песчаным дюнам и поглощения пропитанного соснами и морем воздуха мы обсуждали творчество Хамелеонова. А иногда даже спорили по поводу исторической ценности того или иного пассажа.

На лекцию Хамелеонова – поэта, прозаика, драматурга и оратора с активной гражданской позицией – я ехал в волнении. Даже подумал купить цветы, но тут же над собой посмеялся, но не решился поделиться этой внутренней миниатюрой с другом, который то тут, то там упрекал меня в излишней женственности и изнеженности, «свойственной не мужчинам, а бабочкам».

Если вдруг вы обиделись на друга из-за того, что он не был с вами полностью откровенен, рекомендую задуматься над сущностью данной досады, а именно: почему он скрыл то, что скрыл? Что такого он в вас боится? Какой реакции? Попробуйте оттолкнуться от сути его тайны, и, как пса к колбаске приводит нюх, так и вас течение рефлексии, возможно, вытолкнет к довольно любопытным и освежающим выводам, как ледяной лимонад в душный вечер.

Лекция Хамелеонова проходила в аудитории, наполненной дамами преклонного возраста. Кроме нас, одного молодого паренька и самого Хамелеонова мужчин в аудитории не наблюдалось. Мы с приятелем посмотрели друг на друга, как только вошли в это пекло, и без слов поняли, о чем каждый из нас подумал.

Здесь было много наших знакомых. Например, бабушка, которая снимала участок по соседству с лепидоптерологом и иногда приглашала нас выпить чаю, желая на самом деле продемонстрировать, какой вкусный у нее получается сливовый пирог. Никто и никогда не был против удовлетворить ее тщеславие причмокиваниями и похвалами, потому что пироги у нее и вправду были образцово-показательные. Здесь же была и Лариса Борисовна, которая всегда, и зимой и летом, ходила во всем вязаном, причем личного производства. Жители домов на одной линии с ее дачей (те, что стояли напротив, она почему-то не уважала) были одарены как минимум одной вязаной брошью. Сегодня она была в легкой панаме цвета взбитых яиц и платье, чуть более откровенном в силу крупности вязки: в дырки между петлями можно было увидеть много чего неинтересного. Даже летнюю обувь она умудрялась вязать, привязывая чудные нити к подошве, нещадно отнятой у магазинного образца. Заметили мы и бабусю-ромашку Кузьминичну. Она светилась энтузиазмом, как лампочка Ильича, и была ответственна за распространение по дачному поселку общественно-социальной повестки. Именно она печатала листовки, например, про то, что лес надо беречь, а мусор сортировать, организовывала старушечьи посиделки тридцатого числа каждого месяца, где якобы обсуждались насущные вопросы, а на самом деле игрался дурачок под вишневый портвешок.

Все вместе мы представляли прекрасный социальный слой, который я бы назвал престарелой интеллигенцией. Мы не были богаты, но и не страдали от бедности, и могли позволить себе пару раз потратиться на интеллектуальное развлечение в этом тихом краю. Да, у большинства из нас стоптаны подошвы туфель или протерты ремни и ручки сумок, но в нашей среде было принято тратиться совсем на другие вещи, которые, конечно, и вещами совсем не были.

Присутствовала еще пара залетных женщин из Риги, и, хотя они были моложе, очевидно, тоже разделяли нашу философию растрат.

Ну а если совсем так честно, выглядели мы, конечно, бедновато, старовато и местами неопрятно.

Но и Хамелеонов, сам Хамелеонов был как будто эссенцией нашего образа: откормленный и круглый, как прозрачный надувной шар зорб[14], в котором крутятся люди по склонам, чтобы добыть немного ребяческого адреналина. Он тоже потел, как и мы, к тому же надел абсолютно неподходящий к низу верх: аляповатая майка в стиле пэчворк[15] только изредка прикрывала волосатое пузо, и он неустанно ее одергивал маленькой ручкой, которая совсем не подходила к телу, как будто руку пупса по ошибке пришили к туловищу Карабаса-Барабаса, – но только первые пятнадцать минут.

Потом он как-то расслабился и простодушно почесывал смирившийся с обнаженкой жир, избавившийся от ненужного прикрытия в виде майки, которая не могла справиться с поставленной задачей по определению возможностей, отведенных ей на китайской фабрике.

Мне кажется, у дам это даже не вызывало брезгливости, но восторг аутентичности. Чистый жанр без примеси «казаться, но не быть».

Настал черед задавать вопросы. Мы с другом подтянулись, взбудоражились: вопросов у нас было, и немало, но честь обратиться к лектору первой выпала женщине с предпоследнего ряда. У нее пару раз сорвался голос от волнения, но сам вопрос был достаточно остроумным, и мы в ожидании уставились на светило, думая, что же оно скажет.

То, что было дальше, нельзя назвать никаким другим словом, кроме как мерзость. Он брезгливо осмотрел ее – от поношенных туфель до макушки, – тяжело вздохнул и ответил такую несусветную грубость, что у нас с товарищем чуть глаза не выкатились из орбит. Это было настолько инородно в этой комнате умных и воспитанных людей, что мы все как бы застыли одной массой, как будто в надежде, что вот Хамелеонов сейчас улыбнется и поправится, и все это рассеется как чад, и мы не будем вынуждены думать о нем плохо. А думать плохо о том, о ком ты до этого довольно долго думал хорошо, это же тоже своеобразное испытание, своеобразное упражнение души, которое нам совсем не хотелось выполнять тем спертым, но все равно прекрасным летним днем, там, где за окном песчаные дюны, и сосны, и можно ловить бабочек. Но морок не спадал, и его пресвятейшество скривило усатые губы и окинуло уже нас всех презрительным взглядом:

– Кто еще хочет меня о чем-нибудь спросить?

Мы были уверены, что никто из нас, оплеванных и презренных, уже никогда и ни о чем не захочет его спросить, но нашелся смелый парнишка, единственная молодая кровь, правда, точно такая же с виду бедная, как и все остальные. И обтрепанные ремешки рюкзака, и видавшая виды обувь – все было при нем в ансамбле с прыщами и жирными волосами. Он спросил что-то про магический реализм и его роль в связи с темой лекции. Но Хамелеонов был явно раздражен этим вопросом настолько, что пошел на откровенную грубость. Он прервал студента:

– Я вас прерву.

Хамелеонов поднялся медленно, словно дрожжевое тесто, как бы демонстрируя, насколько он превосходит присутствовавших в этом зале, устало сложил руки на животе, причмокнул губами и раздраженно затянул речь, не имеющую ничего общего ни с вопросом студента, ни с магическим реализмом. Мне казалось, что сейчас он превратится в Колобка и выкатится из аудитории, показав на прощанье ярко-красный язык.

Так уж вышло, что спустя всего лишь полгода я снова попал на лекцию к Хамелеонову, которая проходила уже в Москве, на Рублевке, и пришли туда совсем другие дамы. Билет на эту лекцию не подходил мне ни по времени, ни по цене – стоил он в три раза дороже того, что я приобрел в Латвии, – но одна моя прелестная знакомая уговорила меня пойти с ней. Я достаточно долго упирался, учитывая прежний опыт, но надо признать, что сама лекция и правда была великолепна. То была бы повелительница лекций, остроумная и манящая, если бы не отношение ее создателя к тем, кому он ее даровал.

Нарядные и надушенные среди таких же нарядных и надушенных, мы были в теплом зале, забитом выставочными работами достижений хирургии последних лет и новыми коллекциями самых дорогих бутиков, которые были тут же, неподалеку, за дверями того актового зала.

«Ох, куколки вы мои фарфоровые, – подумал я, – и зачем вам тайны литературные! Вы же еще не знаете, что он сделает с вами в конце этой лекции, как оплюет и обесчестит вас! Ни одна маска не сотрет с вашего лица удивление, которое вы испытаете, когда за ваши же деньги вам нахамят, хотя и в самой приятной обстановке».

Я слушал лекцию с неким злорадством и предвкушением финального акта спектакля – вопросов из зала. Тот факт, что Хамелеонов не мимикрировал под среду, а пришел все в том же нелепом костюме из кусочков разноцветной ткани, обнадеживал. Сам я не мимикрировать не осмелился, и вышеупомянутые нарядность и надушенность изгнали из моего образа все потертое и удобное.

Настал момент, пришел тот час, когда первая холеная ручка с острыми красными ноготками взмыла вверх.

– А я не поняла, объясните, пожалуйста…

Каково же было мое удивление, когда Хамелеонов уронил улыбку и с терпеливостью, достойной классного руководителя первоклашек, отплыл, нет, сорвался в область доходчивых объяснений и азбучных истин. Я не верил своим ушам, глазам, носу и коже. Похоже, Хамелеонов любил глупые вопросы.

«Ладно, – подумал я, – наверное, он в особенно благодушном настроении или ему понравилась дама, которая задавала вопрос». Она была поистине ужасна.

За смелой кокеткой в зале тут же пробились густо-густо руки-веточки с острыми ноготками-лепестками самых разных цветов. И каждой он снова и снова удовлетворенно объяснял очевидное, словно они все были на первом, довольно странном, групповом свидании. А я там был лишний, я был извращенец, и мне стало худо, и я тут же вышел в уборную. Там я смочил лицо водой и спросил у отражения:

– Как же так? Где снисходительное презрение? Почему он так хочет им понравиться? И не хочет это желание спрятать, хотя бы прикрыть?

С тех пор каждый раз, когда передача Хамелеонова попадалась мне по телевизору или радио, я тут же переключал ее и звонил кому-нибудь из Латвии, чтобы узнать, как у них там дела.

Вся в белом

Вы когда-нибудь чувствовали себя принцессой? Я – да. Надела белое платье и вышла во двор домика, который мы сняли с подругой. Я разложила абрикосы на белоснежном столике, который подходил к платью. К моему белому платью, в общем-то, подходило решительно все! И ярко-зеленый газон, и голубой напиток в прозрачном стакане со льдом, и белоснежная кожа, еще не пропитанная местным солнцем, так как мы приехали в Таиланд только вчера.

Первое утро. Ты еще не попал в передрягу, еще не опостылели местные, люди и фрукты, ты все еще с любопытством в первый раз рассматриваешь то, что даже не замечаешь в насиженном жилье. Ты предвкушаешь, что может с тобой случиться, тогда как дома ты уже понимаешь, что, к сожалению, уже не случится ничего. И вот я, свежая белая роза, посадила себя в центр ровно выстриженной лужайки, раскрыв томик эстетского питерского писателя, чья книга, конечно же, была так же, как и я, заключена в белоснежную обложку.

Мне было жаль, что меня никто не видит, не вдыхает аромат огуречного тоника, которым я протерла кожу. Жаль, что неизвестный, но гениальный художник не подсматривает за мной из дома напротив, чтобы срисовать идеальные очертания или сделать заготовку для будущей скульптуры.

Я наслаждалась изгибами ног, тем, как лежала книга в тонкой руке с просвечивающими голубыми венами, запахом абрикосов и кюрасао[16] со льдом, теплым, как рука любовника, воздухом, который обнимал меня еще приятно, еще не слишком сильно давил на кожу, не вызывал испарины и раздражения, красной россыпи бунинских прыщиков из «Господина из Сан-Франциско»[17].

И главное – тишина. Если бы я была видеографом и снимала себя со стороны, я бы обязательно наложила лучшую музыку на свете – тишину.

«РРРРРууууу!»

От неожиданности я даже оторвала взгляд от своих белокаменных гладких ног. Но не было смысла оборачиваться или делано искать глазами источник звука, когда он исходил из моей собственной утробы.

Еще не вкусив подвоха, я продолжала упиваться слогом питерского интеллигента. Словно сквозь поролоновую прокладку я услышала, как соседка окликнула меня из окна, и обернулась.

Тут же я оказалась в коричневой луже собственного дерьма.

Подруга расхохоталась и сделала снимок на камеру телефона.

Капитан

Она вновь и вновь царапала скрепкой визитку Алины. Вчера проехала поворот, позавчера наорала на дочку, а два дня назад чуть не убила кошку, отправив ее в сушилку вместе с трусиками и кое-каким постельным бельем.

Оля не любила пахать, несмотря на фамилию Пашина. Каждый раз, когда она соглашалась доделать чужую работу или задержаться до двух часов ночи – дождаться какую-нибудь важную персону для передачи эскизов, почему бы и нет, – Оля грезила, как однажды начальник заметит ее невероятную трудоспособность и таланты, а потом доверит новую должность начальника отдела именно Оле. Или хотя бы не уволит во время очередного ковидного карантина. Но как-то всегда выходило наоборот, и от нее избавлялись первой, сколько бы работы за других она ни переделала.

Оля жаловалась подругам:

– Девочки, это полный треш. Я перерабатывала так, что спала по три-четыре часа в сутки, а меня уволили из-за какой-то ерунды!

«Какая-то ерунда», вообще-то, была довольно серьезной ошибкой, из-за которой компания потеряла ключевого клиента, но за прошлые заслуги в виде постоянных переработок Оля рассчитывала на снисхождение, которое, к ее сожалению, так и не последовало, впрочем, как и восхождение по карьерной лестнице.

Сетуя на несправедливость мироздания после увольнения, Оля решила отвлечься от суетных проблем и провести время на даче с лучшей подругой. Вместе они прошли огонь, воду и трубы размера S на двоих.

За городом пахло травой, домашними пирогами и немного по́том Алининого деда, с которым ее посадили рядом за праздничным столом. Оля старалась быть полезной и помогать маме Алины накрывать на стол. Она всегда хотела понравиться Анастасии Петровне, но не всем желаниям суждено сбыться.

Алина помогать маме не собиралась, ведь это был ее день, ее день рождения.

– Я всю ночь тебе торт пекла, могла бы хотя бы не топтать мне в доме!

– У меня праздник, что хочу, то и ворочу.

– Стерва бесстыжая, тарелки, что ли, на веранду вынеси.

– Мама, да заткнись уже!

Олю прорезало диалогом, невольным свидетелем которого она стала, как раз когда хотела предложить помощь с теми самыми тарелками. Алина никогда не была особенно нежной с матерью, но эти слова были так неприкрыто пропитаны ненавистью, что гостья решила сшить диалог обратно.

– Алин, да ладно, давай поможем, пойдем отнесем тарелки!

– А тебя вообще кто спрашивал! Хочешь – относи, подлиза несчастная! – Подруга перешла на крик и вышла на улицу, хлопнув дверью.

Оля стояла как говном политая. Хотя почему «как»? Щеки горели, но она не могла и слова произнести. Анастасия Петровна, вонючий дед и три приятеля Алины, приглашенные на день рождения, вдруг замерли, как в немой сцене «Ревизора»[18], и смотрели на Олю. Но она не заметила их взглядов. Она вообще ни на что не обращала внимания в такие моменты. Ей просто хотелось, чтобы все скорее закончилось и чтобы кто-то разморозил эту нелепую сцену, чтобы все вспомнили, как обычно это делает она, что они знакомы сто лет, что их теплые отношения важнее мимолетной вспышки необоснованной злости, да и устали все, наверное, целый день готовили, и Алина, наверное, просто нервничает, что ей уже тридцать два исполнилось, а детей не было и нет, вот и раскричалась.

Оля молча взяла тарелки, извинительно улыбнулась и пошла на веранду расставлять приборы. Потом, пока никто не видит, она взяла из холодильника бутылку ежевичного вина и пошла к реке, где разом выпила все содержимое. Ежевичное вино так приятно расслабило налитые сталью трапеции. Оля вспомнила, как с Алиной в первый раз сбежала из дома, чтобы пробраться на вечеринку, и как Алина прикрыла ее на паре на следующее утро. Разулыбалась. В сущности, что такого, подумаешь, поорали друг на друга, эка невидаль, и с работой все наладится, она точно найдет новое место, где ее будут ценить и любить. Светит солнце, блестит речка, а у лучшей подруги вообще день рождения.

Когда она вернулась на кухню, никто и не заметил, что ее не было. Гости всё приезжали и приезжали, над столом, как пчелы, летали и жужжали веселые разговоры, Анастасия Петровна разносила гостям вареный картофель. Оля любила вареный картофель с селедкой и луком больше всего на свете и предвкушала настоящее веселье. О, Нинка приехала! Как дела у тебя, Нинка? Как на работе? Вдруг над ухом прогремело что-то обидное:

– Да ты ж стерва стоеросовая[19], я тебе прислуга, что ли? Сколько раз мне надо повторять, будешь картошку или нет? Я что, официанткой тут нанималась?

Оля никак не могла понять, почему на нее снова все уставились, и снова эта застывшая сцена и гневный взгляд Анастасии Петровны.

А, это она ей!

– Я не расслышала, простите, спасибо большое, конечно буду, картошечка у вас самая вкусная на свете!

Анастасия сделала воображаемый плевок в сторону, с грохотом плюхнула кастрюлю на стол и ушла в дом.

– Смотрите, а у Оли рот черный! Скажи честно, ты выпила ежевичное вино?

Оля извинительно улыбнулась на автомате, она не чувствовала подвоха, и потом солнце, друзья же все собрались:

– Да, а что?

– Дура ты, вот что! – прокричала Алина. – Я везде его обыскалась, ты же знаешь, что оно мое любимое! В этой деревне его не сыскать, и я специально его привезла только для себя!

На самом деле Оля ничего такого не знала, а может, и знала, да забыла. И потом, она в гостях или что-то перепутала?

Оля расплакалась, но в этот раз почему-то никакой немой сцены вокруг, вдруг на веранду зашел какой-то новоприбывший друг Алины, все кинулись смотреть, что он ей подарил, и всем как-то было не до Олиных тихих слез, тем более Оля никогда не краснела, когда плакала, и было полное ощущение, что слезы текут по мраморной статуе, а не по живому человеку. Она наелась картохи до тошноты и тихонько пошла спать.

Наутро Оля встала раньше других: когда ежевичное вино уже практически выветрилось из ее организма, гости открыли бутылку огненной воды, поэтому ожидать их пробуждения раньше обеда было бессмысленно. Девушка решила, что с наступлением нового дня пришли и новые возможности радоваться тому, что ее окружает, а то, что было вчера, лучше забыть: Луна, наверное, холостая была[20]. Она верила, что сегодня не будет ни глупых ссор, ни каких-либо попреков.

Она надела купальник и решила пойти к речке. Когда она зашла в ванную взять полотенце, наткнулась там на Алину, которая, видимо, не планировала прожить этот день с радостью:

– Ты что, на речку без меня, что ли, пойдешь?

Тут Оля не выдержала. Намерение прожить день, забыв о том, что было вчера, исчезло так же быстро, как появилась толпа желающих повыпускать дымовые колечки ради получения наследства Чарли Чаплина[21]. Она взяла полотенце и с размаху шлепнула Алину по ляжке.

– Да вы охуели тут, что ли, все разом? Я что, блять, не могу уже провести нормально день с подругой? Почему я тебе все всегда должна? Всем плоха? Да ты посмотри на себя, алкашка несвежая, шлюха ты подворотная! Ненавижу!

Оля в ярости вернулась к матрасу на полу, где она ночевала, где валялась ее сумка. Как есть в купальнике, она отправилась на поезд пешком, ни с кем не попрощавшись.

Девушка ехала домой и думала о том, что теперь у нее нет не только работы, но и подруги, что никто ее в целом мире не любит и не ценит. Как бы ей ни было сейчас плохо, она представляла, как приедет домой, немного выпьет, посмотрит какой-нибудь фильм и обязательно встретит новый день, где все будет по-другому.

И по-другому правда стало: Оля нашла новую работу, где в свободное время доставала визитку Алины и дырявила ее скрепкой.

– Оля, хватит заниматься ерундой! Сегодня Павлова не будет, ты его подменишь.

– Хорошо, Марина Дмитриевна, конечно, я согласна, – тихо проговорила Оля, как будто та ее о чем-то спрашивала.

Для тех, у кого пропал аппетит

«В желудке заложены интеллект, сознание, темперамент и чувства».

Чарльз Дарвин

Когда я попал в ловушку, жалел лишь об одном. О том, что больше никогда не увижу родных и близких? О скорой смерти? О несвершенных еще делах, домах, деревьях и детях? Нет, об этих безусловно важных вещах я даже не вспомнил.

В той глубокой земляной яме с огромными покатыми стенами мне не пришло в голову строить план спасения. Я не кричал и не звал на помощь, а как-то сразу свыкся с неприглядной ситуацией и стал жалеть лишь об одном: утром я торопился и не успел как следует позавтракать. А в два часа дня я уже здесь, в лесу, в этом хитроумном капкане, и обеда, на который планировалось зажарить добычу, не предвиделось.

Я стал воображать, что бы съел, зная о скорых неприятностях. Конечно, прежде всего оладушки. Не тонкие масляные огромные французские крепы с шоколадным мороженым и тонко нарезанным бананом, не сладкие и в меру воздушные оладьи с черничным вареньем, а именно оладушки – мои любимые, на кефире, слегка жиденькие и непропеченные, не слишком соленые и не однозначно сладкие, без каких-либо подливок и сиропов. Пока они жарились и брызгались маслом, я достал бы блендер, залил в него свежий кефир и небрежно разорванную плоть банана. Потом вышел бы на задний двор и собрал бы штук двадцать клубничин – не самых красивых, потому что им все равно предстояло бы превратиться в месиво. Помыл бы, сорвал их маленькие зеленые короны и бросил в блендер. Пока мой коктейль взбивался бы, я выложил бы оладушки на тарелку и накрыл их полотенцем, сел за стол и деликатно приказал жене приготовить мне плотный завтрак.

Нежный и сладкий бархат коктейля и тающие на языке оладьи – это всего лишь разминка, баловство – дальше идет кульминация. Жареные сосиски и загорелые тосты – великолепный дуэт. Хлеб благородно оттеняет эту примадонну, ее величество сосиску, розовую и мягкую и в то же время способную обжечь масляной пеленой. Теплая фасоль в томатном соусе иногда вмешивается в отношения этой пары, чтобы придать некоторую пикантность. А вот картофельные шкварки то и дело бесцеремонно вмешиваются, ведь они тут почти за главных. Их сила в сале, на котором они жарились, в золотой корочке, скрывающей бесподобную картофельную сущность, в мелко порубленном чесноке, который присоединяется к ним лишь в самом конце – упаси караси подгорит!

Рядом в двух стаканах обязательно должны стоять негазированная вода и стакан свежевыжатого апельсинового сока… Мм… апельсиновый сок, вот что я вам расскажу!

Если бы я поймал утку – а сидел я в яме совершенно без добычи, – то жена ловко бы разделала ее и поджарила грудку. Причем так, чтобы на разрезе проявился градиент: от тонкой темно-коричневой полоски резкий переход к мясному бежево-серому оттенку, который мягко вливается в розово-сосисочный, возможно, с каплями красного. Апельсины тут при чем: они будут в соусе, но его рецепт я храню в строжайшем секрете, и даже практически на смертном одре…

Екнуло сердце, так плохо мне стало от одной мысли, что я больше никогда не попробую эту утку под апельсиновым соусом, не закушу ее картофельным пюре и не залью красным сухим. Надо успокоиться. Я взял в руки комок земли и понюхал его. Если героине Маркеса[22] это нравилось, может, что-то в этом есть? Ведь я гурман и должен ценить все новое!

– Эй, старый болван, ты что там делаешь?

– Не поверишь, сосед, я – ха-ха! – раздумываю, не отведать ли мне кусок земли!

– Идиот, как ты умудрился сюда провалиться? Ты же мог здесь сдохнуть.

– Ты вытащишь меня или будешь разглагольствовать?

Уже дома после обеда я первым делом вписал в завещание рецепт соуса и больше никуда не торопился, кажется, целых месяца два.

Авторская кухня

– Господи, да что ж ты за человек такой! Тебе не стыдно?

– Стыдно, у кого видно. Ну а чем ты вообще недоволен? В конце у вас будет свадьба и трое маленьких ангелочков.

– Так в том-то и дело, что с моими рыжими усами и ее склонностью нюхать лилии и ходить потом со следами этой дурацкой пыльцы на подбородке мы никак не можем быть вместе. И еще, на тридцать четвертой странице…

– Погоди, я еще даже не начал писать ее, тридцать четвертую страницу!

– Но я знаю, что на тридцать четвертой странице ты задумал внутренний конфликт. Так вот, со всей ответственностью заявляю, что он совершенно неправдоподобен. Ну как я, единственный ребенок в московской интеллигентной семье, чуть ли не в попку целованный, в двадцать два года должен переживать, смогу ли все-таки занять должность редактора или стану тварью дрожащей? Да у меня никаких сомнений не возникнет, что лучшего автора статей для того журнала, чем я, никто и никогда не найдет!

– Но как-то же я должен познакомить тебя с будущей женой! Ты что, хотел банальщину какую? Корпоратив, их взгляды пересеклись из разных углов ресторана?

– Нет, но то, что наши взгляды пересекутся в очереди к психологу, это, конечно, весьма оригинальная находка!

– Согласен, прием не первой свежести, но он не так и прост, каким хочет казаться. Раз ты дошел до тридцать четвертой, поди, и на сто пятую заглянул?

– Да туда мне даже заглядывать страшно, если уже в первой половине романа ты так жестоко насчет меня ошибаешься! Почему я через страницу шепелявлю, как французик, а иногда говорю длинными фразами, словно читаю нудный – а у него ведь есть и занятные вещицы – роман Достоевского? Можно не менять стиль моей речи каждую главу?

– Но роман же о том, как ты подстраиваешься под окружающих и только ближе к концу понимаешь, кто ты есть на самом деле!

– Ну это уже слишком! – Главный герой опустил голову и обиженно выпятил нижнюю губу, поджал подбородок к шее, а губу – к подбородку.

Довольный, Владимир приступил к написанию черновика, как только персонаж перестал жаловаться и тишина стала доступной. Он и сам не знал, почему его герой каждый раз менял манеру речи, но как же удачно и быстро нашелся с ответом, ну! Ай да Владимир, ай да…

Однако ему все равно нужно было разобраться со страницей тридцать четыре: «Отогнав ненужные мысли, он решил действовать и назначить интервью самой Аник, минуя менеджера по связям с общественностью. Тогда он еще не знал, что, как только их взгляды встретятся…»

– Литературный штамп, дурилка!

– Да знаю! Потом исправлю… – Владимир улыбнулся рыжим усам главного героя и продолжил.

Пятнадцать минут прошли в пунктирной тишине, в синкопическом клекоте клавиш. Когда главный герой крикнул «стоп», Владимир вздрогнул от неожиданности.

– Остановись сейчас же! Тебя понесло совсем в другую сторону!

– Но это важно для отражения твоей мягкотелости. Я бы назвал историю твоего друга сателлитом[23], подсвечивающим…

– Только я достоин быть в центре повествования! – рыжеусый завизжал истерично, беспомощно.

– Успокойся, дорогой человек, это будет роман-эпопея, места хватит всем.

– Кхм-кхм.

Владимир и главный герой повернули головы к источнику звука.

– Ну все, теперь он здесь! – Рыжеусый поднял руки к небу, а потом улетел к потолку, где и исчез.

Владимир устало спросил:

– Тебе тоже что-то не нравится?

– Мне, право, неловко, в основном вы пишете даже замечательно, и я вовсе не согласен с главным – для первого черновика у вас, пожалуй, литературных штампов даже мало, вы пишете так чисто.

– Но… – Писатель откинулся на спинку стула, закрыл глаза и потер переносицу.

– Но, мон плезир, где же действие, где события? Ведь у вас уже десять страниц ровно ничего не происходит! И эти десять страниц, позвольте заметить, обо мне!

– Красиво жить не запретишь!

– А мне кажется, тут уместнее другой народный хит – «не жили хорошо, нечего и начинать». Давайте добавим драмы. Я создан, чтобы страдать, созидать, мучиться!

Автор отложил очки и нехорошо ухмыльнулся:

– Страдать так страдать!

– Ах! – и друг главного героя растворился. Его «премного благодарен», где последняя «а» взмыла вверх и скромно приземлилась на «е», растворилось вслед за ним.

Когда автор засыпал, ему приснилась та самая девушка, любившая лилии и не подходившая герою с рыжими усами.

– Ты его жалеешь и ведь сам это знаешь! – Во сне она и Владимир выступали на сцене в качестве иллюзионистов, в зале на бархатных стульях сидели всего два человека – родители писателя. Девушка без церемоний говорила с Владимиром, пока распиливала его тело в коробке надвое. Он в ответ молчал. После того как она закончила и раздвинула ящик, левая его половина с головой улыбнулась зрителям и он проснулся.

За окном темно, на часах четыре утра. Ему вдруг привиделось в отражении оконного стекла, что у него выросли рыжие усы, и он нервно пощупал свое гладкое место под носом – как бы оно ни называлось.

Владимир просунул ноги в шерстяные носки, добрел до стола с ноутбуком, дернул за веревочку – и свет включился. Он посидел с минуту, как бы удостоверяясь, что вокруг никого нет. Резким движением открыв ноутбук, Владимир начал писать. В предрассветные часы его мало тревожили, но ровно в шесть утра – ни минутой позже – главный герой сел в кресло напротив, отхлебнул кофе и произнес:

– Она начинает мне нравиться, эта моя будущая жена. И ведь как права, чертовка! Но почему? Почему ты со мной так миндальничаешь?

– Ты что, не видел, что я написал за последние пару часов? – Вопрос был задан лишь формально, потому что все он видел, и наш автор это знал, но задавая очевидный вопрос, за которым следовал очевидный ответ, писатель лишь выигрывал несколько секунд перед тем, как принять болезненную критику.

– Думаешь, то, что ты со мной сделал, – действительно самый страшный удар? Событие, после которого я буду в отчаянии? Захочу сдаться?

– Ну почему ты никогда не шепчешь мне правильные ответы, как муза, которая, хочу подчеркнуть, ни разу – даже во сне – так и не пришла! Зато ты, – Владимир повышал голос с каждым словом, словно поднимался по ступенькам, – ты мой желанный гость! Каждый день! Каждый раз, когда я делаю что-то не так – вуаля! – Писатель затрясся, а воображаемый главный герой смахнул с воображаемого пиджака невоображаемую слюну, которой уже плевался автор. Но продолжал молчать. Потому что каждый раз, когда его рот открывался, автор визжал «нет!».

Владимир кинул голову в ладони, схватил волосы у корней и протянул их к затылку, словно хотел содрать с себя лицо. Он ровным счетом не знал, как нанести герою финальный удар. Но когда месяц спустя ответ был найден, когда еще месяц спустя писатель отредактировал рукопись, он снова откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и потер переносицу. Затем осторожно оглянулся по сторонам и даже в первую секунду пожалел, что напротив него никто не сидит и не прихлебывает кофе, но только в первую секунду.

Ведь это был хороший знак – знак, что пора отправлять рукопись в издательство.

Эффективное творчество

Мы приходили в кафе Mon Plaisir[24] раз в полгода в течение десяти лет с завидной регулярностью до того последнего визита, когда стало ясно, что наше дальнейшее существование совершенно бессмысленно.

В маленькое сообщество «клуба писателей», как мы сами себя называли, входило четыре человека.

У нас был любимый столик в самом углу, под лестницей: мы ценили уединение. Бедному официанту всегда приходилось скрючиваться буквой «г», когда он приносил латте и прочие флет-уайты. Сбоку от стола находился книжный шкаф, и в начале каждой встречи у нас был ритуал, связанный с ним, – визуализация.

Мы брались за руки, закрывали глаза и немного пошатывались из стороны в сторону. Потом по очереди описывали обложки наших воображаемых книг, в деталях рассказывали, что почувствуем, когда увидим их в магазине или в этом самом книжном шкафу, чем будут пахнуть наши руки и что мы закажем на праздничной встрече в честь старта продаж. Из одних этих деталей нашего будущего успеха можно было составить неплохую сцену, но нам никогда не приходило в голову фиксировать все, о чем мы тогда болтали. Когда чья-то фантазия срывалась и улетала далеко-далеко, когда мы описывали книжную презентацию или раздачу автографов, интервью в главных изданиях страны, то зачем-то сами себя осаждали и возвращались из мира химер за столик в кафе Mon Plaisir. Нам предстояло еще много работы: обсудить, что было написано (почти ничего), сколько отредактировано (практически нисколько), поделиться невыполненными планами и построить новые, чтобы потом точно так же оставлять их на потом, которое никогда не настанет.

Мы даже не могли предположить, что с самой первой встречи с нами рядом всегда был человек, который нас любил. Каждого из нас.

Мы его не замечали.

Давайте посчитаем: мы ходили в кафе десять лет, два раза в год. Получается, что в тот самый вечер мы видели его уже в двадцатый раз, но смотрели на него впервые. «Вы помните…»

Зато он каждый день встречался с нами дома, с того самого раза, как невольно услышал наш разговор. Но об этом чуть позже.

Вообразите писателей. А теперь посмотрите на наш столик под номером 7. Похожи?

Конечно, вы не можете нам ответить, ведь возможность увидеть нас – вы ждете, что ее подарим вам мы, авторы, ведь вы приличный человек и читаете книгу, чтобы посмотреть на нечто – вы сами еще не знаете на что – чужими глазами, нашими глазами. Вы читаете книгу.

Слишком долгие годы нас сдерживал страх. Мы боялись, что на бумаге все то, что варится в наших головах, будет смотреться нелепо.

Мы – это.

Женщина № 1: «Родила два раза. Все время хожу припухшая и заказываю вино, даже если встреча проходит в десять утра. Ухожу последняя, а иногда сижу до закрытия, то есть не ухожу вовсе. У меня привычка макать палец в пенку от капучино и сосать, как ребенок. Я ем много сладкого и ношу очки. Когда остаюсь без друзей из писательского клуба, без других частей «мы», беспрерывно читаю. Но никогда не приношу книгу с собой, а все время выбираю что-нибудь с полки.

Женщина № 2: «Детей нет, зато почти каждую пятую встречу я привожу нового мужа. Я могла бы напомнить вам если не писателя, то поэтессу XIX века. Этот устремленный в никуда взгляд, вскидывание рук. Я ненамеренно ставлю того, кто ко мне обращается, в неловкое положение тем, что две-три секунды думаю над ответом, отстраненно смотря в сторону. Людям бывает непонятно, расслышала ли я вопрос и собираюсь ли отвечать на него. У меня тонкие красные губы, и я почти никогда ничего не заказываю. Но я не питаюсь росинкой! Не все, что он сказал в «Ласковых персонах», правда!»

Женщина № 3: «В разводе, есть ребенок. Как выяснилось позже, я немного нравилась тому, на кого мы десять лет не обращали внимания. У меня волосы цвета соломы, и я каждый раз улыбаюсь, когда на кого-то смотрю. При этом улыбаться у меня выходит и участливо, и регулярно одновременно. Редкое качество! Обычно человек, который привык улыбаться, делает это дежурно, на автомате, что очень заметно и бывает даже оскорбительнее некоторых мрачных лиц. Я была самой тихой, но, когда говорила, остальные сразу замолкали».

И наконец Мужчина: «Медленный и грузный, я приходил первым, заказывал чай с мятой и просто сидел. Он так редко видел людей, которые просто сидят! Не смотрят в меню, не ковыряются в телефоне, не читают, а просто сидят и думают. Он угадал – я всегда размышлял о сюжете и героях, наблюдал за посетителями кафе и старался чувствовать запахи, слышать разговоры, перезвон вилок, глухой стук чашек о деревянные столешницы, шипение пароотводной трубки кофемашины, скрип распахнувшейся двери. Я старался почувствовать, какая сейчас температура воздуха, угадать, на сколько градусов нагрет напиток в моей кружке, аккуратно провести подушечками пальцев по гладким фарфоровым блюдцам, перечислить названия окружающих меня цветов, какие только мог вспомнить, – а знал я много, ведь по основной профессии был дизайнером. Но эти практики меня не спасли в тот день».

Как мы потом узнали, он хорошо помнил тот день, когда все началось, когда мы собрались в кафе в первый раз. Мы не придали той встрече должного значения, но он запомнил каждую деталь: солнце, слишком яркое для мартовского дня, осветило даже наш запыленный, стоящий в углу столик, за который практически никто никогда не садился.

С тех пор он приносил эти детали домой, достраивал наши жизни, проводил мосты между встречами писательского клуба и бесцельно бродил по этим хрупким выдуманным улицам. Однажды Женщина № 1 поблагодарила его за капучино на кокосовом молоке и пошутила:

– Такими темпами наш официант уже выпустит книгу, а мы так и будем встречаться раз в полгода и обсуждать сюжеты несуществующих произведений.

Это было за пять дет до последнего собрания. Мы тогда загоготали и дальше зажурчали о какой-то премии, работе и семьях.

Иногда ему казалось, что на самом деле мы не писательский клуб, а одноклассники, встречающиеся в кафе по старой памяти, чтобы, охая, вспоминать былое.

Но каждый раз, когда у него зарождались сомнения, он прислушивался, присматривался и приходил к мысли, что все-таки мы писательский клуб, обсуждающий не женщину за соседним столиком, а очередную героиню ненаписанного романа, которая немного похожа на посетительницу кафе.

Откуда мы это знаем? Немного терпения, ведь и текста осталось немного.

Женщина № 1 писала рассказы. Женщина № 2 – фэнтези. Женщина № 3 – нечто грандиозное, но почему-то жанр держала от остальных в секрете, хотя и периодически давала насладиться какими-то кусками. Мы писали, но мы ничего не написали, ничего не закончили, когда он подошел к нашему столику на двадцатом собрании.

– Вы помните, как пять лет назад пошутили, что такими темпами ваш официант напишет книгу, а вы всё так и будете встречаться и обсуждать несуществующие произведения?

Мы ничего не ответили. До нас только-только доходило, насколько мы невнимательны, если не замечали, что один и тот же официант обслуживал нас в течение десяти лет.

– У меня тогда появилась цель. Я решил сделать то, что вы были сделать не в силах.

– Постойте, вы что же, написали книгу? – спросила Женщина № 1.

– Я так волновался, так ждал этого дня, когда вы снова придете. Я уже не работаю в кафе и принес вам напитки, попросив это сделать у менеджера по старой дружбе.

– Надеюсь, вы в них не наплевали?

Мы посмотрели на Мужчину так, словно обнаружили неприглядную часть себя, существование которой не хотели признавать.

– Сегодня я стоял за витриной, за стеклом: наблюдал, ждал, пока вы соберетесь вместе, обязательно все вместе.

Мы снова ничего не сказали. Он вытащил с нижней полки книжного шкафа свой бестселлер и шлепнул перед нами.

– Я написал за вас все, что вы обсуждали эти годы. Это – ваша ненаписанная книга. Между прочим, лауреат множества премий. Но вас никогда не интересовал современный писательский процесс, вы больше любили теорию. «Последняя сцена должна быть немой, должна быть сильной», – помните, как вы обсуждали концовки в пятнадцатом году? Тогда Женщина № 2 была как никогда близка, она почти дописала первый черновик, но не могла понять, как ей закончить?

Он не дал нам возможности что-то ответить, хотя мы могли и собирались оправдываться. Он встал и вышел из кафе с гордо поднятой головой, а потом долго сидел на лавочке напротив здания. Мы видели его из окна.

Нам не хотелось разглядывать его силуэт. Мы склонили головы над книгой, по очереди зачитывали куски и шушукались, и, обсуждая, мы узнавали то, какими мы могли быть, чтобы в конце концов обвинить официанта в краже наших непревзойденных идей, идей – лауреатов множества премий.

Правда, мы так ничего не сделали. Не подали в суд и даже перестали встречаться. Мы развалились. И даже этот рассказ от нашего лица, конечно же, написал он. «“Эффективное творчество” стало сильной точкой в его романе» – так говорили о нем критики.

Воды

«Только в Венеции возделывают море вместо того, чтобы пахать землю».

Канцлер Раффаино ди Карезини

Хорошенькая девушка стояла на балконе и обмахивалась веером. На ней было легкое белое платье с вышивкой и кружевными оборками по французской моде. В нем она чувствовала себя великолепно, прекрасно осознавая, что именно этот вырез наиболее выгодно подчеркивает ее пышную грудь, именно этот оттенок белого – парное молоко – наиболее удачно оттеняет ее бледную кожу, именно такая длина позволяет невзначай сверкнуть тонкой щиколоткой и соблюсти рамки приличия.

Она любовалась роскошным видом Венеции. Вдруг ее брови нахмурились, а носик сморщился – и отнюдь не от запаха протухшей воды, так докучающего жителям этого волшебного города летом.

– Убирайся прочь! Я не могу тебя больше видеть!

Враждебная фраза предназначалась загорелому юноше в синей рубашке и белой шляпе, роскошная гондола которого остановилась прямо под балконом красавицы.

Она повернулась к нему спиной, однако с балкона не уходила.

– Прости меня и дай объясниться!

– Я сыта по горло твоими сказками. – Девушка обернулась и посмотрела на юношу через левое плечо, и он отчетливо разглядел, что уголки ее губ невольно поползли вверх. Значит, не все потеряно!

– Но я и вправду не смог прийти из-за болезни отца. Он нуждался во мне!

– Скорее всего, это Элиза нуждалась в тебе. Негодяй!

На этот раз девушка отвернулась, и молодой человек был вынужден оправдываться перед ее затылком. Даже он источал злость и обиду, хотя у него и не было на то выразительных средств.

– Спроси у кого угодно, Элиза в тот вечер была на концерте, а я дома!

– И спрошу.

– И спроси.

– И спрошу. Прямо не верится, Марио не пошел посмотреть, как поют хорошенькие пансионерки! А вообще, почему я должна унижаться, что-то спрашивать? Мне надоело гоняться за призраками. Извини, но я устала.

Красавица повернулась к юноше боком, мечтательно уставившись вдаль, будто под ее балконом никого не было.

– Любимая, твое недоверие меня убьет.

Она звонко расхохоталась:

– Все кончено, Марио, – и скрылась за тяжелыми бордовыми шторами.

Но он знал, что все не могло быть кончено, ведь во время поворота ему было позволено увидеть тонкую щиколотку.

Они познакомились суровой зимой, когда в Венеции застыла лагуна и неунывающие горожане нацепили коньки. Марио и Мария, тогда еще дети, столкнулись на льду. Им было суждено полюбить друг друга, но порой случайность торжествует над судьбой.

Череда ссор началась с недоразумения. В городе, где богатые и бедные, знатные и простолюдины, верные и гуляки с легкостью меняются ролями, лишь надев подобающий костюм и маску, было немудрено ошибиться. Сюда спешили со всего света специально для этого – обмануть и оказаться обманутыми.

Друг Марио одолжил у того карнавальную маску и пошел в игорный дом. Мария, которой тот сказался больным (а таковым он и был!), решила провести вечер там же. Приняв друга юноши за Марио и увидев его мирно болтающим с разными дамами, она горько разочаровалась в любимом.

И люди, и вещи мешали им. То обветшалый дом бросит доску под ноги Марии, спешащей на встречу с Марио, то завистливый друг шепнет сплетню. Девушка постоянно устраивала проверки, раздувая пламя недоверия. Потушить огонь мог бы какой-нибудь романтический порыв, готовность к самоотречению ради любви, но наш герой проявлял благоразумие, в то время как Мария толкала его на новые и новые безрассудства.

Однажды она попросила его переодеться в дожа[25] во время карнавала, что было строжайше запрещено, и в таком виде проплыть под ее балконом. Марио, пытавшийся балансировать между горячими чувствами и холодным рассудком, уступил ей, но подослал гондольера, заплатив тому хорошие деньги. А чем не поступок! Мария тотчас разгадала подлость, доказательство его лживой натуры – гондольер забыл снять перстень, который сверкнул на солнце именно в тот момент, когда Мария уже растаяла от счастья. Перстень гондольера она узнала тотчас.

Доверие таяло, наслаждение обществом друг друга ускользало, и все же через неделю после созерцания щиколотки Марио сделал ей предложение.

Отказ Марии его обескуражил. Да, это был внезапный порыв. Да, он сделал его в порыве страсти, как только увидел ее в гостях у случайных знакомых. Да, они не успели помириться, и Мария еще не забыла обиду. И все же юноша никак не ожидал услышать «нет». Предложение само по себе должно доказывать, что он любит ее одну, но этого было недостаточно.

Марио пустился во все тяжкие, движимый обидой и злостью. В объятиях продажных женщин он представлял себе, как до Марии дойдут слухи о его похождениях, как некрасиво искривится ее рот. Марио хотел, чтобы ей было больно, но к нему все чаще и чаще подкрадывалась мысль, что он безразличен Марии. Это вытягивало волю к жизни. Юноша много пил, начал курить опиум, практически не расставаясь с трубкой. В винной лавке за углом с ним здоровались особенно доброжелательно.

Когда ночью ему послышался стук в окно, он списал все на хмель и лишь перевернулся в постели на другой бок. Более настойчивые удары все же вытащили его из уютной кровати. Внизу, в гондоле, в черном плаще была она. Только луна освещала прекрасное лицо Марии. Оно будто светилось изнутри.

– Я передумала. Давай поженимся!

– И я передумал. Спокойной ночи! – Марио отвернулся, зачем-то гордо задрав нос, но от окна не отходил. Она же – юноша знал это, даже не глядя на нее, – покраснела, как томатный соус для спагетти.

Марио был счастлив: «Женщина одумалась! До чего же смелая решиться на такое! Сбежать из дома ночью в городе, где тебя всюду подстерегают грабители, скользкие камни, мосты без перил, пьяницы… Завтра же пошлю ей букет роз, и мы будем счастливы до конца наших дней. А пока пусть помучается, как мучился все это время я».

Мария открыла карточку, которая прилагалась к букету красных роз, и прочла имя. Девушка не спала сутки, и ее уставшие глаза лишь на мгновение озарились внутренним светом, но вскоре вновь потемнели. Словно невидимый кукловод подтянул за ниточки к центру лба брови: «Я ему покажу!» Она била цветы об стену и пол, зачем-то хлестала им служанок, будто это были не колючие красавицы, а веник для русской бани.

Когда буря утихла, под густыми бровями опять непогодилось:

«Неужели он думает, что букетом жалких роз может искупить вчерашнее поведение? Избавиться от следов разбитой гордости и унижения? И после того, как я, несмотря на сомнения в его верности, решила отдаться ему? Зная, что отец может сослать меня в монастырь за разговор с юношей, я сбегаю под покровом ночи и в награду получаю отказ?»

Словно отвечая на ее вопрос, кто-то осторожно постучал в дверь. Вошедшая в покои служанка положила красивую коробку на комод и мгновенно выскочила из комнаты. Мария разодрала упаковку и увидела шоколад. Марио еще не знает, какая несладкая участь его ждет. Девушка вышла на балкон и почувствовала, как разгоряченная кожа, покрывшаяся красными пятнами от переживаний, понемногу остывает. Вскоре девушка успокоилась и начала продумывать самый жестокий план мести, который, как ей казалось, еще не знала история человечества.

Ход ее мыслей был нарушен. Под окном на одном колене стоял Марио, он протягивал к ней руки, но Мария не смогла разглядеть в них бархатную коробочку с перстнем и тут же скрылась за шторами – вдруг он увидит ее красные пятна!

Гондольеры, заказанные Марио, исполнили прекрасную серенаду, но девушка не выходила на балкон и рыдала все сильнее. После он звал ее, и голос его был полон надежд, раскаяния, а под конец ночи и отчаяния.

«Как же неудобно вышло!» – Она возненавидела Марио за то, что ей хотелось выйти на балкон больше всего на свете, но сделать этого она никак не могла.

«Я лишу его мужской силы! Анна мне рассказывала про одного лекаря, у которого как раз есть то, что нужно. Но чтобы подсыпать снадобье, придется опять с ним сблизиться. Служанке лучше не поручать такое, все-таки за это могут и сослать: Марио как-никак наследник знатного рода».

Таков был ее коварный план мести. Она стала ждать их воссоединения, ждать, когда он вновь упадет к ее ногам и будет молить о любви. Даже спать Мария ложилась в модном платье, с ярким макияжем, аккуратной мушкой и напудренным париком с белыми кудрявыми локонами, ведь в любую минуту в ее окно некто мог бросить маленький камень. Из ночи в ночь тишина. Через месяц девушка поняла, что ждет несбыточного.

Марио был в бешенстве: «Удрать с балкона! Когда я был так уязвим! Заказал гондольеров, которые исполнили для нее серенаду! Нечасто им небось доводилось петь пустому балкону! В самый разгар дня стоял на коленях в центре многолюдного города и протягивал обручальное кольцо той, что даже не соизволила носа показать! Розы и шоколад – разве не достаточно, чтобы смягчить сердце обиженной девушки? Ведь ее унижения никто не видел, да и мучиться ей пришлось лишь одну ночь. Нет, я больше не желаю знаться с этой особой!»

Приняв тяжелое решение, Марио бродил по улицам и пришел к выводу, что ему нужно уехать из Венеции, уединиться на загородной вилле, разобраться в себе и вернуться лишь тогда, когда он забудет эту жестокую женщину.

Мария прикладывала все усилия, чтобы разыскать Марио, но никто не знал, куда он подевался. Ярость из-за невозможности отомстить не позволяла ей спать, есть, разговаривать – проще говоря, жить. В минуты отчаяния она думала, что все-таки любит и простит юношу, и желала хотя бы мельком увидеть его улыбку, от которой на душе всегда становилось тепло. Но гордыня тут же заставляла ее вернуться к мерзкому плану.

Со временем гнев Марии остыл. Холодный рассудок склонен более беспристрастно оценивать ситуацию, нежели обиженное сердце. Подруги не раз спрашивали о причине ее дурного настроения в последнее время, но поначалу Мария скрытничала. Зато потом она решила сделать ход конем и разыграла великую любовь не только перед Марио, но и всей Венецией. Пускай слухи о ее душевных страданиях дойдут до юноши, и он не посмеет отказать ей вновь.

Мария как бы играла и не играла одновременно: она действительно любила Марио, но обличать собственную слабость перед высшим обществом, терпеть жалостливые взгляды и выслушивать сочувственные речи от незнакомых людей было гораздо легче, стоило ей выставить своего врага посмешищем там, где люди уязвимее всего, – в спальне! О, это стоило всех усилий. Она так детально представляла выдуманную историю, что иногда ей казалось, будто все произошло на самом деле.

Как ни странно, популярность Марии возрастала. Юноши с удовольствием принялись утешать ее в надежде в конце концов стать утешением. Девушки более не видели в ней соперницы и с рвением, на которое только были способны, принялись отвлекать Марию от мыслей о ее трагической судьбе. Даже старшее поколение видело в ней теперь не пустышку на выданье, а женщину, способную на глубокое искреннее чувство, а ведь ей было всего шестнадцать!

Вскоре Мария почувствовала, как к ней возвращается прежняя радость жизни, но одно известие чуть ее не задушило.

Марио вернулся в город спустя два месяца – не один! Он привез невесту – хорошенькую Сиси. Она была будто создана для Марио, хотя и имела явный недостаток: девушка, хотя и принадлежала к знатному роду, все-таки не была венецианкой. Их влюбленные лица сверкали то в одном бальном зале, то в другом. О предстоящей пышной свадьбе судачили в модных кофейнях, театрах и игорных домах. Сын одного из самых знатных венецианцев женится!

Мария растерялась. Она не знала, что делать дальше. Из несчастной глубокой натуры на глазах всего высшего общества Венеции она превратилась в ту, что бросили, променяли на кого-то лучше. Девушки больше не хотели проводить время в такой компании, боясь, что ее неудача перекинется на них. Мужчины потеряли интерес к тому, что и другим было не нужно. Взрослые же продолжали жалеть ее.

Одинокая и оскорбленная, Мария страдала. Марио любит другую. Надуманные сложности разъединили их навсегда. Теперь ранее терзавшие ее подозрения казались пустыми. Она каждый день корила себя за отказ в тот, в первый раз, когда решила проверить любовь Марио на прочность. Только когда она оказалась отвергнутой, девушка поняла, что само намерение соединить навсегда судьбы двух людей достойно уважения. Никто, предлагая всего себя без остатка, не заслуживает получить фальшивый отказ.

Марио думал, что он счастлив с новой спутницей, но, когда юноша вернулся в Венецию, осознал, что все еще любит Марию. Новость о ее страданиях не польстила ему, а вдребезги разбила надежду на обретение счастья с другой.

Ему достаточно было как-то раз увидеть Марию. Мельком, на другой стороне канала.

Чувство долга не позволяло ему сразу бросить невесту. Он привез Сиси, оставившую ради него все дорогое сердцу, в чужой город, и теперь даже мысль о расторжении помолвки вызывала ужас. Взять на себя ответственность за чужое разбитое сердце, когда сам знаешь, на какой адской сковороде ему предстоит поджариться. Решиться на подобный поступок! Нет, он слишком исстрадался. Он не хотел жить с чувством вины.

«Будь проклята эта Мария! Она никогда не даст мне быть счастливым».

Чуть позже он понял, как незавидно стало ее положение: лицемерные друзья отвернулись от нее, некогда первая красавица Венеции проводит вечера дома и, вероятно, даже болеет – уж точно бледнеет и дурнеет день ото дня. Он жалел ее, и его любовь только росла.

Он сам загнал себя в клетку и не знал, что делать. Он не мог придумать решение, которое позволило бы ему жить хоть сколько-нибудь спокойно. И так скверное состояние омрачалось торжественными приготовлениями к свадьбе, которая теперь превратилась для него в кошмар. Его постоянно подташнивало. Он опять начал курить опиум и почти всегда был в состоянии легкого опьянения.

Мария чахла, но у нее все же оставался один друг – Эмилио. Он был некрасивым и весьма терпеливым юношей, которому приходилось усердно трудиться, чтобы получить желаемое. Радости, которые молодость щедро дарила многим просто так, к нему приходили спустя долгое время, чего бы он ни захотел. Друзья, работа, любовь – ничто не шло ему в руки легко.

У Эмилио было пухлое лицо, которое никто не мог запомнить. Он походил на мягкую пресную булку: лежит на прилавке, на видном месте, но никто не хочет ее попробовать.

Мария даже не замечала, что он постоянно находился рядом. Лишь когда общество заметно отдалилось от нее, словно листья слетели с дерева с наступлением холодов, она заметила его, этот последний кусочек весны. С Эмилио можно было не бояться быть откровенной, и девушка поведала ему печальную историю от начала до конца.

Эмилио не давал советов и не пытался увещевать, только слушал и слушал, пока в его душе зрел план. Он выжидал чужую свадьбу с гораздо большим рвением, чем сам жених. Проницательный юноша хорошо все продумал. Как только Марио и Сиси произнесут клятвы, Мария будет его. Бедной девушке ничего не останется, кроме как принять спасительную соломинку от Эмилио. Если не сразу, то когда-нибудь она полюбит его.

К двадцати семи годам Эмилио уже пленил несколько сердец – немного, но не будем забывать, что его метод не самый быстрый, но определенно один из наиболее действенных.

Пока Марио терзался сомнениями, Мария, хотя и купалась в любви, страдала не меньше бывшего возлюбленного. Она ни в чем не знала нужды. Комфорт, который обеспечивал ей Эмилио, не излечил ее душевную рану, но все же произвел должный эффект. Мария привыкла желать и получать. Таким образом, спустя всего лишь три месяца, незадолго до сокровенной для наших героев даты, она была уже совсем другой.

Эмилио вернул ей благосклонность света и даже кое-что для нашей красавицы гораздо более ценное – былую красоту.

Как истинный художник, он раскрашивал ее. Долгими прогулками он капал немного красного на ее впалые щеки. Лучшая еда ненавязчиво вернула Марии былые округлые формы. Желание вновь ухаживать за собой он подстегивал выходами в свет, грубой лестью и надуманными комплиментами. Новая Мария сверкала ярче прежней, и это было произведение искусства, которое он ваял для себя.

В тот самый день он волновался. Эмилио понимал: нельзя оставлять Марию одну ни на минуту. Это тяжелое предчувствие юноша принимал за необходимость быть рядом с девушкой и поддерживать ее, хотя внешне и преобразившуюся, но внутри еле-еле избавившуюся от былой тоски.

В девять часов утра Эмилио посадил ее в гондолу, но не сказал, куда они держат путь. Он управлял лодкой сам, что было весьма неожиданно для человека его происхождения. Эмилио надеялся, что сюрприз заставит Марию хотя бы ненадолго забыть, что сегодня за день.

Дальнейший план был дерзок, но донельзя хорош. Он отвезет ее подальше от берега и подстроит несчастный случай, после чего, само собой, спасет девушку. На последний пункт он особенно уповал. Эмилио еще ни разу не намекнул, что относится к Марии с бо́льшим чувством, чем дружба, и некому было открыть ей глаза на очевидное.

Несчастный случай на лодке – это вода, мокрая одежда, близость.

Все было продумано до мелочей. В гондоле была дырка с затычкой. Когда время подойдет, достаточно вытащить ее, и они начнут тонуть. Нужно рассчитать такое расстояние, чтобы он физически смог доплыть с Марией на руках (она не умела плавать), при этом достаточно большое, чтобы можно было назвать чудесное спасение подвигом. Место имело первостепенное значение: неизученное подводное течение могло привести к трагедии.

Эмилио вставал на протяжении месяца в пять утра, чтобы под мраком ночи тренироваться. Тысячи раз он доплывал до выбранного места, вынимал затычку и с мешком зерна в обнимку доплывал до берега. Две недели ушли на выбор точной позиции. Еще две – чтобы последовательно увеличить расстояние, которое он сможет проплыть.

Эмилио, хотя и выглядел пухлым, от природы был довольно выносливым, поэтому тренировки давались ему легко. Возвращаясь домой в ночи в мокрых одеждах, он обязательно делал маленький круг, чтобы пройти мимо дома Марии. Эмилио привык добиваться всего трудом и с трудом и никогда не забывал напоминать себе о цели.

Все произошло так, как он и планировал. Напускная веселость Марии в тот самый день его не беспокоила. Он пообещал ей грандиозный сюрприз, и они отплыли. Эмилио нежился на солнце и мечтал о том, как впервые обхватит Марию за талию и прижмет к себе. Мысли возбуждали, и он не сводил с любимой глаз. Если бы он отвлекся хотя бы на секунду, заметил бы крадущегося по берегу Марио.

Марио должен был быть на пути в церковь, но мысли о Марии, капля за каплей стачивавшие его душу, прорвали плотину нерешительности и трусости в день свадьбы. Он бежал в совсем другом направлении: к дому бывшей возлюбленной.

Ее отсутствие его обескуражило. Юноша даже на мгновение задумался, не пойти ли в церковь, где его, вероятно, уже хватились. Но стоило ему представить Сиси в свадебном платье, как он тут же отправился на поиски Марии. Она, конечно, не оставила за собой след из хлебных крошек, да и искать ему было негде. Марио метался некоторое время по улицам, надеясь на удачу, и в тот самый миг, когда уже был готов повернуть назад, увидел лодку, где Эмилио предвкушал скорое воплощение мечты. Сам не зная зачем, быть может, любопытства ради (понаблюдать, что происходит между молодыми людьми), Марио какое-то время крался за ними. Он вдруг понял, что лодка в любой момент может отплыть на слишком большое расстояние и в неизвестном направлении, и тогда открыл рот, чтобы крикнуть: «Мария!»

В тот же миг Эмилио решился вытащить затычку. Девушка как раз закрыла глаза, подставив лицо солнечным лучам. Он не предпринимал ничего, пока Мария не почувствовала подступающую к ноге воду и не открыла глаза в испуге.

– Я не умею плавать!

– Не беспокойся, я нас спасу.

– На помощь! На помощь! – кричала Мария, явно ставя под сомнение способности Эмилио уладить возникшую проблему. Страх заставил ее дрожать и метаться, что сильно мешало Эмилио грести к берегу.

Он хотел придержать девушку за плечи, чтобы она успокоилась – по правде говоря, молодой человек не ожидал проявления такой неистовой паники, – но Мария попыталась вырваться, отклонившись всем телом назад, и они оба неловко плюхнулись в воду, причем Эмилио оказался сверху девушки, из-за чего немного ее притопил.

От ужаса Мария потеряла сознание. Эмилио еле успел схватить ее и поплыл к берегу. Марио с нетерпением ждал, когда же молодой человек доплывет до суши с драгоценной ношей на руках.

Эмилио пришел в ярость, когда понял, кто ждет их на берегу. Чудесное спасение грозило превратиться в не менее чудесное воссоединение, но далеко не с ним. Так как Мария была без чувств, Эмилио попытался взять левее или правее, но Марио следовал за ними, так что медлить с «высадкой» на берег было просто глупо. Силы покидали Эмилио, к тому же Марио мог в любую минуту сам прыгнуть в воду и буквально вырвать девушку из его рук.

Внезапно Мария пришла в себя.

– Все хорошо, все будет хорошо!

До берега осталось несколько метров. Эмилио немного успокоился. Он внезапно вспомнил, как мечтал о моменте, когда наконец обхватит ее за талию. Сейчас же близость прекрасного тела возлюбленной его совсем не радовала.

Придя в себя, Мария развернулась и обхватила Эмилио за плечи, так что теперь они были похожи на черепаху.

Марио помог обоим подняться на берег и тут же совершил ошибку. Он не дал девушке опомниться, более того, не предложил ей помощи, не сбросил пиджак, чтобы согреть, не побежал за горячим шоколадом, не обнял ее, на худой конец. Даже не спросил, как она себя чувствует! Все это позже сделает Эмилио, а пока, как только их ноги коснулись тверди, они услышали:

– Мария, дай же мне знать как можно скорее, любишь ли ты меня до сих пор? Будешь ли ты моей женой? У меня мало времени! Если ты дашь мне хотя бы намек на надежду, я брошу все. Но если не желаешь меня видеть, я отдамся другой и больше никогда тебя не потревожу.

Мария, мокрая и испуганная, полусидела, облокотившись на Эмилио. Он был сзади и обнимал девушку, пока Марио нависал над ней, быстро и чувственно произнося тираду. В тот момент она поняла, что Эмилио всегда будет ее опорой и поддержкой, а Марио так никогда и не попытается пойти ей навстречу, поставить их взаимоотношения выше себя, хотя бы присесть, чтобы посмотреть в глаза.

– Убирайся прочь! – обессилев, только и смогла она сказать, не переходя на крик и четко проговаривая слова. – Я тебя ненавижу.

Марио ринулся в церковь, как бык на красную тряпку. Такого же цвета были его глаза.

Все последние дни сжались в горячий шар, который грел теперь сердце Марии, будто оно только сейчас избавилось от корки, мешавшей принять это тепло. Она вдруг отчетливо осознала, как на самом деле было легко и приятно жить последние несколько месяцев.

Планы Эмилио сбылись, и Марио не только не помешал, но и усилил предполагаемый эффект. Вскоре Мария и Эмилио поженились.

Так недалеко друг от друга жили две семьи на протяжении семи лет. Их членам казалось, что большего и желать нельзя. Сиси была образцовой женой, Эмилио – чутким мужем. У Марии родилось два мальчика, у Марио – две девочки. Пока дети росли, их родители были уверены, что жизнь удалась. Ежедневные заботы отнимали много сил.

Но спустя какое-то время у их супругов появилось свободное время – дети уехали учиться за границу, – что неминуемо подтолкнуло их к размышлениям. И Марио, и Мария все чаще стали вспоминать о прошлом.

Каждый из них идеализировал историю былой любви. Они были друг для друга той самой страстью, что предшествовала супружеству, которую вспоминаешь в минуты сомнений и ссор. Они представляли бывших в минуты неизбежных конфликтов с супругами и думали: «Я могла не достаться тебе!», «Я не любил тебя так сильно!» Эти мысли были маленькой секретной местью за невысказанные обиды, которая отчего-то позволяла чувствовать себя выше партнера.

Каждый раз, когда с Эмилио становилось хотя бы немного скучно, Мария думала: «Да, Марио умел шутить». Каждый раз, когда Сиси полнела, Марио думал: «Да, все же Марии не было равных в изяществе».

Они не решали проблемы, не шли навстречу и были ужасными союзниками.

Эмилио сдался первым. Но лишь оттого, что у Сиси были отягчающие обстоятельства: она жила на чужбине. Да и развод в то время для любой девушки был столь же соблазнителен, сколь и труднодоступен.

За семь лет Эмилио добился успехов. Как всегда, его терпение и труды дали плоды. В городе его почитали, а внешность наивного пухляка уже никого не забавляла. Первые красотки Венеции были рады провести с ним время, и он не стал им отказывать. Глупо его винить, ведь дома он не встречал даже намека на ласку. Марию он раздражал, она так и не смогла проникнуться к нему хотя бы благодарностью.

Сначала она была уверена, что обрела любовь всей жизни и та буря с Марио служила лишь переправой на пути к мужчине мечты. Она вышла замуж за обожаемого Эмилио. Вскоре она забеременела, и пламя любви разгорелось сильнее. Но пока дети росли, она с ужасом поняла: произошла страшная ошибка. Трудности, преодолевая которые влюбленные становится ближе друг к другу, этих двоих разводили в разные стороны. Мария только требовала, ничего не отдавая взамен. Она позволяла любить себя, но ей безумно хотелось любить самой. Ее иллюзия таяла постепенно, а мираж Эмилио исчез в одночасье.

В первые годы их брака Мария пребывала в заблуждении, а Эмилио торжествовал, но рано или поздно заблуждения рассеиваются, да и торжество не может длиться вечно. И тем быстрее оно проходило, чем больше любви Мария выказывала ему в первые годы. Она все повторяла о превратностях судьбы, отчего Эмилио приходил в ярость: он ее завоевал, а никакая не судьба, он пришел, увидел, победил, хоть это и отняло много времени.

Конечно, он поначалу отвлекался на карьеру, но…

В тот день, когда ему посчастливилось участвовать в чествовании нового дожа, он пришел домой, посмотрел на Марию и понял, что не любит ее. Она лишь трофей. Ему достанется все что угодно в этом мире, стоит только захотеть. Эмоциональные качели жены – от «я позволяю вам валяться у моих ног» до неуместного и неискреннего обожания – стали раздражать.

Однажды ночью Мария, как обычно, попросила Эмилио сходить за водой. Ему не хотелось ступать по холодному полу и идти на кухню, и тогда он впервые за всю их совместную жизнь прокряхтел: «Сама сходи», – перевернулся на другой бок и продолжил спать.

Мария удивилась, но вскоре свыклась с новым положением дел. Все знали, что Эмилио стал волочиться за самой популярной актрисой театра, но жене было все равно на это. Ее муж привлекает внимание красавиц? Смешно. Она часто издевалась над его детской внешностью.

Они ожесточились друг к другу. Их дети, воспитанные в атмосфере любви и взаимопонимания, как раз уехали на учебу в Лондон и не стали свидетелями того, как поменялась обстановка в семье.

У Марии, как у любой приличной женщины, был чичисбей[26], и она долго и с упорством добивалась того, чтобы Эмилио ее ревновал. На людях она вела себя прилично, но дома устраивала тончайшие провокации. Ее целью было выставить мужа недоверчивым дураком, и ей это удавалось, но лишь до той поры, пока он ее не разлюбил.

Ожидание хорошего – вот что заставляет нас жить. Мария жила, предчувствуя скорую встречу с Марио. Она хотела предложить ему бросить все и сбежать от их ужасающе пошлых жизней.

Что ей давало основание для надежд? Конечно, то самое предложение, сделанное Марио в день его свадьбы. Все эти годы она считала его своим, а Сиси ни во что не ставила. Ведь если бы она сказала «да», он был бы ее. Ей нужно было только захотеть.

Такова была ее мечта, но девушка была не настолько глупа и понимала, насколько она несбыточна. Когда-то их развела глупость и гордыня, теперь же требовалось полное самоотречение для того, чтобы быть вместе. Семьи и дети – не крошки хлеба, что легко можно смахнуть со стола личной жизни.

И все же ее тайная фантазия придавала ей сил, заставляла носить самые модные платья и румянить щеки, следить за фигурой и покачивать бедрами при ходьбе.

С тех самых пор, как Эмилио ее спас, она ни разу не разговаривала с Марио. Случайным встречам не придавала значения, не здоровалась и делала вид, что никогда не знала этого человека. Никому это не показалось странным. Члены высшего общества помнили ее великие страдания и великую любовь.

Она знала о жизни Марио практически все: где он работает, что ест, кого из детей больше любит, какие спектакли предпочитает.

Марио, как ни странно, был намного счастливее Марии в браке – у него не было иллюзий насчет Сиси, – хотя и думал о той постоянно. Но раз его любовь не отвечает ему взаимностью, более того, отдана другому, что же ему, не жить? Он сделал все, что мог, и не его вина, что они не вместе.

Он ценил и по-своему любил жену, старался быть хорошим мужем, обожал детей. Марио, смирившись со своей судьбой, жил, зная, что потерял ту самую любовь, в жизни уже не будет ничего волшебного, поэтому надо ценить то, что имеешь.

Когда Мария все чаще стала попадаться ему на глаза, в душе его разгорелся былой костер. Досаду он принимал за влюбленность. Девушка кокетничала, кидала взгляды, невзначай задевала, слала томные улыбки и даже прибегала к помощи той самой щиколотки. И опять Марио понял, что надежда есть. Это его ошеломило.

Мария не предпринимала прямых попыток заговорить, но делала все, чтобы Марио понял: она ждет его. Поведение молодой женщины было предложением сблизиться. Он же оставался тверд и не реагировал на провокации. Его холодность лишь раззадоривала Марию, и она решилась на отчаянный поступок. Ей было нечего терять.

В жизненном расписании Марио был один незыблемый пункт. Каждое воскресенье он ходил с семьей в одну из модных кофеен на площади Сан-Марко. Хотя кофе он не любил, Сиси его обожала, а дети были в восторге от горячего шоколада. Их грели напитки, а его – счастливые лица близких.

Мария устроила засаду. Она попросила мальчика передать Марио записку с просьбой отойти за угол. Исполнит ли он указания анонима? Узнает ли ее почерк спустя столько лет? Она понадеялась на его любопытство. Это качество их объединяло. Их интересовало все вокруг, они должны были знать даже то, о чем знать не следует. Потому-то Марио и сделал блестящую карьеру журналиста.

Он извинился перед семьей и отправился за угол. У него были смутные предчувствия, но, увидев Марию, он загорелся.

– Чем обязан такой чести?

– Ты имеешь право быть жестоким.

– Ну что же такого срочного вы хотите мне сообщить, мистер Х?

И они дружно рассмеялись. Напряжение спало.

– Мне очень нужно задать тебе вопрос. От твоего ответа будет зависеть вся моя жизнь. Мне страшно и неловко. – Мария взяла Марио за руку и заглянула в глаза, надеясь в них прочесть ответ. Она пристально смотрела на него несколько секунд. Марио хранил молчание. – Ты счастлив?

– Счастливы только идиоты.

– Я имею в виду в браке, ты счастлив?

– Уж точно не страдаю.

– Я хочу предложить тебе то, что ты сказал мне на той набережной семь лет назад. Я помню наизусть каждое слово, и не было ни дня, чтобы я не жалела о том решении. Меня можно понять, я была не в себе. Это шок и испуг сбили меня с верного пути. Но если судьба моим отказом подарила тебе истинное счастье, я отступлюсь и никогда более не потревожу тебя…

В этот самый момент его старшая дочка вышла из-за угла.

– Пап, ну ты скоро? Мама начала волноваться!

Эти слова, будто тысячи раскаленных углей, обожгли его лицо. Он разволновался, но не из-за слов Марии. Совсем наоборот: он понял, как боялся, что дочь услышала хотя бы слово, которое с таким чувством произносила эта чужая для нее дама.

– Прощай! – Он побежал навстречу девочке, поднял ее на руки и отправился за свой столик.

Не было в жизни Марии более грандиозного провала. Даже когда ее все бросили, у нее был Эмилио. А теперь опозоренная, разоренная надежда на то, что в жизни еще возможно нечто волшебное, хлестала ее по щекам наотмашь. Она кое-как вернулась домой и сказалась больной.

Марио же по-новому взглянул на свою семью. Он будто сбросил лишний груз, который был вовсе не грузом, а призрачным облаком, мешавшим видеть всю картину целиком. Он не любил Марию, он любил жену и детей. Почитаемый писатель новостей прожил беззаботно еще шесть лет.

Мария же потеряла единственную надежду, придававшую ей силы жить. Надежду на счастливую любовь. Нужно было найти что-то новое. Безразличный муж и самостоятельные дети ничего не могли ей предложить. Предстояло спасаться самой.

Она занялась тем, чем грех было не заняться в Венеции: стала рисовать картины. Как ни странно, у нее был талант и, что гораздо важнее, обширный опыт в области душевных мук и переживаний, который придавал ее картинам силу и глубину. Через шесть лет она стала знаменитой художницей. Эмилио по-новому взглянул на трофей. Да, он уже не столь привлекателен, но внутри обертки оказалась интересная начинка, которую он никак не ожидал обнаружить.

Какой смысл волочиться за знаменитостями, если живешь с одной из них под одной крышей? Эмилио полюбил Марию вновь. Понемногу и в этой семье, казавшейся навсегда разрушенной, появились тепло и участие.

Мария прощалась с былыми обидами. С каждым законченным полотном она расставалась с пятнами души. Самым знаменитым ее творением стал будничный пейзаж Венеции, где девушка в белом платье обмахивалась веером на балконе, а внизу, в гондоле, к ней протягивал руки прекрасный юноша в синей рубашке. Картина была прекрасна в своей простоте и воплощала молодость и надежды, отчего у каждого, кто смотрел на нее, на душе становилось легко.

Это произведение искусства нарушило хрупкий баланс, что установился наконец в этих семьях. Как только Марио увидел картину, он вспомнил все: и щиколотку, и бьющееся сердце, и глупую проделку, и бледное лицо, освещенное луной. Он вновь по-другому посмотрел на ближних и свою жизнь, и ему все показалось фальшивым и мелким. Внутри что-то больно закололо, никак не отпуская. Ему опять захотелось повидаться с Марией.

Он и не думал предложить ей что-либо неприличное, не ждал взаимности. Впервые в жизни он хотел попросить у нее прощения. Он наконец-то принял на себя ответственность за все, что с ними произошло, и за все, что с ними могло бы произойти. И хотя они оба были теперь благополучны, лишь он один виноват в том, что жизнь подходит к концу, а им приходится все жалеть и жалеть об утраченных чувствах.

Мария каждый день выходила на тот же балкон и рисовала с утра до полудня, что открывало для Марио возможность увидеть бывшую возлюбленную вновь, но он не хотел ею воспользоваться – слишком многое напомнило бы это место.

Написать ей? Но это опять было бы проявлением некой трусости, которую он, к стыду своему, демонстрировал все это время, не любя женщину, что была рядом, и не добиваясь той, что страдала без него.

Он долго размышлял над их последним разговором. Мысли мучили и тревожили: он обязательно должен был извиниться, пока смерть не приберет кого-нибудь из них к рукам.

Мария не носила больше длинных белых платьев, а Марио – ярко-синих рубашек. Марии и в голову бы не пришло с какой бы ни было целью показать свою щиколотку, а Марио – на чью-либо щиколотку посмотреть. Ее кожа не была белой, а руки Марио покрыли вены, как покрывали каналы Венецию. Они были стары, все подходило к концу. Единственное, чего им недоставало, – покой.

Марии обрести душевный покой мешал страх. Она боялась увидеть Марио. Он стал будто черной меткой ее судьбы, смуглым юношей, чертовски красивым, но всегда приносившим только несчастья. Она боялась, что он разрушит так тяжело восстановленный жизненный баланс и лишит единственного, что ждало ее впереди, – покойной кончины.

Страх был ужасным и удушающим. Все началось, когда, прогуливаясь по маленькому переулку, ей показалось, что она увидела его, и ни с того ни с сего начала задыхаться. Страх встречи с ним был чисто физическим, он накатывал в самые непредвиденные моменты и в самых неожиданных местах. Она боялась его уже не как вестника несчастья, но как черного зла, как трагедии, как смерти. Мария верила, что действительно умрет, когда увидит его.

И все же ей предстояло дать свой последний отказ.

В ту зиму опять замерзла лагуна.

Марио пришел под покровом ночи и бросил камешек в ее окно. Он подгадал, когда Эмилио не будет в городе, и надел черный плащ, как когда-то это сделала Мария.

Она испуганно раздвинула шторы, посмотрела вниз. Лунный свет демонически озарил старое лицо Марио. В этом плаще посреди реки он вправду был похож на вестника смерти.

– Не бойся, мне лишь нужно сказать тебе несколько слов!

– Нет! – прохрипела она и мешком упала на пол.

Он не дождался ответа и лишь на следующий день узнал, что ее последним ответом была смерть.

Соседка (оммаж на одноименный фильм Франсуа Трюффо[27])

– Вчера произошло что-то действительно потрясающее. Вот уже пятнадцать лет как я владею боулингом и ничего подобного не видела, даже близко. Помнишь, как все начиналось? – Она отхлебнула виски.

Вечер – любимая часть дня Марии Петровны. Ее вечера сокровенны. Когда последний сотрудник уходит, она приглушает свет, проверяет, все ли в порядке. Затем протирает барную стойку. Процедура декоративная – это ее психотерапия, ее массаж, ее горячая ванна. Затем Мария Петровна подходит к стеклянной входной двери, опускает жалюзи, в одиночестве наливает виски со льдом, закуривает и думает о прошедшем дне, о клиентах. Недолго. Вскоре она летит по прошлому и совершает посадку в самых интересных местах…

– А я помню.

Портрет мужа понимающе молчал. Он висел на шершавой стене уже пять лет и привык к монологам жены. Перед тем как заговорить, налить виски, положить три кусочка льда в стакан «не для клиентов», перед тем как засунуть в мундштук сигарету и поднести к ней зажигалку рукой без среднего пальца, перед тем как откинуться на спинку неудобного металлического стула, она гладила влажной тканью пластик, защищающий любимое лицо, протирала портрет мужа.

– Ровно год назад у Лизы и Саши появились соседи.

Она невольно бросила взгляд на окно, но не увидела в нем огни домов, расположенных на холме. Лишь безразличные полоски жалюзи.

– Помню, как ты смеялся над этими коробочками, «элитным загородным жильем». Шутил, что люди из соседней высотки с криком «Я на дачу!» проезжают несколько сот метров или, еще пуще, проходят и оказываются, собственно, на даче.

* * *

Вот там все и началось. В соседних домах.

Когда Саша познакомился с новым соседом Степаном, при пожатии ему захотелось смять его руку до боли. Она была потная и слабая.

Когда Лиза познакомилась с новым соседом, ей безумно хотелось расспросить его про жену, про детей, но она только тепло улыбнулась.

Лиза – из тех немногих женщин, кому идут мальчишеские стрижки, и с короткими волосами она выглядела особенно милой и беззащитной.

* * *

Маленький Петя, сын Саши и Лизы, любил играть во дворе. Летние каникулы он в основном проводил на улице и вскоре познакомился с дядей Степой. Он ему понравился как обладатель мотоцикла и черных усов в стиле барона Мюнхаузена. Мальчик вызвался помогать соседу заносить коробки в дом. Он взялся за самую большую, но, к счастью, она оказалась легкой.

Поставив ее в прихожей, малыш заметил фортепиано в гостиной и, не стесняясь, открыл инструмент и опустил пальчики с грязными ногтями на белые прямоугольники. Два хитрых голубых глаза выглянули из-за крышки пианино и встретили одобрительную улыбку соседа, стоявшего в дверях.

Лиза и Саша услышали нестройную игру сына и решили заглянуть к Степану. Деревянная дверь-близняшка их собственной была открыта.

В этот день они познакомились с его женой. Полная противоположность Лизы, Кристина была более высокой, статной и несколько грубой.

* * *

– Я-то, любимый, тогда еще ничего не знала! Хотя и была одной из первых, кто догадался, – Мария Петровна затянулась сигаретой. Послышался треск тлеющей бумаги. Муж будто кивнул головой в нетерпении.

* * *

Кристина стояла у окна и думала о насмешках рока, о «Герое нашего времени»[28]. Шел дождь, но ей нравилась такая погода. Дорожка между домами блестела, на пейзаж будто надели бычий пузырь. Все размыто, неясно. Грусть Кристины была приятной, волнующей. Ей захотелось вдохнуть любимый запах мокрого асфальта, и она открыла окно.

В соседнем доме она заметила Сашу. Он задернул занавески.

Кристина нашла в записной книжке мужа телефон соседей и набрала. Он узнал голос.

– Зачем звонишь?

– Уже нельзя позвонить старому знакомому?

– Об этом никто не должен знать.

– Значит, жене ты не сказал…

– Чего ты хочешь?

– Как думаешь, я сильно изменилась?

– Зачем ты купила этот дом?

– Ты же понимаешь, если бы я знала, никогда бы… – Кристина нервно накручивала на палец прядь волос. – Это Степан сделал мне сюрприз. Как странно получилось!

– Мне пора.

Саша повесил трубку и еще минут пять смотрел в окно, где уже как минут пять не было силуэта Кристины.

* * *

Тем вечером Саша пришел домой пьяный. Лиза расстроилась, потому что это могло означать только одно – у него снова неприятности. Ей казалось, что ключ так близко, что она вот-вот поймет, что с ним происходит, ведь ей это всегда удавалось – рано или поздно.

– Ты знаешь, я так устал… Нам просто нужно отдохнуть.

– Отдохнем завтра у Петровых. Думаешь, они пригласили новых соседей?

Саша опустил голову на стол и накрыл ее руками. Лиза погладила мягкий коричневый ежик и почувствовала возбуждение. Она склонилась к уху и прошептала что-то, после чего они переместились на диван.

Когда он кончил, машинально ударил рукой об стену. Часы слетели, шлепнулись об паркет, и циферблат треснул.

* * *

Утром Лиза из окна наблюдала, как муж садится в машину: «Что это было вчера?» Она вспомнила Шерлока Холмса. Как часто ей хотелось, чтобы он был рядом и с помощью дедукции решал все ее проблемы.

Саша плохо себя чувствовал. Ему нельзя было пить много, и он практически никогда себе этого не позволял, поэтому сегодня взял с собой тумблер с растворимым аспирином и витамином С. Когда он закрывал калитку и развернулся, чтобы подойти к автомобилю, практически вплотную к нему стояла Кристина.

– Доброе утро!

Он вздрогнул, облился ярко-желтым напитком и ничего не ответил. Пришлось вернуться домой и поменять рубашку. Когда он вышел во двор во второй раз, рядом с Кристиной уже стоял Степан. Саша всем улыбнулся и сел за руль.

Машина уносила его подальше от дома, но не от чувства стыда: «И чего она уставилась? Кто с утра пораньше просто так выходит во двор? Ну вот, еще и пробка!»

* * *

Жена дяди Степы Пете тоже понравилась. Она умела красиво рисовать и пахла ванилью.

Кристина рисовала человечков в Петином альбоме и думала о том, что, наверное, должна ненавидеть этого ребенка, но не могла – чуть ли не с первых минут знакомства она прониклась к нему любовью. Они сидели на диване, а остальные гости, собравшиеся у Петровых, вели оживленную беседу за обеденным столом.

– Извините, Саша обещал зайти попозже!

– Лизочка, не волнуйся, нам и без Саши будет что обсудить.

– Например, Сашу. – Кристина подала голос с дивана.

Переглянувшись с хозяйкой дома, Лиза пошла на кухню помочь с подачей горячего. Лиза в десятый раз проверила телефон – пришло эсэмэс: «Прости, я не успеваю к ужину, начинайте без меня. Потом объясню».

* * *

– Любимый, помнишь, на самом деле он был здесь. Ел под аккомпанемент моей трагической истории. Ты теперь ее тоже знаешь, а тогда услышал впервые. Я бы никогда не ранила тебя, и даже сейчас мне страшно умирать лишь потому, что там ты встретишь меня с упреком. Правда, если я попаду в рай, а после того, что я сделала…

В тот вечер он сидел за барной стойкой. Не стесняясь, я начала прибираться – все равно, кроме Саши, никого не было.

– Мария Петровна, уже закрываетесь?

– Да, а вы разве не торопитесь домой?

– Жена пригласила соседей на ужин без моего ведома.

– Они вам не нравятся?

– Нет, Степан вроде ничего, а вот она… из тех, кто вечно недоволен.

– Ну что ж, оставайтесь со мной, я закрою боулинг и поужинаю здесь.

Когда я раскладывала приборы, он обратил внимание на руку. Обычно я прячу ее в перчатке. Мало кто из клиентов знает о моем секрете. Я перехватила его взгляд.

– Это давняя история. После того, как умер муж…

* * *

Саша остался с Марией Петровной в боулинге допоздна. Ему повезло, что она была столь гостеприимна. Хозяйка даже поделилась с ним личной историей, причем довольно захватывающей. Это Саша понял, несмотря на то что вынырнул из мыслей лишь на последней ее фразе.

Саша смотрел на Марию Петровну прозрачным взглядом, за которым паниковал взрослый женатый мужчина, встретивший бывшую возлюбленную. Ему не в чем было себя упрекнуть – она сама тогда ушла от него. Но Саша знал, что Кристина нанесет ему вред, что больше ничего в его жизни не будет как прежде. Было в ее взгляде, когда она увидела его, что-то кроме удивления, заставившее его насторожиться.

«Если бы сейчас действительно уехать! Лиза… Придется избегать Кристину – что еще остается? Переехать, выжить соседей, рассказать все Лизе, вывести Кристину на честный разговор, попросить о командировке, настроить жену против соседей, придумать повод для ссоры…»

– И я больше никогда его не видела!

– Неужели? – Саша смотрел на Марию Петровну все тем же стеклянным взглядом, и вскоре они распрощались.

* * *

На следующий день после работы Саша заехал в супермаркет. Он решал, какую бутылку вина взять к ужину, когда сзади кто-то потрогал его за плечо.

– Какая встреча! – улыбалась ему Кристина.

Она застала Сашу врасплох. Он смотрел на нее так, будто одним только взглядом мог заставить исчезнуть.

– У тебя жена просто красавица!

– Я же ясно дал понять…

– Нам все равно придется общаться, не будь ребенком. Разве нельзя быть просто милым?

Она искоса посмотрела на него тем хитрым взглядом, который он хорошо запомнил.

«Как идет ей этот ракурс…» Встряхнул головой.

– Ну хорошо, я буду милым.

– Тогда помоги донести продукты до машины.

– Тебе только дай волю.

Он проводил ее до подземной парковки.

Она расточала комплименты его семье и задавала вопросы. Это было неприятно и раздражало, Саша и сам не понимал почему.

– У тебя хорошенький сын.

– У меня все вообще хорошо было, пока ты не появилась. Ты как туча на горизонте, и я не знаю, чего ждать.

– Мы же договорились… Ты слишком жесток. Это ты тогда то уходил, то возвращался, изменял, издевался, мучил, и у меня не оставалось иного выхода, кроме как уйти. Да, мы оказались в неловкой ситуации, но не надо делать вид, будто тебя настиг какой-то монстр из прошлого.

– Прости, я вовсе не это имел в виду.

– Докажи.

Саша загрузил последний пакет в багажник и на прощанье поцеловал Кристину в щеку. Она автоматически поцеловала его в ответ. Он тут же пожалел об этом. Саша как будто что-то любил, потом по нелепой случайности забросил и, когда сделал снова, не понял, почему же когда-то остановился. Она посмотрела испуганно, пытаясь понять его реакцию.

Саша вспомнил этот молящий взгляд, приправленный желанием пробраться к нему в душу. Вдруг в районе желудка будто лопнул воздушный шарик и выпустил невероятную нежность. Саша поцеловал Кристину в губы. Она тут же обмякла.

Кристина открыла глаза через несколько минут на переднем сиденье собственной машины. Саша усадил ее, когда она упала в обморок. Кристина с грустью посмотрела на бывшего, захлопнула дверь и умчалась. Резкий визг шин, раздавшийся на пустой парковке, прозвучал как пощечина.

* * *

– На следующий вечер в моем боулинге случайно встретились соседские семьи. Кто-то был рад, а кто-то занервничал, увидев, как я болтаю с Кристиной. Мне она пришлась по душе. Я чувствовала с ней еле уловимую схожесть. Была в Кристине сила, надрыв. Мне захотелось познакомиться поближе, несмотря на слова Саши. Только увидев ее, я поняла, что она не может быть ему неприятна. Такая красавица! Значит, он соврал и она была ему слишком приятна…

Я сидела спиной ко входу и не видела посетителей. Вдруг ко мне подошел Коля – твой Коля. Он часто помогал и приезжал в Москву с тех пор, как тебя не стало. Правда, обычно предупреждал заранее. Но все равно я была рада его видеть.

– Какими судьбами?

– Проездом, самолет задержали в Москве, решил заглянуть.

– Ну и оставайся здесь еще ненадолго.

– Вообще-то да, время есть, тем более мы давно не виделись!

– Решено, ты остаешься у меня! Кристина, извини, мне нужно уделить немного времени друзьям.

Мы уже направились к выходу, но тут подошел Степан. Оказывается, он с твоим Колей давно знаком. Представляешь, как тесен мир? Пока мужчины болтали, я решила проверить почту.

* * *

Саша успокоился, когда Кристина отошла от Марии Петровны и села пить кофе в одиночестве. Он расслабился и уже весело болтал с женой и сыном. Петя попросил воды, и Саше пришлось подойти к барной стойке. Когда он проходил мимо столика Кристины, в нос забралась смесь ее духов, ванили и кофе. Ему тут же захотелось заказать чашечку и себе.

– Воду без газа и капучино, пожалуйста.

Мария Петровна не сразу отреагировала, она напряженно вглядывалась в экран ноутбука. Что бы там ни было, это сильно ее расстроило.

– Все в порядке?

– Да, конечно, – приглушенно ответила она, будто только что вернулась из далекой страны.

– Точно?

– Не беспокойтесь, просто пришло письмо от старой подруги. Хотелось бы спокойно почитать его.

– Тут вам это точно не удастся.

– Я отойду в подсобку, если придут новые клиенты, позовите меня, пожалуйста.

Саша остался у стойки и ждал, когда Мария Петровна прочитает письмо в спокойной обстановке. Он помахал жене и сыну. На Лизе была длинная юбка и кофта на одно плечо. Она улыбнулась ему, повернулась к кегельбану, изящно и непринужденно запустила шар. Петя радостно захлопал в ладоши:

– Папа, папа, смотри! Мама выбила страйк!

Папа и так не мог оторвать глаз от Лизы. Он думал о том, как ему повезло, как он счастлив. Мария Петровна вернулась и подала кофе и воду. Саша обжегся капучино. Во рту остался гадкий привкус, и он не стал допивать.

* * *

Степан не без удовольствия познакомил Колю и Кристину. Ему было приятно видеть, какое впечатление она производит на мужчин, чувствовать их немой восторг.

– Кристина пишет сказки и рисует к ним чудесные иллюстрации.

– Степа, прекрати!

– Ну почему же? Мне это интересно, я работаю в издательстве. Может, покажете свои работы?

– Нет, что вы, я полнейший дилетант! Даже художественной школы не закончила.

– Только из-за болезни! Дорогая, не скромничай, всем нравятся твои рисунки…

– Нет.

– Я просто посмотрю. Вы ничего не теряете.

– Пожалуйста, любимая, Коля – настоящий профессионал. Неужели тебе не хочется узнать его мнение?

– Сдаюсь. – Она подняла руки и улыбнулась. – Так и быть, я дам вам посмотреть, но позже, сейчас мне надо ненадолго отойти.

* * *

Кристина подошла к Саше и его семье. Они как раз доиграли партию.

Лиза сидела на диване. Она смеялась, запрокинув голову:

– Все, больше не могу! Тебя, дорогой, не переиграть!

– Можно я попробую? А то Степан встретил старого знакомого и они заболтались…

– Конечно играйте!

– Я не хочу. Тоже устал. – Он посмотрел на нее так, что Кристина почувствовала боль, словно резинка хлестнула по тонкой коже. Она сама не знала на что, но на что-то она надеялась…

– Ты совсем не меняешься! – Кристина в смятении ушла.

– Что значит «ты не меняешься»? Вы что, были знакомы? – не поняла Лиза.

– Не знаю. Наверное, просто обиделась, что я не захотел с ней играть.

– Это было действительно грубо, любимый.

– Да она здесь ни при чем. Сам не знаю, что на меня нашло.

* * *

Саша смотрел в окно. Сын катал машинки, Лиза поливала маргаритки. Ему было неловко перед Кристиной, и он решил позвонить и объяснить, что все вышло случайно, их поцелуй – ошибка.

У окна соседнего дома стояла Кристина и смотрела на Сашину семью. Она тоже хотела позвонить. Объяснить, что нечаянно сорвалась.

После битвы гудков в попытке дозвониться друг другу на домашний Кристина победила:

– Нам надо увидеться.

– Согласен.

– Здесь недалеко есть отель…

– Я знаю, он здесь один.

– Когда у тебя обеденный перерыв?

– Когда захочу.

– Тогда в два в том отеле.

– Хорошо. Кристина…

– Завтра. Обо всем завтра.

* * *

Саша думал, что не поедет, но на всякий случай заказал номер. Он просто так спустился к машине без пятнадцати два. Вышел на улицу, чтобы покурить, и все-таки сел за руль после того, как затушил бычок. Он не знал, зачем согласился, не знал, что ожидать от нее. Между ними вроде все уже давно ясно. Впрочем, он испытывал необъяснимое возбуждение, гнал, будто опаздывал на важное мероприятие.

Она сидела на краю кровати и гладила рукой белый пододеяльник в номере, когда он постучал. Как только Кристина открыла дверь, и он почувствовал ее близость, доступность, увидел взгляд, молящий и в то же время с чувством превосходства… Они начали целоваться в проходе, но на этаж поднялась горничная, и пара ввалилась в номер, едва прикрыв дверь.

После дурманящего узнавания, жадных прикосновений друг к другу, когда в их телах не осталось энергии, любовники заговорили о прошлом. Как познакомились, как она любила, а он был только влюблен и не готов к серьезным отношениям.

Саша пробирался сквозь разбросанные по всей комнате вещи к креслу, чтобы достать из кармана штанов сигареты и закурить.

– Ты помнишь наш самый первый раз?

– Я тогда был пьян…

– А мне было все равно, лишь бы ты не уходил с утра!

– Да, ты придумывала кучу разных занятий, лишь бы не дать мне уйти…

– Но ты все равно умудрялся бегать за каждой юбкой! И чем больше я хотела тебя завоевать, тем сильнее ты меня ненавидел.

– Я никогда тебя не ненавидел, просто я был молод и глуп. На самом деле я, может быть, любил тебя сильнее, чем мне хотелось.

– Если бы мы встретились сегодня и при этом…

– Но мы и встретились!

Саша вернулся в постель и прижал ее к себе. Она хотела, но не смогла возразить.

Кристина откинула голову. Он окунул ее тело в наслаждение, словно кисточку в гуашь, но мысли не поддавались, прокручивали сказанное. «Молод и глуп, какая нелепая отговорка». После секса она провела рукой по шраму на своем животе.

* * *

Когда они покидали место преступления, на их лицах было то глупое выражение счастья, по которому узнаёшь влюбленные пары на первой стадии романа. Кристина поправляла Саше волосы, перебирала его пальцы, когда он вызывал лифт. Ее еще не терзали сомнения, не мучила совесть. Сашу же эта докучливая дама уже настигла, хотя он это не показывал. Этот мужчина тоже выглядел влюбленным, обнимал за талию и целовал на прощанье, но не ловил каждый ее жест. Саша не думал о ней, а уже вовсю жалел себя.

* * *

Степан перебирал счета в офисе. Он работал бухгалтером в частной клинике, куда приезжали лечиться со всех регионов страны. Ему было приятно носить белый халат, хоть он и не был врачом. Степану казалось, что он тоже спасает жизни, а не просто подсчитывает прибыль.

В дверь постучались.

– Красивый кабинет!

– Коля, проходи! Какими судьбами?

– Надо кое-что передать твоей жене.

– Ну как тебе ее работы?

– Ты был прав! Скажи, что я буду ждать ее в боулинге, я теперь за ним присматриваю.

– Что-то с Марией Петровной?

– Она уехала на неделю, но никому не говорит куда.

– Надеюсь, с ней все в порядке.

– Будь спокоен, я знаю ее много лет. Она кремень! И, кстати, передавала твоей жене огромный привет. Видимо, они нашли общий язык.

– Разве возможно не найти общий язык с Кристиной?

* * *

Кристина производила впечатление уверенной в себе женщины, но в действительности никогда не верила ни себе, ни в себя.

Когда она ушла от Саши, чувствовала, что все еще любит его, но понимала, что не потерпит измены. Когда поняла, что беременна, она словно нырнула в бассейн, наполненный счастьем: носилась по Москве с негаснущей улыбкой и планировала, как сообщить ему эту новость, но выбрала неудачный момент – Саша только начал встречаться с будущей женой. Неся под сердцем то самое известие, Кристина увидела их в ресторане, располагавшемся неподалеку от места его работы. Она в бешенстве бежала домой, и теперь никак не вспомнить, сама ли кинулась под машину или ее кто-то толкнул.

Кристина потеряла ребенка, ушла из института и, если бы не Степан, вряд ли когда-то пришла в себя. Он был ее рыцарь и каменная стена, соломинка и тихая гавань. Все эти годы она верила, что полюбила мужа. Никогда не переставала рисовать и писать для детей, и у нее получалось. Но ей недоставало веры в себя и не хватало веры Степана.

– Это баловство, я никуда не гожусь, я просто мечтаю рассказывать ребенку красивые сказки.

– У вас есть… – Коля решился на вопрос.

– Нет и никогда не будет. Может, поэтому мне так и хочется… В любом случае приятно, что кому-то мои рисунки показались интересными.

– Кристина, скажу честно, мы даже готовы заключить контракт!

– О боже! Не верится! Дорогой, иди сюда скорее!

Степа отвлекся от партии в боулинг и направился к жене, но быстрее к паре подошел незнакомец.

– Простите, я ищу Марию Петровну, она владеет этим заведением.

– Она в отъезде, но я ее заменяю. Чем могу помочь?

– Не может быть! – Мужчина побледнел и закрыл лицо руками. – Я писал ей, она знала, не может быть. – Он повторял эти слова, как заклинание, себе под ноги, пока улиткой шаркал к выходу.

– Что произошло, дорогая? – подошел Степан.

Коля и Кристина озадаченно посмотрели друг на друга.

* * *

– Нам надо обязательно увидеться! Мне нужно поговорить с тобой. – Саша был в ярости от того, что ему приходится добиваться Кристину.

– Я не могу, мне стыдно.

– Но это же всё какие-то глупости, вот я…

Саша кричал шепотом, гнев больно давил на глотку, и он закашлялся, когда на кухню зашла Лиза.

– Вам помочь?

– У нас все готово! – с облегчением пропела Кристина, и все трое вернулись в гостиную.

Саша жадно ждал ужина у соседей. Поезд с его разумом сошел с рельс, и машинисты по пути к станции выкинули логику в окно. Сначала его обрадовало, что Кристина не пытается связаться, затем обескуражило, и последующий отказ, когда он сам – сам! – ищет близости, просто подорвал спокойствие на мине, возвел в куб остатки страсти, что они возродили тогда в отеле. Он думал, что придется убегать от нее, а не искать встречи с ней.

– Дорогая, у меня для тебя подарок! – Степан протянул Кристине коробку.

– Кажется, я знаю, что это, – улыбнулась она.

– Мы недавно гуляли, и Кристине очень понравилось это платье, но она не решилась его купить.

– Оно слишком откровенно!

– Подарки без причины – так романтично! – Лиза перебирала шелковую материю.

– К сожалению, причина есть, причем не самая радостная. Мне придется на три дня уехать в командировку.

Глаза Саши и Кристины тут же встретились, но они молниеносно отвели взгляды, будто увидели друг друга голыми.

– Кристина, примерь платье! – попросила Лиза. Она обожала наряды.

– Нет, нет, я стесняюсь! – Кристина опять посмотрела на Сашу, но он даже не взглянул на нее, зная, что теперь она точно придет.

– Глупости, разрезы в моде! Хочешь, я поднимусь с тобой наверх и ты покажешь его только мне? – Стоило ей это предложить, как девушки со смехом убежали на второй этаж.

– Этот смех – мой главный приз, – сказал Степан. – Когда мы познакомились, Кристина едва улыбалась, ты не представляешь, впервые мне удалось добиться от нее искреннего беззаботного смеха через пять лет! Пять лет! Поэтому каждый раз, когда я слышу, как Кристина смеется, для меня это «Оскар», «Грэмми» и олимпийское золото.

– Что же с ней произошло?

– Личная трагедия, авария. Она не любит об этом говорить. Тогда Кристина бросила художку, стала безразлична ко всему вокруг, да и на себя ей было плевать. Вокруг вились непонятные типы, мне стоило большого труда выудить ее из той трясины.

Саше вдруг стало интересно, как она жила после их романа. Он впился в Степана как пиявка и задавал все больше и больше вопросов. Они обсуждали эту деликатную тему минут пятнадцать, пока их жены не появились на лестнице.

– Ну как? Мы решились все-таки показаться вам!

Спереди у платья Кристины был длинный разрез, обнажающий ноги, будто слепленные из белого мрамора: гладкие и рельефные одновременно. Наряд ей шел.

– Закройте рты, – рассмеялась Лиза. Неспособность завидовать существенно облегчала ей жизнь.

– Саша, помоги мне снова, пожалуйста, надо принести чашки, – попросила Кристина.

– Не знаю, отпускать ли тебя с ним в таком платье! – пошутил Степан. Все рассмеялись.

– Я приду, – шепнула Кристина, как только они остались наедине, быстро разложила чашки на подносе и сбежала в гостиную.

«Как будто могло быть иначе», – злорадствовал про себя Саша. Он взял из глубокой корзины для фруктов яблоко, надкусил и вернулся к остальным.

* * *

Саша уже маялся в номере с постелью и белыми простынями, когда она постучала. Кристина не смогла переступить порог. Она знала, что внутри той комнаты колдовство, – стоит лишь дойти до нее, как все ее намерения и убеждения потеряют силу.

– Ты же хотел просто поговорить, я жду тебя внизу.

– Но…

– Или так, или никак! – и Кристина уже шла по коридору к лифту.

Внизу отеля располагалась небольшая столовая для дальнобойщиков, где царил аромат кислой капусты, смешанный с мужским потом. Гостиница находилась на шоссе перед съездом в их поселок, и ничего приличнее вплоть до центра не было, Саше с Кристиной было все равно.

– Я не понимаю: то ты пробиваешься ко мне, то убегаешь прочь!

– Все сложно.

– Да нет ничего сложного! Нам было хорошо вместе, мы наконец обрели так бездарно потерянное однажды счастье.

– Ты действительно не понимаешь. Муж сделал для меня то, на что не решился бы никто другой. Он всегда был рядом, и я буду полной скотиной, если обижу его.

– Он всегда был рядом после того, как над тобой поиздевался один неуравновешенный тип? Да, он рассказал мне вчера, – Саша начал заводиться, – это ты ушла от меня тогда! Ты!

Кристина оглянулась. Было время обеда, и в столовой шумели водители. Никто не заметил его крика. Она старалась говорить как можно спокойнее:

– Я все знаю. Не надо сцен. Тебе сказали тогда про мою трагедию, но ты не пришел. Ни разу не позвонил! Даже не удосужился набрать и сказать: «Привет, Кристина, как дела? Как ты себя чувствуешь, после того как потеряла моего ребенка?»

– Я думал, ты не хочешь меня видеть. И ты же мне не сказала, что беременна.

– Да тебе и дела не было! Ты уже встречался с Лизой. Когда она была беременна, уж надеюсь, ты был более внимательным и не бегал за другими? – На ее глазах выступили слезы. Она не могла больше произнести ни слова, задыхаясь от плача. Статная брюнетка свернулась как ежик, одновременно по-детски и по-старушечьи скрючив кулачки у подбородка.

– Успокойся, господи, я и не думал… Пожалуйста, не плачь! Давай сбежим, уедем вместе! Мы все исправим, слышишь? Мы все исправим!

– Я не хочу ничего исправлять. И мужа обманывать не хочу. Все теперь кончено. – Кристина продолжала плакать.

Саша быстро рассчитался и посадил ее в машину. Кристина не могла остановиться. Саша не любил ставить себя на чье-либо место. К эгоизму в химии его души не было подмешано и капли эмпатии. Но только что он представил, как переживала тогда Кристина, и его поразило, насколько по-другому все видел он. Единственное, что занимало его в то время, – уязвленное самолюбие покинутого, и он ни разу не задумывался, почему она ушла.

Саша заехал на безлюдную дорожку в лесу, недалеко от въезда в их поселок. Ему хотелось, чтобы она успокоилась, прежде чем он высадит ее у дома. Он обнял ее. Молил о прощении, обзывал себя идиотом, признавался в любви, гладил волосы, спину и смахивал слезы, осыпа́л поцелуями, словно из лейки поливал нежностью, осторожно, боясь сломать. Кристина отталкивала его, но надолго ее не хватило – не осталось душевных сил сопротивляться желанному.

Все кончилось, и любовники привели себя в порядок.

– Прощай. Не звони мне.

* * *

Если взять за определение семейного счастья желание возвращаться домой к ужину, то Саша был счастлив. Он неизменно находил Лизу в прекрасном настроении, красивом платье, с дивным малышом, в их чудесном доме. Садиться за стол, когда на тарелках толкались аппетитные запахи и рядом с тобой заливисто смеются любимые люди – на что можно променять такое?

На ужин с соседкой, например.

Сашу занимало лишь одно: что происходит в доме напротив?

В тот вечер разговор жены и сына за столом раздражал, они мешали ему прислушиваться к звукам, доносящимся с улицы. Когда он переодевался в домашнюю одежду, ему показалось, что в соседский двор заехала машина, и эта догадка угнетала.

Степан еще не вернулся из командировки. Кто мог приехать к ней так поздно? И не потому ли она отвергла его, что у нее появился новый любовник? Обманщица!

Лиза не заметила перемены в настроении мужа, не задумалась, почему он так странно ведет себя, шикает на нее с сыном и прислушивается непонятно к чему. В голове женщины гарцевали сын и его школьные проблемы, мясо и гарнир, начальник и новая пара туфель. Она, подобно доктору Ватсону[29], видела, но не понимала, слышала, но не слушала. Супруги больше не были настроены на одну частоту: она слушала радио «Релакс», а он – «Джаз». Лиза не замечала фальши в песне партнера – слишком заботилась о чистоте исполнения своей партии.

Он подошел к окну. Свет горит, машина стоит: «Кто же это? Ненавижу!»

На следующий день по дороге на работу он позвонил Кристине прямо из машины. Пальцы еле попадали на нужные цифры.

– Я же просила больше не…

– Кто приезжал к тебе вчера?

– Не твое дело.

– Мое, если ты обманула меня!

– О чем ты говоришь?

– Мужчина!

– Коля заезжал, нам надо было отредактировать книгу.

– Приезжай в наше место!

– Нет.

– Приезжай! – он взревел.

– Прекрати сейчас же, я тебя боюсь!

– Обманщица!

– Не беспокой меня больше. – Кристина повесила трубку. Сердце ее сильно стучало, как гудки, которые били Сашу по голове на другом конце провода.

* * *

В выходные Саша решился зайти к ней. Теплый ветер теребил идеально подстриженные газоны и толкал в спину. Он с тревогой приближался к дому и, прежде чем постучать в дверь, заглянул в открытое окно – Кристина варила кофе на кухне. Он встал на цыпочки и облокотился на подоконник.

– Почему ты меня боишься?

– Прости, я не имела это в виду, просто ты так грубо разговаривал со мной!

– Я не…

– Заходи в дом.

– Я на минутку, не спал все эти дни, боюсь упасть от усталости.

Кристина поставила чашку кофе на подоконник.

– Выпей немного. – Она сделала вид, что протирает стол, будто обдумывала, стоит ли говорить дальше. – Послушай, мне тяжело, я в жизни столько не врала мужу. Уже несколько раз пыталась ему все рассказать про нас…

– Я тоже, – соврал он.

– Лиза не догадывается?

– Нет, ей и в голову не придет.

– Через две недели мы уедем в отпуск. Давай все забудем и останемся просто добрыми соседями.

– Будем дружить? – Он смотрел на нее снизу вверх, как бездомный пес, просящий кусочек лакомства, но Кристина не собиралась его подкармливать. – Ладно, хорошего вам отдыха!

Она смотрела, как он прошел мимо сына, играющего на площадке, как раскачал его качели. «Неужели я никогда не буду счастлива?»

А Саша вернулся домой и, то ли чтобы отпраздновать завершение романа, то ли чтобы не думать о нем вовсе, пригласил жену в кино и ресторан.

* * *

У Марии Петровны кончился виски, и она встала, чтобы восполнить потери.

– Кстати, я никогда не говорила тебе, но это я посодействовала, чтобы ту раскрашенную куклу – как ее звали… Клара, кажется, – в девяносто первом отослали с твоей работы. Было нелегко, но, когда ты пригласил меня в театр посреди недели, я сразу сложила два плюс два. Повезло, что ты не успел тогда натворить глупостей.

Лиза не была столь проворна. Она вдруг пошла навстречу вопросу «почему» и ужаснулась очевидному. Жена догадалась, что дело в соседке, но решиться на какие-либо действия не могла. А ведь в таких ситуациях надо действовать, я тебе говорю! Само собой ничего не рассосется.

Я ведь встретила их в тот день, когда вернулась из поездки, в которую отправилась, лишь бы не встречаться с… Не буду об этом – тебе, наверное, неприятно.

Мария Петровна зажгла очередную сигарету. Три окурка уже покоились в пепельнице.

– А длинная история получается, на целых, думаю, шесть сигарет. Они выглядели счастливыми голубками, обсуждали фильм, мы тогда приятно провели вечер. А потом все полетело в тартарары…

* * *

Кристина много работала, готовилась к публикации первой книги. Чаще всего она рисовала мальчика, похожего на соседского мальчишку. Как ни старалась женщина придать ему другие черты, всегда выходил Сашин сын. От беспомощности она пририсовывала ему темные волосы. Ежедневный труд помогал не вспоминать о гостинице на шоссе. Она искренне верила, что все еще можно исправить, что их поступок не будет иметь последствий и она будет жить со Степаном долго и счастливо. Но Кристина заложила бомбу, которую уже нельзя было деактивировать, сколько ни перерезай красные проводки. И завела сама, так настойчиво и бездарно, совсем не готовая к взрыву.

* * *

Праздник в честь поездки был идеей Степана, но, когда этот день наступил, Кристина была рада, что они решили собрать гостей. Люди наслаждались прекрасной погодой, вкусной едой и прохладным вином. Она верила, что каникулы избавят ее от душевных терзаний. Она добилась того, что хотела, но, получив, не смогла вынести такой тяжести.

Саше было тошно от происходящего. Эти две недели его распирала злость из-за невозможности повлиять на ситуацию. Он каждое утро уговаривал себя успокоиться и радоваться семье. «Эту крепость ты долго строил, но ее легко разрушить», – напоминал он отражению в зеркале, но не чувствовал страха потери. Вечерами он приходил к тому, что Кристина все устроила как ей удобно, воспользовалась им, а теперь кувыркается с Колей. Как ни нелепо это предположение, раздражение росло дрожжевым тестом, поднимаясь выше и становясь пышнее. Если бы только Лиза упрекнула его, хоть как-то нарушила привычный ход вечеров… Но она упорно молчала.

Лизина покорность раздражала, как и всё вокруг. Он хотел сохранить семью, но с каждым днем все больше желал чужую жену. То тут, то там на него наскакивали сцены чужих измен: происшествия в газете, сюжет в вечернем сериале, сплетни на работе. Саша думал о себе как об обманутом любовнике, и казалось, будто такие же отвергнутые страдальцы со всего мира слетелись на его болезненный зов.

Бывали дни, когда ему все же удавалось укротить зверя, и он ужасался себе. Особенно если проводил время с сыном и вокруг не было женщин. Но вскоре ужас сменялся отчаянными подозрениями и диковинными проклятиями разнообразнейших сортов в адрес Кристины.

В тот день она ворошила это осиное гнездо наветов заливистым смехом и откровенным платьем, а самые жестокие из них накликала, присев на колени к Коле. Саша глядел из-за угла, где проводил время в компании столика с алкоголем. Когда гости начали танцевать, Коля наступил на подол и сорвал с Кристины платье. Она не смутилась, посмеялась вместе со всеми и спокойно пошла в дом сменить наряд, но для Саши эта неловкость послужила спусковым крючком. Он последовал за ней.

– Поговори со мной!

– Что? – Кристина обернулась и чуть не упала от неожиданности.

– Поехали сейчас же в отель! – Саша захлопнул за собой входную дверь.

– Что за скандал, прекрати!

– Мне нужно тебе кое-что сказать! – Он орал и тряс ее, будто наблюдая за собой со стороны. Саша потерялся в пространстве и времени, растворился в бешенстве, как шипучая таблетка: хватал убегающую Кристину, ругался с ней и пытался поцеловать ее. В панике и ужасе она все же смогла выбраться на улицу к гостям.

* * *

Когда Лиза и Саша оказались одни в спальне, он никак не мог понять, почему она не задает вопросов. Жена ни в чем его не обвиняла. Удивительно, но она даже жалела его («Тебе нелегко пришлось, раз дело дошло до истерики, я никогда тебя таким не видела») и сетовала лишь, что он ничего ей не рассказал.

И теперь он рассказал ей все.

Хотя прямо сейчас муж признавался в измене, Лизина мысль вилась не вокруг их брака или собственной боли, а прежде всего вокруг Кристины. Она испытывала странную гордость от того, что чужая жена хотела заполучить ее мужа и что ей не удалось это сделать, несмотря на красоту и грацию. Лиза помнила и о том, как Саша обошелся с Кристиной в прошлом, о том горе, пережитом бедной девушкой в полном одиночестве. На фоне чужой настоящей трагедии безусловно оскорбительное помешательство мужа последних дней выглядело настолько жалким и мелким, при этом легко объяснимым, что ей не хотелось его ни в чем обвинять. Она смотрела, как он водит пальцем по простыне, опустив взгляд, и слабым голосом рассказывает эту пошлую историю, и чувствовала прилив невероятной нежности. Он и сам все понимал.

Одновременно она удивлялась своему спокойствию и рассудительности. По какой-то еще неизвестной причине ей не хотелось рвать и метать. Эту неприятную сцену как бы подсвечивала ее внезапно всплывшая стойкость. Лизе, как всегда, было не в чем себя упрекнуть. В конце концов это окончательно примирило ее с неприглядной действительностью.

Саша выпустил демонов. Когда он закончил рассказ, тот показался ему сущей нелепицей, еще больше оттого, как вела себя жена.

«Лиза – ангел! Стоит так близко, не отрешается, а могла бы сейчас быть далеко, навеки недоступной. Как в облаке в мягком свете лампы, в чем-то воздушном, смотрит умными, самыми близкими на свете глазами василькового цвета. Какой бы скандал закатила Кристина! С ее-то несдержанностью не упустила бы случая поиздеваться. Такое бескорыстное сочувствие ей неведомо».

Кристина – эгоистка, как и он. В ней всегда было что-то, что безумно привлекало его – и раздражало. Только теперь он отчетливо вспомнил это и с ужасающей ясностью понял, что никогда бы не мог быть с ней, поэтому они и расстались много лет назад, причем он боялся вступать с ней в контакт даже тогда.

Саша все никак не мог осмыслить, как уродство измены закралось в его идеальную жизнь. Он мог все потерять! Наконец чувство, к которому он взывал те две недели, стало реальностью. После всего он полюбил Лизу еще больше и все время задавался вопросами: «Почему я не рассказал ей сразу? Как я допустил ту унизительную сцену?» Он обещал, прежде всего себе, что больше в их семейной жизни не будет лжи.

На следующий день после объяснения они узнали, что ждут второго ребенка.

* * *

Кристина и Степан не разговаривали до прибытия на роскошную виллу у океана. Его молчание не восхищало, а вполне ее устраивало. Не хотелось объясняться. Она знала, что хотя и согрешила, но тут же раскаялась и в итоге поступила правильно. Она выбрала его.

Вокруг было так красиво: голубая вода, соленый теплый воздух, оптимистичные цвета и цветы, солнце, солнце, солнце… Кристине хотелось завернуться в окружающую атмосферу словно в мягкий плед и ни о чем не думать. Однако за завтраком на следующий после приезда день муж начал неприятный разговор.

– Я все время думаю о том, как нам жить дальше, а ты молчишь. – Он сделал выразительную паузу, но, не дождавшись ответа, решил недалеко увести тему беседы: – Я уже попросил Марию Петровну снять нам квартиру в центре, в поселке мы оставаться не можем. – Кристина так и не вступила в диалог, хотя глаза мужа явно намекали, что неплохо бы и ответить.

– Ты знала, что она уезжала тогда, чтобы не встречаться с бывшим возлюбленным? Мудрая женщина! Понимала, что прошлого не вернуть.

– Неправда! Ее единственная любовь! Он не знает про попытку самоубийства, про руку, про смерть мужа… Она пощадила его, поэтому и уехала. Мария Петровна необыкновенная женщина, и ему этого не понять! – выпалила неожиданно громко Кристина, тяжело дыша.

– Мне тоже многого не понять! Например, почему я любил лгунью и не замечал этого?

Их глаза скрестились в схватке: в ее стояли слезы со штыками, жестокость, требование понять. В его – с щитами вопрос «Как ты могла?» и поиск хотя бы намека на раскаяние. Оба ушли с поля боя ни с чем.

* * *

– О моем отъезде тогда много судачили. Я поделилась с Кристиной в ответ на ее откровенность. Мы были близки, пока она не вернулась из поездки после скандала и… Сейчас, подожди.

Мария Петровна ответила на звонок. Ее просили завтра дать показания насчет убийства. Она согласилась.

– Степан и Кристина увидели в моей судьбе то, что им хотелось. А все было просто, без метаний. Бывший любовник, попытки самоубийства… Но не был он единственной любовью, да и не бывает любви единственной. Он был жгучей, отравляющей, а ты – питающей и возрождающей. Поэтому я и уехала.

В подтверждение Мария Петровна сделала солидный глоток виски.

– Я простила тебе палец. Никто так и не узнал, что это ты, хоть и ненамеренно, толкнул меня на то стекло в порыве ревности.

Мария Петровна закрыла глаза, улетела на самолете воспоминаний в прошлое и посмотрела из иллюминатора на ту самую ночь. Ее муж вернулся домой пьяный, что было большой редкостью. Она сидела у окна, ждала, волновалась. Боялась, что бывший нападет на него. Минута, что муж поднимался на лифте, текла медленно, принося мучения. Она заранее открыла дверь и споткнулась о букет пионов. Его букет. Тут же схватив его и побежав к мусоропроводу, она врезалась в мужа, выходящего из лифта.

– Еще и здесь я должен терпеть его дары! Да когда же до него дойдет! – Он вырвал цветы из рук и нечаянно толкнул Марию Петровну, а она отлетела на стеклянные листы и инстинктивно выставила руки. У соседей шел ремонт.

– Я ничего не понимала, – по лицу Марии Петровны текли слезы, – ты нес меня, как младенца, убаюкивал, пробежал до самой больницы. А мой палец так и остался лежать там, словно жертва, которую я принесла ради нашего счастья. Это потом мы узнали, что, если бы ты подобрал так не хватавшую мне часть тела, все могло срастись и я бы сейчас не ходила в перчатке… Зато после той ночи у нас дела пошли в гору и он перестал меня преследовать.

Я все понимаю. Он сильно испортил нам первые годы брака, не найдя в себе силы отпустить меня мирно. Вылил на нас корыто дегтя, в то время как мы могли утопать в меде. Но я с гордостью могу сказать, что сдержала обещание и правда больше никогда его не видела. Хотя мне и было жутко интересно! Написать спустя столько лет, не потерять надежды…

Он был одержим. Помнишь, как чуть не сделал тебя банкротом? Когда тебя столь безрассудно любят, страшно, но, что скрывать, – еще и капельку приятно. Такая страсть красным перцем разжигает гордыню. Мне повезло, что мы смогли уберечься.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю, как он караулил меня, надеясь застать одну, но всегда находил нас вдвоем. Я ни разу не позволила себе смягчиться, проявить сочувствие, даже посмотреть неосторожно – понимала, что с такой страстью играть нельзя. Единственный раз мне захотелось воспользоваться им, чтобы освежить наши чувства, вызвать ревность, но я этого не сделала. Сработал инстинкт самосохранения.

А за попытки попасть скорее к тебе – прости.

* * *

Когда Кристина и Степан вернулись домой, у них ушло несколько месяцев на поиск нового жилья.

Вынужденная близость соседей только усилила недопонимание. Он не мог простить и понять, чем заслужил предательство.

Ее бесила однобокость Степана, нежелание поставить себя на ее место. Он знал, что подбирал, когда женился. Открытую рану, неспокойную душу, остро больную, отверженную. Пусть пеняет на себя! Ей теперь все равно. Она все чаще думала о Саше, о том, что надо было раствориться в нем, отдать себя, сбежать.

Степана жена выводила из себя. Он видел, что, несмотря на все его старания, она даже не пытается делать вид, что забыла Сашу. Если бы она только попросила прощения, раскаялась, постаралась быть с ним как можно более ласковой… Сложно простить того, кто не пытается извиниться.

Как-то ночью она назвала Степана во сне Сашей, и эти слова стали мышкой, которая помогла вытянуть репку гнева. Внутри него жил дикий зверь – Кристина обладала удивительной способностью будить его в мужчинах, – и он неистовствовал. Муж кричал на нее первый раз в жизни, обзывался, был жесток. И она его услышала.

Кристина испугалась. Не мужа, а своей жизни. Его крик, как укол с сильнодействующим лекарством, возбудил ее, она побежала рвать надежно припрятанные Сашины фотографии, зашуршала бумажками, завертелась, но очень скоро инъекция выветрилась, и Кристина опять стала апатична. Она хотела только рисовать и мечтать о Саше.

Степан часто видел, как жена много раз прочерчивала одну и ту же линию или часами закрашивала простые фигуры. В эти моменты на ее лице дергалась неясная улыбка: она вспоминала, как Саша сорвался на прощальном пикнике и до чего чертовски приятно это было.

Кристина наблюдала за соседями, но ни разу с той самой вечеринки не разговаривала с ними. Она ждала и боялась встречи. Ей не терпелось увидеть, что Саша до сих пор мечтает о ней, и было страшно убедиться в обратном. Она желала, чтобы Лиза не простила его, но понимала, насколько бесплодны ее надежды. Все глубже ныряла в океан фантазий и теряла связь с реальностью.

Иногда Кристина позволяла себе заезжать в гостиницу на шоссе, брать отвратительный кофе и воображать, будто Саша сейчас приедет, они поднимутся в их номер и счастье опять станет чем-то доступным.

Однажды она намеренно пробралась к ним. Увидела, что Петя играет во дворе, а родители уехали. Словно гвоздь к магниту, ее потянуло к мальчику. Они мило болтали, и Кристина преодолевала невероятное сопротивление, чтобы не спросить: дружны ли твои родители? Часто ли смеются шуткам друг друга? Обнимает ли папа маму? А мама? Не обижается на папу по пустякам?

Но они говорили о школе, девчонках и машинах. Тогда Кристина попросила стакан воды. На кухне она восторгалась обстановкой, и мальчишка вызвался показать свою комнату. Кристина чувствовала, что нравится ему, и подсознательно пользовалась этим. Ей лишь хотелось подольше побыть там, где живет Саша, где он ест, спит, где отдыхает. Она искала подсказки, улики, но ей удалось лишь краешком взгляда зацепить смятую супружескую постель.

Уже дома она вспоминала о рисунках на стене в комнате мальчика. Особенно ей запомнился плачущий кит, и гигантские волны грусти захлестывали ее, и не было никакой возможности отделаться от чувства ненужности.

* * *

Несмотря на хандру, Кристина выпустила книгу. Только работа спасала ее от безумия. Презентацию было решено провести в боулинге. Все шло прекрасно. Пришли журналисты и первые поклонники, ей задавали интересные вопросы, и все восхищались ее талантом. Кристина немного расцвела, отвлеклась от мрачных и бесполезных мыслей.

А потом случился «сломанный ноготь». Безделица, немного огорчающая счастливых и способная сломить лишь притворяющихся таковыми. Муж отдалился, дети не слушаются, мама болеет, денег нет, но мы стараемся улыбаться каждое утро. Но стоит сломаться ногтю, как мы начинаем оплакивать свою судьбу, оказавшуюся разрушенной в образе самой непрочной части тела.

Кристину «сломанный ноготь» настиг по пути в уборную. Она невольно услышала разговор незнакомых мужчин.

– Как там Миша?

– А ты не слышал? Он завел роман с соседкой, сексапильной блондинкой. Все шло хорошо до поры до времени. После расставания она караулила его у дверей, донимала всячески. Ему даже пришлось переехать!

– Вечно Миша попадает в истории.

– Говорю тебе, не заводи роман с соседкой!

Что-то щелкнуло внутри. Ее щеки стали красными, как помада Мэрилин Монро, возникло чувство, будто только что ее жестоко и прилюдно унизили. Кристина выбежала на улицу. Наступила золотая осень, и она зарылась в цветную кучу листьев, ревя и размазывая грязь по гладким щекам. Степан хватился жены через десять минут, и вскоре все гости стали разыскивать ее и, найдя, пришли в ужас.

* * *

– Это было угнетающее зрелище. Мне стало безумно жаль яркую и талантливую женщину, буквально похоронившую себя под сухими листьями напрасных надежд. – Мария Петровна потушила пятую сигарету. – После истерики Кристина оказалась в психушке, деликатно именуемой частной и, конечно же, элитной клиникой. У Степана были связи, и ему удалось устроить ее к толковому врачу.

Кристина не хотела жить, не видела смысла. Ей поставили диагноз депрессия. Степану он показался несерьезным, но врач убедил его, что не стоит относиться к нему легкомысленно. Она отказывалась делать все, что было связано с жизнедеятельностью организма: есть, пить, двигаться, общаться, спать. Повторяла, что недостойна, неблагодарна, никчемна. То орала «я шлюха» и рвала одежду, то смиренно просила дать ей умереть.

Я часто навещала ее, но помочь прийти в себя ей мог только один человек. Ты знаешь, не в моих правилах лезть в чужие проблемы, но меня разрывало от того, что Кристине нужна такая малость, а она не может получить ее. Я попросила Сашу прийти, однако он разозлился: «Я знаю Кристину очень давно. Она умеет манипулировать людьми. Специально притворяется!» Дурачок. И все же я не могла не попытаться.

Позже они все-таки увиделись. Это был очень тяжелый день для Степана, ведь ему надо было просить помощи у врага. Врач ему честно сказал, что главная проблема – нежелание выздороветь самой пациентки. В тот период мы часто откровенничали за чашкой кофе в боулинге – он заезжал пить кофе перед работой именно ко мне, а не в сетевые кофейни, и признавался, что каждый раз, заходя к жене в палату, понимал, что не его она ждет.

– Почему? За что?

У меня не было ответа на эти вопросы.

* * *

Саша все понял, как только увидел Степана. Им не надо было объясняться. Если Степан пришел, значит, от него зависит жизнь Кристины. И хотя Саша никогда не воспринимал соседа всерьез, после этой просьбы он стал его уважать и даже немного бояться.

* * *

Как же ему не хотелось открывать ту дверь. Вдруг она буйная? Или начнет обвинять? Даже больше, чем упреков, Саша боялся увидеть Кристину раздавленной, ту, которую еще недавно переполняла жизнь, ту, что была способна заставить порядочного семьянина забыть о жене и сыне. Хотелось запомнить ее страстной и неприступной, будто их судьбы и не пересекались, а он увидел ее случайно, на улице, восхитился и прошел мимо, моментально забыв. Он и так бы забыл, но от последствий не убежишь, вот они, лежат за дверью и погибают без него. Если бы только все исчезло, как кошмарный сон!

Глубоко вдохнув, он вошел и сразу понял, что жестокие опасения оправдались. Она не притворялась, чтобы достать его. Она ускользала, и только он мог зацепить ее в реальности и дать силы примириться, идти дальше. Кристина не отвечала на его вопросы. Саша пробыл в палате всего несколько минут.

Странно было наблюдать из окна за снующим в парке Степаном. Мерзко. Саше стало гадко от себя, чего он прежде никогда не испытывал.

Он попрощался с Кристиной взглядом и в глазах ее прочел знакомую мольбу. И это его испугало так же, как смелость Степана.

* * *

– Угадай, почему я задержался на работе?

– Заезжал смотреть коляску?

– Нет. Но я был в другом месте.

– Где?

– В больнице. Степан попросил навестить Кристину. У нее был нервный срыв.

– Как она?

– Молчала. Мне не хотелось идти.

– Ты правильно поступил, по-мужски. Степан бы не стал просить без необходимости.

– Думаешь, надо навестить ее еще раз?

Лиза на секунду сделала оленьи глаза, но тут же собралась:

– Конечно, если врач говорит! Знаю, что не хочется, но ситуация наверняка безнадежна, если тебя просят.

Она встала с дивана и ушла на кухню. Свободное сиреневое платье, едва скрывавшее огромный живот, летело следом. Цвет ей шел. Яркие солнечные лучи падали сбоку, создавая вокруг головы Лизы персиковый ореол. Она и правда светилась изнутри.

* * *

– Вы знали, что, когда муж Марии Петровны умер, она пыталась покончить с собой? Что думаете об этом?

– Ей повезло выжить. Посмотрите, все вокруг дорожат ее дружбой. Может, когда-то она вновь полюбит. Можно любить и быть любимой не один раз.

– Меня никто не любит.

– Муж вас любит.

– Муж… Все твердят одно и то же. Забудь, выброси, живи дальше. Но посмотрите на меня! Меня невозможно любить! Я дрянь.

– Я так не считаю.

– Саша разорвал нашу любовь ради другой. Ее он боготворит. Он обворовал меня, отнял способность любить!

– Он вас навещает.

– Думаю, его заставили. Я сказала, чтобы не приходил больше.

– Почему?

– Сумасшедшая становится нормальной.

– Об этом позвольте судить мне.

– Нет, я решила. Хочу поправиться. Надоело быть жалкой. Я дрянь, но что с того? Все должны со мной возиться? Буду рисовать.

– Замечательно!

– Знаете, почему мне захотелось уйти отсюда?

– Вас никто и не держит здесь.

– Ага, а как же таблетки, которые меня заставляют принимать? Не важно. Когда приходил Саша, мы обсуждали музыку и я перечисляла любимые песни. «Не покидай меня», «Я буду твоей тенью, любовь моя», «Он ушел» и все в таком духе. Не знаю как, но в тот момент я будто посмотрела на себя его глазами. Жалкая, с молящим взглядом. Знаю, он его раздражает, но все равно всегда смотрю только так. Я вдруг четко поняла, насколько все бессмысленно, особенно мои постоянные унижения. Он обещал вернуться, но эта обязанность лежит на его плечах тяжелым бременем. Я потеряла надежду. Он не полюбит меня никогда.

– Очень хорошо. Вы здраво оцениваете ситуацию, принимаете обстоятельства и решаете, что делать дальше.

– Да, очень хорошо.

* * *

Кристину выписали, Степан успел продать дом и купить уютную квартиру в престижном районе крупного города. Он готовился к ее приезду. Поставил мольберт на видное место, у окна. Все самое любимое ждало хозяйку: еда, вино, косметика, книги, музыка и фильмы. Степан привез лучшее платье, и это растрогало Кристину. «Забери меня скорее», – прошептала она тревожно.

* * *

Саша знал, что сегодня Кристину выписали. Ему казалось, что это событие никак не влияет на него, что ему безразлична судьба соседки, но он проснулся глубокой ночью от чувства тревоги. Спустился вниз выпить воды. Он смотрел в окно на дом напротив и думал о ней. Вдруг ему показалось, что там кто-то есть. Не отдавая себе отчета в том, куда идет и зачем, он не заметил, как оказался посреди пустой кухни дома, где не так давно жила его бывшая любовница. Сашу совсем не удивило, что она стояла тут же, у окна. Ярко накрашенная, в облегающем пальто.

– Нам надо поговорить.

Он зажал ей рот рукой и поцеловал. Темнота, тревога и ее вызывающий вид – это не он, не он, а обстоятельства заставили его поддаться искушению. Они легли на жесткий пол, и пока он снимал с нее трусы, все время повторял себе, что надо остановиться. И одновременно шептал: «Я не виноват, я не виноват».

Кристина лишь минуту позволила себе насладиться ласками. Саша был сверху, он зарылся лицом в блузку и не видел, как ее рука потянулась к сумочке и достала пистолет. Она приложила дуло к его виску, но он даже не почувствовал холодный металл, настолько был сосредоточен на внутренних метаниях: отвращении, ужасе и наслаждении. После выстрела он сразу обмяк, и Кристину придавила невыносимая тяжесть. Она не колеблясь приставила к голове оружие и застрелилась, оставляя живым возможность посмотреть на свою лучшую и самую жуткую картину.

* * *

– Это случилось только вчера. Две смерти за одну ночь. Я понимаю, почему она убила его в момент, когда он безраздельно принадлежал ей.

Мария Петровна вымыла стакан, пепельницу, посмотрела на портрет мужа и отправилась домой.

Чего хотят люди

«Неужели я делаю это каждый день?» – подумал египтянин. Он расстелил хрустящую белую простынь, как из советского санатория:

– Раздевайтесь и ложитесь на спину. Я вернусь через пять минут.

Он вышел из комнаты и вымыл руки, потом увлажнил коричневую, как на винтажном чемодане, кожу кремом.

Абдул женился на Зарине три года назад, и вскоре после свадьбы пара переехала в Москву. Именно здесь, в первую русскую зиму, у него открылась необыкновенная способность: когда египтянин массировал спину, руки и ноги, все проходило довольно обычно, но как только он прикасался к коже головы, случалось чудо. Точнее, для кого-то это было бы чудом, но для Абдула это стало проклятием, от которого он мечтал избавиться.

Дело в том, что, как только он приступал к массажу головы – клиенты часто заказывали эту услугу отдельно, и молодой человек, лежавший голым в ту минуту на кушетке, сделал так же, – начиналось нечто необъяснимое. Прикасаясь к чужому скальпу, Абдул проникал в мысли клиента, хотя вовсе не хотел там осваиваться. По большей части на него сваливался мусор из планов на ближайшие дни и отпуск, внутренних диалогов с родителями, детьми, мужьями и женами, которые никогда не состоятся в реальной жизни.

Белладонна была не просто первой клиенткой Абдула в России – именно с нее и началась история обретения дара. Когда он приступил к массажу ее головы, покрытой мелким кольчатым пухом седых волос, то услышал брезгливое:

– Почему в этой комнате так странно пахнет?

– Эфирное масло лаванды помогать расслабиться.

– Но я ничего не говорила, – женщина произнесла фразу, не открывая глаз.

Абдул промолчал. Ему и правда не показалось! Он всегда смотрел на лицо клиента, когда массировал голову, поэтому заметил бы шевеление ее губ, но они были сомкнуты, когда он услышал жалобу на запах, так же плотно, как не раскрывшаяся при варке раковина мидии.

– Навоняют тут всяким, как будто необычный запах придаст чистоты этому неопрятному массажному кабинету! Зачем здесь столько книг, статуэток, всякого хлама… Хотелось бы сейчас ощутить аромат свежего лимона…

Абдул убрал руки с головы клиентки. Она открыла глаза.

– Скажите, вам правда не нравится мой кабинет?

– Почему вы так решили, молодой человек?

– Мне показалось…

Абдул продолжил массаж и, хотя он слышал каждую мысль Белладонны, больше вопросов не задавал.

Новая способность его обескуражила. Абдул занимался массажем уже двадцать лет. Ему не нужно было уметь читать мысли незнакомцев, потому что их тела и без этого давали ему нужную информацию. Более того, мысли клиентов мешали сосредоточиться на теле. Абдулу начинало казаться, что он массировал не так, как нужно, не так, как привык.

После сеанса с Белладонной он пришел домой и предложил жене «размять голова». Она обрадовалась, ведь подобное предложение поступило впервые с момента их знакомства, а сама она попросить стеснялась. Муж часто жаловался, как устает на работе, как ноют его руки и ноги по вечерам и как он был бы рад, чтобы в конце рабочего дня ему самому «размять стопа». Но Зарина не умела «мять стопа», она только смотрела в его оливковые глаза, брала коричневые руки в белоснежные ладони и целовала их.

В тот день Зарина легла на их диван в гостиной, положила голову на колени Абдулу, ее длинные ноги свисали – не плети, только не как плети, – просто висели на другом конце дивана. Он провел рукой по черным волосам жены, потом начал поглаживать кожу – от лба к макушке.

«Наконец-то дождалась! Я же мечтала об этом с того самого дня, как мы познакомились. Сколько он рассказывал мне про свою теорию зажимов…»

Абдул убрал руки.

– Дорогая, извини, мне что-то нехорошо, давай я сделаю массаж как-нибудь в другой раз?

С того дня он предлагал сделать массаж головы Зарине, когда ему нужно было узнать, о чем она думает. И когда они ссорились по пустякам, например по поводу того, какую модель телевизора купить, и когда у них были разногласия посерьезнее: стоит ли им уже заводить ребенка или нужно еще подождать? Как долго они будут жить в Москве и собираются ли когда-нибудь переехать в Египет?

В личных целях Абдул с радостью эксплуатировал новый дар, но на работе по-прежнему злился. Даже когда он вставлял беспроводные наушники с тяжелым роком – как же он любил легендарный русский рок! – чужие мысли просачивались к нему в голову, и он ничего не мог с этим поделать, пока в конце концов не смирился.

А потом у него возникла идея.

Конечно, поток мусорных мыслей превосходил капли важных замечаний, но ему все же удавалось выуживать нужную информацию для воплощения новой цели. Он научился сортировать их, концентрировать внимание на том, что для него действительно важно, и начал по-настоящему слышать. Теперь он точно знал, что нравилось людям в его работе, а что нет, массирование каких точек снимает напряжение и освобождает от тревожных мыслей, а каких, наоборот, приносит только дискомфорт. Обретя дар, Абдул вспомнил о догадке, которая возникла у него уже давно, но раньше их отделяло друг от друга столько слоев сомнений, что он и не решался задуматься об этом всерьез…

С самого начала обучения он понимал, что, хотя умение расслаблять мышцы и снимать зажимы очень ценно, его все-таки одолевал несколько другой интерес: Абдул хотел смотреть на тело как на карту, по которой можно читать, какие душевные раны привели человека к тому, что лежало перед ним на массажном столе. По месту зажима и его интенсивности он хотел уметь определять, что с человеком происходит, какие травмы он смог преодолеть, а какие застряли, не могут найти выхода.

Когда он принял дар и начал вслушиваться в мысли, когда ему удалось усмирить эго и не обижаться на насмешливые комментарии клиентов и их замечания о царящем в кабинете запахе, Абдул стал соотносить приобретенные в процессе обучения знания о подавленных эмоциях, об энергии путешествующей и об энергии запертой с тем, что ему открывалось. Вскоре к нему ходили не только ради физического облегчения: после массажа Абдула на душе становилось спокойно и легко.

Он узнал, чего хотят люди, и давал им это. Например, для Белладонны он убирал книги, статуэтки и зажигал ароматическую свечу с запахом лимона. Записаться к Абдулу стало практически невозможно, постоянные клиенты его оккупировали и не сдавали территории записи новым завоевателям.

В это же время он отказался массировать голову жены, потому что ему вдруг открылось, что совсем не важно, о чем она думает, – главное то, как он реагирует на ее мысли.

Поначалу Абдул не умел обращаться с энергией, утроившейся после того, как к нему пришел дар. Он чувствовал себя проводником, способным усилить хорошее и забрать плохое, инструментом со сложной системой управления, к которому забыли положить инструкцию. Стоило Абдулу расстаться с иллюзией, что дар ему мешает, как он постепенно начал овладевать этой силой. Он стал изучать китайские и индийские практики, завел тетрадку, куда записывал наблюдения, и вскоре все встало на свои места.

До обретения дара скромный египтянин не осмеливался обсуждать с клиентами их волнения, у него не было возможности заглянуть дальше того, что он чувствовал интуитивно. Даже после того как ему открылись мысли, он никогда не предлагал помощь или совет, если его об этом не просили. Абдул продолжал приносить облегчение там, где мог, и делал то, за что ему платили.

Люди сами все чаще вступали с ним в разговоры, в ходе которых он мог подтвердить или опровергнуть догадки, основанные на наблюдении за чужими мыслями и телами. Но в этом не хватало последнего элемента – эмоций, которые еле-еле пробивались сквозь мысли. Они открывались ему во время бесед с клиентами, и Абдул начал составлять атлас тела, где отмечал, как на карте, места зажимов и писал к ним расшифровку. Он знал, что зачастую те, у кого плечи приподняты, страдают от гиперответственности, а сутулившиеся многое не могут себе позволить. Он страстно работал над этой книгой до конца жизни и внес последнюю запись за несколько часов до смерти.

Иногда Абдулу казалось странным, что он, мечтавший написать самую полную энциклопедию человеческих зажимов, избавлять людей не только от боли телесной, но и душевной, не сразу обрадовался такому подарку судьбы.

В тот день, когда перед ним лежал мужчина лет тридцати с головой-огурцом и тонкими длинными волосами до плеч, Абдул еще боролся со своим даром и ненавидел его, даже когда использовал, чтобы узнать, что думает жена. В тот день, когда он подумал: «Неужели я делаю это каждый день?» и расстелил хрустящую белую простынь, как из советского санатория, он принял дар. Об этом дне я и хочу рассказать.

Мужчина лежал на массажном столе и думал буквально о следующем:

«Нужно сделать все быстро. Я схвачу его одной рукой за яйца, а пока он будет приходить в себя от болевого шока, запру дверь на замок изнутри. Возьму шприц из сумки, укол – и его тело обмякнет. Я закутаю его в эту прохладную, чуть промасленную мной простыню и положу под массажный стол. Отдерну занавеску и тихохонько выберусь в окно».

«Что мне делать?» – египтянин чуть не произнес это вслух. У него машинально поджалась мошонка, но руки даже не дрогнули, продолжали массировать голову клиента.

Абдул посмотрел на лицо мужчины, оно было расслабленным и определенно незнакомым: «Почему он собирается так со мной поступить?» Паника. Абдул нажал на специальную точку на шее, и клиент тут же уснул, а Абдул вышел из кабинета.

– Закончили раньше времени?

– Да, он уснул. Есть запись дальше?

– Нет, он последний.

– Отлично, тогда я пойду!

На следующее утро Абдул проснулся от звонка администратора из салона красоты.

– Твой клиент! Он умер! Срочно приезжай!

Абдул потряс головой. Ему не понравилось такое развитие событий, он отодвинул пальцы от сонной артерии, вернулся к проработке макушки.

Самое странное, что мысли мужчины зациклились. Они снова и снова повторяли один и тот же текст.

«Нужно сделать все быстро. Я схвачу его одной рукой за яйца, а пока он будет приходить в себя от болевого шока, запру дверь на замок изнутри. Возьму шприц из сумки, укол – и его тело обмякнет. Я закутаю его в эту прохладную, чуть промасленную простыню и положу под массажный стол. Отдерну занавеску и тихохонько выберусь в окно».

Паника. Абдул извинился:

– Я сейчас выйду на минуту, масло кончилось.

Он прошел мимо администратора в гардероб. Чтобы выйти из салона, нужно было снова пройти мимо доброжелательной по долгу службы девушки.

– Ты куда? Уже закончил?

– Да, мне стало нехорошо. Клиенту надо будет вернуть оплату.

– Подожди!

Но дверь за Абдулом уже закрылась. Он бежал к станции метро, но пробежал мимо и так и несся до самого дома, три остановки. В квартире он заперся в ванной, принял душ. «Уволят, меня точно уволят», – только и твердил он себе, надавливая на точку в середине правой ладони.

Абдул встряхнул головой. Его не должны уволить, ведь они с Зариной все-таки планируют ребенка и все-таки не переезжают в Египет. Надо придумать что-то другое.

Он замер, его руки застыли на лбу мужчины. Абдул вдруг понял, что только что с ним произошло. Он выбрал не бояться, прожил этот страх и в итоге решился вести себя спокойно, бдительно наблюдать за тем, что будет делать клиент. Значит ли это, что Абдул может выбирать не злиться на чужие мысли, не осуждать людей, а делать то, что может прямо сейчас?

Он снова прослушал монотонную «молитву» мужчины спокойно, будто это не его планируют убить, а лишь показывают какой-то странный фильм, к которому он не имеет отношения.

«Нужно сделать все быстро. Я схвачу его одной рукой за яйца, а пока он будет приходить в себя от болевого шока, запру дверь на замок изнутри. Возьму шприц из сумки, укол – и его тело обмякнет. Я закутаю его в эту прохладную, чуть промасленную простыню и положу под массажный стол. Отдерну занавеску и тихохонько выберусь в окно».

Пока Абдул слушал, он заметил, что сердце замедлило ритм, он перестал потеть, его трапеции расслабились, лоб разгладился. Абдул улыбнулся. А мужчина перед ним резко открыл глаза:

– Спасибо.

– Но мы еще не закончили!

– Мне уже пора. – Он протянул руку к сумке, которая лежала на тумбе у окна, совсем недалеко от массажного стола, чтобы достать чаевые.

Абдул, решивший быть спокойным, произнес:

– Я умею читать мысли.

– Это вряд ли. Вас бы тут уже не было.

Абдул понимал, что если сейчас мужчина вытащит шприц, то не успеет уколоть его, ведь будет потеряно главное преимущество – неожиданность. Он напряг мышцы в готовности отскочить и нанести ответный удар и стал следить за движениями мужчины.

Совершенно спокойно и с благодарностью Абдул принял чаевые из руки, в которой не было шприца.

Мужчина искренне рассмеялся.

– Не обращайте внимания! Я продумывал сцену для нового романа, и она бы вам не понравилась.

Это могла бы быть притча о том, как умение читать мысли может спасти кому-то жизнь, но к Абдулу не приходил убийца, да и урок ему нужен был совсем другой.

О пользе чтения

Весной 2022 года в России отключили популярный канал с сериалами. Я узнала об этом, когда до его отключения оставалась неделя, и решила посмотреть все, что откладывала на потом. В тот день, когда сериалов не оказалось, я почувствовала страшную потерю. Мне было тревожно, и я закрыла входную дверь, потом – дверь спальни, проверила, не оставила ли какое-нибудь окно открытым, и легла в кровать под мягкое одеяло. На пульт было больно смотреть, его кнопки так и манили. То, что еще вчера приносило радость, сегодня оказалось недоступным.

Я встала и подошла к книжному шкафу. В нем было несколько томов детективов, которые я прочитала давным-давно.

«Ну и ладно, что уже читала! Все равно сюжет стерся из памяти», – подумала я и включила прикроватный свет, погружаясь в атмосферу Парижа XIX века. Я следила за преступником, ела французские пирожные и вдыхала запах мокрого асфальта Монмартра[30], когда на одной из страниц нашла фотографию, где мы с детьми стояли на фоне гор.

Этой фотографии было больше двадцати лет – ничто по сравнению с временны́м расстоянием, которое отделяло меня от Парижа XIX века, но зато там была я, улыбалась я, ела и дышала тоже я. Все это можно было вспомнить, а не вообразить.

Мне вдруг стало трудно дышать. Откинув одеяло, я встала и распахнула окно – струя холодного воздуха освежила душную комнату. Потом пошла на кухню попить воды. Я одернула штору и долго смотрела на одинокую сосну, чью шапку ветер мотал туда-сюда, при этом ствол у основания лишь слегка раскачивался.

Хотела ли я позвонить дочке, с которой не разговаривала полгода? Да, такая мысль возникла. Но потом я вспомнила, что она мне сказала, и передумала.

Я вернулась в комнату, закрыла дверь на замок, потом окно, легла под одеяло и выключила ночник.

Ничего не растворяется

– Привет! Ну что смотришь хмуро? Ах, ты всегда смотришь хмуро, это я привыкла. И вот представляешь, она, та самая, вот сегодня точно так же на меня взглянула хмуро. И мне от этого весь день было не по себе. Я хотела поскорее уже встретить тебя и все рассказать. Как несправедливо она на меня посмотрела, как мне было грустно потом, а затем случилось кое-что хорошее. Мне позвонила Бубочка. Ты же помнишь Бубочку? Конечно, ты помнишь Бубочку, никто не может ее забыть. Ну так вот, она мне позвонила, и я от неожиданности даже не брала трубку три звонка, а потом испугалась, что она перестанет мне звонить и мне придется ей перезванивать, узнавать, зачем она мне звонила, а это уже будет совсем не то, понимаешь, совсем не то. Вот ты, например, молчишь? Глаза отводишь? А вот хоть бы раз на меня взял и посмотрел. Знаешь, тогда бы многое изменилось. И может быть, я… (хныкает) нет, я не позволю себе этого! Я буду тверда, непреклонна! (Не хныкает, говорит громко.) Ты обедал уже? Передай пакет, не сиди просто так. Знаешь, Бубочка мне сказала, что ее тоже бесит, когда она тебя что-то спрашивает, а ты не отвечаешь. А если на тебя вот так прикрикнуть по-особенному, ты потом скажешь: «Подожди, я думаю». А мне кажется, ничего ты не думаешь, а просто не хочешь разговаривать и вместо того, чтобы так и сказать, молчишь, надеешься, что все это так растворится как-то, но ничего не растворяется. Эй! Ничего не растворяется! А я – пришла с самым главным, а сама про ерунду. У меня же несчастье (молчит). У меня умер муж (снова молчит). Ага, теперь на меня посмотрел! Вот, горе всегда так – притягивает взгляды. Но ты знаешь, нечего одним ногтем другой ковырять, можно и просто обнять. Я знаю, ты не обнимешь, ты боишься испачкаться. А я вот ничего не боюсь, я бесстрашная, за это меня муж и любил. Передашь мне, пожалуйста, тот пакет?

– Мне на этой остановке выходить. Вы меня простите, – сказал мужчина и передал пакет.

Он был первый, кто передал пакет.

Гамета

Когда Аня уехала в тур с палатками на полуостров Рыбачий[31], она думала, что будет ходить по горам среди незнакомых людей, добьется внутренней пустоты, найдет ответы на важные философские вопросы или хотя бы на насущные: как зарабатывать больше и быть хорошей матерью.

За эти пять дней она ни разу не вспомнила о карьере, финансах или материнстве.

Аня живет в Санкт-Петербурге и ходит к психологу, которая перед поездкой дала ей задание:

– Ты думаешь, что точно знаешь, что хочешь, но в действительности это не так. Спроси себя, что тебе на самом деле нужно. Просто подумай об этом.

Полуостров Рыбачий – краешек земли на севере России. К путешествию Аня готовилась заранее и тщательно. Ей было страшно ночевать в палатке при низких температурах – все-таки был конец сентября, – страшно топтать арктическую природу, страшно пять дней жить без душа, страшно не справиться. Она просматривала форумы, опрашивала знакомых и приобретала снаряжения для похода – проще говоря, тратила время, деньги и изредка чьи-то нервы.

Когда Аня заболела за день до вылета, расстроилась, но постаралась сделать все, чтобы поскорее выздороветь. Отложила рабочие дела, детей оставила дома и, на удивление, вместо привычного хука справа от чувства вины за то, что провела в кровати бо́льшую часть времени, хотя и больная, получила лишь легкий шлепок по заднице. Не зря же Аня ходила к психологу. Сутки ничегонеделания – и на следующий день она отправилась в путешествие почти здоровая.

Перед походом Аня переночевала в гостинице Мурманска. Новое место стимулировало в ней нечто, что так и просилось гулять, осматривать окрестности, изучать закоулки, но Аня насильно заперла это чувство внутри, а себя – в номере, выпила таблетки, чай и уснула. На следующий день предстояло встретиться с туристической группой на площади прямо под окнами номера, и она рассчитывала быть свежей и здоровой.

Но если честно, то после чая и таблеток и до того как уснуть, Аня болтала по телефону, а потом смотрела сериалы и, стоя на площади в девять утра, не чувствовала себя ни свежей, ни выспавшейся, ни тем более здоровой.

На завтраке Аня заняла место у окна и смотрела на мокрую от дождя площадь. Что-то в уходящей перспективе улицы сжимало ее сердце, словно оно было окольцовано эспандером. Она не позволила себе долго наслаждаться этим новым и приятным чувством, потому что не хотела опаздывать. Задержки приносили ей физический дискомфорт: лестничные мышцы шеи натягивались, как стальные тросы городских мостов.

И хотя она не опоздала, на встречу пришла последней. У нее не было сил никого рассматривать, так как чувствовала она себя неважно. Гид представился, но пока не познакомил ее с остальными.

– Аня, Борис и Денис, вы сядете в машину к Ивану.

Аня, Борис и Денис молча последовали к джипу[32], в котором им предстояло ехать целый день до места ночевки. Остальные распределились по двум «Патриотам»[33] и «буханке»[34], в группе было примерно шестнадцать человек.

Аня решила воспользоваться долгим переездом первого дня, чтобы окончательно восстановиться после болезни, и постаралась уснуть. Ее волновала первая ночь в палатке – Аня рассчитывала пережить ее с достоинством.

Она даже не запомнила, как зовут ее попутчиков, и не спросила у них, откуда они, чем занимаются, – у людей почему-то принято в первую очередь интересоваться родиной и работой незнакомцев.

Как водитель с пятнадцатилетним стажем, Аня не чувствовала себя комфортно на заднем сиденье: ей хотелось иметь контроль над дорогой. В иных случаях она всегда выбирала место рядом с водителем – так было и в этот раз. Пейзаж за окном напомнил ей россыпь апельсинов, закутанных в серый фатин. Рыжие равнины осеннего мха проглядывали сквозь туман, вскоре мелкий дождь убаюкал Аню, как она того и желала.

Проснулась она, когда группа сделала остановку в последнем магазине на их пути, – дальше шли земли без благ цивилизации. Аня сходила в туалет и выпила горячую солянку – быстро, как будто это было лекарство, – даже не почувствовав вкус, и вернулась в машину. Она все еще экономила силы, поэтому ни с кем не общалась и не знакомилась.

Хотя Аня предусмотрительно взяла с собой дождевик и была одета достаточно тепло, на первой же остановке у водопадов водитель Иван предложил ей взять его жилет. Аня сказала «спасибо» и надела, хотя от жилета пахло сигаретами. Она уже месяц как бросила курить, и табачный перегар вызвал у нее отвращение, смешанное с легкой тоской. Непритягательный аромат ударил Ане в нос, когда она уже взяла жилет в руки. Идти на попятный показалось грубым, ведь дар уже принят, поэтому Аня ходила по скалам у северных водопадов, которые, к слову, не сильно ее впечатлили, стараясь делать редкие и неглубокие вдохи, и терпеливо ждала, когда же можно будет вернуться в машину и избавиться от источника зловония.

Аня подошла к автомобилю и с облегчением сняла жилет. Иван спросил зачем.

– Пошел дождик, – дождик и правда пошел, – не хочу его намочить.

На самом же деле Аня просто не осмелилась сказать, что жилет ей не нужен. Зато нужно было обязательно найти какое-то оправдание, почему она от него отказывается.

На следующей остановке Аню грела возможность порадоваться собственной предусмотрительности и облачиться в дождевик. Метры ткани, элегантно сжатые до размера кошелька, подтверждали, что подготовка и трата денег, а заодно и нервов, не прошли зря. И хотя дождь шел шуточный и никто, кроме Ани, не расчехлил дождевик, она все равно была рада. К тому же совсем скоро ее примеру последовала вся группа: дождь усилился и поднялся ветер. Было приятно чувствовать себя прозорливой.

– Ты почему такая грустная? – спросил ее Иван, когда она вновь вернулась в машину. Водители не ходили с туристами смотреть красоты – они им приелись.

– Просто спать хочу.

Аня не намеревалась делиться тем, что совсем недавно лежала в постели из-за плохого самочувствия, так как во время пандемии любой, кто посмеет хотя бы чихнуть, автоматически подписывал себе путевку в страну изгоев.

После водопадов дорога стала скорее напоминать ассамблею кочек и препятствий. Аня схватилась за ручку над окном. Иван пошутил:

– К концу ты вообще ничего не будешь чувствовать!

А вот тут он был не прав.

Через какое-то время группа снова остановилась рядом с так называемой Пьяной речушкой, чтобы выпить горячительные напитки. Ни достопримечательности, ни природные красоты не встретили шестнадцать человек, которые вытряхнулись из машин и собрались в кучку, зато их ждала легенда от гида: если не выпить даже капельку алкоголя перед переправой через речушку, потом будут проблемы с транспортом. Провожатый тут же подкрепил тезис несколькими случаями из жизни. Пили все, даже водители. Аня уже несколько лет не употребляла алкоголь, но сделала вид, что отхлебнула из термоса. Другая девушка из группы была более принципиальна и не пила демонстративно. На четвертый день поездки люди, ехавшие с ней в одной машине, за это поплатились.

На остановке у Пьяной речушки стоял деревянный стол с навесом и скамейками, чтобы туристам было удобнее выпивать, отдавая дань уважения водной стихии. Аня увидела надпись на столбе: «Олег срезки искать меня в ближайшем лагере» (орфография и пунктуация автора сохранены) и спросила, что же такое эти таинственные срезки и в каких лагерях тут можно искать людей. Коллективный разум пришел к выводу, что это рыбные обрезки. Лагеря в тех местах были разбросаны повсюду, и, кроме баз отдыха, там ничего и не было. Ане почему-то стало весело от этой нелепой надписи. Даже радостно.

Следующая остановка была расположена неподалеку от достопримечательности – заброшенного каменного домика, находящегося где-то у вершины горы. Аня сказала, что, пожалуй, пропустит это диво и поспит немного в машине. Когда она уже развалилась в кресле и прикрыла глаза, через пару минут в ее окно постучал гид и попросил Аню выйти, потому что после осмотра домика они пойдут пешком до места стоянки, а машины поедут отдельно.

Иван предложил:

– Если хочешь, можешь с нами на машинах поехать.

– Если честно, хочу, но как-то неудобно перед группой.

И Аня полезла под дождем в гору к не интересующему ее домику.

Пока она взбиралась на ту гору, ее внутренний критик выступал с докладом на тему: «Почему я не поехала на машине до лагеря, учитывая состояние здоровья, ведь это было бы важнее для дальнейшего похода, чем мифическое чувство выполненного долга от того, что этот путь я пройду пешком».

В группе было два гида: основной и стажер. Аня еще не разобрала, что стажер – это стажер, а не турист, и, когда тайный гид сказал, что после осмотра домика до стоянки поедет на машине с водителями, она решила разделить столь прекрасную возможность с ним, думая, что присоединяется к такому же путешественнику, как она. Аня была уверена, что, если кто-то еще не пошел, все в порядке, она может расслабиться.

С Иваном и Данилой, гидом-стажером, они доехали до места стоянки, а через какое-то время подошла и группа. Эти свободные минуты Аня потратила на сон. Когда остальные начали распаковывать багаж, она тоже постаралась что-нибудь сделать, но получалось плохо: Аня не умела ставить палатки, не могла носить тяжелое и, по сути, была существом довольно бесполезным. Перетащив, насколько это было возможным, личные вещи, она решила пройтись, чтобы сделать фотографии и видео для личного блога. Гиды, водители и волонтеры из группы ставили большую палатку, где всем предстояло провести вечер. Там, в целлофановом кубе размером с приличную столовую, группа ужинала и общалась.

Каждый день они куда-то шли или ехали, доставали из машин вещи и разбивали лагерь. Разложить палатку и убрать ее – ежедневная рутина.

Люди менее умелые взяли цели попроще и начали с установки палаток личного пользования, и все же они были гораздо проворнее Ани, которая отвлеклась от фотографии для того, чтобы победить набор из железных колышков и ткани. Вдруг она осознала, что находится в обществе мужчин, – кроме нее в походе участвовало всего несколько девушек. Этот факт настолько ее взбудоражил, что Аня совсем забыла о том, что хотела побыть в одиночестве и добиться внутренней пустоты.

Дело в том, что последний секс у Ани был еще в те времена, когда она выпивала, а серьезных отношений не было с тех самых пор, как она развелась – больше шести лет назад. Работала она из дома, и круг мужчин в ее жизни ограничивался курьерами да бариста.

Когда Аня неуклюже пыталась ставить палатку, к ней подошел молодой человек и сделал это за нее. Утром два других молодых человека помогли ей эту палатку собрать. Самой Ане приглянулся еще один молчаливый и загадочный мужчина, чем-то напомнивший ей актера из «Американского психопата»[35], но он никогда не помогал ей ставить палатку.

В первый вечер Аня не стала знакомиться с остальными участниками группы и разбираться, кто есть кто и откуда. Пока она ждала их в машине, успела не только поспать, но и пообщаться с водителями и гидом-стажером, и теперь поддерживала беседу в основном с ними. Зато она обращала внимание, кто и когда уходил спать, и почему-то запомнила, что Иван покинул общество первым. Аня наблюдала, как люди один за другим покидают общую палатку, и знала, что сама уйдет последней, чтобы как можно дольше не ложиться в холодный спальник.

После того как все отужинали тушенкой и макаронами, парень, ехавший с ней в машине, принес гитару. Пел он самозабвенно, но не попадал в ноты. Ане вдруг стало интересно, кто как отреагирует на эту неловкую ситуацию. Она замечала, кто над ним посмеивался и закатывал глаза, кто простодушно подпевал, пытаясь хотя бы немного подправить какофонию, а кто просто радовался, что приключение приобретает аутентичность. Вскоре уши путников спас гид, который обладал довольно обширным репертуаром. Аня любила старые песни, но была удивлена вкусом собравшихся здесь людей, ее ровесников. Да что там ровесников, даже двадцатилетний парень слушал «Кино», «ДДТ» и «Короля и шута»[36], а шел, между прочим, 2021 год. Аня подсказывала песни для исполнения, пытаясь продвинуть идею хотя бы R.E.M.[37], но англоязычный репертуар явно не находил одобрения в этих кругах, и гид заводил по новой «Когда твоя девушка больна». В какой-то момент он затянул песню Слепакова[38], которая торчала из классического репертуара, как нож из куска масла:

Жопа растет

У Ани Кузнецовой уже 18-й год,

Жопа растет у Ани Кузнецовой,

И в любви не везет.

Что она только ни делала,

После шести не ела-ла-ла,

На тренажере бегала-ла-ла,

Углеводы с белками не смешивала-ла,

В сауне сутки потела-ла-ла,

Мазала мазями тело-ла-ла,

Пояс из шерсти носила-ла-ла,

И даже в церковь ходила.

Но жопа растет

У Ани Кузнецовой уже 25-й год,

Жопа растет у Ани Кузнецовой,

И в любви не везет.

И знаете, что Аня сделала?

Аня в Тибет полетела-ла-ла,

Нашла там отца-настоятеля,

И он ей сказал настоятельно,

Что если

Заплатит Аня 400 тысяч юаней,

Тогда снизойдет к ней Будда,

И с Аней случится чудо,

И жопа пройдет у Ани Кузнецовой

Меньше чем через год.

Жопа пройдет у Ани Кузнецовой,

И в любви повезет…

И Аня, которая даже начала проникаться к гиду симпатией, немного растерялась. Она сидела с недовольным выражением лица и наблюдала за тем, как другие реагируют на эти незамысловатые слова песни – особенно мужчины, – и заметила во взгляде водителя Ивана то же, что чувствовала сама, – испанский стыд.

Еще когда они ехали в машине, Аня обратила внимание на руки водителя. Сами по себе они были красивые, но абсолютно черные: таких грязных рук Аня не видела никогда, ни до, ни после, даже у мужчины, который чинил ее машину, и она почему-то не могла перестать о них думать.

Кроме прослушивания песен Аню занимали советы водителей о том, как не замерзнуть ночью. Ей рекомендовали не надевать тридцать три шерстяных свитера, а ограничиться всего лишь тремя слоями вместе с термобельем. Но Аня не доверилась этим советам, все это звучало легкомысленно. Она добросовестно облачилась во все свитера, что притащила в огромном чемодане, который ехал в багажнике по северным широтам вместе с ней, Иваном, Денисом и Борисом. В чемодане также тряслись ноутбук, две косметички, книга и блокнот.

Несмотря на шерстяные объятия, было морозно – совету водителей все же следовало последовать, – и Аня долгое время не могла уснуть. Ее пугало, что болезнь не исчезнет, а вернется. К тому же, когда становилось страшно и холодно, ей всегда хотелось в туалет, и если днем она не ленилась отыскать укромное местечко подальше от палаток – валуны у берега словно были разбросаны добрым великаном специально для этих дел, – то ночью, когда температура воздуха опускалась ниже нуля, Аня не собиралась рисковать и удаляться от лагеря на большие расстояния. В десятый раз выползая наружу, она размышляла, засыпает ли сейчас кто-то под ее робкое журчание.

Ночью она слышала шаги, как будто кто-то ходил вокруг ее палатки. Аня вспомнила ужастик, где в туристической группе по очереди умирали люди. Лет до двадцати пяти ее мучили панические атаки, если она ночевала одна, но с тех пор как Аня стала неплохо зарабатывать, почему-то перестала бояться, что ее обворуют или убьют маньяки. Давно забытое волнение, расплывающееся от грудной клетки вниз, к животу, застало врасплох. Она вспоминала лица попутчиков и пыталась убедить себя, что ее никто не обидит.

Еще Аня вспомнила, как за ужином девушка попросила ее выбросить мусор. Они сидели рядом в центре стола, а мешки для мусора висели с краю. Ане было противно брать в руки чужой мусор, да и к тому же та могла сама встать и выбросить его – разница в расстоянии до пакетов была смехотворна, – но она промолчала и исполнила эту просьбу. Почему-то было страшно отказать, к тому же Аня думала, что вызовет лишний раз недовольство, ведь она и так посмела до места стоянки ехать, вместо того чтобы идти со всеми.

Аня вечно думала за других, принимая мысли за правду.

Наутро она взволнованно открывала дверь-молнию и, выйдя из палатки, поняла, что окончательно выздоровела. Это было кстати, ведь группе предстояло совершить длинный переход через горы.

Аня заварила чай и осмотрелась. С собой у нее был яркий термос, который она то тут, то там клала в не менее яркий мох, иногда обворачивала песочным свитером и фотографировала, любуясь подобранным сочетанием цветов.

Во время похода Аня старалась идти впереди, рядом с гидом. В городе она время от времени бегала и занималась йогой, и все равно идти с ним в ногу было трудновато, но она не сбавляла темп, радовалась новому дню, радовалась вновь обретенному здоровому телу и была полна энергии и быстрых углеводов из овсяной каши с шоколадкой.

Главный гид, вызвавший у Ани некоторое отторжение из-за исполненной песни, как сопровождающий был великолепен: много знал, рассказывал увлекательно и всегда заботился, чтобы всем в группе было комфортно. Ей даже было обидно, что такой интеллигентный и отзывчивый человек, когда девушка отказывается от поданной руки, отвечает: «Что, сильная и независимая с четырьмя кошками?»

Аня считала, что подчеркивать гендерные различия в уничижительном ключе недопустимо. Подобные песни или комментарии не были невинным баловством, они ее раздражали. Но вместо того чтобы обсуждать, Аня предпочитала осуждать. Она невольно начала относиться к гиду с легким снисхождением, как десятиклассник относится к первокласснику, еще не познавшему многих истин. Раз она была в курсе современных феминистических идей, а гид пребывал в абсолютном заблуждении, она могла позволить себе более им не восхищаться.

Во время перевала Аня делала фото, писала заметки, наблюдала за другими отдыхающими, впрочем, оставаясь несколько в стороне от них. В конце перехода, у моря, их встретили водители, группа снова разделилась по разным транспортным средствам и отправилась на новое место стоянки – полуостров Рыбачий, который и был конечным пунктом путешествия.

По дороге Аня поделилась с Денисом, Борисом и Иваном, что ее восхищает эрудированность Льва, ехавшего в другой машине. Иван ответил, что Лев не эрудированный, а просто экстраверт. Аня подумала, что, во-первых, бедный водитель, наверное, не знает значение произнесенного им слова и, во-вторых, что ему как будто было неприятно слышать, как она восхищается другим мужчиной.

Лев – парень из группы, приехал с коллегами-друзьями. Кроме Ани и двадцатилетнего Дениса-горе-певца, в общем-то все приехали с друзьями.

Лев знал все и обо всем и не стеснялся этим делиться. Когда Аня спросила его про любимые книги, надеясь обсудить литературу, то с сожалением отметила, что ни одну из них она не читала, и это ее расстроило и поразило одновременно: расстроило, так как лишило возможности начать дискуссию, и поразило, потому что она нашла кого-то, кто читал больше, чем она.

Когда Анина машина приехала первой на место стоянки, уже стемнело. Иван предложил помочь с палаткой. Ане было приятно, что уже второй день она не раскладывает ее сама, будто помощь мужского пола подтверждала ее невероятную обворожительность.

К слову, содействие было необходимо: волосы развевались на сильном ветру так, что даже собранный хвостик не спасал, да и темнота на дикой природе совсем не похожа на городскую. Самостоятельно Аня вряд ли бы справилась: кому-то надо было как минимум держать фонарик. Аня держала его сама – для Вани.

Даже основная палатка, где туристическая группа ужинала, тряслась и содрогалась, будто в шаманском танце. Издалека можно было подумать, что о брезент бьются крупные предметы, но внутри никто и ничто не летало – лишь тихо и мирно ели все те же шестнадцать человек. Они снова пели песни под гитару, а одна девушка внимательно наблюдала за мужчинами, будто они были диковинами на выставке, и отчетливо почувствовала, что один из них притягивает ее взгляд больше других.

Это был водитель Иван. Он много пил, курил и был женат, но Аня отключила критическое мышление вместе с желанием обрести внутреннюю пустоту. Когда все ушли спать, она осталась наедине с тремя водителями. Они продолжали пить, курить и отборно материться, но гораздо важнее было то, что они получали явное удовольствие от компании Ани. Ей этого было достаточно.

Когда она подошла к середине стола, чтобы подлить в термос кипяток, то увидела, что у Ивана на брюки упала капля майонеза. Точно так же, словно в замедленной съемке, она наблюдала, как он убрал ее со штанов черным пальцем, а потом с аппетитом его облизнул. Ане стало противно, но она цеплялась за симпатию, которую он у нее вызвал, и, несмотря на каплю майонеза, сам Иван ей не опротивел. Мысль, что его черные грубые руки когда-нибудь прикоснутся к ее белой мягкой коже, даже возбуждала.

Иван предложил присутствовавшим – двум водителям и Ане – прокатиться на его машине, и они до четырех утра катались по берегу, слушали музыку, болтали и хохотали.

Ане было хорошо. Ей нравилось находиться в машине с мужчинами, болтать и смеяться над их шутками, слушать музыку и узнавать, какие они, что любят, о чем мечтают. Меньше всего ее заботило, что они были старые, грязные, пьяные и необразованные. Это было настоящее приключение!

Гид был сексистом, водители же ненавидели геев. С первым Аня не обсуждала дискриминацию женщин, но со вторыми она оторвалась по полной. Несмотря на жесткие высказывания, когда Аня предлагала им поразмышлять над ситуациями из жизни, никто из них не проявил жестокость.

Аню веселили байки из жизни водителей. Особенно смешно было слышать от смазливого Ивана с черными руками, что в жизни у него все есть и он всем доволен. Сын, женщины – он так и подчеркнул слово «женщины» во множественном числе, – горы. Что еще надо?

Аня пыталась объяснить им, почему не пьет, когда они спрашивали, но у нее не было желания переубедить их, доказывать свою правоту. Она все время думала, как много, возможно, потенциально талантливых и думающих людей в глубинках России вот так сжигают себя сигаретами и алкоголем.

В какой-то момент из разговора Аня узнала, что Иван служил. Она спросила, убивал ли он, но он не захотел отвечать.

Они проехали практически половину маршрута, который им предстояло преодолеть на следующий день. Иван предложил Ане станцевать с ним медленный танец в свете фар, и она напряглась, не понимая, как следует себя вести. Ей не хотелось танцевать с ним, так же как не хотелось, чтобы он перестал с ней флиртовать.

Аня расспрашивала их, как Льва, что они любят читать. Иван называл какие-то имена, но снова ни одно не было ей знакомо. Очередной удар по самолюбию девушка перенесла гораздо легче, автоматически записав вкусы Ивана в специфическую литературу. Как она поняла, для него главное, чтобы местом действия были горы, потому что Иван обожал их. Она еще не знала, что сама скоро будет как сумасшедшая искать такую книгу.

Ей было приятно, что Иван не пил с друзьями, по крайней мере так же много, над чем они постоянно подтрунивали – это было для них странно. Аня воображала, что он хочет произвести на нее впечатление, ведь сама она не пьет. На самом же деле Иван думал о том, что он за рулем и на работе, а Аня все-таки туристка, и, если он выпьет лишнего и с ними что-то случится, будут проблемы. Он немного завидовал друзьям, развалившимся на заднем сиденье с банками пива в руках.

Вернувшись в лагерь, они не хотели расходиться и продолжали сидеть в машине, словно подростки. Подростки, которым за тридцать и которые не хотят думать о том, что завтра рано вставать, причем кому-то на работу. Иван спросил Аню, не хочет ли она уже пойти спать, и, если хочет, чтобы не стеснялась и шла. Водители ему тут же возразили, что, конечно, она сама в состоянии определить, хочет ли спать, и обязательно об этом скажет. Наивные.

Аню уже и правда клонило ко сну, но ей не хотелось возвращаться к холодному спальному мешку, в чем она и призналась. Тогда Иван предложил поспать в палатке с ними.

И Аня согласилась.

Если секса у Ани не было пару лет, то не целовалась по-настоящему она уже действительно долго – столько, что не помнила, когда это вообще было.

И она пошла к двум мужчинам в палатку и легла между ними.

Третий водитель пошел спать к себе в «буханку». В последнюю ночь Иван с другим водителем обленятся настолько, что не будут ставить себе палатку и последуют его примеру, несмотря на то что спать в джипах намного неудобнее.

Аня почувствовала, что товарищ Ивана начал к ней прижиматься, поэтому она попросилась лечь с краю от Ивана.

И снова не могла уснуть. Она чувствовала его тело через спальный мешок. Ей снова было неспокойно. И невыносимо жарко. В какой-то момент Иван повернулся к ней лицом. Она взяла его руку – она оказалась холодной – и стала греть ее своей, горячей. Он поцеловал Аню в губы. Расстегнув спальные мешки, они начали неспешно узнавать друг друга руками. Иван подносил свои грязные пальцы к ее лицу и гладил его, как она и мечтала. Ане хотелось заняться сексом, и она предложила:

– Давай вечером?

– Мне нравится гладить тебя просто так, – он продолжил проводить ладонями по ее ногам.

Пришло время вставать. Аня ушла из палатки первая: ей не хотелось, чтобы кто-то увидел, что она ночевала с водителями. Она умылась и стала собирать свою. Через пятнадцать минут она заметила выползающего из палатки Ивана. Когда он проходил мимо Ани, игриво пожелал доброго утра – так, словно они и не провели вместе ночь. Ей это понравилось. Она фантазировала, как будет проводить вечера с Иваном и любоваться природой днем.

Только теперь Аня увидела, в каком месте оказалась. Ночью было трудно оценить красоту и мощь скалистого берега, зато теперь она смогла по достоинству оценить морской пейзаж.

В тот день не было переходов – только долгая дорога.

Сидя в пассажирском кресле, Аня воображала, как Иван в нее влюбится, как будет страдать, когда она уедет, как будет стыдно приводить его в отель – а она обязательно приведет его в свой номер в последнюю ночь перед отъездом ради секса. Она думала о том, как объяснит ему, что если бы он правда был доволен тем, что имеет, то не пил бы. Да, у него все есть, но какого качества? Периодически Аня проваливалась в черную дыру возбуждения от мыслей о предстоящей ночи, от воспоминаний, когда он трогал ее грудь и внутреннюю сторону бедра.

Но с сильным желанием пришла и тревога: а что, если он не придет к ней в палатку, что, если секса не будет?

Весь день Аня старалась особенно не обращать на Ивана внимания, хотя он и занимал все ее мысли, потому что понимала, что он, во-первых, женат, а во-вторых, на работе, и выказывать к нему расположение – значит ставить его в неловкую ситуацию. При этом Аня чувствовала, что он словно не обращает на нее внимание, но не потому, что это такая игра, – она будто потеряла для него всякий интерес.

Вскоре они достигли середины пути и выехали на гигантский пляж, где долгое время дрифтовали по песку, ставшему как будто зеркальным от соленого моря и солнца. Автомобиль, где сидела та самая девушка, что брезгливо отказалась пить алкоголь у Пьяной речушки, сломался. Все, конечно, поняли, что сбылась та самая примета, и лишь Аня про себя хихикала, что сработала не примета, а вера людей в нее. Ведь она тоже не пила, но об этом никто не знал, и их машина ни разу не сломалась за всю поездку.

Вечером Аня попросила Ивана завести машину. Она помыла голову в ручье, и ей хотелось переодеться в тепле. Через какое-то время он заглянул узнать, как дела, и Аня решила уточнить вопрос, который к вечеру стал мучить ее все больше и больше:

– Придешь?

– Приду.

Аня отправилась на ужин, но ей уже сильно хотелось спать после предыдущей бессонной ночи, поэтому вскоре она решила пойти к себе в палатку, которая стояла поодаль от основного лагеря и которую ей снова помог установить Иван. По дороге он ее перехватил и позвал снова провести время с ним и водителями в машине. Аня согласилась. Она смотрела на их пьяные лица и думала: «Что я тут делаю?» Было уже совсем не так весело, как накануне. Аня злилась, что рыбка – Иван – может сорваться с крючка. Ей просто необходимо было узнать, не разучилась ли она заниматься сексом.

Она посидела с ними из вежливости пять минут и сказала, что идет спать. Иван вышел из машины вместе с ней, чтобы прошептать, что скоро придет, после чего вернулся в машину, что разозлило Аню еще больше.

Она ушла встревоженной от того, что замаячивший на горизонте секс может не случиться. Ее раздражало, что Иван не рвется к ней, и пугало, что если он и придет, то совсем пьяным. Аня понимала, что тут что-то не так, ведь это он должен был волноваться, смогут ли они вместе провести ночь, так писали в книжках про отношения. Она вернулась к размышлениям о том, почему ей так сильно хочется Ивана, несмотря на его нечистоплотность как в мыслях, так и в действиях, но потом вспомнила, какое все-таки у него симпатичное лицо. Внезапно Аня подумала о голубых глазах своей первой детской любви – такого же оттенка и формы, как у Ивана.

Так она лежала в палатке и ждала, когда к ней придет тот, с кем у нее не было ничего общего. От голубых глаз она быстро дошла до огромного пениса, который нащупала еще в ту ночь. От него она перебежала к воспоминаниям о прошедшем дне. Как она была счастлива не только от невероятных пейзажей, но и от поцелуя, который с ней наконец-то произошел, от влечения, которое давно не испытывала к мужчине, и от того, что это все оказалось возможным без единой капли алкоголя. Она качала сама себя на этих возбуждающих воспоминаниях, пока в какой-то момент в палатку не ввалился он.

Оказалось, у него не было презерватива, но Аня уже настолько завелась, что не смогла остановиться. Сначала он пытался схватить ее за волосы и оттянуть их, но Аня сказала, что ей так не нравится. Она села сверху. Он попросил помедленнее, она же хотела побыстрее. Когда Аня уже почти достигла оргазма, он остановился, вышел из нее и попросил салфетку. Она даже не поняла, что он кончил, и наивно думала, что у него начало что-то выделяться, поэтому он решил сделать перерыв. Поскольку она была в каких-то десяти секундах от оргазма, то легла рядом с ним и ждала продолжения. Через какое-то время она поняла, что на этом все. Аня не попросила его довести дело до конца, постаралась уснуть, и, конечно, это вышло у нее намного позже, чем у него.

Утром Аня предложила ему завершить начатое.

– Я кончил накануне.

Аня проглотила свое «куда» и спросила:

– Повторим вечером?

– Ок. Нравится тур?

– Особенно удачный водитель попался. Не хочешь сегодня не пить?

– Нет. Ты классная.

– Ты тоже ничего. Хороший любовник.

– Кто? – Иван начал вылезать из палатки, чтобы покурить.

– Вот так сразу без завтрака?

Первым из палатки ушел Иван. Чуть позже он снова пожелал Ане доброго утра как ни в чем не бывало.

Она взяла пенку и побежала к каменистому берегу. Это был первый раз за поход, когда она нашла силы и время, чтобы позаниматься йогой. Половина лагеря еще спала, до отъезда оставалось несколько часов. Ей даже захотелось снять видео для своего блога, но из-за сильного ветра листья то и дело закрывали камеру.

После легкой пробежки – каменистый берег был довольно далеко от лагеря – она вернулась в палатку, сделала черный кофе и устроилась с дневником среди цветистых мхов под ярким утренним солнцем. В графе «За что вы чувствуете благодарность?» она записала: «У меня был секс».

Когда они отправились в путь, Аня начала переживать все сильнее. Да, она радовалась, что можно вести новый отсчет. У нее был секс в этом году! Она даже радовалась, что теперь уж точно заставит себя наконец-то сходить к гинекологу, чтобы провериться после незащищенного полового акта. Но было ощущение, что она не получила свое, что ею воспользовались, что она опустилась на самое дно, а ей за это никто даже не поаплодировал.

В тот день Аня в первый раз заговорила с тем самым парнем, который изначально ей понравился. Она даже пыталась с ним флиртовать, но ей было уже все равно. Впрочем, как и ему.

Иван больше ничего не предлагал, больше не оказывал знаков внимания. После Аниной просьбы поставить палатку он все-таки это сделал, выбрав место практически вплотную к общей, где все ужинали, и в тот момент Аня поняла, что никакого секса не предвидится. Кроме того, поставил он ее так неохотно и плохо, что когда гиды увидели это жалкое зрелище, то переставили ее сами. Ане было неприятно смотреть, как выдергивают колышки и заново вбивают их в землю, неприятно видеть, как теперь к ней относился этот водитель.

Хотя Аня и осознавала, что больше ничего между ними не будет и этот вопрос даже уточнять не надо, она все-таки не понимала, почему ее так сильно беспокоит, что Иван потерял к ней всякий интерес. Она не могла оправдаться тем, что ею двигала похоть. В конце концов, секс-то уже случился, да и не с лучшим исходом. Все равно что желать вновь сходить в театр, чтобы посмотреть скучный спектакль.

Но Аня все же снова попросила Ивана завести машину, надеясь на разговор. Машина не завелась. Как и сам Иван.

– Извини, я не приду.

– Не надо извиняться.

Аниным первым порывом было выдержать этот неприятный удар судьбы, сделав вид, будто ничего не произошло, но через какое-то время она снова подошла к Ивану, курящему в одиночестве, и спросила:

– Мне все-таки важно знать, что случилось. Ты пожалел, что сделал это? Тебе не понравилось?

– Нет, мне понравилось! И я ни о чем не жалею. Ты знаешь, просто я дурак. Прочитай книгу «Завтрак с видом на Эльбрус»[39] и все поймешь.

Аню такой ответ обескуражил. Она ушла в свою палатку и стала выписывать, что чувствует, в дневник, стараясь увидеть в этом урок. Для начала она записала причины, почему он мог отказаться от секса. Нашлось четыре:

1. Ему понравилась другая.

2. Ему не понравился секс.

3. Он почувствовал, что ей нужен только секс от него.

4. Иван долдоня.

«Я чувствую разочарование, потому что многообещающее начало превратилось в такой бесславный финал. Чувствую боль из-за того, что не нравлюсь человеку».

В этот момент Аня поняла, что попала в самую точку, и написала эту фразу еще раз.

«Я чувствую боль из-за того, что не нравлюсь человеку. Почему, если он на самом деле не шибко нравится мне самой? Я не могу интерпретировать слова, потому что люди врут. Но я могу интерпретировать действия.

Я любила Костю, считая его в чем-то ниже себя, и он меня бросил.

Я любила Славу, считая его в чем-то ниже себя, и он меня бросил.

Я занялась сексом с парнем, которого считаю во многом ниже себя. И он меня бросил.

Вывод: никогда не подходить к парням, которых считаешь ниже себя».

Аня присоединилась к ребятам в общей палатке, снова засиделась допоздна, пока все не разошлись. Теперь не уснуть от холода было не страшно, ведь она знала, как жарко может быть в палатке, помнила, как прошлой ночью была совершенно голой и задыхалась, покрываясь потом. Но это знание не утешало.

Весь следующий день она ждала, когда появится связь на телефоне, чтобы посмотреть, что же написано в той чертовой книге. Это был день с самыми красивыми видами, ради которых она поехала в поход, но Аня их не замечала. Она даже спросила у нескольких человек, не читали ли они «Завтрак с видом на Эльбрус». Но никто не слышал об этом произведении. Даже всезнающий Лев.

Пару раз поймав связь, она смогла найти одноименный фильм, пересказ сюжета которого гласил, что главный герой – то есть Иван – любил одну женщину, которая от него ушла. Потом он встретил другую – Аню, – и она начала испытывать к нему сильные чувства, но вскоре герой ее бросил, потому что не любил, несмотря на то что она была «хорошим вариантом».

Аню возмутило несколько фактов. Во-первых, она-то его не любила, а просто хотела секса. Во-вторых, надо было так и сказать, что он любит другую, а не посылать читать какие-то книги. Да и при чем тут любовь, если можно было еще пару дней поразвлечься?

Обо всем этом Аня думала, пока, как обычно, ехала к месту стоянки рядом с Иваном. Она постоянно смотрела на его руки, сильные, со страшными черными ногтями, будто бы желая еще немного пострадать, и бесконечно вела с ним мысленный диалог, репетируя, что скажет, когда они доедут.

«Я начну с того, что скажу, что какова я искренняя и не люблю, когда меня обманывают, после чего спрошу, зачем он послал меня читать книгу вместо того, чтобы нормально ответить на вопрос, – так бы сразу и сказал, что любит другую и забыть ее не может. Затем я элегантно объясню, что не люблю его, а просто захотела с ним переспать, потому что у меня давно не было секса. Если разговор пойдет хорошо, закончу тем, что пожелаю ему обрести любовь с его пассией. Будем надеяться, это хотя бы его жена». И еще сто тысяч разных вариантов одних и тех же мыслей.

Аня хотела выплюнуть эти мысли в лицо Ивану, высказать ему все разом, как только они приедут, но, когда двигатель машины затих и наступил тот самый момент… не смогла. Сердце сжалось как перед поездкой, словно оно вновь попало в объятия эспандера, только теперь они были в сотни раз сильнее. Аня умела отличать предостерегающий страх от того, что нужно преодолеть, и тогда она отчетливо почувствовала, что имеет дело с первым.

Несмотря на это, она хотела научиться делиться тем, что чувствует, научиться общаться, не скрывая эмоций, и, следуя за этим желанием, не заметила, насколько это было не к месту. Как будто она первоклашка и пришла на выпускной экзамен. Иван как объект для тренировки был самым неподходящим. Он слишком мало значил, чтобы объяснять ему себя, – это нужно для тех отношений, которыми ты дорожишь. Но Аня ошибочно полагала, что раз ей на него наплевать, то высказаться у нее выйдет легко. Она не хотела признавать, как сильно было задето ее эго поведением водителя.

Решив отложить неприятный разговор, она сначала пошла ставить палатку. На пятый день Аня прекрасно справилась сама, просто потому, что до этого всегда наблюдала, как за нее это делали другие. Когда она вбивала колышки и растягивала ткань, чувствовала силу и власть. Ставить палатку самостоятельно и осваивать что-то новое было приятно. То, что в первый день казалось Ане запредельно сложным, сегодня не вызывало у нее никаких хлопот.

После она все же собралась с духом и подошла к Ивану, снова одиноко стоящему и курящему. Выходило жалко, уже на первых словах про искренность Аня начала мямлить. Он оборвал ее:

– Да здесь нечего обсуждать. Все нормально.

– Может, у тебя проблемы с женой, – зачем-то начала она.

– Все у меня нормально с женой. Я ни о чем не жалею. И здесь не о чем больше говорить.

Аня стояла и чувствовала, что здесь и правда не о чем говорить, что если она сейчас продолжит доказывать, что просто хотела заняться сексом, то с каждой фразой только глубже зароет себя в могилу, в которой и так уже стоит по шею.

Ане было стыдно, она чувствовала себя опозоренной. Она ушла к берегу и начала себя ругать: «Он тебя не хочет, какая разница почему. Надо было сделать вид, что тебе все равно. Ты рассчитывала, что он тебе расскажет что-то дельное?»

Перед сном Аня записала:

«Мне стыдно, что я показала ему, что мне не все равно. Но почему мне и правда не все равно? Почему я вообще об этом думаю? О человеке с грязными руками, от которого сама хотела лишь секса и, в общем-то, надо сказать, его получила? Я что, хотела большего? Восхищения? Приятно, когда ты нравишься. И уж совершенно неприятно, когда тебе в чем-то отказывают».

Аня остановилась и постаралась проанализировать то, что произошло.

«Помнишь, ты хотела идти спать в той прокуренной машине во вторую ночь? Но не шла, якобы из-за боязни холода? Но это было не из-за боязни холода! Это было из-за желания получить заряд адреналина от поездки, почувствовать, что ты кому-то нравишься. Надо было выбирать себя и идти спать. Ты хотела его так, что не могла уснуть и ждала, когда он начнет приставать. И ты дождалась. Ок.

Но потом, на следующий день, когда начали зарождаться подозрения, что влюбляться никто не собирается, зачем ты сама его спросила, придет ли он вечером в палатку? Надо было просто идти спать. Снова. Да, ты, возможно, и осталась бы без секса, зато… Нет, я тебя знаю, ты бы проиграла в любом случае, эта партия не предполагает победы. Ты бы мучила себя тем, как и что бы могло быть, если бы ты его позвала, и свела бы себя с ума догадками, не заросла ли тропа между твоих ног. Зато не было бы этого тупого разговора сегодня».

Аня опять остановилась и подумала, что разговаривает с собой, будто мама с ребенком, которая ругает его за плохое поведение.

«Хорошо, что ошибки ты совершаешь на таких откровенно тренировочных вариантах. А теперь пришло время поблагодарить и отпустить эту ситуацию. Ведь ты поняла, кстати, одну очень важную вещь! Что трезвый секс существует, что это как езда на велосипеде, разучиться невозможно, и что не надо ради него идти на компромиссы. Возможно, секс без обязательств не для тебя, раз тебя ранят такие отказы и ты от каждого ждешь ласки и тепла?»

Аня вылезла из палатки. В последний день они разбили лагерь на берегу Баренцева моря и ходили в баню, которую гиды привезли с собой: она представляла из себя все ту же палатку с настоящей печкой внутри. Аня обожает баню, контраст температур и с удовольствием выбегала обжечь тело то в море, то в реку, которая тут же в море впадала. Море оказалось теплее.

Водители тоже пошли в баню. Ей хотелось подсмотреть, отмоются ли черные руки Ивана. После бани они и правда были чистые, Аня обратила на это внимание за ужином.

После бани и ужина Аня включила в общей палатке любимую музыку и танцевала. Ей надоел русский рок.

Она видела, как смотрят на нее девочки, видела, что они тоже хотят двигаться, но стесняются. Поэтому Аня танцевала одна, но к ней быстро присоединился мужчина, который отдыхал с женой. Аня чаще других общалась с этой парой. Она чувствовала, что остальные члены группы, особенно девушки, не очень к ней расположены, но они хотя бы были дружелюбны.

Еще Аня видела, как Иван смотрит на нее. «Он, наверное, решил, что я пытаюсь обратить на себя его внимание. Да и плевать».

Перед сном, когда она шла в палатку, которую поставила собственными руками, Аня увидела свет в водительских машинах, оттуда доносилась громкая музыка. Иван зачем-то весь вечер говорил, что поедет на дискотеку развлекаться к девочкам, но, напившись, устроил дискотеку в собственном «Патриоте».

Утром Аня почувствовала себя героиней видео, которые пересмотрела перед поездкой в огромном количестве. Рука открывает молнию палатки, а за ней – залитое солнцем море, каменистый берег, чайки, бесчеловечье. Аня вставала довольно рано, и до завтрака у нее еще было время сделать растяжку. Она нашла уединенное место внизу берега и с радостью включила ролик, который заранее скачала на телефон. Иногда она отвлекалась на мысли об Иване, смотрит ли он на нее сейчас, проснулся ли.

Всю дорогу обратно до Мурманска Аня по-прежнему сидела на пассажирском кресле рядом с ним. Иногда они вели пустые разговоры.

В городе Аня была последняя, кого Иван должен был отвезти в отель. Они остались в машине вдвоем. Ей хотелось, чтобы все скорее закончилось. Иван вместо того, чтобы отвезти Аню ко входу отеля и помочь с вещами, припарковался на площади, откуда с такой ношей идти было весьма неудобно. Аня с яростью катила огромный чемодан по брусчатой дороге и мечтала поскорее оказаться в номере.

Первым делом она прочитала «Завтрак на Эльбрусе», и ей открылись новые подробности. Та, вторая девушка, стоило ей увидеть главного героя, сразу же взяла его за руку, призналась в любви и даже мужа бросила. Вроде бы поначалу она ему даже нравилась, но потом он вновь услышал о той, которую любил по-настоящему, и бросил ту, ненастоящую, новую.

Аня задумалась. Неужели Иван и правда подумал, что она влюбилась? Конечно, именно она пригласила его в палатку. Еще и сказала, что не могла уснуть, потому что он был рядом, в ту ночь, когда поцеловал.

Книга была неплохой: довольно точно описывала то, что сложно описать довольно точно, что указывало на то, что у Ивана был вкус в литературе. Ей показалось трогательным, что этот водитель с грязными руками ассоциирует себя с главным героем – журналистом и тренером по лыжам, интеллигентом.

Она ведь ничего про Ивана не знала, кроме того, что он служил, что у него была семья и небольшое дело в Кировске[40]. То, о чем Иван говорил, не казалось ей глупым, но Аня его не особенно слушала. Ее привлекала только исходящая от него мужская сила.

Аню особенно задел монолог главного героя о Елене, и она перекладывала его на размышления Ивана о ней самой:

«Вот Лариска сейчас бы сразу: «О чем говорили? Что за Полтава! Это что, кодовое слово? Полтава звучит как шалава…» И так далее. А Елена Владимировна – ни звука. Довольна, что мы вместе присутствуем под мирозданием. Ждет. Терпеливо ждет. Ей-богу, какая-то святая! Да что же это за чудо такое? Ведь бесконечно не может это продолжаться, бросит она такого балбеса, как пить дать бросит! Останешься ты, Паша, с двумя осколками в руках!.. Я обнял за плечи Елену Владимировну.

– Не холодно?»

Книга заканчивалась намного красивее их истории с Иваном:

«– Я уезжаю, Леночка, – сказал я. – Рога трубят.

– Ты меня не любишь?

– Нет. Я люблю другого человека и ничего не могу с собой поделать.

– У тебя появились какие-то шансы?

– Ни одного. Да я их и не ищу. И не буду искать.

– А если она попытается к тебе вернуться?

– Это ее личное дело. Я не вернусь к ней никогда.

– Почему же ты говоришь, что любишь ее?

– Потому что я ее люблю.

– Может быть, ты любишь не ее, а свою любовь к ней?

– Может быть. Ты знаешь, Лена, я за очень многое благодарен тебе…

– Не надо слов. Мы до этого вели разговор в хорошем стиле.

Она говорила все очень спокойно, будто речь шла о деталях горнолыжной техники. Выглядела свежо, лунная ночь не оставила на ее лице никакой печати. Ее спокойствие стало понемногу пугать меня. Я намеревался сказать ей все это и был готов к различного рода протуберанцам. Я уверял себя, что должен быть тверд, я говорил правду, но она была спокойна, и холод расставания стал наполнять меня, будто где-то внутри открылся старомодный медный краник с ледяной водой.

– Что ты намерен делать, Паша?

– Стану озером. Буду лежать и отражать облака.

– Будешь ждать новой любви?

– Надежды нет. Может быть, произойдет чудо. Не моя и не твоя вина, что я встретился тебе таким уродом. Как в старом анекдоте: она жила с одним, но любила другого. Все трое были глубоко несчастны. Что ты будешь делать?

– Я люблю тебя. Банально. Незамысловато. Никакого разнообразия.

Она жалко улыбнулась и пожала плечами. В электрокамине дрогнул свет – это включились подъемные дороги. Завтрак с видом на Эльбрус закончился. Пора было возвращаться в жизнь»[41].

Ане тоже пора было возвращаться в жизнь. Хотя что за нелепое выражение? Уйдя из жизни, уже не вернуться.

Она пошла в ресторан к ребятам из похода, где они отмечали последний день поездки. Аня наслаждалась незнакомым городом и тоской внутри, она не пыталась сбежать, прикрыть неприглядное, отвернуться или отвлечься, а с наслаждением нырнула внутрь грусти, как серфингист, когда на него идет огромная волна. Аня шла и плакала так сладко, что это практически приносило ей удовольствие. Она уже месяц не курила, и соблазн вернуться к старой привычке был велик. Но Аня сдержалась, потому что было важно научиться просто быть наедине с болью, не запивая, как в прошлом, и не напуская туман сигарет.

Есть большая разница между тем, когда тебе плохо и ты себе не нравишься, и тем, когда тебе плохо, но ты все еще считаешь себя очень даже ничего. В первом случае ты теряешь вкус к жизни, с трудом выполняешь рутинные действия вроде чистки зубов, во втором же продолжаешь жить как ни в чем не бывало, принимая страдание. Ты рассказываешь о нем близким, плачешь, всячески ублажаешь это страдание, и оно уходит так быстро, что ты даже жалеешь, что вы не успели познакомиться поближе.

Аня успокоилась, когда была уже у ресторана, слезы высохли. Но стоило ей подойти к столику и поздороваться с ребятами, как вновь захотелось реветь. Обычно Аня сдерживает себя на публике, но после, оставшись наедине с собой, плакать больше не хочется – настроение уже не то. Но в тот день она перестала себя сдерживать и заревела, как только закрыла дверь кабинки туалета. Внутри висело зеркало в полный рост, и Аня, рыдая, смотрела на свое отражение. Потом вышла на улицу, чтобы лицо остыло. Вернувшись к столу, она еще немного посидела с ребятами, а потом, придя в номер отеля, начала писать этот рассказ. У нее была история получше.

Для тех, кто хочет писать

Вместо благодарностей мне бы хотелось поделиться с тобой чем-то для меня невероятно ценным. Я уже больше шести лет веду блог для авторов, где мотивирую создавать тексты, верить в себя и продолжать делать то, что любишь больше всего.

Если ты не только читатель, но и писатель, прочитай мои любимые тексты о том, как раскрыть творческий потенциал. Заменим короткое прощание длинным и, надеюсь, полезным – по крайней мере для тех, кто тоже хочет создавать прекрасное с помощью слов.

Как стать свободным художником

Садишься, хочешь написать что-то, а потом думаешь: «Мама же прочитает, не буду так резко высказываться».

Возмущаешься новостью, хочешь обсудить и вдруг понимаешь: «Придут несогласные, начнут спорить, лучше уж без этого».

Мечтаешь сказать, как чувствуешь себя на самом деле, но в журналах и на любимом сайте пишут, что это неподобающее поведение для девушек / мам / руководителей. Нехорошо это.

Знаешь, что нужно поднять проблему в романе, но сегодня людей интересуют совсем другие повестки, и откладываешь, делая героя «актуальным».

Или есть в твоей профессиональной среде живучая установка. Например, что слово «кушать» – для лохов.

А мне нравится слово «кушать». И «вкусняши» могу сказать, слюной не захлебнувшись. У меня даже «сына» не вызывает брезгливых судорог, скорее улыбку. Или я не считаю, что писатель должен быть голодным и пьяным. А феминитивы вносят вклад в половое равноправие.

Если искренне, не общественной тревоги ради, писать как чувствуешь, тогда ты и будешь свободен.

Хотя, конечно, признаться, что не осуждаешь чужой вокабуляр, это маленький шаг. А есть смельчаки, что делают шаг размашистый, почти выпад делают.

И тогда есть шанс написать то, что откликнется у других. Мы же все в страхах, как «Рафаэлка» в кокосовой стружке. Мы ищем самобытность – а она как раз в том, чтобы честно признаться: «Я такой, я существую, не со всех сторон приятный, зато настоящий, дышу, страдаю, улыбаюсь изредка». Да и давайте вернемся к тому, что значит – приятный?

Даже написать, что да, ребята, хотела бы обсудить прошлое увольнение, но меня сдерживает возможное осуждение коллег, – это уже как расстегнуть давящую на живот пуговицу джинсов. Немного свободнее.

Потому что свобода начинается с признания, что есть как есть, а не как хочется другим. Или почему-то мне – вслед за ними.

Из чего сделаны тексты

Коллекционируй страхи, собирай их в особенную коробочку.

Коллекционируй лица, складывай отпечатки душ в шкатулку.

Коллекционируй боль, отливай фигуры стыда и скорби, поставь их в пустую комнату.

Коллекционируй улыбки, делай моментальные фотоснимки и вставляй их в кожаный альбом.

Коллекционируй конфликты и реакции, нарисуй их по памяти углем и повесь на серую стену.

Коллекционируй моменты близости, преврати их в мелодии, которые однажды запишешь на грампластинки.

Коллекционируй будни, нанизай их на ветку вербы и свари крепкую настойку.

В один день ты сядешь в той самой комнате у серой стены, включишь нужную пластинку и откроешь кожаный альбом. Достанешь заветные шкатулку и коробочку, а потом, запив рюмкой терпкой настойки, начнешь писать книгу, которую полюбят люди.

Не пиши как Бунин

Прекрасная девушка на консультации сказала мне как-то:

«Когда я читаю Бунина, чувствую себя ничтожеством. Я никогда не смогу писать как он! Как мне решиться тогда на первые строчки, зачем?»

Дело в том, что в книгах мы видим результат пути. И без пути не было бы результата.

На этом пути авторы тоже сомневались и ошибались. Писали плохо. Скучно, со штампами и канцеляризмами. Сходи в музей Пушкина на Остоженке, полюбуйся на его черновики.

Нам не показывают черновики писателей в школе. Не рассказывают о провалах и трудностях. Мы видим портреты великих на стенах, и только самые смелые могут позволить себе помечтать, что однажды тоже напишут книгу, которую будут изучать.

А если и рассказывают, то с другим посылом: «Они преодолели трудности, и за это им воздалось. Они избранные».

А ведь и этот путь, и эти трудности – в них вся прелесть. Удовольствие узнавать себя, мир, пробовать, ошибаться, снова пробовать и находить ответы. Это и есть жизнь, жизнь и есть творчество.

В творчестве – радость, даже если ты не попадаешь на раздачу медалей. Главную медаль ты даришь себе сам, когда начинаешь искать идею, прислушиваться, вглядываться в то, что тебя окружает.

Я хочу тебе напомнить, как здорово писать.

Напомнить, что жизнь – процесс, а не результат.

Когда мы созидаем, в нас любовь. С нами сила.

Ты особенный, и не надо писать как Бунин.

Пиши как ты.

Пиши, как, кого и где ты любил, любишь, хочешь полюбить.

Пиши, как тебя обманули на рынке.

Пиши, как было стыдно вчера за маму.

Пиши, как боишься, что все узнают.

Пиши, как ссорятся друзья.

Пиши, как сгорели плечи.

Как тебя предали.

Как повезло.

В чем секрет.

Только не ври о том, что для тебя действительно важно.

По моим первым черновикам видно, что вот тут я Достоевского читала, а тут Гоголь вылез. Авторский стиль можно и нужно искать, и копирование манеры письма мастеров слова, чьим творчеством восхищаешься, – неплохой старт. Есть даже специальные упражнения для развития писательского мастерства, где нужно копировать слог великих, но это только форма. Важно также уделять внимание содержанию книги, ведь оно отражает то, что теплится в душе. Только ты знаешь, какие там прячутся демоны, насущные вопросы и неразрешимые загадки.

Отталкивайся от содержания, а нужные слова ты точно найдешь, если не остановишься. Форма зависит от содержания.

Начни с самого простого – честно оцени, что на душе. И начни уже делиться.

Ой, прости. Это самое сложное.

Ты уже уникальная личность.

В тебе уже есть творческий потенциал.

Чтобы писать, тебе не нужны ничьи помазанья, слюнявые поцелуи и шепот в ухо – да и не всякое дыхание приятно.

Все, что тебе интересно, стоит того, чтобы этим поделиться. Все, чего ты боишься, стоит того, чтобы об этом писать. Все, что вызывает гнев и ярость, стоит того, чтобы это показывать.

Пробуй, учись, получай отказы, снова пробуй, читай, сомневайся и снова пробуй. Прошу тебя, никогда не думай о том, что люди делятся на тех, кому дано и кому не дано. Никогда не возвышайся в гордыне настолько, что возомнишь себя тем, кто имеет право решать – а кому дано? Особенно в отношении себя.

Кто хочет, любит, делает, тому и дано.

Не надо, прошу, писать первый роман о мифической, никогда тобой не виданной Мэри лишь потому, что Маша – это же по́шло. Что нового ты можешь сказать о Мэри, которую никогда не видела, в чьей стране не жила и чьи проблемы тебе не знакомы?

Подойди к зеркалу и скажи: «Меня зовут Х, и я напишу гениальную книгу».

Благодарности

Прежде всего я благодарна за то, что в моей жизни есть люди, которых я благодарю. Такая тавтология благодарности.

Спасибо родителям за образование, которое позволило мне писать книги. Отдельное спасибо маме за то, что читала на диване и хрустела яблоком. Очарованная этой картиной, я полюбила книги. Теплые воспоминания из детства – прийти под бочок и заглядывать в чужие страницы. Так я научилась читать «про себя». А еще – за откровенные разговоры, сюжеты которых частенько пролезали в мои рассказы.

Благодарю Юрия Вяземского за его курс всемирной литературы, прослушав который на третьем курсе МГИМО, я решила стать писателем.

Хочу поблагодарить первого учителя по литературному мастерству Михаила Визеля за качественные знания и веру в учеников. В первый раз увидеть свой рассказ в литературном журнале – подарок, который я никогда не забуду.

Благодарю писателя Женю Доброву за уроки мастерства, поддержку, конструктивную критику и душевные разговоры о литературе на кухне.

Я благодарна Уне Харт и ее агентству «Литагенты существуют» за то, что помогли этой рукописи найти своего издателя.

Спасибо Жене Сычевой, которая всегда первая читает мои рукописи и не стесняется говорить как есть: что нравится, что не нравится, а не отделывается отговорками «все хорошо».

Спасибо Ане Кауровой за веру в то, что этот сборник обязательно издадут, и за часовые разговоры по телефону.

Спасибо моим детям Алисе и Леве за то, что желание стать для них примером позволило не откладывать в дальний ящик мечту писать книги.

И благодарю саму себя за то, что пишу, а не задаюсь вопросом «тварь дрожащая или право имею».

Спасибо!

Примечания

1

Ситком «Друзья», повествующий о жизни шестерых друзей, выходил с 1994 по 2004 год. Признан одним из лучших комедийных сериалов в истории американского телевидения.

2

Свинг – направление джазовой музыки, которое возникло в 1930-х годах.

3

«Любовник леди Чаттерлей» (1928) – роман английского писателя Дэвида Лоуренса, публикация которого вызвала большой скандал в связи с многочисленными откровенными сценами сексуального характера.

4

Парк «Буэн-Ретиро» – городской парк в мадридском районе Ретиро.

5

Имеется в виду Хитровская площадь, расположенная в центре Москвы.

6

Аллюзия на стихотворение Александра Блока «Незнакомка»: «И медленно, пройдя меж пьяными, / Всегда без спутников, одна, / Дыша духами и туманами, / Она садится у окна».

7

Гай Валерий Катулл (ок. 87 г. до н. э. – ок. 54 г. до н. э.) – один из главных представителей римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря.

8

IV стихотворение из «Книги Катулла Веронского». Цитата представлена в переводе В. Сосноры.

9

Мишель Обама (1964) – адвокат, супруга 44-го президента США Барака Обамы.

10

Дождевик, или «дедушкин табак» – род грибов семейства шампиньоновые. Если наступить на созревший, его кожура лопнет, выпуская дым.

11

Unchained Melody – песня, записанная в 1955 году. Слова Хая Зарета, музыка Алекса Норта. Версия, записанная дуэтом Righteous Brothers, прозвучала в фильме «Привидение» 1990 года.

12

В первом случае подразумевается картина Яна Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой»; во втором же – общее название скульптур, которые были созданы в разное время Иваном Шадром и Ромуальдом Иодко и в советское время украшали парки культуры и отдыха.

13

Лепидоптеролог – ученый, изучающий бабочек.

14

Зо́рбинг – экстремальный аттракцион. Человек залезает в прозрачный шар – зорб, катится в нем с горы или пересекает водоем.

15

Пэчворк (от англ. patchwork – «изделие из лоскутов») – вид рукоделия, в котором из разных кусочков ткани сшивается цельное изделие.

16

Кюрасао – ликер, который изготавливают из винного спирта и сушеной цедры растения из семейства цитрусовых – лараха.

17

«Господин из Сан-Франциско» – рассказ Ивана Алексеевича Бунина, написанный в 1915 году.

18

«Ревизор» – комедия Николая Васильевича Гоголя. Немая сцена происходит в последнем явлении пятого действия пьесы.

19

Стоеросовый – то же, что и дурак, тупица, болван.

20

Холостая Луна, или Луна без курса – термин, означающий, что Луна еще не перешла в следующий знак зодиака. В этот период человек может ощущать дискомфорт, быть тревожным и раздражительным без видимых на то причин.

21

Чарли Чаплин завещал один миллион долларов тому, кто сможет выпустить шесть колец дыма и пропустить сквозь них седьмое. Такую же сумму получит мужчина, способный забеременеть и родить ребенка.

22

Габриэль Гарсиа Маркес (1927–2014) – колумбийский писатель. Персонаж в рассказе вспоминает героиню из романа «Сто лет одиночества», Ребекку, которая ела землю.

23

Сателлит – слабая спектральная линия, смежная с более яркой.

24

«Мое удовольствие» (франц.).

25

Дож (от итал. doge – вождь, предводитель) – титул выборного главы Венецианской республики с VIII по XVIII век, который возник в 697 году, когда Венеция подчинялась Византии.

26

В XVIII–XIX веках в Италии существовал обычай, согласно которому замужняя женщина должна была показываться на людях в сопровождении спутника. Эту роль исполнял чичисбей.

27

«Соседка» – фильм Франсуа Трюффо, снятый в 1981 году.

28

Роман Михаила Юрьевича Лермонтова, написанный в первой половине XIX века.

29

Доктор Ватсон, или Уотсон – персонаж рассказов английского писателя Артура Конан Дойла, повествующих о приключениях детектива Шерлока Холмса.

30

Монмартр – район в северной части Парижа.

31

Полуостров на севере России, омывающийся Баренцевым морем.

32

Джип, или Jeep – американский автомобиль, предназначенный для езды по бездорожью.

33

Речь идет о внедорожнике УАЗ «Патриот» повышенной проходимости для езды на дорогах всех категорий.

34

Речь идет об УАЗ-452, который в народе получил прозвище «буханка» из-за внешнего сходства с хлебом.

35

«Американский психопат» – сатирический фильм ужасов, снятый в 2000 году по одноименному роману Брета Истона Эллиса. Роль главного героя исполнил Кристиан Бэйл.

36

«Кино» – одна из самых популярных советских рок-групп 1980-х годов, в чей репертуар входит песня «Когда твоя девушка больна», которая упоминается далее по тексту; «ДДТ» – рок-группа, основанная в 1980 году в Уфе. Название происходит от химического вещества дихлордифенилтрихлорэтан, которое использовалось при борьбе с насекомыми; «Король и шут» – хоррор-панк-группа из Санкт-Петербурга, основанная в 1988 году.

37

R.E.M. – американская рок-группа, которая была основана в 1980 году в городе Атенс, штат Джорджия.

38

Семен Слепаков – российский комедийный актер и музыкант.

39

«Завтрак с видом на Эльбрус» – повесть советского автора – исполнителя песен и писателя Юрия Визбора. В 1993 году сюжет произведения лег в основу сценария одноименного фильма режиссера Николая Малецкого.

40

Кировск – город, расположенный в Мурманской области.

41

Фрагмент из повести Юрия Визбора «Завтрак с видом на Эльбрус».

Content

Юлия Гайнанова
Милые люди

От автора

За все надо платить

Надежды

Уроки саксофона

Я всегда буду любить тебя!

Незнакомка

Эта сука Мариванна

Плевать или наплевать?

Где я страдал, где я любил

Навсегда твой

Последний сон Мелинды

Со знанием сознания

Кто выключит будильник?

Предложение

Пять женщин

Узнавая Хамелеонова

Вся в белом

Капитан

Для тех, у кого пропал аппетит

Авторская кухня

Эффективное творчество

Воды

Соседка (оммаж на одноименный фильм Франсуа Трюффо)

Чего хотят люди

О пользе чтения

Ничего не растворяется

Гамета

Для тех, кто хочет писать

Как стать свободным художником

Из чего сделаны тексты

Не пиши как Бунин

Благодарности

Примечания