Памела Друкерман

Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Саймону, Лейле, Джоуи и Лео

Сорок – это страшный возраст. Это возраст, в котором мы становимся собой.

Шарль Пеги

Pamela Druckerman

THERE ARE NO GROWN-UPS

Copyright © 2018 by Pamela Druckerman

Published in the Russian language by arrangement with William Morris Endeavor Entertainment and Andrew Nurnberg Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2019

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2019

Отзывы

Чрезвычайно увлекательная смесь личных историй, тонких ироничных наблюдений и практических советов о времени наступления зрелости и «шоке среднего возраста».

Sunday Times

Памела Друкерман избавляет от страха перед сорокалетием, убедительно демонстрируя, что этот возраст может быть «лучшим возрастом из всех».

Daily Mail

Эта книга заставит вас не только много смеяться, но и над многим задуматься.

Woman's Day

Об авторе

Памела Друкерман – американская журналистка, писательница, специализирующая на жанре книг для родителей.

Памела родилась в 1970 году в Нью-Йорке, детство и юность провела в Майами. Получила степень бакалавра по философии в Колгейтском университете и степень магистра по международным отношениям в Школе международных отношений при Колумбийском университете в 1998 году.

В период с 1997 по 2002 годы Памела работала штатным репортером в «Уолл-Стрит Джорнал» в Бразилии и США, где освещала вопросы экономики и политики. Друкерман также делала репортажи из Токио, Москвы, Йоханнесбурга и Иерусалима для крупнейших телеканалов, включая BBC и NBC. Ранее Памела входила в Совет по международным отношениям и участвовала в комедии-импровизации совместно с Upright Citizens Brigade.

Зимой 2012 года Памела написала и опубликовала книгу «Французские дети не плюются едой», которая стала бестселлером номер один по версии газеты «Сандей Таймс» и вошла в десять самых продаваемых книг в США, а также была переведена на 27 языков.

Предисловие

Bonjour, madame

Если вы хотите узнать, на какой возраст выглядите, просто зайдите во французское кафе. Это что-то вроде места проведения референдума по вопросу вашей внешности.

Когда я переехала в Париж, мне только-только стукнуло тридцать. Официанты обращались ко мне «мадемуазель». Встречая меня у порога, они говорили: «Bonjour, mademoiselle», ставя передо мной кофе: «Voilà, mademoiselle». В те годы я проводила в кафе много времени. Офиса у меня не было, и я ходила в кафе писа́ть. И повсюду была «mademoiselle». (Строго говоря, это слово означает незамужнюю женщину, но сегодня его употребляют по отношению к любой молодой женщине.)

Однако к тому времени, когда мне исполнилось сорок, все изменилось. Официанты стали называть меня «мадам», демонстрируя при этом преувеличенное почтение, словно подмигивая. Как будто «мадам» – это была такая игра, в которую мы вместе играли. Иногда они позволяли себе пару раз бросить мне и «мадемуазель».

Но скоро все «мадемуазели», даже шутливые, исчезли, а из обращения «мадам» пропали сомнение и ирония. Складывалось впечатление, что официанты (в Париже большинство из них – мужчины) дружно решили, что я покинула зону между молодостью и средним возрастом.

С одной стороны, эта перемена меня интриговала. Может быть, официанты после работы собираются за бокалом сансера и просматривают фотографии посетительниц, чтобы определить, кого из них пора понизить в звании? (Самое неприятное в этом то, что к мужчинам всегда обращаются одинаково: «месье».)

Разумеется, я понимаю: мы все стареем. Я видела, как на лицах моих ровесниц появлялись морщинки. Сейчас, когда им по сорок, я примерно представляю себе, как будут выглядеть некоторые из них на пороге семидесятилетия.

Просто я не ожидала, что «мадам» настигнет и меня – во всяком случае, без моего на то согласия. Я никогда не была красавицей, но накануне двадцатилетия обнаружила, что обладаю суперспособностью выглядеть молодо. У меня все еще была полудетская кожа. Посторонние затруднялись сказать, сколько мне лет – шестнадцать или двадцать шесть. Однажды я в одиночестве ждала поезда на платформе метро в Нью-Йорке. Рядом со мной остановился пожилой мужчина. «У вас до сих пор детское личико», – ласково сказал он мне.

Я поняла, что он имеет в виду, и твердо вознамерилась надолго сохранить это маленькое преимущество. До того как многие мои подруги начали беспокоиться из-за морщин, я каждое утро наносила на лицо солнцезащитный крем и крем для век, а вечером втирала в себя еще больше всяких зелий. Я крайне скупо расходовала улыбки, позволяя себе растянуть губы, только если и правда слышала что-то очень смешное.

Мои усилия не пропали даром. После тридцати незнакомые люди все еще принимали меня за студентку, а бармены требовали предъявить удостоверение личности. Мой субъективный возраст, то есть возраст, на который выглядит человек (и к которому обычно надо прибавлять шесть-семь лет), колебался в районе двадцати шести.

Сейчас мне сорок с небольшим, и я рассчитываю взять реванш за счет преимуществ, какими располагает обыкновенная средняя женщина. Я вступаю в такую полосу жизни, когда быть красавицей уже не обязательно; чтобы хорошо выглядеть, достаточно быть ухоженной и не страдать лишним весом.

Какое-то время кажется, что эта стратегия работает. На лицах женщин, которые всегда выглядели значительно лучше меня, появляются мелкие морщины. Перед встречей с приятельницей, с которой мы не виделись несколько лет, я специально настраивалась, чтобы ничем не выдать, как сильно, на мой взгляд, она изменилась. (Подобное свойство – долго сохранять внешность неизменной, а потом преображаться в один миг, французы называют coup de vieux, в дословном переводе «удар старостью».)

Я с печальным равнодушием смотрела, как у многих моих знакомых в волосах мелькает седина, а лоб собирается морщинами. Я считала себя живым доказательством распространенного мнения о том, что каждый человек заслуживает того лица, которое имеет. Из чего с очевидностью вытекало, что лично я заслуживаю перманентного сияния юности.

Но потом на протяжении всего нескольких месяцев и во мне что-то изменилось.

Новые знакомые больше не восхищались тем, как молодо я выгляжу, и не ахали, узнав, что у меня трое детей. Теперь люди, с которыми я долго не виделась, изучают мое лицо чуть дольше, чем надо. Если я встречалась в кафе с приятелем моложе меня, в первые минуты он смотрел как будто сквозь меня, словно не желал признавать, что сидящая перед ним дама средних лет – это я и есть.

Подобные перемены волнуют не всех моих ровесников, но среди них немало тех, кто искренне страдает от так называемого кризиса среднего возраста. Одна моя подруга говорит, что, когда она приходит на вечеринку, «эффект Золушки» больше не работает: никто не поворачивается в ее сторону. Я, в свою очередь, заметила, что мужчины на улицах Парижа обращают на меня внимание, только если у меня тщательно уложены волосы и нанесен макияж. Но даже в этом случае я считываю в их глазах новый месседж: я бы с ней, пожалуй, переспал, но только если это не потребует от меня никаких усилий.

А вскоре меня как раз и накрыло волной «мадам». «Bonjour, madame», когда я захожу в кафе; «Merci, madame», когда расплачиваюсь; «Au revoir, madame», когда ухожу. Иногда сразу несколько официантов говорят это одновременно.

Самое печальное, что они вовсе не стремятся меня оскорбить. Здесь, во Франции, где я живу больше десяти лет, обращение «мадам» – это обычная форма вежливости. Я сама постоянно называю других женщин «мадам» и учу своих детей, чтобы они так же обращались к нашей пожилой португальской консьержке.

Иначе говоря, я настолько далеко продвинулась вглубь территории «мадам», что люди не считают это обращение способным меня обидеть. Я поняла, что все изменилось, когда проходила мимо женщины, которая сидела на тротуаре неподалеку от моего дома, выпрашивая подаяние.

Она сказала: «Bonjour, mademoiselle», – обращаясь к молодой женщине в мини-юбке, шагавшей в нескольких шагах впереди меня.

«Bonjour, madame», – сказала она секунду спустя, когда с ней поравнялась я.

Все произошло слишком быстро, чтобы я могла это переварить. Я по-прежнему ношу большинство вещей, в которые одевалась, когда была «мадемуазель». В кухонном шкафу у меня до сих пор стоят банки консервов, купленные в эпоху «мадемуазель». Даже арифметика шутит со мной шутки: как это вышло, что за каких-то два года все вокруг стали на десять лет моложе меня?

Что такое сорок лет? Не в моих привычках оценивать очередное десятилетие своей жизни до тех пор, пока я не промотаю его целиком. Когда мне было 20+, я тратила время на безрезультатные поиски мужа – вместо того чтобы делать карьеру и посещать, пока не появились дети, всякие небезопасные места. В результате, едва мне стукнуло 30, меня уволили из редакции газеты. Я получила достаточно досуга, чтобы ближайшее десятилетие посвятить размышлениям об утраченных возможностях и пережевыванию нанесенных мне обид.

Сейчас – другое дело. Я решительно настроена разобраться с очередным десятилетием, пока я все еще в нем. Несомненно, каждый новый день рождения вызывает легкое головокружение – никто из нас не становится моложе, – но после сорока чувствуешь себя особенно растерянной. Это десятилетие, не имеющее собственного нарратива. Это не просто новая цифра, это какая-то совершенно новая атмосферная зона. Когда я говорю 42-летнему бизнесмену, что занимаюсь изучением сорокалетнего возраста, он смотрит на меня с удивлением. Он добился в жизни успеха и научился четко формулировать свои мысли, но ему нечего сказать о своем возрасте.

– Скажи, пожалуйста, – говорит, – что хоть это такое?

Разумеется, все зависит от конкретного человека: его здоровья, семейного окружения, финансового состояния и страны, в которой он живет. Я нахожусь в положении привилегированной белой американки, а это далеко не самая ущемленная социальная группа. В Руанде к сорокалетней женщине уже обращаются как к «бабушке».

Что касается французов, то они со свойственными им пессимизмом и стремлением к точности разделили кризис среднего возраста на несколько этапов: кризис 40 лет, кризис 50 лет, да еще и ввели понятие «полуденного демона» (это когда мужчина за 50 влюбляется в няньку своих детей). Тем не менее у них есть и другой, более оптимистичный подход, согласно которому с возрастом человек становится все более свободным. (Не скажу, что французы всегда правы, но я несомненно извлекла для себя большую пользу из их лучших идей.)

Но, где бы вы ни жили, «снизу» 40 выглядят как старость. Мне доводилось слышать от двадцатилетних американцев, что 40 лет – это возраст, в котором приходит осознание того, что уже слишком поздно что-либо менять, и остается лишь сожалеть об упущенных возможностях. Когда я сказала своему сыну, что пишу книгу о сорокалетних, он ответил, что и сам хочет написать книгу – о девятилетних. «Вот что я напишу, – добавил он. – “Мне девять лет. Это здорово. Я такой молодой”».

Вместе с тем многие из моих более «пожилых» знакомых утверждают, что 40 лет – это как раз тот возраст, в который они больше всего хотели бы вернуться. «Как я мог считать себя старым в 40 лет!» – воскликнул Стенли Брэндис, антрополог и автор книги о 40-летних, вышедшей в 1985 году. «Оглядываясь назад, я думаю: “Господи, как же это было классно! Это было начало жизни, а не начало конца!”»

С технической точки зрения, 40 лет – это уже даже не средний возраст. Современный 40-летний человек имеет шанс дожить до 95 лет – так утверждает Эндрю Скотт, экономист и соавтор книги «Столетняя жизнь».

Но число 40 по-прежнему сохраняет свое символическое значение. Иисус постился 40 дней. Мухаммеду было 40, когда к нему явился архангел Гавриил. Библейский потоп длился 40 дней и ночей. Моисею было 40, когда он вывел евреев из Египта, после чего они 40 лет скитались по пустыне. Брэндис пишет, что есть языки, в которых «сорок» означает «много».

И все-таки в сорокалетнем возрасте, несомненно, содержится идея некоего перехода. Только что ты воспринимал себя как патентованного молодого человека, и вот ты должен расстаться с одним периодом своей жизни, но еще не совсем принят в другой. Француз Виктор Гюго якобы называл 40 лет «старостью юности». Посмотрев мне в лицо в хорошо освещенном лифте, моя дочь выразилась проще: «Мам, ты, конечно, не старая, но ты уж точно не молодая».

Я замечаю, что в моем новом статусе «мадам» на меня распространяются совсем другие правила. Отныне моя очаровательная наивность больше никого не очаровывает – скорее озадачивает. Я больше не могу быть «прелесть какой дурочкой». От меня ждут, что я буду сама находить нужную стойку регистрации в аэропорту и вовремя приходить на назначенную встречу.

Честно говоря, я и сама чувствую, что все больше и больше становлюсь «мадам». Имена и факты больше не всплывают в памяти сами собой; теперь мне порой приходится выуживать их из глубин, словно поднимая ведро из колодца. Я больше не способна после семичасового сна протянуть целый день на кофе.

Я слышу сходные жалобы от ровесников. Ужиная с ними, я убеждаюсь, что отныне у каждого из нас появился вид спорта, заниматься которым нам запретил врач. А когда кто-то из нас замечает, что по американским законам мы уже достаточно старые, чтобы негодовать на дискриминацию по возрастному признаку, в ответ раздается нервный смех.

Новые исследования мозга доказывают, что в 40-летнем возрасте проявляются негативные тенденции. В среднем мы легче отвлекаемся, чем молодые. Мы медленнее перевариваем информацию, и нам труднее вспоминать конкретные факты. (Способность с легкостью вспоминать имена достигает пика в 20 лет.)

Вместе с тем наука утверждает, что в 40-летнем возрасте у нас появляется немало преимуществ. Ослабление способности к быстрой обработке данных мы компенсируем зрелостью, интуицией и опытом. Мы лучше молодых схватываем суть происходящего, контролируем свои эмоции, разрешаем конфликты и понимаем других людей. Мы более умело распоряжаемся деньгами и быстрее находим логичное объяснение тем или иным событиям. По сравнению с молодыми мы более внимательно относимся к окружающим. И, что жизненно важно для нашего самоощущения, мы гораздо меньше нервничаем.

Действительно, современная нейрология и психология подтверждают правоту Аристотеля, жившего две тысячи лет назад: описывая человека на пике его возможностей, он отмечал, что у него ни избытка самоуверенности, ведущего к поспешности в принятии решений, ни чрезмерной боязни; и то и другое присутствует у него ровно в тех пропорциях, которые необходимы. Такие люди не склонны доверять всем подряд, но одновременно не страдают тотальной недоверчивостью; они оценивают окружающих адекватно.

Я с этим согласна. В этом возрасте мы многое узнали и в значительной степени выросли над собой. Если до этого мы чувствовали себя маргиналами, то теперь понимаем, что таких, как мы, – большинство. (По моей ненаучной оценке, общего у нас 95 процентов и только 5 процентов – уникального.) Как и мы, большинство людей сосредоточены на себе. К 40 годам мы проделываем путь от убеждения: «Все меня ненавидят» к более здравому: «В общем-то, всем на меня наплевать».

Наверняка еще через 10 лет наши сорокалетние откровения покажутся нам наивными. (Когда я училась в колледже, один приятель уверял меня, что «муравьи способны видеть молекулы».) Но даже сейчас это десятилетие может стать для нас испытанием, требующим совмещать в одной голове множество противоречивых идей: с одной стороны, мы наконец научились разбираться в сложных человеческих взаимоотношениях, а с другой – не можем вспомнить двузначное число. С одной стороны, мы приближаемся (или уже достигли) к пику в заработке, а с другой – больше не считаем ботокс неразумным транжирством. Мы поднимаемся на вершину карьеры, но уже предвидим, чем она завершится.

Если современный 40-летний человек во многом представляет собой загадку, то еще и потому, что по какой-то непонятной причине в этом возрасте мало опознавательных знаков. Детство и подростковый возраст сплошь «утыканы» вехами: ты становишься выше ростом, переходишь в следующий класс, у тебя начинается менструация, ты получаешь водительские права и аттестат зрелости. В 20–30 лет ты крутишь любовь, находишь работу, учишься самостоятельно обеспечивать себя. Этот период – время повышений по службе, свадеб и рождения младенцев. Всплеск адреналина, сопровождающий все эти события, убеждает тебя, что ты движешься вперед и строишь взрослую жизнь.

В 40 лет ты по-прежнему можешь получать ученые степени, новую работу, менять дома и супругов, но все это вызывает гораздо меньше восторгов. Учителя, родители и вообще «старшие», которые радовались твоим достижениям, теперь больше озабочены собственными проблемами. Если у тебя есть дети, предполагается, что ты будешь радоваться их успехам. Один мой знакомый журналист жаловался, что он больше никогда не будет вундеркиндом. (Он сказал мне об этом в тот день, когда на должность члена Верховного суда США была предложена кандидатура человека, который был моложе нас с ним.)

– Даже пять лет назад я слышал от людей: «Ого, ты уже начальник!» – говорил мне 44-летний глава телевизионной продюсерской компании. – А теперь моя должность уже никого не изумляет. Я слишком стар, чтобы оставаться вундеркиндом.

Тогда для чего мы не слишком стары? Мы все так же способны к действию, к переменам и к марафонским забегам. Но в 40 лет появляется мысль о неизбежности смерти, которой раньше не было. Мы начинаем сознавать ограниченность собственных возможностей. Мы вынуждены делать выбор в пользу чего-то одного за счет чего-то другого. Для нас характерно ощущение «сейчас или никогда». Если раньше мы планировали что-то сделать «когда-нибудь» (сменить работу, прочитать Достоевского, научиться готовить лук-порей), то сейчас самое время всем этим заняться вплотную.

Это новое временное измерение приводит к столкновению между нашими стремлениями и нашей реальной жизнью. Ложь, которой мы годами убаюкивали себя и других, теперь никого не убеждает. Бессмысленно продолжать притворяться и выдавать себя за того, кем ты не являешься. В 40 лет мы больше не готовимся к воображаемой будущей жизни и не копим плюсы в резюме – мы живем здесь и сейчас. Мы достигли того состояния, которое немецкий философ Иммануил Кант называл Ding an sich – вещью в себе.

Самое странное в 40-летнем возрасте – это то, что теперь мы пишем книги и ходим на родительские собрания. Наши ровесники занимают должности главных технологов и заведующих редакциями. Это мы готовим индейку на День благодарения. Теперь, когда меня посещает мысль о том, что кто-то должен наконец разобраться с той или иной проблемой, я вдруг понимаю, что этот «кто-то» – я.

Это непростой переход. Меня всегда утешала идея, что в мире есть взрослые, которые лечат рак и выдают повестки в суд. Взрослые пилотируют самолеты, выпускают спреи и каким-то волшебным образом заботятся о том, чтобы телевизионный сигнал проходил без помех. Они знают, стоит ли читать тот или иной роман и какие новости нужно выносить на первую страницу газеты. Я всегда верила, что в «пожарном» случае мне на помощь придут взрослые – загадочные, умелые и мудрые.

Я не верю в теории заговора, но понимаю, почему они привлекают людей. Очень соблазнительно думать, что всем на свете управляют тайно сговорившиеся взрослые. Я также понимаю, в чем состоит притягательность религии: Бог – это супервзрослый.

Меня нисколько не радует, что я выгляжу старше. Но больше всего меня беспокоит тот факт, что, став «мадам», я сама стала взрослой. Я чувствую себя так, словно меня назначили на должность, требующую компетенций, которых у меня нет.

Но кто такие взрослые? Существуют ли они на самом деле? И если да, то что конкретно они знают? И что мне нужно сделать, чтобы стать одной из них? Придет ли мой ум в соответствие с моим повзрослевшим лицом?

Вы ступили на порог сорокалетия, если:

• Вам не хочется говорить, сколько вам лет.

• Чтобы найти год своего рождения на каком-нибудь сайте, приходится слишком долго проматывать «окошко».

• Вас удивляет, когда продавщица в косметическом отделе предлагает вам крем от морщин.

• Вы недоумеваете, узнав, что сын вашего ровесника поступил в колледж.

• Окружающие больше не удивляются, узнав, что у вас уже трое детей.

1

Как найти свое призвание

Когда я была маленькой, у нас в семье напрочь игнорировали любые плохие новости. Моя бабушка с материнской стороны на все – от семейных ссор до израильско-палестинского конфликта – реагировала одинаково, жизнерадостно заявляя: «Я уверена, они со всем разберутся».

Расти в атмосфере непоколебимого оптимизма – далеко не самое худшее для ребенка. Нельзя сказать, что мой случай представляет собой нечто уникальное; многие американцы росли в солнечных домах, окруженные людьми, не склонными к лишнему самокопанию. Но я подозреваю, что моя семья отличалась особенно неуемным оптимизмом. Чтобы избежать неприятных сюжетов, мы ни во что не углублялись, включая историю нашего рода. Уже почти подростком я узнала, что один мой дед и одна бабка, а также все без исключения прадеды и прабабки эмигрировали в Америку, в основном из России. Поскольку никто никогда не утверждал обратного, я считала, что мы всегда были американцами.

Но сама история этой эмиграции была довольно мутной. По словам бабушки, ее родители приехали из места, называвшегося Минской губернией, но где конкретно находится это место, она не знала. Однажды ей удалось ознакомиться с документами, которые оформляли на острове Эллис, и она не нашла ни одного упоминания о своих родителях. Едва успев перебраться в Южную Каролину, они моментально слились с местным населением. Моя бабушка стала южной красоткой и охотно приняла местные обычаи, один из которых подразумевает: если нечего сказать хорошего, лучше помолчи.

Никто в моей семье даже не заикался о том, что в этой самой Минской губернии у нас остались близкие родственники. Когда позже я пыталась расспрашивать об этом бабушку, она рассказала, что ее мать регулярно отправляла в Россию посылки с сушеными бобами и одеждой для своей родни. Но после Второй мировой войны посылки прекратились.

– Мы потеряли с ними связь, – сказала бабушка.

Именно в таких выражениях у нас в семье описывали судьбу родственников, погибших во время холокоста: «Мы потеряли с ними связь».

Судя по всему, эта склонность к крайнему позитиву передавалась у нас в роду по материнской линии, и каждое предыдущее поколение защищало следующее от плохих новостей. Впервые я обратила на это внимание, когда мне было шесть лет. Мы отмечали день рождения моего отца, которому исполнилось 40 лет. Это было в Майами – моем родном городе. Гости собрались в патио, вокруг бассейна. Я оставалась в доме, когда услышала всплеск воды и заметила какую-то суматоху.

– Что случилось? – спросила я у мамы.

– Да ничего, – ответила она.

Добавлю для ясности, что моя мама была доброй, очень меня любила и действовала из лучших побуждений. Она пыталась защитить меня. Но я подозреваю, что стала бы совсем другим человеком и даже выбрала себе совсем другую профессию, если бы она просто сказала мне: «Ларри Гудман напился и упал в бассейн». Мы пришли бы к выводу, что неприятности иногда случаются, и порой мне приходится быть их очевидцем.

Вместо этого я считала, что плохие вещи если и происходят, то где-то далеко, на том конце патио. И если не присматриваться, то можно уверить себя, что их и не было.

В Майами было легко придерживаться этой точки зрения. Этот город всегда залит солнечным светом. Он почти в буквальном смысле слова возник из воздуха, поскольку его расцвет начался в 1950–1960-х, когда стали доступными кондиционеры. Годы спустя, когда мои будущие свекор и свекровь побывали в одном из старейших домов Майами, который теперь входит в государственный музейный комплекс, они сказали, что он построен примерно тогда же, когда их лондонский дом.

Люди часто удивляются, когда я говорю, что мое детство прошло в Майами. Они думают, что это город дедушек и бабушек. Но это относится скорее к Майами-Бич – фешенебельному пригороду, расположенному на острове к востоку от самого Майами, жаркого и совсем не гламурного, но в котором проживает большая часть горожан.

Свой первый дом мои родители купили на участке, где раньше росла манговая роща. Там осталось много манговых деревьев, плоды с которых падали на крыши наших машин, обдирая с них краску. Как и остальные дома в округе, наш был построен из бетона, оборудован кондиционером и средствами защиты от саламандр, грабителей и капризов погоды. Иногда к нам, проникая через вентиляцию, заползала точечная ошейниковая змея. Мы почти никогда не ходили на пляж.

Практически все жители Майами приехали сюда откуда-нибудь еще. Наши соседи-кубинцы жили в полной уверенности, что скоро вернутся в Гавану. Большинство друзей моих родителей говорили или с бруклинским, или с похожим на бруклинский акцентом. Мы делали вид, что в Южной Флориде те же времена года, что в Нью-Йорке, хотя на рождественской фотографии я стою рядом с Санта-Клаусом загорелая и в шортах.

Оторванность Майами и его «розовые очки» идеально нам подходили. Когда моя мать была вынуждена сообщать печальную новость – например, у кого-то из наших знакомых диагностировали рак, – она втискивала ее между двумя другими: о том, что сегодня на ужин, и во сколько у меня тренировка в группе чирлидерш. Плохая новость проскакивала так незаметно, что я вообще могла усомниться о том, что ее слышала.

На дворе стояли 1980-е, а это означало начало американского бума разводов. Я часто узнавала, что знакомые мне пары расходятся, но никогда не слышала почему. Мои родители особенно не распространялись о взаимоотношениях между членами нашей семьи, не говоря уже о чужих людях. Однажды я случайно услышала, как они шепотом обсуждают мою тетку-алкоголичку, но стоило мне заинтересоваться подробностями, как они немедленно замолчали. (Годы спустя я узнала, что после первой «Кровавой Мэри» тетушка неизменно заводила антисемитские речи.)

Считалось, что детям ни к чему слушать о подобном. На самом деле к этой категории относилось практически все. События в мире, новую одежду и летние отпуска мы описывали, используя одни и те же штампы: «Это ужасно», «Смотрится очаровательно», «Мы прекрасно провели время». Люди, достойные нашего одобрения, были «потрясающими» (одна из подруг моей матери имела привычку называть красивых женщин «пальчики оближешь»); те, кто нам не нравился, нас «раздражали». Если кто-нибудь позволял себе слишком долго распространяться на одну и ту же тему, он причислялся к разряду «скучных» или «не умеющих себя вести». (Позже я пойму, что эти «скучные» люди были среди нас почти интеллектуалами.)

Разумеется, мои родители были не единственным для меня источником информации. Я знала о СПИДе, о политзаключенных, о колумбийских наркокартелях, совершавших в Майами убийства. Я читала книги, персонажи которых обладали интересной биографией, противоречивыми чертами характера и напряженной внутренней жизнью. Но как послушный старший ребенок, я верила, что происходящее у нас дома было настоящей жизнью. В нашем доме мы не искали логических связей между фактами, не анализировали собственный опыт и не строили предположений относительно других людей. Мы не обсуждали историю своей семьи, свою этническую принадлежность и свое социальное положение. Привлечь внимание к реальным сложностям жизни означало нарушить наш душевный покой. Это было то же самое, что вслух сказать: «Ларри Гудман упал в бассейн».

С возрастом я стала понимать, что взрослые разговоры о жизни протекали в некоем параллельном пространстве, и поверила, что повседневная болтовня ни о чем служит прелюдией к тому дню, когда мы сядем вместе и все обсудим. Я радовалась, когда мама после похода в супермаркет приносила домой очередной том популярной энциклопедии – наконец-то в доме появились факты. (Иногда приходилось ждать, когда в продаже снова появится какой-нибудь том из тех, что раскупались особенно быстро, например том на букву С.)

Ирония состоит в том, что мое детство было чем-то вроде дымовой завесы, за которой не скрывалось ничего. Я уверена, что Ларри Гудман выбрался из нашего бассейна целым и невредимым. Скорее всего, он даже не был пьяницей. По большей части дымовая завеса приятных слов и хороших новостей не прятала ничего ужасного.

У моих родителей была одна темная тайна: мы не были богатыми. В отличие от многих своих друзей мои мама с папой постоянно беспокоились о деньгах. По любым здравым стандартам, бедными мы тоже не были. Но нам так казалось, поскольку мы цеплялись за днище верхнего сегмента среднего класса.

В Майами деньги играли невероятно важную роль. Независимо от вашего социального поведения, включая криминальное прошлое, богатство придавало вам вес и окружало вас флером загадочности. (Флорида всегда притягивала людей, обладавших, по выражению экономиста Джона Кеннета Гэлбрайта, «неукротимым желанием разбогатеть быстро и приложив минимум физических усилий».)

В 1980-е Майами стремительно становился одним из городов Америки с самым большим имущественным расслоением. Друзья моих родителей продали свои дома по соседству от нас и построили новые, больших размеров, ближе к заливу, с баром и теннисным кортом. Они покупали шикарную одежду для благотворительных мероприятий, водили «мерседесы», а на лето сбегали от жары в Колорадо.

Моя семья так и осталась в бывшей манговой роще, и мы не понимали почему. Откуда у других такие деньжищи? Как кто-то из друзей моих родителей мог стать владельцем банка?

Мой отец был человеком старого мира. Он родился в Бруклине накануне Второй мировой войны. Его родители были эмигрантами пролетарского происхождения и жили по соседству с родственниками, носившими такие имена, как Гасси, Бесси и Йетта. Его собственный отец, Гарри, бросил школу в 12 лет и стал разносчиком газет. Сначала он развозил их на конной повозке, затем – на грузовике, и, как правило, – с сигаретой в зубах. Однажды, когда мой отец был подростком, он после школы пришел помочь своему отцу и нашел его скрюченным над пачкой газет. Причиной смерти был сердечный приступ.

Мой отец пару лет учился в колледже, после чего нашел работу в телевизионной продюсерской компании. Когда они с мамой познакомились в Нью-Йорке на слепом свидании, она увидела красивого мужчину подходящего возраста, который ходил на работу в костюме и, в отличие от ее предыдущих бойфрендов, оказался на самом деле хорошим человеком.

Все это было правдой. Но чего она в своем оптимизме не увидела, так это огромных различий между ними. Мамина родня радостно перескочила из еврейского местечка в солнечный город; ее родители, появившиеся на свет в Америке, были людьми, укорененными на этой земле, деловыми и успешными.

Мой отец был патриотом – верным, склонным к ностальгии и мечтаниям. Несмотря на восхищение, которое в нем вызывало социальное положение маминой семьи, он немного тосковал по местам своего детства.

Моя мать выросла в Майами, и именно там они поселились. Работы на телевидении не было, поэтому отец открыл маленькое рекламное агентство и сотрудничал с местными блошиными рынками и ипподромами.

Под жарким солнцем его «хорошие» качества растаяли, что ввергло его в депрессию. Он был человеком творческим, но в поисках новых заказов ему приходилось торговаться с потенциальными клиентами. Чтобы преуспеть в этом, необходимо или научиться читать чужие мысли и предугадывать, чего хотят другие люди, или быть настолько обаятельным, чтобы эти другие купили у тебя что угодно.

Ни тем ни другим талантом мой отец не обладал. Ему нравилось рано ложиться спать и повторять одни и те же шутки. (Его излюбленная звучит так: «Даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время».) Родители постоянно ссорились, потому что отец вел машину слишком медленно или снова заснул в гостях. «Я просто на секундочку закрыл глаза», – оправдывался он.

К тому же над ним постоянно висела угроза лишиться последнего – единственного – рекламодателя. В этом он винил себя. Каждый день между нами имел место абсурдный диалог. Я спрашивала, как у него прошел день, а он неизменно отвечал, что «был занят по горло». Уже тогда я понимала, что это неправда; родители ссорились не из-за его медленной езды, а из-за того, что по жизни он ехал не по той полосе.

Мать была полной ему противоположностью: общительная, обаятельная, уверенная в себе и способная продать что угодно кому угодно. Она была своей в любой компании; в старших классах школы ей присудили титул самой стильно одетой девочки. Потом она поступила в университет в Огайо и получила диплом в области торговли. Ее интересовало все новое: самые модные шмотки, самые популярные рестораны. Нашу гостиную она превратила в галерею современного искусства. Вместе со своим партнером она открыла бутик женской одежды, который стал своего рода клубом, куда клиентки приходили не только ради покупок, но и просто пообщаться. Климат Майами известен как «тропический муссон». Но, поскольку в помещениях всегда холодно – спасибо кондиционерам, – ее покупатели охотно разбирали кашемировые свитера. Я выросла в мире моей мамы. Если я не сидела у нее в бутике, то вместе с ней ходила по магазинам конкурентов, посмотреть, что предлагают они. В восемь лет, когда другие дети ломают себе кости на спортивной площадке, я получила шопинговую травму: мы с братом носились по отделу женской спортивной одежды в магазине Burdine’s, и мне на руку упал кассовый аппарат, оставив трещину на запястье.

Шопинг был единственной темой наших подробных бесед. Он служил даже источником мудрости. «Если это тебе не нравится, не покупай», – говорила моя бабушка. Нашим аналогом буддистского коана была такая загадка: почему, когда ты приносишь новую тряпку домой, она никогда не выглядит так же потрясающе, как только что в магазине?

Когда пришло время выбрать тему вечеринки по поводу моей бат-мицвы, я отмела все стандартные варианты: теннис, космические путешествия, традиционный гавайский праздник луау и выбрала шопинг. Это было единственное, что я хорошо знала. Мы с мамой сделали гостевые карты в виде кредитных карточек и пригласили специального человека, чтобы он изготовил украшения для стола из фирменных пакетов Bloomingdale’s и Neiman Marcus. Он удивился, когда мы сообщили ему тему праздника, но никто из членов семьи не увидел в подобном способе отметить мое вступление во взрослую жизнь ничего странного.

Зато они в один голос заявили, что мы не можем позволить себе устроить такую вечеринку. Это был тот редкий случай, когда маме пришлось озвучить мне плохую новость. Как-то вечером она позвала меня к себе в спальню и сказала, что от вечеринки придется отказаться из-за нехватки средств. (В итоге мы отметили праздник в более дешевом заведении.)

Но и это стало возможным лишь благодаря поддержке маминого отца, который не только оплатил счет, но дал нам денег на новую крышу для дома. Мой дед, как и мой отец, был сыном бедных эмигрантов; он умел ладить с людьми, заключать сделки и делать деньги.

Дед оплатил мою учебу в частной школе, где я сидела за одной партой с детьми супербогатых обитателей Майами. Некоторые из моих одноклассников жили в особняках, стоящих на первой линии у моря в Майами-Бич, которые иногда сдавали в аренду для съемки фильмов и сериалов. На шестнадцатилетие они получали в подарок «порше». Как-то мама приехала за мной в школу на «тойоте», и один мальчик с презрением спросил у меня: «Это что, тачка вашей служанки?»

Я никогда не задавалась вопросом, почему это устроено так, а не иначе. Оптимальным вариантом для себя я считала возможность выйти замуж за пластического хирурга. (Еще одно изречение моей бабушки: «В богача влюбиться не труднее, чем в бедняка».)

Хотя в тот момент я не отдавала себе в этом отчета, моя жизнь изменилась, когда я открыла для себя The Official Preppy Handbook («Официальное руководство для золотой молодежи») – сатирический путеводитель по привычкам WASPs (белых протестантов англосаксонского происхождения) с Восточного побережья, наследников «старых денег». В нем описывался мир людей, владеющих ирландскими сеттерами, отправляющихся кататься на лыжах в Гштад и носящих ремни с пряжками в виде уточек. («Чем меньше общего объект имеет с уточками, тем больше он требует утиных украшений».)

До знакомства с этой книгой я практически не задумывалась над тем, что на свете есть американцы, которые не относятся ни к латино, ни к евреям, ни к черным. Я понятия не имела об эстетике WASP: откуда мне было знать, что подержанная мебель – это круто?

Я понимала, что не отношусь к золотой молодежи. Среди моих друзей не было ни одного человека по прозвищу Скип или Бинк (хотя был друг-кубинец, которого мы звали Хуанки). Я умела немножко управлять парусной лодкой, но в нашем доме не было груды портсигаров, выигранных моим отцом на регатах.

Эта книга подтвердила мои подозрения: в мире есть много вещей, о которых у нас в семье не говорят. Повседневная жизнь – даже моя – поддавалась расшифровке. Как ты одеваешься, какой у тебя ковер, какими словами ты пользуешься, какие предметы хранятся у тебя дома – все это были приметы принадлежности к определенному племени.

Мы никогда не обсуждали этот вопрос. Религия играла в нашей жизни минимальную роль. (Во время моей бат-мицвы на тему шопинга мы подавали креветочный коктейль.) Но когда я заходила с родителями в ресторан, я замечала, каких женщин моя мать могла знать, даже если я никогда раньше с ними не встречалась. Их лица, одежда и прически ничем не отличались от наших. Их родители и бабушки с дедушками в основном прибыли в Америку из примерно той же части Европы, что и наши, и примерно в то же самое время. Как будто целые белорусские деревни переместились в Южную Флориду, и их потомки приходили ужинать в одни и те же итальянские рестораны.

Тогда я этого не знала, но мне был необходим аналог «Руководства для золотой молодежи», адресованный лично мне. Он объяснил бы мне, в чем состоят наши ритуальные обряды и каковы наши ритуальные предметы и костюмы. Я хотела постичь скрытую истину: почему мы носим определенную одежду, почему у всех нас квазинью-йорский акцент и откуда все мы родом. Но разве я была в состоянии провести антропологическое исследование собственной жизни? Я даже не могла выступить в роли надежного свидетеля происшествия, связанного с падением в бассейн.

С возрастом я стала больше доверять своим суждениям. В аэропорту по дороге домой из школьной поездки, которую оплатил мой дед, в зале отлетов я столкнулась с мужем своей старшей кузины. Только он был не со своей женой и их двумя сыновьями, а с симпатичной блондинкой и таким же светловолосым младенцем. Увидев меня, он явно запаниковал.

– У кузена Нила есть вторая семья, – сказала я матери по возвращении в Майами.

– Быть того не может, – ответила она.

(Вскоре моя двоюродная сестра развелась с мужем – но я была тут ни при чем.)

Впервые распробовав вкус правды, я захотела продолжить в том же духе. Я начала читать мамины шпионские романы из времен холодной войны и мечтала стать такой же умной, как их герои, чтобы взламывать шифры и раскрывать преступления.

Тот факт, что я была не в состоянии следить за сюжетом ни одного шпионского фильма, запомнить хоть один телефонный номер и хранить тайны, не имел никакого значения. В воображении я наделяла себя талантом заметить номера промчавшейся мимо машины и выводила на чистую воду иностранных агентов. Без сомнения, ЦРУ не прошло бы мимо таких выдающихся способностей и взяло бы меня на работу.

Когда пришло время поступать в колледж, для меня естественным было бы выбрать английский язык. (Реальную пользу шпионские романы мне все же принесли – я полюбила читать.) Но литература казалась мне слишком «мягким» предметом. В качестве специализации я выбрала философию, намереваясь отточить свои аналитические навыки. Несмотря на полное отсутствие интереса, я прослушала все полагающиеся курсы и сдала все полагающиеся экзамены. В рекомендации, написанной моим профессором, было написано: «Памела, возможно, добьется успеха в той или иной сфере, но этой сферой будет не философия».

В течение одного семестра я училась в Мексике, и это позволило мне взглянуть на Майами немножко с другой стороны. Меня приняли на программу «La Realidad»[1], и я жила в семье из семи человек в шлакоблочном доме, стоящем на обочине грунтовой дороге. Из единственного в доме крана текла только холодная вода, поэтому для мытья я грела себе ведро кипятка. Однажды после ужина на стол поставили блюдо с экзотическим фруктом под названием сапота, и я с удовольствием его слопала. Но, подняв глаза, увидела на лицах моих сотрапезников печальное недоумение: оказывается, этот фрукт был десертом для нас всех.

– Мы не бедные! – с восторгом сказала я своему отцу, вернувшись в Майами.

По мексиканским меркам наша средненькая «тойота» была предметом роскоши. Но отца мое мнение нисколько не утешило. Он не хотел оспаривать справедливость игр, в которые в Майами играли все, – он просто хотел перестать вечно в них проигрывать. Как-то раз мы сидели в «тойоте» на подъездной дорожке под манговыми деревьями, и он признался мне:

– Я не умею делать деньги.

Я тоже не умела. После колледжа я недолгое время работала на израильский стартап, который построил свою бизнес-модель на информировании публики о еврейских праздниках. Меня интриговало, почему среди сотрудников большинство – молодые мужчины. Но вот чего я не заметила, так это того, что за соседней дверью, буквально в 20 футах от моего рабочего стола, команда программистов занималась реальным бизнесом – интернет-порнографией. (Бывший коллега рассказал мне об этом годы спустя после того, как мы оба оттуда уволились.)

Во взрослую жизнь я вступила, по-прежнему не обладая лазерной точностью взгляда. Мне хотелось иметь мозг острый как нож, но мой больше походил на ложку. Я могла глубоко погрузиться в ту или иную тему, но это требовало довольно большого времени. Дурой я не была, хитроумной меня тоже никто не назвал бы. Иногда спустя много лет после какого-нибудь события до меня вдруг доходило, в чем там было дело. Когда происходило что-то плохое или даже просто неожиданное, я первым делом старалась не обращать на это внимания.

Поэтому я решила стать журналисткой. Некоторые люди выбирают профессию репортера потому, что они наделены острым зрением, или потому, что им хочется вывести на чистую воду очередного злодея. У меня была своя причина: мне хотелось наконец понять, что же на самом деле происходит вокруг.

Вы сознаете, что вам сорок, если:

• Вы спокойно реагируете на появление волос на подбородке.

• Вы обнаружили у себя на руках целлюлит.

• Все, с кем вы встречаетесь, кажутся вам смутно знакомыми.

• Иногда вы просыпаетесь как с похмелья, даже если накануне не пили.

• Общаясь с друзьями старше себя, вы больше не чувствуете себя «молодежью».

2

Как выбрать партнера

Со временем я приняла важное решение: если мне не дано стать взрослой, я буду спать с взрослым.

Голливудские красавцы никогда не заставляли мое сердце биться быстрее. Мне нравились мужчины ординарной внешности и выдающихся умственных способностей. Еще в старших классах школы я повесила на стену своей комнаты портрет Барни Фрэнка – конгрессмена от Массачусетса и признанного интеллектуала. (Поскольку это было чисто платоническое увлечение, меня совершенно не волновало, что вообще-то он гей.)

В реальной жизни я встречалась с мужчинами, которые были если не умнее меня, то, по крайней мере, значительно старше. Особенно меня привлекали иностранцы, читавшие газеты на экзотических языках. Мое мировое романтическое «турне» началось с говорившего по-немецки гения из Нью-Йорка, неспособного смотреть мне в глаза. За ним последовал венгр-психиатр, который бросил меня под тем предлогом, что я оказалась недостаточно эмоционально травмированной.

Список подходящих иностранцев расширился, когда редакция газеты отправила меня спецкором в Латинскую Америку. Работая в Бразилии, я прошлась частым гребнем по евреям Сан-Паулу. В итоге я остановилась на диджее, который жил со своей мамой; судя по сальным взглядам, которыми она окидывала меня за завтраком, не так давно у него была интрижка с ее горничной.

В мужчинах меня всегда привлекал жизненный опыт. Мой русский ухажер свободно говорил на четырех языках; мне потребовался почти год, чтобы понять, что ни на одном из них у него не было чувства юмора.

Я знала, что это плохой знак, когда один мексиканский банкир взял с собой на наш пляжный отдых руководство по торговле ценными бумагами. Я порвала с ним после того, как, подарив ему на день рождения записную книжку в красивом кожаном переплете, услышала от него: «А зачем мне пустая записная книжка?»

Когда меня наконец потянуло на американское, я начала встречаться с сыном юриста из пригорода Чикаго, но он решил, что я для него недостаточно экзотична. «Иногда мне кажется, – признался он как-то, – что ты просто еврейская девчонка из Майами». Я боялась того же самого.

Предполагалось, что цель этого мирового турне – брак, но в действительности очень немногие из моих знакомых женились и выходили замуж. Но даже те, кто это делал, вряд ли могли служить положительным примером. Один парень женился на лесбиянке, которая тут же его бросила ради своей симпатичной инструкторши по пилатесу. Моя подруга Элейн вышла замуж за угрюмого поэта, которого все наши друзья сразу назвали «первым мужем Элейн». Еще одна подруга настолько боялась не успеть родить ребенка, что выскочила замуж за мужчину моложе себя, о котором откровенно отзывалась как о «промежуточном варианте».

Я всегда думала, что хронология моей личной жизни будет такой же, как у моей матери: несколько бойфрендов, а в 27 лет я выйду замуж. Никто не предупреждал меня, что мои ровесники могут потратить 15, а то и 20 лет, меняя партнеров. Когда мне исполнилось 27 и ничего не произошло, я восприняла это не как очередную дату, а как личный провал.

Практически у всех моих знакомых возникли аналогичные трудности. На протяжении нескольких месяцев я каждую неделю ходила на сеансы групповой терапии в Нью-Йорке вместе с другими бедолагами, страдающими от одиночества. После работы я посещала курсы литературного мастерства, и в рассказах чуть ли не каждого студента фигурировали двадцатилетние персонажи и их любовные истории. «Перейдем к следующей парочке», – говорил наш преподаватель.

Моя собственная личная жизнь походила на сюжет комедийного сериала. У меня был один инструктор по импровизации, который в ресторане делил счет пополам с точностью до пенни. Еще был один писатель, автор единственной книги, – этот разорвал наши отношения после того, как не обнаружил с моей стороны достаточных восторгов по поводу его творчества. Однажды, когда я пришла в ресторан на слепое свидание и ждала джентльмена, я дала свой номер телефона мужчине за соседним столиком, который тоже ждал, только даму.

Примерно в то же время в Нью-Йорк прилетели мои родители и сообщили мне, что разводятся. «Чего вы так долго тянули?» – этот вопрос мы с братом задали им чуть ли не в один голос.

Я знала, на что похожа несовместимая пара, и сама успешно воспроизводила ту же модель. В самолете я познакомилась с красивым специалистом по слияниям и приобретениям с руками как наждачная бумага. У него в холодильнике никогда не водилось ничего, кроме воды. Очевидно, что мы не были влюблены друг в друга. Как-то раз, в момент посткоитальной тоски я спросила его, зачем мы вообще всем этим занимаемся. Он показал рукой на наши обнаженные тела и сказал: «Моложе и красивее никто из нас уже не станет».

Не совсем понятно, как при всем при этом мне еще удавалось работать. Я летала по Латинской Америке, освещала выборы, писала о финансовых кризисах. Вместе с тем меня не покидало состояние любовного томления: я либо пыталась избавиться от надоевшего партнера, либо старалась удержать того, кому надоела я.

Тем временем я незаметно подсела на отношения подобного рода. Каждое новое знакомство могло обернуться как разбитым сердцем, так и приобретением совместного дома. Почти все мои знакомые играли в тот же романтический пинг-понг. Если очередной партнер обладал каким-нибудь ужасным недостатком, например, был жутким ревнивцем, то следующего ты выбираешь по принципу от обратного: чтобы он вообще не понимал, что такое ревность. Но у него оказывался какой-нибудь другой недостаток, и проблема оставалась нерешенной.

Никто никогда не давал мне конкретных советов о том, как выбирать себе партнера. Тетушка говорила мне: «Человек не станет покупать корову, если может получить молоко бесплатно», но эти ее слова меня не трогали. (На тот момент она была замужем уже в третий раз и успела раздать очень много молока.) Мы с матерью не обсуждали моих бойфрендов, но она регулярно присылала мне наряды из своего бутика. Помню, я испытала большое облегчение, когда услышала от кого-то, что у каждого из нас в мире есть примерно три десятка потенциальных «половин». Я повторила эту мысль своему коллеге-холостяку, и он ответил: «Да. И я пытаюсь переспать с ними всеми».

Однажды, размышляя, пора ли мне порвать с ливанским кинематографистом, я спросила совета у индийского журналиста. «Вопрос только в том, – сказал он мне, – веришь ты в этого человека или нет». (Произнесенная с акцентом, эта фраза звучала особенно глубокомысленно.) Иными словами, если бы кинематографист потерял все – работу, положение, деньги, – сохранила бы я веру в него?

Ответ был: нет. Если бы мир отверг его, я бы согласилась с миром. Хотя мужчины, с которыми я встречалась, были старше меня (лет на десять; идеальным я считала возраст в 34 года), ни один из них не обладал той волшебной «взрослостью», к которой я так стремилась.

Затем случилось чудо. Я была в Аргентине, где как раз разразился долговой кризис. Один приятель пригласил меня в бар и познакомил с Саймоном. Саймон был британским журналистом и жил в Париже, а в Буэнос-Айрес прилетел на пару дней, написать статью о футболе.

Через несколько минут Саймон уже излагал мне свою теорию о том, что все люди делятся на три категории: целеустремленные, лодыри и фантазеры. Целеустремленные действительно пашут; лодыри даже не делают вид, что работают; фантазеры мечтают о свершениях, но на самом деле не желают ударить палец о палец. И сразу поставил мне диагноз: по его мнению, я – целеустремленная, но со склонностью к фантазерству.

Прекрасная внешность и очаровательный лондонский акцент не относились к числу его минусов. Зато обнаружился один существенный плюс: он любил писать от руки. (Впоследствии он бурно радовался каждой новой записной книжке в кожаном переплете, которую я дарила ему на день рождения.) Но все же решающим фактором стало то, что к своим тридцати с небольшим он успел придумать оригинальную и, по крайней мере, забавную классификацию человечества. Он был живым аналогом «Руководства для молодежи», тем, кто все раскладывает по полочкам.

Скоро я узнала почему. Его родители были антропологами, и в детстве он успел пожить в шести разных странах. В каждой из них они невольно сравнивали себя с коренным населением. Перед знакомством с его отцом я спросила у Саймона, как мне себя вести. «Все будет отлично, – сказал он, – только не произноси перед ним слово “культура”».

Семья Саймона отличалась от моей. У них в доме хранились тысячи книг, в том числе написанные членами семьи, их друзьями и коллегами. Они обсуждали историю своей семьи на многие поколения назад.

Они знали и мировую историю и часто о ней говорили. Однажды в ответ на мой вопрос отец Саймона удивленно сказал: «Но это же было в третьем веке!» – таким тоном, каким говорят о самоочевидных вещах. Детство Саймона прошло в мире фактов, в нем не существовало тем, закрытых для обсуждения. За семейным ужином все спорили о текущей политике, рассказывали о своей работе и подсмеивались над слабостями многочисленных родственников. Они подробно говорили об особенностях каждого социального слоя, в том числе их собственного.

Часто упоминались плохие новости. Даже если ничего хорошего сказать было нельзя, они все равно говорили. Пока я проводила время в мамином магазине спортивной одежды, Саймон учился называть своими именами события, происходящие в реальном мире.

Полученные в детстве навыки помогли ему стать проницательным. Он умел распознать, что движет тем или иным человеком, проанализировать хорошее и дурное в его мотивации с такой же легкостью, с какой я могла определить бренд его обуви или сумочки его спутницы.

Находиться рядом с Саймоном означало иметь в своем распоряжении «Розеттский камень», позволяющий перевести на понятный язык скрытые мысли любого собеседника. После очередного ужина в гостях я спрашивала его, что имел в виду тот или иной сидевший с нами за столом человек. Он находил ответы на все мои вопросы: почему сосед вел себя так грубо; почему США до сих пор воюют в Ираке. Я хотела знать его мнение обо всем на свете.

Однажды в отеле мы вместе посмотрелись в зеркало. Из окна падал свет. За спиной у нас стоял на столе натюрморт в виде остатков поданной в номер еды. «Мы выглядим так, словно перенеслись в картину Вермеера», – сказал Саймон. Я потратила 15 лет на поиски человека, способного произнести подобное. Пожалуй, это мог бы быть Барни Фрэнк.

У меня отпала необходимость перебирать множество мужчин. На вопрос: «Ты веришь в этого человека?» – я наконец-то могла ответить: «Да».

Я не сразу поняла, что такого нашел во мне Саймон. Он тоже сыграл свою партию в пинг-понг. И мне повезло. Он узнал, что его предыдущая подруга, которая защищала диссертацию по английской литературе, понятия не имела о том, кто такой Иосиф Сталин. («И кто такой Мао», – добавил он, когда годы спустя я напомнила ему об этом.)

Я была далека от идеала, но имена всех крупных диктаторов ХХ века помнила назубок. Когда меня на волне массовых увольнений выгнали из газеты, я переехала в Париж и стала журналисткой-фрилансером. Вскоре после этого Саймон сделал мне предложение.

Как-то ночью, когда мы лежали в постели, я сделала ему такое признание:

– Я с тобой потому, что ты взрослый.

Я боялась, что он удивится.

Но он ответил:

– Я знаю.

Повернулся на бок и уснул.

Вы знаете, что вам сорок, если:

• Ваша влюбленность в Джесси Эйзенберга кажется неуместной.

• Вы мгновенно узнаете в тоне мужчины-собеседника снисходительность.

• Любой мужчина без брюшка кажется вам костлявым.

• Вы пьете кофе не после, а до ужина в гостях.

• Вы расстались с проблемой «взрослых прыщей».

3

Как стать сорокалетним

Мы с Саймоном поженились, когда нам обоим было за тридцать, поэтому мы торопились продлить свой род. Довольно скоро у нас родилась дочь, а следом – мальчики-близнецы. (Мы – типичная для нашего поколения семья: оба работаем, и у нас больше чем один ребенок.)

В некотором смысле я теперь могу считаться взрослой. Я – замужняя дама, живу в собственном доме и стираю белье на семью из пяти человек. У меня есть свой собственный домашний мудрец, и я олицетворяю власть для своих детей. Я обрела семью. Но я по-прежнему не чувствую себя взрослой – возможно, потому, что до сих пор не нашла свое племя.

У меня были большие трудности с выбором романтических партнеров, но такие же точно я испытываю с выбором друзей. Я с детства привыкла играть вторую скрипку рядом с какой-нибудь красивой эгоисткой. Одна из них явилась ко мне на свадьбу в белом платье.

Некоторые из моих друзей, которые навещают нас в Париже, вызывают у Саймона искреннее удивление. Житель Нью-Йорка в течение нескольких недель сидит у нас в подвале, поднимаясь наверх только затем, чтобы покритиковать мою осанку, обругать мои тексты и похвастаться собственным богатством. На прощание он дарит нам набор деревянных прищепок.

Бывший одноклассник предложил нам пожить у нас пару недель после рождения близнецов. Но он ни разу к ним не подошел, зато постоянно жаловался, что в доме стало слишком шумно. Еще один мой приятель, с которым я познакомилась во время путешествия, приезжает к нам на уик-энд со своей новой подружкой. Он немедленно захватывает нашу стиральную машину, развешивает их мокрую одежду по всему дому, а потом заявляет, что они уедут на несколько дней и вернутся, когда все высохнет. (Я заметила, что все мои друзья слегка повернуты на одежде.)

Саймон этого не понимает. Я опрятная, дружелюбная и вполне любезная. Почему я должна приглашать к нам всех этих людей? Почему из всех, с кем я могла бы подружиться, я выбрала именно их? Неужели дружба обречена причинять сплошные неудобства? В отличие от меня у Саймона полно давних преданных и умных друзей. Они составили большинство на нашей свадьбе. И ни одна из женщин не пришла в белом.

Меня тянет к сильным личностям, которые требуют к себе повышенного внимания. Плюс нарциссов в том, что они никогда не сомневаются в себе. Они – фальшивые взрослые; в них мало мудрости, но очень много самоуверенности. Инстинктивно они быстро определяют состав моего личного «коктейля», в который входят восторженность, уязвимость и терпимость к плохому поведению.

Когда я говорю Саймону, что его друзья не так ужасны и не так непредсказуемы, как мои, он отвечает, что важно окружать себя людьми добрыми, веселыми, умными и заслуживающими доверия. Он призывает меня присматриваться к людям, с которыми я намерена подружиться, и плюнуть на тех, у кого нет вышеперечисленных свойств. («Хорошенько подумай, прежде чем признаться кому-нибудь в своих дружеских чувствах», – учил две тысячи лет назад древнеримский философ Сенека.)

Но я не анализирую других людей – я думаю о себе. Другие представляются мне трехмерными и материальными, наделенными такими качествами, как ум и проницательность. Меня беспокоит, что под верхним слоем добродушия у меня вообще нет никаких присущих только мне свойств. Я удивляюсь, если программа по распознаванию лиц может идентифицировать мои фотографии.

Возможно, по этой причине я не верю в долговременную дружбу. Словно я на сцене играю роль приветливой женщины перед своим новым другом – моей аудиторией и критиком в одном лице. Это означает, что меня в любой момент ждет провал. Что, если моя следующая реплика в диалоге не будет услышана? Достаточно ли я выдала остроумных замечаний, чтобы иметь право расслабиться и какое-то время побыть скучной? Я могу нравиться другому человеку сейчас, но что, если он изменит свое мнение?

С новыми друзьями я веду себя очень мило – и они в самом деле мне нравятся. Но необходимость постоянно играть одну и ту же роль меня выматывает. Чтобы скрыть свою врожденную уязвимость, я напускаю туману. Скоро я перестану сообщать о себе даже самые банальные вещи: над какой статьей сейчас работаю или когда собираюсь в отпуск.

Единственные из друзей, кого это не беспокоит, это те, кто целиком сосредоточен на себе. Их не волнует, что я ничего о себе не рассказываю, – может быть, они этого даже не замечают. На одном сайте я прочитала, что один из признаков нарциссизма – это ощущение, что твоя жизнь – не более чем обертка на пустоте, из которой ты состоишь, – и испугалась, что это мой случай.

– Ты погружена в себя, – успокаивает меня Саймон, – но ты не нарцисс.

По мере приближения к сорокалетнему возрасту я замечала, что у многих из моих зацикленных на себе друзей эти черты проявлялись все ярче. То, что казалось симпатичным в двадцать лет и слегка беспокоило в тридцать, теперь представляется опасным. Молодежные закидоны, костенея, превращаются во взрослые патологии.

К тому же мои обстоятельства изменились. Встречаться с такими людьми – это одно, но впускать их в свой дом и давать им общаться с моими детьми – совсем другое. Мне даже не требуется разрывать отношения с большинством моих «друзей». Как только я перестаю выслушивать их бесконечные монологи о себе любимых или не пускаю их пожить у нас в подвале, они перестают мне звонить.

Как только я избавилась от нарциссов в своем окружении, друзей осталось совсем немного. Меня это полностью устраивает. Если какой-то человек мне нравится, это сигнал тревоги: с ним что-то не так.

Всех своих так называемых друзей я поменяла на других людей, которые для меня чуть больше, чем просто знакомые, но чуть меньше, чем настоящие друзья. Большинство из них экспаты, такие же, как я, и они радуются, что есть кто-то, кто говорит по-английски и способен оплатить свою часть счета за ужин. Теперь я удовлетворяю свою потребность в общении, не рискуя стать чьей-то добычей.

Но чем ближе к сорока, тем более жалким это все начинает казаться. Быть взрослым – не значит иметь приятные отношения с приятными людьми, которые тебя практически не знают. Мои дети становятся старше и начинают замечать все больше. Как научить их здоровым отношениям, если у меня самой их кот наплакал?

Чтобы расшевелить это болото, я решила устроить вечеринку в честь своего сорокалетия. Я не пригласила на нее никого из тех, с кем больше всего общалась: профессионалов из среднего класса и знакомых мамаш. Вместо этого я позвала людей, с которыми хотела бы подружиться и которые, как я подозреваю, принадлежат к моему настоящему племени, – писателей и интеллектуалов. В мой тщательно отобранный список гостей вошло с полдюжины человек плюс их партнеры: профессор университета Лиги плюща, кинодокументалист, знаменитый южноафриканский журналист и женщина, бойфренд которой писал для «Нью-Йоркера». Некоторых из них я раньше встречала всего один раз.

Поскольку мой день рождения выпал на воскресенье, я решила устроить у себя дома «день открытых дверей» – с четырех до шести вечера. Это не требовало больших затрат, а поскольку зимний воскресный вечер особенно нечем занять, все согласились.

Весь день я расставляла цветы, резала итальянские сыры, готовила на кухне закуски и протирала бокалы для шампанского. Я одела детей в самые красивые парижские наряды и предупредила, чтобы не трогали еду. За несколько минут до четырех часов я поставила на проигрыватель спокойный, но изысканный джаз – саундтрек моей новой жизни.

И стала ждать, когда мне стукнет сорок. В первый час никто не пришел. Дети, которые сначала сидели тихо, стали канючить, чтобы им дали поесть или хотя бы разрешили уйти. Вскоре у них в глазах появилось что-то вроде жалости: почему на мамин день рождения не пришли ее друзья? Мой муж сидел на диване и читал книгу (по-моему, его все это забавляло).

В пять часов кинематографист прислал эсэмэску: они с женой не смогут прийти. Я убрала два бокала. В 5:15 приехал южноафриканский журналист со своим бойфрендом. Они завели вежливую беседу со мной и Саймоном, оглядывая практически пустой дом. Мы были едва знакомы: неужели они – единственные гости?

Около 5:30 появились четверо или пятеро остальных. Вокруг моего кухонного острова образовались небольшие группки. Я сновала между ними, изо всех сил стараясь создать атмосферу салона. Но мой дом – не шикарный парижский салон. И мои гости – собрание случайных людей, которые не понимали, зачем они здесь. После 6:15 все разъехались, не допив даже первую бутылку шампанского. Никто, кроме моих детей, ничего не ел.

Мой провалившийся сороковой день рождения сделал для меня очевидными некоторые вещи. Я уже не в том возрасте, чтобы устраивать «полезные» вечеринки. Я всего один день жила сорокалетней, а уже все испортила.

Вы знаете, что вам сорок, если:

• В вашей детской спальне от вас не осталось и следа.

• У вас есть вполне взрослые воспоминания о вещах, которые произошли давно.

• Вы смотрите на пожелтевшую фотографию индианки, сидящей за деревянной прялкой, и понимаете, что вы с ней, скорее всего, ровесницы.

• Вы выходите из дома без макияжа, и все знакомые спрашивают вас, как вы себя чувствуете.

• Вы еще не думаете о ботоксе, но уже склоняетесь к прическе с низкой челкой на лбу.

4

Как растить детей

Чтобы не повторять печального опыта моей семьи, в которой плохие новости скрывались за дымовой завесой, со своими детьми я говорю практически обо всем. Мы обсуждаем всех наших знакомых, в том числе их друзей.

Возможно, я с этим хватила лишку. Как-то утром я провожала в школу дочку (дома мы зовем ее Фасолинкой, потому что, когда она родилась, няня надела ей вязаную шапочку в форме боба) и по дороге сказала ей, что в моем детстве мы почти никогда не говорили об окружающих. Ей это показалось невозможным.

– А о чем же вы тогда говорили? – удивилась она.

Глядя назад, я понимаю, что забота о совсем маленьких детях требует в первую очередь физической выносливости. (Я написала книгу о том, как справляться с этим испытанием.) Но чем старше становятся дети, тем большее значение приобретает ваша способность выносить правильные оценки, что является мерой вашей взрослости. Я часто ощущаю себя правительницей крошечной страны, которой постоянно приходится принимать законы и разрешать споры. Я должна быть мудрой или хотя бы справедливой, чтобы мои подданные мне доверяли.

Особенно это важно в воспитании близнецов. Когда моему старшему сыну снится плохой сон и он будит меня в три часа ночи громким плачем, я бегу к нему в комнату. Что ему приснилось? Чудовище? Террористы?

Ничего подобного. «Ты дала Лео конфеты, а мне нет», – говорит он. (Однажды я поняла, что, хотя мои мальчики родились с разницей в несколько минут, они воспринимают себя как среднего и младшего ребенка в семье, так что и я думаю о них так же.)

Но вернемся к яви. Я часто разрываюсь между двумя ролями. С одной стороны, я стараюсь играть уверенную в себе личность, одно присутствие которой способно побороть любые детские неприятности. С другой – мне свойственен более естественный подход, согласно которому все наши проблемы мы должны решать вместе. Кем я должна быть: «родителем» или собой? Если я позволю себе показать, что далека от совершенства, будут ли мои дети чувствовать себя в безопасности?

Во всем, что касается организационных вопросов, я практически непогрешима. Есть исследования, доказывающие, что люди слегка за сорок находятся на пике того, что можно назвать добросовестностью. Иногда может показаться, что от родителей больше ничего и не требуется. Я указываю, где чья ветровка, расписываюсь в школьных дневниках и слежу, чтобы дети не забывали чистить зубы. Я – гений организации.

Но мои дети – нет. Порой складывается впечатление, что предметный мир не поддается их контролю. Однажды мой младший сын – он был тогда дошкольником – пришел домой с фиолетовым пятном на штанах. Он сказал, что это был пирог. (На самом деле он сказал «тарт».)

– Как ты умудрился испачкать пирогом попу? – спросила я, не представляя себе, как такое могло произойти.

– Я не виноват. Он упал на стул, а я на него сел, – объяснил сын.

– Ты что, репетировал комедию?

Я уже много лет ничего не теряю. Но даже сейчас мои дети, которые стали старше, не способны найти свои футболки. Старший сын часто ходит по дому, бормоча: «Я потерял свои шарики!» (Он имеет в виду реальные стеклянные шарики, в которые они играют в школе.) Когда мы уезжаем в путешествие, я каждому из детей выдаю отдельные пакеты для белья, но они упорно укладывают чистое вперемежку с грязным.

Но мои компетенции выглядят не так блестяще, если речь заходит о фактических знаниях и моральных и квазифилософских вопросах. Угадай, кто мой третий самый любимый футболист! Почему мы не подали тому бездомному? Во скольких странах меня рвало? Почему Гитлер не любил евреев? Особенно неуютно я себя чувствую, когда они заводят разговор на религиозные темы.

– Если бы Бог существовал, каждый день светило бы солнце. Сегодня пасмурно, значит, Бога нет, – заявил мой старший сын, когда на пикнике нас застал дождь.

– Я бы назвала это погодным доказательством, – ответила я.

В некоторых случаях мне удается вывернуться, но, поскольку я иностранка, это получается не всегда. Я прожила во Франции дюжину лет, но многие бытовые аспекты до сих пор ставят меня в тупик. Мои дети, которые родились здесь и ходят во французские школы, быстро поняли, что у меня проблемы с французской грамматикой на уровне третьего класса и я не умею по-французски делить в столбик. Они просят, чтобы я давала им прочитать каждую записку учителю или родителям их друзей. Как-то раз я позволила себе проявить креатив, составляя приглашения на день рождения близнецов, и услышала от младшего сына дипломатичное: «Мам, честное слово, так никто не говорит!»

Мои дети видят: тот факт, что они имеют родителей-иностранцев, дает им определенные преимущества. Когда они употребляют нехорошие французские слова, я этого часто не замечаю. Я выяснила, что одно словцо считается неприличным, только когда приглашенный к нам с ночевкой приятель сына воскликнул: «Твоя мама разрешает тебе так ругаться?»

Я стараюсь затащить детей в свое американское царство, где у меня множество талантов, в том числе безупречная грамотность. Мы с Саймоном говорим с ними только по-английски. Мы покупаем им английские книжки. Но это не делает из них носителей американской культуры. Даже говоря по-английски, они строят фразы по правилам французского языка («Она мокрая, эта трава?») Есть слова, которые они видели только в книгах, и не знают, как их произносить. В День перемирия Фасолинка сказала мне, что их класс водили смотреть табличку в память о Первой мировой войне, и назвала ее «плейк» (plake) вместо «плэк» (plaque). Если она расстроена, она говорит, что она «дивэстед» (de-VAST-ed).

– Девэстейтед, – поправляю я ее.

Я постоянно вынуждена переводить с их английского на свой.

– Что такое «пи-о-не-ер»? – спросила Фасолинка, когда я готовила ужин.

– Что-что?

– Пи-о-не-ер? Ну, эти, которые жили во времена Лоры Инглз-Уайлдер?

– Давай по буквам.

– P-I-O-N-E-E-R.

Мне удается объяснить им, в чем соль американских шуток, хотя бы водевильного уровня. Моим детям нравится шутка о том, сколько требуется еврейских мам, чтобы вкрутить лампочку. («Спасибо, со мной все хорошо, я просто посижу здесь в темноте».) Еще они обожают анекдот про сына, которому мама дала два свитера, и в одном из них он спускается на первый этаж. Мой младший сын рассказывает его с изумительным франко-еврейским акцентом: «А шо, второй тебе не понравился?»

К моему восторгу, они взяли на вооружение некоторые американские выражения, но выбрали их сами. Как истинные французы, мои сыновья хохочут над идиомой «Кто нарезал сыр?», которая в английском означает: «Кто испортил воздух?» Фасолинка, которая обожает американские сериалы, частенько говорит «Заткнись!», имея в виду: «Расскажи еще что-нибудь интересное».

– У меня просто кровь кипит, – сказала я как-то, когда была сильно рассержена.

– Надеюсь, это просто такое выражение, – испугалась она.

В отличие от меня они используют только шкалу Цельсия. Одним теплым днем я посмотрела за окно на термометр и назвала им температуру по Фаренгейту, чем привела их в ужас.

– Нам нельзя выходить из дому! – воскликнул один из сыновей. – Мы же сгорим!

Завершающим штрихом моего проекта по их американизации было бы отправить их в летний лагерь в Соединенных Штатах. Три недели в обществе ровесников из пригородов Бостона сделают в плане культуры то, что недоступно мне. У них возникнет эмоциональная связь с моей страной, и они выучат американский сленг.

Я заказала несколько буклетов и показала детям рекламный фильм, в котором дети их возраста сидели у костра и рассказывали о своих новых друзьях. У меня по коже бежали мурашки, когда я видела, как они купаются в озере, на берегу которого растут деревья, как я когда-то. За кадром звучала жизнерадостная музыка.

Но мои дети пришли в ужас. Они выросли во Франции и не верят, что кто-то может быть таким оптимистом по собственной воле. Фасолинка решила, что это видео с заложниками:

– Их же заставили нести всю эту пургу! Неужели ты сама не видишь?

Ее смутил не только «дух товарищества». Ей явно не хотелось вставать по горну и петь хором.

– Мама, у меня не будет твоего американского детства, – сказала она. – Я не хочу вставать в семь утра и плести браслеты. Не хочу, и все. Смирись с этим.

Вы знаете, что вы родитель за сорок, если:

• Вы пришли к выводу, что плавание – это то же самое, что душ.

• Вам скучно рассказывать своему третьему ребенку, откуда берутся дети.

• Вам трудно объяснить, какой была жизнь до Ютьюба и мобильных телефонов.

• Вы тщательно следите, чтобы ваши дети не сидели слишком долго за компьютером, но свой мобильный проверяете каждые 15 минут.

• Вам не верится, что надо столько лет проучиться в школе, чтобы хоть что-то узнать.

• Иногда вас посещает искушение разрешить детям пропустить школу просто потому, что вам не хочется вылезать из постели.

5

Как слушать

Когда на Рождество мы навещали семью Саймона в Лондоне, я постоянно просила его родственников повторить, что они только что сказали. Чаще всего так бывает, когда я говорю с Саймоном. У меня такое впечатление, что последние слова в каждой его фразе куда-то пропадают.

Тому есть два объяснения. Во-первых, он говорит с британским акцентом, а во-вторых, немного «зажевывает» слова. И то и другое усиливается, когда он находится в обществе своих родных. В то Рождество я не особенно прислушивалась к их беседе, потому что большую часть времени мы провели за игрой в британскую версию Trivial Pursuit, которая требует энциклопедических познаний в таких областях, как валлийские дороги и английский футбол 1970-х.

Разумеется, у меня есть еще одно чудовищное подозрение, объясняющее, почему я плохо их слышала: я глохну. Саймону я ничего не сказала, но, как только мы вернулись в Париж, записалась на прием к отоларингологу. (В отличие от американской «социальной» медицины здешние врачи по большей части имеют частную практику, и я могу записаться к любому из них.)

Врач оказался обаятельным французом за 60. Он внимательно выслушал мои жалобы на проблемы с мужем. (Я посмотрела, как сказать по-французски «бормотать», и выяснила, что это будет marmonner.) Отоларинголог усадил меня в кабинку и выдал мне наушники. Каждый раз, когда раздавался писк, я должна была поднять руку с вытянутым вверх указательным пальцем, как это делают французские школьники в классе, и повторить услышанное слово: jardin, esprit, fréquence.

Я вышла из кабинки, и доктор встретил меня широкой улыбкой.

– Сколько лет вашим ушам? – спросил он.

Мы прошли к его столу, и он показал мне график, на котором было отражено нормальное изменение слуха в течение жизни. Эта линия плавно сходит вниз. В 20 лет у вас, как он выразился, «идеальный слух». В моем возрасте уже труднее улавливать самые низкие и самые высокие звуки.

– Вам не в чем винить вашего мужа, – сказал он. И добавил, что для моего возраста со слухом у меня все прекрасно.

Я испытала облегчение, но немного удивилась. Я всегда считала, что острота слуха у человека не меняется, пока ему не стукнет лет семьдесят-восемьдесят. После этого люди начинают, разговаривая с вами, переходить на крик – или покупают себе слуховой аппарат. Я была готова смириться с тем, что в 40 лет у меня появятся морщины и снизится способность все запоминать, но не рассчитывала, что средний возраст затронет также мои уши.

Я понимала, что это не сулит ничего хорошего для моего брака. Звуки, которые я перестала слышать так же четко, как раньше, – в основном как раз те, из которых состоит речь моего мужа. Судя по всему, физический упадок середины жизни только начинается. Антрополог Ричард Шведер вспоминает, что однажды, играя в сквош, он слегка повредил себе поясницу и не мог распрямиться, и его партнер сказал ему: «Добро пожаловать в средний возраст!»

Моя подруга, которой только что исполнилось 40 лет, сказала мне за обедом, что у нее так называемый птоз верхнего века, которое не полностью открывается. Врач объяснил ей, что причина этого – возраст.

Еще один мой знакомый рассказал, что после 40 стал просыпаться по нескольку раз за ночь, чтобы пойти в туалет, хотя раньше спал до утра как убитый. Его врач сказал, что у него увеличилась предстательная железа, которая давит на мочевой пузырь, и посоветовал ему заниматься спортом, пить томатный сок и принимать некоторые лекарства. Это не помогло, и тогда доктор сказал, что ему придется привыкать к новому режиму сна. (Когда дети современных 40-летних родителей наконец начинают спать всю ночь, никого не будя, они, то есть мы, перестаем спать сами.)

Конечно, большинство сорокалетних – люди здоровые. Многие из нас бегают марафон, играют в теннис и баскетбол. Кое-кто продолжает профессионально заниматься хоккеем, гольфом или бейсболом, участвовать в соревнованиях по плаванию или в балетных спектаклях. Но практически каждый вид спорта дается нам чуть труднее: реакция уже не та, меньше объем легких, хуже развита мускулатура. Врачи в разговоре с нами упоминают артрит. Если раньше мы бегали как газели, к 40 эта способность нас покидает. «Как бы я ни старался, – говорит подтянутый 40-летний мужчина, десятилетиями занимавшийся оздоровительным бегом, – но я больше не могу носиться так же быстро, как раньше».

Зато в том, что касается продолжения рода, у нас все отлично. Раньше врачи приводили печальную статистику, согласно которой женщина, не родившая ребенка до 39 лет, скорее всего, оставалась бездетной. Но, как выяснилось, эти выводы основывались на данных, полученных в XVII–XVIII веках, то есть до появления антибиотиков, ультразвука и современных статистических методов.

С 1990 года число детей, рожденных американками в возрасте 40–44 лет, почти удвоилось. Частично спасибо за это надо сказать технологиям. Моя 49-летняя знакомая родила девочку: при этом и сперма, и яйцеклетка были донорскими. На детской площадке я познакомилась с женщиной, родившей близнецов благодаря использованию замороженной спермы ее умершего несколько лет назад мужа.

Разумеется, вынашивать ребенка, если тебе за 40, труднее. Есть и другие сложности. 42-летняя мать новорожденного младенца говорила мне, что надевает очки, подстригая малышу ногти. К тому времени, когда ребенок научится ходить, может оказаться, что вы из молодой матери в единый миг превратились в «мадам».

К тому же начинают накапливаться мелкие физические изменения. У меня слегка пожелтели передние зубы, и ни один дантист ничего не смог с этим поделать. Раньше я носила очки только на улице; теперь они нужны мне, чтобы перемещаться по квартире. Я впала в панику, когда у меня на нёбе появилось затвердение размером с булавочную головку. Рентгенолог объяснил мне, что это совершенно безвредное образование, что-то вроде выступа кости: вполне нормальное явление для людей «моего возраста».

– А когда оно исчезнет? – спросила я.

– Не исчезнет, – ответил он. – Скорее всего, такое же появится у вас и на другой стороне нёба.

Значит, в мыслях я снова отстала от своего хронологического возраста. Когда отоларинголог показал мне тот самый график, я сказала, что надеялась, что меня не коснутся все эти низкие пики. Я хотела быть исключением.

– Я знаю, что в душе вы по-прежнему ощущаете себя двадцатилетней.

– Нет, я чувствую себя на тридцать семь.

– Мне шестьдесят девять, – улыбнулся он, – но я чувствую себя на двадцать.

– Двадцать? Я не хотела бы быть двадцатилетней, – сказала я, а про себя задумалась: сколько раз он был женат?

– Но вы правы. Не на двадцать, а на тридцать. Но вообще-то мне шестьдесят девять, и ничем хорошим это не кончится.

– Даже не верится, что никто никогда не встречал ни одного двухсотпятидесятилетнего человека, – сказала я.

– Я буду первым, – ответил он и добавил: – L’amour n’existe pas.

– L’amour? – не поняла я.

– La mort! – повторил он. – Смерть!

Я просто его не расслышала.

– Разумеется, любовь существует, – продолжил он. – А смерть – нет. Или, как минимум, не существует наша собственная смерть. У нас есть доказательство смерти других, но только не нашей собственной.

Вернувшись домой, я ничего не сказала Саймону. Ни про свои уши, ни про любовь, ни про смерть. Стареть бок о бок со своим партнером – странная штука. Иногда лучше делать вид, что вы не стареете. Наверняка есть вещи, о которых он не рассказывает мне. Иногда я прошу его повторить ту или иную фразу, хотя, думаю, он знает, что в том, что я не поняла его с первого раза, не только его вина. У нас негласное соглашение: он притворяется, что у меня такой же острый слух, какой был, когда он взял меня в жены, а я притворяюсь, что слышу каждое его слово.

Вы знаете, что вашему телу 40 лет, если:

• Вы выбираете рестораны без громкой музыки.

• Чтобы заснуть, вам недостаточно просто упасть в постель. У вас свой сложный ритуал, включающий таблетки, маску, затычки в уши и определенный тип и количество подушек.

• Читая текст на экране монитора, вы ставите масштаб 200 процентов.

• Вы купили напольные весы с большим экраном, чтобы, взвешиваясь, не надевать очки.

• Вы столько раз набрали и потеряли одни и те же десять фунтов, что уже прониклись к ним определенной симпатией.

6

Как заниматься сексом

– У тебя есть любовник? – спросил меня Чарли, когда мы шли по площади Республики.

Чарли – мой школьный друг. В Париж он приехал со своей женой и сыном. Мы с ним гуляли неподалеку от моего дома. С годами он нисколько не изменился: красивый, умный, обаятельный. В пятнадцать лет я была по уши в него влюблена – как и многие другие девочки из нашего класса. Он женился на Лорен, с которой вместе учился в колледже. Теперь она занимается медицинскими исследованиями. Чарли работает на полставки и присматривает за их сыном.

Его вопрос меня удивил. Раньше мы никогда не обсуждали эту тему, да я и не очень это люблю. Мы с Саймоном не сторонники группового секса и дорожим супружеской верностью. Наша цель – успеть к одиннадцати часам вечера заснуть.

– Нет, у меня нет любовника, – ответила я, стараясь не выдать свое смущение. – А у тебя?

– Да. И у меня, и у Лорен. – Он широко улыбнулся.

– И как часто ты встречаешься со своей… подружкой?

– Раз в три недели. Примерно. Было время, когда у Лорен появился любовник, а у меня нет. Это было ужасно. Пришлось задуматься. Я решил, что мне тоже надо кого-нибудь найти. Так и получилось.

Он имел в виду, что каждому приятно видеть, что его партнер вызывает интерес еще у кого-то. Кроме того, состояние влюбленности придает нам энергии.

– Совсем не обязательно доводить дело до постели, – продолжил он. – Иногда тебе просто нужен электрический разряд от прикосновения другого человека. Это позволяет сохранить динамику в отношениях с женой. Я не хочу, чтобы моя жизнь превратилась в рутину.

Судя по всему, Чарли польстил мой ошарашенный вид. Он всегда был горазд на выдумки. Когда нам было по 15 лет, он познакомил меня с музыкой регги, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. У меня мелькнуло: может, он завел разговор на эту тему потому, что захотел изменить своей любовнице со мной? Столько лет прошло, но между нами по-прежнему проскакивала искра. Во мне словно проснулась некая частица меня, о существовании которой я забыла. Он сыграл для меня роль Прустовой мадленки.

Я рассказала ему о своей единственной супружеской почти измене: несколько лет назад на свадьбе у подруги я целовалась с посторонним мужчиной. Я выпила, и мне было хорошо. Свадьбу праздновали на ферме. Дальше у нас не зашло, но потом я чувствовала себя так, словно совершила непростительный поступок. Моногамия – довольно странная штука, но я всегда придавала ей большое значение.

Чарли мой рассказ не впечатлил.

– Флиртовать и с кем попало целоваться на свадьбе? Да это просто надо признать совершенно нормальным! – воскликнул он. И добавил, что однажды тоже был с женой на сельской свадьбе. Там они познакомились с еще одной парой и занимались сексом вчетвером. – Знаешь, чего я хочу сейчас? Чтобы у нас был общий любовник.

Он рассуждал об этом настолько спокойно и уверенно, что я почувствовала себя полной идиоткой. На шкале неверности мой показатель – единица; его – восьмерка.

Чарли убеждал меня завести любовника, еще и настаивая, что одного будет мало:

– Надо сделать это раза три-четыре, потому что поначалу тебя будет грызть совесть и ты не сможешь расслабиться и получить удовольствие.

Он решил меня поторопить:

– В твоем возрасте ты все еще хорошо выглядишь, но откуда тебе знать, как долго это продлится?

Неужели для меня и правда настали последние годы сексуальной привлекательности?

Примерно то же я слышу и от многих других. «Ты не думаешь, что у тебя осталось лет пять, после которых уже никто не захочет с тобой спать?» – спросил меня один писатель под сорок. Приятель-канадец, мой ровесник, недавно рассказал мне, что на днях на углу улицы какая-то женщина лет пятидесяти вдруг схватила его за пах и поцеловала в губы. Подчеркивая, как ему было противно, он без конца повторял: «Ей было не меньше пятидесяти!» Сегодня практически не осталось людей, над которыми вы имеете право зубоскалить, видя их по телевизору. Исключение составляют тетки в возрасте: вы смело можете заявить, что вам было бы отвратительно смотреть на них голышом.

Но и из этого исключения есть свои исключения. Мой друг, общественный активист, с восторгом рассказывал мне о «потрясающе сексапильной шестидесятилетней женщине», с которой познакомился на свадьбе.

– Она была девушкой Бонда, – объяснил он.

– То есть она выглядела как бывшая девушка Бонда? – уточнила я.

– Нет, в молодости она и правда снималась в фильме про Джеймса Бонда.

Американки, которым за 40, как правило, регулярно занимаются сексом. Но по данным официальной статистики, треть женщин за 50 в последний раз занимались сексом год назад или раньше. Среди шестидесятилетних таких уже почти половина. Семьдесят лет – это практически целибат. Такая же печальная статистика касается и британских женщин. Мужчины утверждают, что у них все намного лучше – в любом возрасте.

Обычно я стараюсь не произносить слово «менопауза» из иррационального страха: стоит его сказать, и оно материализуется. (Достаточно посмотреть на новорожденного младенца, и почувствуешь прилив грудного молока.) Я набралась смелости и погуглила: обычно менопауза начинается около 51 года. Она приносит с собой такие симптомы, как вагинальная сухость, обвисшая грудь и – мое любимое – вагинальная атрофия, при которой родовые каналы теряют эластичность. Все это совпадает с реальной утратой сексуальной активности. Хотя эта симптоматика и отсутствие секса наводят на неприятные мысли, надо признать, что во всем этом есть своя эволюционная логика: какая польза от сексуального влечения, если ты больше не можешь производить потомство? Возможно, Чарли был прав, предупреждая меня, что я приближаюсь к концу своего сексуального срока годности.

Тем не менее во Франции у женщин другое отношение к сексу. Меня давно удивляли французские пары за 60, которые вместе рассматривали в магазине сексуальное белье, и актрисы определенного возраста, которые снимались во вполне соблазнительных ролях. Моя соседка-австралийка поражалась, что после занятий пилатесом подтянутая 70-летняя участница группы переодевается в кружевное белье.

Эта практика распространяется не только на немногочисленных очень ухоженных парижских дам. Французская статистика дает тому подтверждение. Среди 50-летних француженок только 15 процентов не имели секса в течение последнего года (в Америке таких 33 процента). Среди 60-летних таких 27 процентов (в Америке – 50).

Разумеется, с возрастом и француженки занимаются сексом меньше, но это плавное снижение, а не падение в пропасть. Большинство из них сохраняют сексуальную активность и за пределами 60 лет, а возможно, и дольше.

Несомненно, здесь любят молодых и привлекательных. В рекламных роликах мы видим 22-летних красавиц с идеальной фигурой. Однажды за луковым супом знакомая парижанка-профессор сказала мне, что во Франции женщины за 50 «теряют разум». Разница в том, что немолодые и не очень привлекательные люди считают, что тоже имеют право на секс. Большинство здоровых взрослых регулярно предаются этому занятию на всем протяжении жизни.

Когда я пришла в гости на 50-летие своей парижской подруги – ученой дамы и матери троих детей, – у нее в гостиной собралось несколько десятков человек. Они пили красное вино, ели марокканские блюда и танцевали под музыку Village People. (И в Америке, и во Франции люди моего поколения ностальгируют по одной и той же музыке.)

– Не так плохо для пятидесяти лет! – сказала я одному из ее друзей. Он уставился на меня с недоумением, и я поняла, что ляпнула глупость. Гости не изображали из себя молодых – они просто с удовольствием проводили время.

Было ясно, что подобный праздник для них – отнюдь не последний. Так и секс: и в пятьдесят, и десять или двадцать лет спустя он остается частью жизни. Через коллегу я познакомилась с Элен – 68-летней журналисткой и бабушкой. Элен – не девушка Бонда, но она всегда подтянута и прекрасно смотрится в свитере, ботфортах до колен и кожаной юбке-карандаше. От нее исходит энергия, и она сама это понимает.

– Есть тридцатилетние женщины, которые уже не светятся, а есть женщины старше, которые не потеряли эту способность. Я – из их числа, – с теплой улыбкой сказала она мне. – Я очень люблю жизнь. Очень-очень. Просто невероятно. Я думаю, что это по мне видно. Немного света в глазах, и утром тебе хочется просыпаться.

Она утверждает, что это сияние – ее выбор.

– Еще в молодости я приняла решение, – продолжает она, – я буду красивой в любом возрасте. Я не буду прибегать к искусственным приемам омолаживания, всяким там подтяжкам и прочему. Но я буду элегантной, накрашенной и буду ухаживать за собой. – Последнюю фразу она повторила еще раз: – Я буду за собой ухаживать.

Элен ухаживает за собой в том числе при помощи мимолетных романов. По ее признанию, ее жизнь достигла сексуального пика, когда ей исполнилось 50.

– Я делала совершенно безумные вещи, например, познакомилась на улице с мужчиной, который мне понравился, и отправилась с ним в отель. Я так делала. И все еще на это способна.

О своих «романах» Элен не распространяется. Своего мужа она любит и уважает: «Не хочу, чтобы он узнал о моих шалостях». Одному из ее любовников нравилось, когда она надевала пояс с резинками. Поэтому после свидания с ним она загоняла машину в гараж и там переодевалась в обычные колготки.

Вспоминая свое последнее приключение двухгодичной давности, она улыбалась. По ее мнению, это было прекрасно:

– Я встретила очень красивого мужчину моложе меня. Мы познакомились, понравились друг другу и сняли номер в отеле. Наша связь длилась два месяца, а потом я с ним порвала.

Элен – состоятельная парижанка; у нее есть университетский диплом; она владеет загородным домиком. Она может себе позволить номер в отеле. Но она следует культурной модели, принятой в среде француженок старшего поколения.

Та же самая женщина-профессор, которая говорила мне о «потерявших разум» 50-летних женщинах, призналась, что и у нее было несколько мимолетных романчиков.

Она тоже замужем и тоже бабушка. Обе эти роли имеют для нее большое значение. Однако, как она объясняет, «есть время для работы, есть время для семьи, а есть время для себя». Если у тебя есть любовник, ты «чувствуешь, что тебя любят и ценят не как жену и мать, не как профессионала, а как лично тебя, независимо от всего остального».

Понимание происходящего составляет часть удовольствия. (Я подозреваю, что другая часть заключается в том, чтобы шокировать американскую писательницу своими историями.)

По словам француженок, этот особенный опыт приносит пользу и всей остальной жизни. Профессор говорит, что «ты работаешь успешнее, потому что чувствуешь себя хорошо. Ты внимательнее относишься к мужу и детям, потому что тебе хорошо».

Она добавила, что не хочет, чтобы ее запомнили как примерную мать и жену: «Это же так скучно! Ни за что! Очень важно, чтобы перед смертью ты могла сказать себе: «Я прожила отличную жизнь. У меня были украденные моменты, принадлежавшие только мне»».

Какая из двух версий сексуальности – настоящая? Англосаксонская готовность от нее отказаться или французская идея, что она может длиться гораздо дольше, чем мы думаем? Я решила провести исследование. Сидя в местном кафе (где официанты обращаются ко мне «мадам»), я читала статью австралийского ученого под названием «Секс и женщина в период менопаузы: критический обзор и анализ». (Я прилагала все усилия, чтобы окружающие не увидели этот заголовок.)

В статье во многом поддерживается французский подход. Автор объясняет, что женское сексуальное влечение не обязательно угасает с возрастом и что «некоторые женщины признаются, что в среднем возрасте и дальше оно у них только растет». Да, снижение уровня эстрогена может вызвать некоторые проблемы, в том числе вагинальную сухость и пресловутую «атрофию». Но это проблема «функционала», а не влечения как такового. Эти симптомы означают, что женщине для полового акта требуется лубрикант – точно так же, как для чтения в определенном возрасте требуются очки. Никто не рискнет утверждать, что она утратила желание видеть.

Вскоре я поняла, что это не просто точка зрения некоторых австралийских феминисток. Исследование, проводившееся под эгидой Американского национального института здравоохранения, пришло к выводу, что «статус менопаузы, по крайней мере в начальной стадии, лишь в незначительной степени связан с сексуальными практиками».

Некоторые женщины в среднем возрасте действительно утрачивают сексуальное влечение. Но важную роль играет и культурный аспект. Еще одна статья в Journal of Aging Studies, посвященном проблемам старения, отмечает, что «причинами того, что в определенном возрасте женщины, по мнению многих, в том числе самих женщин, теряют привлекательность в качестве сексуальных партнеров, являются эйджизм и сексизм».

Иными словами, если окружающие настаивают на том, что после определенного возраста ты больше не сексуальна или что ты обречена провалиться в сексуальную пропасть, шансы на это увеличиваются. Или, как выразилась писательница Сьюзан Зонтаг, «старение – это в основном дело воображения».

Я простила своему другу Чарли приверженность некоторым американским культурным нормам. Думаю, в основном он пытался флиртовать со мной – чисто ради развлечения. Я понимаю, что, не добившись больших успехов на профессиональном поприще, он «вложился» в повышение своего сексуального статуса. Он достиг высот в искусстве очаровывать женщин.

– Он – дамский угодник, – сказал Саймон, который его знает и которому он нравится. – В Голландии это считается абсолютно нормальным.

В любом случае мнение Чарли относительно моей сексуальной привлекательности не слишком изменилось. Прогуливаясь по северу Парижа, я думала, не предложит ли он мне заскочить в один из отельчиков, мимо которых мы шли. Я не знала, что ему отвечу. Но он ничего такого не предложил. Ему нравится свободный брак, но я тут ни при чем. Вообще-то я увидела, что и через 30 лет наши отношения остались прежними. Он мне все так же нравится. А ему все так же нравится меня огорошивать. Между нами сохранились взаимопонимание и взаимная симпатия. Но этим все и кончается. Возможно, что лет через тридцать мы будем ковылять по улицам какого-нибудь другого города, обсуждая, что еще в своей жизни я упустила. И меня это устраивает. Когда я была моложе, мне требовалась определенность в отношениях. Теперь я вижу, что некоторым людям комфортнее находиться в некой промежуточной зоне, и это делает мой мир богаче. Мне повезло, что в моей жизни есть Чарли – такой, какой он есть.

Вы знаете, что вам 40, если в отношении к сексу:

• Вам наплевать или вы не помните, со сколькими людьми вы спали.

• Вы понимаете, что не обязательно выходить замуж за человека, с которым у вас был лучший в жизни секс.

• Мысль о том, что каждый ваш знакомый взрослый, включая собственных родителей и бабушку с дедушкой, занимается сексом, больше не вызывает у вас дискомфорта.

• У вас имеется список эротических фантазий, которые вы можете вспомнить в любой момент.

• Иногда в этих фантазиях присутствует ваш собственный постоянный партнер.

• Вы не допускаете и мысли о том, чтобы предстать в обнаженном виде перед кем-нибудь, кроме постоянного партнера.

7

Как спланировать секс втроем

Я уже говорила, что у меня было всего одно приключение, которое условно можно назвать супружеской изменой. Я не солгала. Но я сказала не всю правду. Это началось в канун сорокалетия моего мужа, когда и мне оставалось не так много до сорока.

Перед днем его рождения передо мной всегда встает один и тот же вопрос: что подарить человеку, у которого ничего нет? Саймон не ходит по магазинам. Однажды, открыв шкаф, он заявил, что брюк ему хватит до конца жизни. В другой раз я спросила его, что делать с горой непарных носков, скопившихся в ящиках комода, и он ответил: «Мои наследники с ними разберутся».

На сороковой день рождения я решила подарить ему винтажные часы. Это показало бы окружающим, что, несмотря на драные свитера, он не какой-нибудь бомж.

Это была бы дорогая покупка, не подлежащая возврату, поэтому как-то вечером, перед тем как мы легли спать, я ему о нем сказала. (Обычно мы ведем все разговоры как раз в это время.) Он не выказал никакой радости. По его словам, ему хотелось бы получить на день рождения не вещь, а услугу: секс со мной и еще одной женщиной.

Не скажу, что меня его просьба шокировала. Он заговаривал об этом и раньше, хотя никогда в связи с подарком. Я никогда не участвовала ни в чем подобном; секс втроем – это стандартная мужская фантазия и сюжет для большинства гетеросексуальных порнофильмов.

Просьба Саймона при всей своей неожиданности звучала вполне серьезно. И так же неожиданно для себя я согласилась. Мне как журналистке хорошо известно, что такое дедлайн. (До дня рождения Саймона оставалось примерно полтора месяца.) Меня грела идея, что своим согласием я докажу, что мне пока не грозит сползание в «средний возраст». Плюс ко всему, я почти не сомневалась, что часы Саймон или потерял бы, или утопил в ванне. (Как он выразился: «Я их и потеряю, и сломаю».)

Честно говоря, я в то время не была сильно занята. Я писала книгу о воспитании детей, но на каком-то этапе застряла и понятия не имела, как преодолеть этот затык.

В принципе мы решили попробовать. Но затея была настолько экзотичной, что на несколько недель она так и осталась чистой теорией. Время от времени я называла имя одной из своих подруг.

– Она подойдет? – спрашивала я Саймона.

– Бесспорно, – каждый раз отвечал он. Получалось, что все наши знакомые женщины – мои подруги, жены практически всех наших друзей, включая беременных, – потенциально годились для осуществления нашего замысла. Саймон не слишком капризничал, чтобы не снижать шансы на успех.

Но это было не так уж важно, потому что поначалу я никак не могла осмелиться заговорить об этом хоть с кем-нибудь из знакомых. Никаким опытом я не обладала, но почему-то была уверена, что втягивать в это дело близких друзей не стоит: слишком велика вероятность, что это создаст неловкость в наших последующих отношениях. К тому же я не хотела, чтобы между мной и Саймоном появился кто-то третий. Мне представлялось, что это должен быть разовый опыт.

В любом случае я не видела подходящей кандидатуры среди своих подруг. Гетеросексуальные женщины нечасто обсуждают друг с другом свои лесбийские фантазии. Я не знала, кого эта идея могла бы заинтересовать, а у кого вызвала бы отвращение.

В конце концов мы собрались поговорить об этом за бранчем с друзьями Саймона, которые приехали навестить нас из Лондона. Одна из них – незамужняя британская сотрудница банка, приближавшаяся к сорокалетию, – скорчила недовольную мину и не произнесла ни слова.

– Похоже, ты в ужасе, – сказала я.

– Да, – покраснев, ответила она. – По-моему, это нечто невообразимое.

Вскоре после этой встречи я получила письмо от знакомой редакторши нью-йоркского женского журнала. Ей не хватало колонки для очередного номера, и она спросила, нет ли у меня каких-нибудь ценных идей.

Как и многие фрилансеры, я не привыкла, чтобы меня просили что-нибудь написать. Я тут же ей ответила и изложила три идеи: как заводить друзей в Париже; как справиться с ремонтом на кухне; как подарить мужу на день рождения секс втроем. Мне и в голову не могло прийти, что последний в этом списке пункт способен кого-то заинтересовать.

Она ответила мне немедленно. Она выбрала третий вариант и требовала подробностей, в том числе спрашивала, нашла ли я вторую женщину. Очень скоро я получила договор, согласно которому должна была написать статью на 2800 слов под заголовком: «Сороковой день рождения: втроем в постели». По моему желанию журнал проявил готовность опубликовать статью под псевдонимом.

Если честно, я и так планировала секс втроем, но после подписания договора поняла, что отступать некуда. Мне платили за объем, и, если бы в статье было мало секса, мне дали бы меньше места на журнальных страницах.

Меня волновало не столько то, получу ли я деньги за секс, сколько то, будет ли у меня секс вообще. Выяснилось, что женщин, мечтающих переспать с супружеской парой на пороге сорокалетия, не так уж много. Поиск через интернет мы с Саймоном отмели сразу, понимая, что это почти полная гарантия подхватить венерическое заболевание.

Мы решили, что идеальной третьей партнершей должна стать наша сексапильная, но не слишком близкая знакомая. С ней мы ничем не рискуем (всем известно, что у знакомых не бывает герпеса), а с другой стороны, после всего не обязаны с ней общаться. И кандидатка появилась. Американка, приятельница моего друга, с которой я встречалась в гостях. По стечению обстоятельств мы столкнулись с ней на концерте – она сидела за нами с каким-то мужчиной. Я впервые обратила внимание на то, что она достаточно привлекательна. Высокая, стройная, с осиной талией. Я почти не сомневалась, что ей хватит смелости принять участие в нашей затее.

– Как насчет ее? – шепнула я мужу, когда заиграла музыка.

– Да! – воскликнул он чуть громче необходимого.

После концерта мы вчетвером остановились поболтать. Я во все глаза смотрела на эту женщину. Узнала, что ее зовут Эмма, и делала вид, что мне чрезвычайно интересно выслушать ее мнение об исполнителе. Я пригласила ее пообедать со мной. Она выглядела польщенной. Несколько дней спустя я принарядилась и отправилась на встречу в тайский ресторанчик. Я не без удовольствия убедилась, что она тоже постаралась приодеться. Догадалась ли она, что это свидание?

Обычно я настолько озабочена тем, что думают обо мне другие, что обращаю мало внимания на собеседников: он или она будет у меня на глазах истекать кровью, а я этого даже не замечу. Но только не в той ситуации. За супом я слушала Эмму и мгновенно поняла то, что в других обстоятельствах заняло бы у меня годы. Под ее внешней бойкостью скрывалась неуверенность в себе. О чем бы она ни говорила, постоянно возвращалась к одной и той же теме: мужчинам, которые вели себя с ней недостойно. Тем не менее она не находила в себе сил их бросить. Я приняла ее высокий рост за высокомерие.

Наверное, для секса втроем она была слишком ранимой, но я на всякий случай завела об этом разговор – просто для практики. Я избрала тональность «девичьих признаний» типа: «Ты даже себе не представляешь, чего мой муж хочет на день рождения». Я добавила, что в принципе не против, но до сих пор не нашла вторую женщину.

Очевидно, она поняла, что именно я ей предлагаю. Она не клюнула на мою приманку. Хуже того, превратилась в Кассандру. И рассказала мне о бывшем бойфренде, который заставил ее переспать с ним и с еще одной его подружкой, которая тоже привела своего бойфренда. В результате бойфренд Эммы ее бросил. Она предупредила, что меня всю жизнь будет преследовать образ моего мужа, который занимается любовью с другой женщиной.

– А вдруг она окажется сногсшибательно прекрасной? – спросила она. – Что тогда ты будешь делать?

Эмма нам не подходила, это было ясно. Но она предложила сходить вместе в какой-нибудь еще ресторан азиатской кухни. Я с ужасом поняла, что она набивается мне в подруги. И с запоздалым сочувствием вспомнила своих друзей-мужчин, которые исчезли с моего горизонта, едва я обручилась. Какой смысл продолжать с ней встречаться?

Вечером я рассказала Саймону о своем «свидании», которое обошлось мне в 50 евро и сожрало половину рабочего дня.

– Спасибо за хлопоты, – ответил он, не поднимая головы от компьютера.

Точно то же самое он обычно говорит, если я все утро проторчу дома в ожидании сантехника или заменю у него в телефоне батарейки. Планирование секса втроем превратилось в еще одну из моих организационных обязанностей.

Тем не менее у меня появился новый, мужской взгляд на мир. Теперь я повсюду замечала женщин: в книжном магазине, в очереди в супермаркете. В поисках подходящей кандидатки я исследовала даже участниц своего книжного клуба – экспатрианток среднего возраста, любящих книги о холокосте.

Несмотря на свой первый провал, я стала смотреть на мир другими глазами. Вместо того чтобы прихорашиваться и терпеливо ждать, пока кто-нибудь обратит на меня внимание, я стала предпринимать самостоятельные шаги, ведущие к достижению поставленной цели. Я перестала волноваться из-за того, что обо мне подумают окружающие, и сосредоточилась на том, чего хочу я. Мне стало совсем не трудно представить себе, как я вхожу в кабинет начальника и требую повышения зарплаты. (Мне легко так говорить, потому что я фрилансер. «Я требую прибавки!» – заявляю я. И слышу в ответ: «Но вы у нас даже не работаете!»)

Я чувствовала прилив энергии оттого, что отпала необходимость скрывать свои тайные фантазии. Вдруг у меня возникло впечатление, что все вокруг только и занимаются, что сексом на троих, правда с плачевным результатом: если каждый гетеросексуальный мужчина мечтает об этом, то те, кто попробовал, что это такое, в один голос говорят, что оно того не стоило. Один приятель рассказывал мне, что переспал с двумя женщинами вечером 11 сентября 2001 года, когда они вместе смотрели новости по телевизору. Его история могла бы послужить предостережением, потому что одна из этих женщин в него по-настоящему влюбилась, не встретив взаимности. Как сказал персонаж одного телесериала: «Внутри каждого романа на троих есть роман на двоих и роман на одного». Разговаривая со своим психотерапевтом – британцем, живущим в Париже, – я услышала, что появление третьего может нанести урон моему браку.

Меня это не остановило. Впрочем, я так и не приблизилась к успеху в поисках второй женщины. Редакторша интересовалась, как продвигается статья. Я отвечала, что мы с Саймоном слегка сдвинули сроки – на пару недель после дня его рождения.

Я решила просмотреть кое-какие сайты. Может, не все, кто там сидит, заражены гонореей? Довольно скоро выяснилось, что у нас есть конкуренты. Как минимум дюжина пар – все, судя по их словам, красивые, все в возрасте до 30 – искали женщину для развлечения втроем.

Поскольку ни внешность, ни возраст не говорили в мою пользу, я решила сыграть на мотивации. Я написала: «Я хочу сделать своему партнеру самый лучший подарок на день рождения – ночь со мной и еще одной женщиной. Кто-нибудь мне поможет?» Через 15 минут пришел грамотный и приветливый ответ:

«Привет! У меня тоже есть бойфренд, который мечтает о том же самом. (Это не слишком оригинально, но мальчишки всегда мальчишки!) Может, договоримся? (Хотя это не обязательно.) Если мы понравимся друг другу, я с радостью помогу. Как вы планируете это организовать?»

Сообщение было подписано: Н.

Наверное, не слишком осмотрительно доверяться анонимной женщине, посещающей сайт «одноразовых» знакомств. Но я решила, что больше никому отвечать не буду. Мне понравился ее сестринский тон и безупречная грамматика. Не уверена насчет обмена партнерами, но, насколько я могла судить, для нее это не было ключевым фактором. (Тем же вечером я прочитала ее сообщение Саймону, и он сразу сказал: «Я тебя обменяю».)

Мы еще несколько раз написали друг другу. Я называла себя П. Н. – живущая в Париже британка – утверждала, что она гетеросексуальна, разведена, не страдает венерическими болезнями, имеет детей, а по возрасту приближается к 50. Узнав, что у меня тоже есть дети, она явно обрадовалась. Сказала, что ответила на мое объявление из своего рода сексуального альтруизма, и процитировала французскую поговорку «Никто не обязан умирать идиотом». Я перевела это как «Совсем не обязательно превращать свою жизнь в рутину».

Пока я одевалась перед встречей с Н. в кафе, меня внезапно пронзила мысль: насколько все это странно. Пытаться уговорить незнакомку переспать со мной и с моим мужем. Идея оборачивалась реальностью, и я нервничала. Раньше всегда кто-то соблазнял меня. Как убедить женщину раздеться?

Саймон, потративший на изучение этого вопроса годы жизни, меня подбадривал:

– С женщинами главное – слушать, что они говорят. У каждой из них полно проблем с чувствами, и твоя задача – понять, что это за проблемы. Просто задавай вопросы. Будь приветливой, внушающей доверие, но в то же время немного загадочной. – Возможно, он опасался, что я пойду на попятную, поэтому добавил: – Чтобы жизнь не стала пресной, иногда стоит рискнуть головой.

– Я рискую не головой, – ответила я.

Я сидела за столиком, когда в кафе зашла Н. – симпатичная стройная брюнетка с милым лицом. Аккуратно подкрашенная. Ей явно хотелось произвести хорошее впечатление. Я не сомневалась, что она понравится моему мужу.

Она начала рассказывать про свои трудности с поиском партнера, про свою жизнь матери-одиночки и про проблемы со здоровьем у престарелого отца. Я старалась казаться заинтересованной. Несмотря на необычные обстоятельства, она держалась в рамках банальных женских разговоров.

Я перевела беседу на тему секса. Она сказала, что никогда не была с другой женщиной и не знает, как к этому относиться. Про возможный обмен с ее бойфрендом речи не шло. Я показала ей фотографию Саймона. Она бросила на нее короткий взгляд. Для нее вся эта история в значительной мере была о нас с ней.

На прощание мы целомудренно чмокнули друг друга в щечку. Я выждала несколько дней, прежде чем отправить ей сообщение, что я думала о ней и нахожу ее очаровательной «во всех отношениях». Она ответила немедленно: она полностью готова принять участие в нашем приключении, но хотела бы встретиться еще раз, чтобы более детально его обсудить.

Планы? Я полагала, что секс на троих должен произойти спонтанно. Но теперь у меня появилась цель, к которой я методично двигалась. Если это то, что ей нужно, я это сделаю.

На втором свидании проявились ее опасения. Не думаю ли я, что с ее стороны это будет изменой ее бойфренду? («Разумеется, нет!») Какие женщины нравятся моему мужу? («Брюнетки!»)

Мы обговорили несколько базовых правил. Чтобы наш опыт не стал слишком похож на порнофильм, мы с ней возьмем руководство процессом на себя. Мой муж не станет делать ничего, что нам не понравится. Мы с ней отправимся в маленькую квартирку, которую Саймон использует как офис, и он присоединится к нам, когда мы решим, что готовы.

– Думаешь, он согласится? – спросила она.

– Спасибо скажет!

Кажется, мы обо всем договорились, – кроме даты. Я послала ей обычное вежливое сообщение. Она ответила, что тоже была рада встрече, но хотела бы увидеться еще раз. У меня зародились сомнения: правда ли она планирует принять участие в нашей затее? К тому же мне немного надоело каждый раз тщательно краситься перед очередным свиданием. И у меня заканчивались платья. Может быть, стоило все-таки купить часы?

Когда я пожаловалась мужу, он сказал, что это нормально. В таких делах спешить не следует.

– Ясно, что она еще не готова. Что-то ее останавливает. Ты должна понять, что именно, и помочь ей с этим справиться.

Перед третьей встречей с Н. я решила расслабиться и перестать все просчитывать. Я подкалывала ее и шутила, что для предстоящего «спектакля» мне придется написать сценарий, продумать мизансцену и расписать роли. Я призналась, что для меня все это довольно серьезно. Она сказала, что для нее тоже. На какое-то время я даже забыла, что пытаюсь затащить ее в постель. Мы не без кокетства называли друг друга Н. и П.

Судя по всему, ей как раз не хватало этой доли игривости. После часа разговора она достала свой ежедневник. Мы назначили секс втроем через неделю, то есть на 20-е число, во второй половине дня.

Дома меня ждал Саймон.

– Я решила просто быть собой, – сказала я.

– О нет! – ответил он.

Я поделилась с ним хорошей новостью: мы выбрали конкретную дату. Чтобы он не рассчитывал на слишком многое, я перечислила некоторые подробности, в том числе упомянула тот факт, что отцу Н. 86 лет.

– Так что, значит, он не составит нам компанию?

– Ты ведь понимаешь, что это может стать проблемой, – ответила я.

– Он может преставиться, дать дуба, откинуть копыта, сыграть в ящик. Для нас было бы лучше всего, если бы он покинул этот мир ранним утром двадцать первого.

Неделей позже отец Н. был по-прежнему жив-здоров, и я начала готовиться к нашей встрече.

– Через два часа у меня будет секс втроем, – повторяла я себе. – Я не умру идиоткой.

Мы встретились с Н. в кафе за чашкой кофе, после чего отправились в офис моего мужа, который находился тут же, за углом. По дороге я предложила купить что-нибудь из еды – вдруг проголодаемся? Ясное дело, я делала это с единственной целью – успокоиться.

Когда мы подошли к дому, занервничала Н.

– Ты тут главная, хорошо? – сказала она.

Мне тоже не особенно хотелось командовать, и мы обе испытали облегчение, когда появился мой муж. Они представились друг другу, и он сразу повел себя с ней по-свойски, что помогло сломать лед. Мы все трое обнялись, после чего мы с Н. решили, что можем снять платья.

Первым же сюрпризом для меня стало то, что женщина может ложиться в постель в украшениях. Н. оставила даже свои крупные серьги. Вторая неожиданность заключалась в том, что секс на троих оказался, как бы это сказать, очень сексуальным. Я настолько глубоко погрузилась в вопросы логистики и организации, что напрочь забыла, что мы все будем голыми.

Наконец, такого человека, как я, придающего огромное значение деталям, секс втроем довольно сильно выбивает из колеи. Трудно понять, кто в какой фазе и кто чего хочет. Позже муж говорил мне, что тоже слегка растерялся.

У нас был вежливый секс втроем. У меня сложилось впечатление, что все мы старались разделять свое внимание поровну, чтобы не получилось романа вдвоем или в одиночку. Время от времени мы с Н. спрашивали друг у друга: «Ты как?» – словно заботливые подруги.

Минут через сорок я поняла, что с меня хватит. Я задумалась, не пойти ли проверить свою почту. Н. была красивой женщиной, но созерцание ее дамских частей – версии моих собственных – не доставило мне особого удовольствия. Кстати, я поняла, почему мне нравятся мужчины: их тела совсем не похожи на мое.

Я старалась оставаться внимательной – все же это был мой подарок мужу на день рождения, – но вскоре осознала, что не столько участвую в сексе, сколько помогаю двум остальным продолжать. Бросив очередной взгляд на часы, я с удивлением обнаружила, что прошел всего час. Я не представляла себе, что секс может длиться так долго.

Наконец они выдохлись. В финале настал очень приятный момент, когда мы все трое лежали под одеялом – именинник посередине. Он сиял. Позже он пришлет мне целую кучу открыток с благодарностями: по его мнению, его лучшие надежды полностью оправдались.

– Я получил лишнее подтверждение тому, что обожаю женские формы. Присутствие двух женщин это только подчеркивает.

Судя по всему, Н. тоже осталась довольна. Когда мы вместе уходили из квартиры, она сказала, что даже не ожидала, что все будет так эротично, в особенности благодаря мне. Она намекнула, что была бы не прочь повторить эксперимент.

Я была польщена, но в мои планы не входило ничего подобного. Приближался мой собственный день рождения. Я знала, что хочу получить в подарок часы.

Вы знаете, что вы сорокалетний мужчина, если:

• Вы завидуете тому, как легко мочится ваш сын.

• Вы провели хорошую ночь, если вставали пописать всего два раза.

• Некоторые из ваших любимых спортсменов приходятся сыновьями вашим бывшим любимым спортсменам.

• Последний из ваших друзей, все еще цеплявший девиц в ночных клубах, прекратил это занятие.

• Вы цените красоту двадцатилетних, но сознаете, что у вас с ними очень мало общего.

• Вы больше не готовы ночевать на чьем угодно диване.

8

Как быть смертным

В качестве сексуального опыта секс втроем оказался вполне успешным. Но в качестве литературного опыта он изменил всю мою жизнь. В своей статье на эту тему я не собиралась изображать из себя опытную всезнайку – эта роль никогда мне не удавалась. Вместо этого я постаралась представить свою ограниченную точку зрения со всей доступной мне точностью. Иными словами, я решила быть собой.

Когда я отправила статью редактору, она ответила мне: «Люди, которые прочтут этот материал, захотят с тобой подружиться». Этот отзыв меня обрадовал, показав, что я нашла правильную тональность, и я попросила ее напечатать статью под моим настоящим именем. Саймон сказал, что это совсем не большая цена за лучший день рождения в его жизни.

Журнал опубликовал статью объемом три тысячи слов, практически ничего не изменив в моем тексте. Не каждый читатель пожелал со мной подружиться. Но произошло нечто лучшее: люди, которые ее прочитали, немного меня узнали. В реальной жизни у меня бывают трудности с коммуникацией, но мне удалось установить связь с другими людьми на журнальных страницах.

Однако не все прошло гладко. Друг моего отца увидел этот журнал в приемной у зубного врача и показал его папе. (Отец похвалил меня за литературность изложения.) Друзья и коллеги Саймона – мужского пола – засыпали его поздравительными электронными письмами, но его родственники (которые, как я считала, не боятся обсуждать любые темы) словно воды в рот набрали. Некоторые из моих подруг жаловались, что я слишком высоко задрала планку именинных подарков: их мужья тоже стали требовать на 40-й день рождения секса втроем.

Кроме того, эта статья вернула мне сексапильность. Мужчины, которые раньше на меня даже не смотрели, теперь не сводили с меня глаз и одаривали меня заговорщическими улыбками. Женщины намекали, что не отказались бы принять участие в следующем аналогичном предприятии. («Я готов», – говорил мой муж в ответ на каждое потенциальное предложение.) Даже мой психотерапевт вроде бы начал находить меня более интересной личностью. Когда я перевожу разговор с секса втроем на другую тему, он настойчиво возвращает его обратно.

– Вы утверждали, что это было великолепно, – сказал он.

– Я не утверждала, что это было великолепно, – ответила я. (Позже он признался, что прочитал мою статью в интернете.)

Этот опыт дал мне новый заряд сил, и следующие полтора года я провела за компьютером, работая над своей книгой. В ней я, основываясь на своих наблюдениях, рассказываю о том, как французы воспитывают детей. Со своими детьми я почти не виделась, передав большую часть родительских обязанностей мужу, и питалась устрашающим количеством пирожков. (Мало кто знает, что написание книг способствует набору лишнего веса.) Впервые после переезда во Францию я даже пропустила несколько распродаж, которые здесь проводятся дважды в год. Дошло до того, что у меня завелись вши – похоже, я заразилась ими от детей. Я часами сидела за компьютером, периодически поскребывая в голове.

Одним апрельским днем, умяв целый кекс, я открыла почту, прикрепила к письму файл с рукописью и нажала кнопку «Отправить». Впереди меня ждало полгода редактуры, но основная работа была завершена.

Десять минут спустя я рухнула в постель. Несколько последних месяцев я держалась только на адреналине и углеводах, но теперь осознала, что у меня ноет все тело, особенно спина. Я проспала двенадцать часов подряд, а в следующие два дня почти не вылезала из постели.

Когда я все же поднялась, выяснилось, что боль в спине никуда не девалась. Очевидно, причиной послужило ненормальное количество часов, проведенных за клавиатурой компьютера. Я заказала себе скамеечку для ног и новый монитор, перед которым можно сидеть не горбясь. Я съездила на другой конец города к врачу, которая порекомендовала мне сеансы массажа.

После массажа боль только усилилась. Еще через пару месяцев я уже не могла взять на руки своих сыновей, а шею поворачивала всего на несколько сантиметров, да и то с трудом. Вскоре боль стала такой нестерпимой, что не давала мне спать по ночам. Если один из сыновей подскакивал ко мне, чтобы я его обняла, у меня от боли из глаз катились слезы.

К концу августа у меня появились припухлости в районе паха. Я отправилась к тому же врачу, которая четыре месяца назад назначил мне массаж. При виде моих припухлостей она явно запаниковала. Велела мне сдать кровь на анализ и направила меня к терапевту. Это оказался мужчина с гривой лохматых волос и резкими манерами в духе сумасшедшего ученого. Ознакомившись с результатом анализов, он сказал по-английски с чудовищным акцентом:

– У вас что-то очен сериозное.

Он не знал, что именно.

Следующие несколько недель я проходила всевозможные обследования. Узнала, как по-французски называется МРТ. Я лежала лицом вниз на столе, а врач извлекал у меня из бедра пробу moelle osseuse – то есть костного мозга. (Врач был невероятно похож на среброволосого Доминика де Вильпена – французского министра иностранных дел времен войны в Ираке.) Пару дней спустя другой врач уносил на блюдечке один из моих лимфатических узлов, похожий на конфетку драже красного цвета.

Я проводила свои дни в парижском метро. В руках у меня были большие пластиковые пакеты со снимками и сканами. (В Америке врачи держат их у себя; во Франции их отдают пациентам.) Стоило мне на очередном приеме проявить малейшее беспокойство, мне тут же предлагали рецепт на зонакс. Я делилась этими маленькими белыми таблетками с Саймоном – без них мы уже не засыпали.

Параллельно я редактировала рукопись книги. В тот день, когда я отправила в издательство вычитанную верстку, у меня была назначена позитронно-эмиссионная томография. Мужской голос давал мне указания по-французски: «Не дышите», «Не двигайтесь». Я лишь недавно научилась принимать решения, но, лежа внутри той трубы, понимала, что никакие решения от меня уже не зависят.

После всех этих процедур я ехала домой и готовила ужин. До начала всей этой истории мы с мужем всегда вели себя как ответственные родители. Теперь, когда к нам в спальню в семь утра врывались трое детей, мы смотрели на них с усталостью и ужасом, понимая, что жить мне, возможно, осталось совсем недолго.

Раньше я выкладывала Саймону все свои мысли, так что в конце концов он стал проявлять раздражение: сколько можно обсуждать наши отношения? Но теперь меня хватало только на то, чтобы сообщить ему время и дату очередного посещения врача. Мы впервые оказались в мире, непроницаемом для слов.

Но вот нас вызвали в больницу, чтобы сообщить диагноз. Мы сидели напротив большого стола, за которым два врача, в том числе Доминик де Вильпен, изучали лежащие на нем бумаги. Наконец они заговорили. Подробно описали мои симптомы, но не сказали, что со мной.

Я не сдержалась:

– У меня рак?

(Это слово звучит почти одинаково и по-английски, и по-французски: разница только в ударении.) Оба врача вздохнули с видимым облегчением. Один из них кивнул: да, это рак крови, точнее говоря – неходжкинская лимфома.

У меня возникло чувство, что я куда-то проваливаюсь. Похоже, именно это имеют в виду люди, когда говорят, что у них земля уходит из-под ног.

Хотя все последние недели я жила в состоянии ужаса, сейчас мне пришлось осознать новый факт: мне больно не потому, что я неправильно сижу за столом; мне больно потому, что у меня рак. Врач сказал, что я должна немедленно пройти курс химиотерапии и иммунотерапии.

Мы с Саймоном никогда не обсуждали худший из возможных вариантов. Но, когда мы вышли из больницы, я спросила его, что он будет делать, если я умру. Должен же у него быть какой-то план. Он чуть помолчал, а потом сказал: «Мы переедем в Лондон, поближе к моей сестре».

В издательстве никто не знал, что я заболела, а рукопись редактировала в приемных поликлиник и больниц. Я опасалась, что, узнав о моей болезни, они испугаются и не захотят продвигать мою книгу. Пока что, думала я, болезнь никак не сказалась на моей работе.

Мне нужно предоставить издательству фотографию для обложки. Значит, надо успеть сфотографироваться до того, как у меня начнут выпадать волосы. За день до первого сеанса химиотерапии я встретилась с фотографом в кафе неподалеку от своего дома. На его снимке я тянусь за чашкой эспрессо и уверенно смотрю в камеру.

Я журналистка и привыкла обращать внимание на детали. Но с этой болезнью все стало не так. Я вообще перестала понимать, что творится с моим телом. Я не помнила, каких кровяных телец у меня перебор, а каких нехватка. Стоило мне ощутить себя взрослой, болезнь вновь вернула меня в детское состояние. Приходилось отдаться в руки врачей и верить, что они меня вылечат.

В то же время меня охватило совершенно взрослое спокойствие. Оно хорошо видно на фотографии с обложки книги. Я еще никогда не попадала в ситуацию с такими далеко идущими последствиями. К сожалению, плохое случилось не на другом конце патио – оно поселилось внутри меня. Внезапно мне стало ясно: если бы речь шла только обо мне, я бы смирилась с тем, что умираю. Но я не одна. И поэтому я должна выжить. Я должна вырастить своих детей. Я не могу бросить Саймона одного.

Когда я узнала, что ближайшая в нашему дому государственная больница специализируется на лечении рака крови, я отказалась от пафосной частной клиники на другом конце города и обратилась в нее. Никаких больше говорящих по-английски секретарш, никакой парковки для пациентов. Больница была построена в XVII веке при Генрихе IV для заболевших чумой. Это оказалось заведение без лишних прибамбасов, но чистое и функциональное. Мой врач – строгая привлекательная блондинка – терпеливо слушала, как я пытаюсь выговорить lymphome non hodgkinien.

На первую лечебную процедуру (по-французски это называется cure, то есть лечение, что внушает успокоение) я приехала в махровом худи, драных джинсах и черных кроссовках. Это не был случайный выбор: я оделась как хипстер, а хипстеры не умирают. Секретарша направила меня в приемное отделение, которое здесь называется hôpital de jour (дословно «дежурная больница»), что навело меня на мысли о супе. Чтобы отвлечься от действий сестры, вводившей мне в руку иглу, я смотрела на своем ноутбуке американские ситкомы.

Один эффект химиотерапии проявился сразу – я начала терять вес. Впервые во взрослой жизни я могла умять на ужин огромную тарелку пасты в сливочном соусе, а проснуться, похудев на фунт.

Ко второй процедуре меня захлестнула паника: в основании спины у меня появилось твердое уплотнение. Дежурный онколог осмотрела меня и засмеялась:

– Это ваша кость. Раньше вы были слишком толстой и ее не замечали.

Болезнь – это своего рода ускоренный курс изучения окружающих. Я узнала, что есть люди, которые любят плохие новости. Что некоторые женщины будут завидовать тому, что ты похудела, неважно, по какой причине. Неожиданно большое число людей уговаривали меня сделать себе педикюр. Та женщина, которая явилась на мою свадьбу в белом платье, вообще пропала с горизонта.

Удивительно, до чего по-разному люди реагировали на известие о моей болезни. Некоторые друзья торопились поделиться потрясающим совпадением: кто-то из их знакомых умер в точности от той же болезни! Бывшая одноклассница сообщила мне, что все виды рака «от нервов», а чтобы вылечиться, надо есть суп мисо. Еще одна женщина пришла к нам домой, завыла, подобно Антигоне, перед моими детьми, после чего заключила меня в объятия, стиснув до боли. Еще один друг предупредил меня: «Не смотри на статистику!» – из чего я вывела, что сам он с ней уже ознакомился.

Зато другие люди, которых я до болезни считала просто знакомыми, делали все, чтобы не дать мне утонуть в отчаянии. Легче всего мне было общаться с теми, кто уже перенес какое-нибудь серьезное заболевание: с мужчиной, у которого был сильный сердечный приступ; с коллегой, дважды лежавшим в больнице из-за депрессии; с подругой детства, страдающей раком груди. Я видела в них боевых товарищей, соратников по борьбе.

Меня трогало, что, несмотря ни на что, я кое-кому продолжала нравиться. Женщина из моего читательского клуба приготовила для меня лазанью. Живущие во Флориде родственники прислали уютный плед. (Я крайне рекомендую пледы в качестве подарка выздоравливающим.) Даже Н., моя партнерша по сексу втроем, предложила мне посидеть с моими детьми, хотя я отказалась.

Я не хотела говорить о своей болезни подруге, бойфренд которой писал статьи для «Нью-Йоркера» и присутствовал на моей провальной вечеринке в честь 40-летия. Нью-йоркский литературный мир очень узок, и весть о моей болезни могла дойти до моего издателя. Когда я наконец все ей рассказала, они оба проявили ко мне невероятную заботу. Бойфренд дал мне телефон своего знакомого, американского специалиста по раку крови. Подруга подарила мне мягкий черный берет, когда-то принадлежавший ее деду.

Я носила этот берет не снимая, чтобы прикрыть начавшие редеть волосы. Я не стала сбривать их, как это делают раковые больные в кино, и решила дать им выпасть. У меня оставалась надежда, что хоть немного волос у меня все же останется. К тому же мне нравилось поэтичное французское выражение, обозначающее лысого человека: про него говорят, что у него «волосопад».

Но вскоре я обнаружила, что вся моя одежда покрыта совсем непоэтичными клоками волос. Больше всего их выпало с макушки: примерно так лысеют мужчины. Волосы, которые остались, стали ломкими и тонкими. Их было невозможно ни вымыть, ни расчесать, потому что они скручивались в веревки. После восьми недель химиотерапии я выглядела как Ларри Дэвид с дредами. Саймону категорически не нравился вид моей головы, и он просил, чтобы я даже спать ложилась в берете.

Каждые три недели я ходила в больницу за очередной порцией cure. Когда лечащий врач узнал, что я писательница, он дал мне рукопись своего романа. Это была история молодой женщины, заболевшей раком, которая в конце концов умирает.

В следующий визит я вернула ему рукопись.

– У меня всего одно предложение, – сказала я. – Не убивайте главную героиню.

Редактор книги по-прежнему не знала о моей болезни. Ее беспокоило другое: стоит ли печатать книгу о воспитании детей, написанную женщиной, которая публично описала свой опыт секса втроем? Я напомнила ей, что та статья – это не грязная сплетня обо мне, а рассказ, написанный мною о себе. Секса как такового там очень немного. (Что любопытно, моего британского редактора эта статья нисколько не обеспокоила.) Сотрудница издательства позвонила мне из Нью-Йорка и натаскала меня, что отвечать журналистам, если они будут расспрашивать меня о сексе втроем. Мне следовало говорить: «Да, я это попробовала, но мне не очень понравилось».

Больше всего меня пугала перспектива отправляться в книжный тур лысой. Ко мне в Париж приехала мать, и мы с ней вместе пошли смотреть парики. В магазине рядом с парижской Оперой продавщица отвела меня в отдельную комнатку и вынесла несколько дорогих париков из настоящих волос. Она подчеркнула, что они изготовлены из европейских, а не «индонезийских» волос, и ни разу даже не намекнула на мой рак. Я выбрала синтетический блондинистый парик по двум причинам: он не имел отношения к расизму и продавался за треть начальной цены.

Мы купили мне одежду для книжного тура. До химиотерапии я носила американский 6-й размер: не толстуха, но и не парижский идеал. В те времена, когда я что-то мерила, французские продавщицы равнодушно спрашивали: «Ну как вам?»

Теперь я едва дотягивала до 2-го размера. Отныне, когда я выходила из примерочной, они одобрительно улыбались и предлагали добавить к свитеру или блейзеру ремень. Раньше я покупала одежду, которая меня не полнила; теперь я впервые за свою взрослую жизнь могла позволить себе все, на что упал глаз. Я накупила ворох узких мини-платьев и пиджаков с поясом. Просто потому, что это стало возможно.

Мы с матерью говорили о моей болезни, но не слишком много. Главное, она была рядом и вела себя со мной очень терпеливо. Я поняла, что шопинг, которым мы всегда занимались вместе, давал нам лучик надежды. Покупка одежды подразумевала, что у меня есть будущее, в котором я буду ее носить. Но когда я выбрала черное платье для публичных фотографий – свитер с короткими рукавами, пришитый к шелковой юбке с высокой талией, – у меня мелькнула мысль, что вообще-то меня вполне могут в нем и похоронить.

Мне позвонила пиарщица из издательства и сказала, что я должна принять участие в утреннем телешоу в Америке. Тут я поняла, что дольше хранить свою тайну затруднительно.

– Мне надо тебе кое-что сказать.

Я сообщила ей новость ровным голосом и на одном дыхании. Если бы я начала тянуть, то расплакалась бы. Сеансы химиотерапии, объяснила я, должны закончиться за несколько недель до выхода книги.

В издательстве ко мне отнеслись с полным пониманием. Их по-прежнему беспокоила моя статья о сексе втроем. Я предложила следующее: если кто-нибудь начнет донимать меня вопросами на эту тему, я сделаю финт и скажу про свой рак.

В любом случае мои родительские советы теперь можно уместить в два слова: «Не умирай». Я сказала детям, что болею и лечусь. Это была чистая правда. Примерно к середине курса химиотерапии у меня перестала дико болеть спина. Впервые за несколько месяцев я могла повернуть голову.

Я повсюду ходила в черном берете. «Моя мама безволосная», – заявляла моя полудвуязычная дочь, стоило мне при ней обнажить голову.

В январе, за несколько дней до последнего cure, мне сделали очередную томограмму. Она должна была показать, помогает мне химиотерапия или нет. Я лежала в трубе и повиновалась голосу француза. Неделю спустя мы с Саймоном отвозили детей в школу. Шел ледяной дождь. Затем мы отправились в больницу на встречу с белокурой докторшей, чтобы узнать результаты исследования. Мы зашли к ней в кабинет. Она улыбалась – впервые с момента нашего знакомства. Мы еще не успели сесть, как она заговорила:

– У меня для вас очень хорошая новость. У вас полная ремиссия.

На сей раз я поняла ее французский мгновенно.

Несколько недель спустя я обрила голову налысо и тут же поняла, что надо было сделать это много месяцев назад. Потом я полетела в Нью-Йорк для участия в продвижении книги. Я не привыкла носить парик, поэтому перед съемкой утреннего телешоу решила надеть берет. Он действовал на меня успокаивающе. (Рак я победила, но появляться перед камерой в прямом эфире до сих пор ввергает меня в нервный шок.) Сочетание парика и берета сделало из меня жену сатмарского хасида или недокормленного баскского крестьянина. Зрители решили, что я пытаюсь выглядеть «по-французски».

«Сними берет!» – прислал мне сообщение мой агент, когда передача закончилась. В чатах шоу зрители проинформировали меня, что береты вышли во Франции из моды 70 лет назад. (Поскольку я живу в Париже уже 10 лет, то я в курсе.)

Зато один обозреватель написал, что я – или, по крайней мере, моя литературная личность – ему понравилась. Я получила много писем от незнакомых людей, которые писали, что, прочитав мою книгу, почувствовали себя так, словно меня знают. А что знаю я? Что мне 41 год, и я жива. И я на верном пути к тому, чтобы стать собой.

Вы знаете, что вам за 40, если:

• Вы можете назвать глупость глупостью.

• Вы способны кого-нибудь успокоить.

• Вы понимаете, что можете манипулировать людьми и что некоторые из них давно манипулируют вами.

• Вы доверчивы, но бдительны.

• Вы знаете, что крайние проявления ревности портят отношения.

• Вас удивляет, когда кто-то пытается с вами флиртовать. Вы слишком рано списали себя со счетов.

9

Как быть экспертом

К моему изумлению, книга о воспитании детей стала бестселлером и зажила собственной жизнью. После одной из встреч с читателями в книжном магазине на Манхэттене ко мне подошли две молодые женщины с младенцами на руках. У обеих на лицах было какое-то странное выражение. Примерно через минуту я поняла, в чем дело: они стеснялись со мной заговорить.

Книга понравилась не всем, но она стала частью культурной жизни читающей публики. «Нью-Йоркер» меня пародировал, а «Форбс» откровенно надо мной насмехался (особенно в статье, озаглавленной «Нет, спасибо! Уж лучше я воспитаю миллиардера»). В новостной программе в Орегоне показали репортаж о матери, которая применила французские методы воспитания к своим капризным детям и начала готовить им блюда, достойные гурманов. В интернете я наткнулась на тайваньский мультфильм, в котором женщина азиатской наружности и в берете пила красное вино и учила своего ребенка писать «Мону Лизу». По скайпу со мной связалась дама из Монголии; она сказала, что хочет перевести мою книгу на монгольский язык. Мне писали родители из разных стран мира и спрашивали у меня советов. Практически никто не вспоминал статью о сексе втроем.

Это был крохотный всплеск скромной славы. Чуть ли не за один день я перестала быть безвестной журналисткой в поисках работы. Теперь я считаюсь экспертом.

Но так ли это на самом деле? Одно дело – появиться на телевидении и за несколько минут рассказать о своей книге людям, которые в большинстве своем ничего не знают о Франции, и совсем другое – принять приглашение выступить на факультете французского языка крупного американского университета. Меня охватила паника. Смогу ли я в течение часа защищать свою точку зрения перед настоящими экспертами? В ходе работы над книгой я собрала много информации, но теперь мне предстояло разговаривать с преподавателями и аспирантами, которые серьезно изучали Францию, а многие и сами были французы. Я – антрополог-любитель, в отличие от них, профессионалов. У меня закралось подозрение, что они пригласили меня специально, чтобы унизить.

Перед началом встречи я выпила несколько чашек эспрессо и нервно съела упаковку конфет M&M’s. Я надеялась, что кофеин поможет мне компенсировать нехватку научных познаний. В просторной аудитории собралось огромное множество народу. Некоторым не хватило места, и они слушали меня стоя. Повсюду записывающие устройства. Я села перед залом, и один профессор меня представил.

В течение следующего часа я отвечала на вопросы и излагала основные идеи своей книги. Тональность вопросов была дружелюбной, заинтересованной и даже уважительной. Никто не оспаривал мои компетенции; никто не жаждал меня уесть. Наконец раздались аплодисменты, и тот же профессор пригласил всех подняться этажом выше и выпить по бокалу вина. Он явно был доволен. По его мнению, все прошло хорошо. Ко мне подходили студенты, и на их лицах я видела то же смущенное выражение, какое заметила на лицах своих читательниц в книжном магазине.

Я была потрясена. Неужели уровень экспертного знания ниже, чем я думала? Или мои слушатели видели во мне «взрослого», то есть человека, который понимает, что вокруг происходит? Или у меня синдром самозванца, а на самом деле я знаю больше, чем мне казалось?

Очутившись в шкуре эксперта, я поняла, что многие из тех, кого я считала экспертами и, как следствие, взрослыми, тоже сомневаются в себе. Особенно это справедливо для научной сферы, в которой тебя оценивают исключительно по масштабу твоего интеллекта. Друзья познакомили меня с профессором по имени Эми, которая получила блестящее образование, преподает в крупном американском университете и регулярно публикуется в академических изданиях.

– Я фальшивый интеллектуал, – сказала мне Эми за бокалом вина. – У меня есть поверхностные знания о некоторых вещах. Я вижу только крохотный кусочек общей картины, словно у меня туннельное зрение.

Она чувствовала себя так, словно ее окружали люди, обладавшие более глубокими знаниями и лучше владевшие своей темой.

– Если ученый – это тот, кто меняет взгляды людей на мироустройство, то о себе я этого сказать не могу, – заключила она.

Эми ждала постоянного контракта, но боялась, что так его и не получит:

– Я думаю, они будут правы, если мне откажут. Не так уж я для них хороша.

Разумеется, не все ученые разделяют подобные мысли. Я встретилась с еще одним профессором (его звали Кит), который точно помнил, когда он осознал себя экспертом в своей области – философии. Во время учебы в аспирантуре он считал своих преподавателей способными на нечто вроде интеллектуальной алхимии. Они умели извлекать зерна истины как из истории философии, так и из проблематики современного мира. Читая лекции, они умело сплетали одно с другим.

– Пока ты студент, – сказал он мне, – ты не рассматриваешь себя как раннюю незрелую версию своих профессоров. Тебе и в голову не приходит, что когда-нибудь ты станешь таким же, как они.

После трех лет аспирантуры Кит начал преподавать бакалаврам. Однажды студент задал ему довольно трудный вопрос, имеющий весьма отдаленное отношение к теме лекции. Кит ответил на него без особых усилий, и его ответ был обоснованным, глубоким и опирающимся на научные авторитеты. Точно так же он справился и со следующим вопросом. Он творил ту же алхимию, что и его наставники.

– Помню, что после лекции я шел к себе в кабинет и думал: «О! Я только что показал себя экспертом».

Мне было приятно встретить человека, способного точно назвать момент выхода за рамки ученичества. Но когда я рассказала его историю другим ученым, на них она не произвела большого впечатления.

– Он считает себя взрослым потому, что у него хорошо подвешен язык? – спросил меня профессор английской литературы.

Мой свекор, отец Саймона, говорил мне, что я слишком доверяю людям с престижными дипломами. «Компетентность в узкой профессиональной сфере не имеет ничего общего с пониманием себя, мира и других людей. Никакая это не взрослость».

Судя по всему, я перепутала профессиональные знания с мудростью. Взрослым человека делает не первое, а второе. Возможно, я допустила еще одну ошибку: приняла мужественность за взрослость.

Как только я разобралась с экспертами, я поняла, что моих знаний вполне достаточно, чтобы отстаивать свою точку зрения. Я по-прежнему чувствую себя спокойно и несколько отстраненно. Еще совсем недавно я лежала в трубе и размышляла о том, выживу или нет. Я до сих пор каждые три месяца посещаю клинику, где мне колют препарат в рамках предписанной серотерапии.

Я с удовольствием планировала книжные туры по Голландии и России и давала бесконечные интервью. Я испытываю радость каждый раз, когда очередная мама говорит мне, что французский метод воспитания помог ей укладывать своего ребенка спать. Поскольку у меня всегда были проблемы с общением, книга стала для меня отличным рекомендательным письмом. Отныне мне гораздо легче устанавливать контакт с людьми. Тем, кто прочитал мою книгу, часто кажется, что они со мной знакомы. Моя задача – не испортить впечатление о себе.

Мне уже дважды пришлось пережить резкий поворот в жизни, поэтому я стараюсь не привыкать к своему новому статусу. Со своим небольшим успехом я веду себя так же, как в те часы, когда лежала в трубе: слушаю голоса и пытаюсь сохранять спокойствие.

Что действительно оказало на меня влияние, так это сама книга. Какое облегчение сознавать, что ты наконец что-то сделала, и сделала это хорошо! Когда я была моложе, мне говорили, что у меня есть потенциал. Когда мне исполнилось тридцать, я задумалась, смогу ли его реализовать.

В 35 лет я сдала свою первую книгу и тут же захотела полностью ее переписать. Отзывы были разноречивыми, и почти никто ее не прочитал. Если бы и следующую постигла та же судьба, скорее всего, это означало бы, что писательство – это не мое и мне надо опять умолять редакторов дать мне хоть какую-нибудь работу. Позже Саймон признался, что боялся за меня: ему не очень-то улыбалось иметь вечно хмурую жену, которая к тому же не в состоянии помочь ему платить по счетам.

Когда я закончила свою вторую книгу, по воспитанию детей, то почувствовала, что сделала максимум того, на что способна. В ней мне не хотелось менять ничего. В 40 лет я перестала надеяться на свой потенциал. Я наконец перешла к активным действиям.

Несмотря на все недостатки книги, я приняла взрослое решение открыть перед собой новый горизонт и защищать свое право на него. Для меня это был шаг вперед. В детстве меня учили никогда не докапываться до сути происходящих событий. Тем не менее я сумела погрузиться в сложную проблему и разобрать ее на составные части.

Полежав в трубе, вынужденная выставить напоказ все свои внутренности, я лучше узнала себя. Всю свою жизнь я рисовала себе наихудшие возможные сценарии. Сейчас я знаю, что, когда один из плохих сценариев реализуется, я в состоянии с ним справиться. Я не рассыплюсь. Из больницы я шла домой и готовила ужин для своих детей. Я не убежала назад в Америку в надежде, что там мне будет лучше. Я осталась во Франции, доверив свое существование другой стране. Когда все осталось позади, мне не захотелось сменить мужа или радикально поменять свой образ жизни. Я вышла из этого испытания спокойной, с чувством благодарности за спасенную жизнь и с горячим желанием жить дальше.

Вы знаете, что вам за 40, если:

• Вы можете определить стиль жизни, требующий наличия трастового фонда.

• Вы понимаете, что даже скромная работа важна и поэтому ее надо делать хорошо.

• Ваши успевшие выйти на пенсию школьные учителя, которые когда-то казались вам божествами, теперь изъявляют желание разговаривать с вами на равных.

• При просмотре фильма «Выпускник» вы идентифицируете себя с родителями героя.

• Знакомясь с особенно обаятельным человеком, вы впадаете не в соблазн, а в подозрительность.

10

Как заполучить кризис среднего возраста

Кризис среднего возраста был изобретен в Лондоне в 1957 году.

Именно тогда 40-летний канадец по имени Эллиот Джекс на заседании Британского психоаналитического общества зачитал свою работу. Обращаясь к сотне слушателей, Джекс утверждал, что 35-летние люди обычно испытывают депрессию, продолжающуюся несколько лет.

Джекс – врач и психоаналитик – сказал, что установил это, изучая жизнь великих живописцев, у которых это явление принимает экстремальные формы. У обычных людей симптомы могут включать пробуждение религиозного сознания, сексуальную распущенность, внезапную утрату способности получать от жизни удовольствие, ипохондрию, обеспокоенность своей внешностью и «судорожные попытки» оставаться молодым.

Ключевым фактором становится осознание того факта, что жизнь уже наполовину прожита, а смерть – это не нечто такое, что происходит с кем-то другим: она поджидает и тебя. Он описал страдающего от депрессии 36-летнего пациента, заявившего своему врачу: «До сегодняшнего дня жизнь казалась мне бесконечным восхождением наверх; я видел перед собой далекий горизонт. Теперь я добрался до вершины, и мне остается только спускаться вниз. Конец пути еще далек, но я его вижу и понимаю, что там – смерть». (Возможно, на него повлияло высказывание немецкого философа Артура Шопенгауэра, который в XIX веке написал: «Когда мы поднимаемся по холму жизни, смерть не видна – она по ту сторону холма. Но как только мы добрались до вершины, смерть, о которой мы раньше знали только понаслышке, открывается нашему взору».)

Джекс не утверждал, что он первым отметил подобные изменения в середине жизни. Он указывал, что в XIV веке главный герой «Божественной комедии» Данте Алигьери, которому, по мнению исследователей, 34 года, в начале книги говорит: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины»[2]. Джекс назвал это «ярким и живым описанием эмоционального кризиса середины жизни».

Но Джекс предложил современное клиническое объяснение этого явления и, что самое главное, дал ему современное название: кризис среднего возраста.

Обращаясь к лондонским коллегам, Джекс волновался. В аудитории присутствовали многие видные психоаналитики, включая президента общества Дональда Уинникотта, известного своей теорией переходных объектов, и наставницу Джекса, знаменитого детского психолога Мелани Кляйн.

В группе собравшихся не было единодушия; она была расколота на конкурирующие фракции. Когда наступило время задавать докладчику вопросы, они буквально набросились на него. К тому же Джекс не просто излагал абстрактную теорию. Позже в интервью он рассказал, что под страдающим от депрессии 36-летним пациентом подразумевал самого себя.

Джекс закончил свой доклад «Кризис середины жизни» и ждал нападок коллег. Но после очень короткого обсуждения в зале воцарилась мертвая тишина. «Каждый почувствовал себя смущенным, и никто не поднялся, чтобы взять слово, – вспоминал он. – Подобное случалось крайне редко». На следующий день Мелани Кляйн попыталась его приободрить: «Если и есть нечто, с чем не могут смириться психоаналитики, то это тема смерти».

Столь холодный прием вынудил Джекса оставить тему кризиса середины жизни и заняться другими вещами. Он обратился к гораздо менее личным темам, в том числе к теории времени и труда. Позднее он вспоминал: «Я был абсолютно уверен, что та моя работа оказалась полным провалом».

Но он не забыл, каково это – ощущать себя несчастным человеком, стоящим на вершине холма. Примерно через шесть лет он отправил свой доклад в The International Journal of Psychoanalysis, который опубликовал его в октябре 1965 года под заголовком «Смерть и кризис середины жизни».

На сей раз теория Джекса вызвала настоящую бурю. Отныне кризис среднего возраста вписался в дух времени.

Если вы были мужчиной, родившимся в 1900 году, у вас было примерно 50 процентов шансов дожить до 60 лет. Средний ожидаемый возраст жизни составлял для мужчин 52 года. Вполне логично, что 40 лет все воспринимали как начало конца.

Но в обеспеченных странах продолжительность жизни каждое десятилетие увеличивалась на 2,3 года. У человека, родившегося в 1930-х годах, было уже почти 80 процентов шансов дожить до 60 лет. Это наполнило 40-летних новой энергией. В 1933 году самой продаваемой в Америке книгой в жанре нон-фикшен стал труд под названием «Жизнь начинается в сорок». Написавший эту книгу журналист Уолтер Питкин объяснял, что «до века машин мужчины успевали к 40 годам выработать свой ресурс». Но благодаря успехам индустриализации, новым лекарствам и посудомоечным машинам «и мужчины, и женщины получили возможность не выматываться на работе, чтобы обеспечить себе условия для жизни, а просто жить».

В 1965 году, когда Эллиот Джекс опубликовал «Смерть и кризис середины жизни», средняя ожидаемая продолжительность жизни в западных странах добралась примерно до 70 лет. Появился смысл в том, чтобы изменить свою жизнь в 30 или 40 лет, поскольку стало возможным извлечь удовольствие из новой карьеры или нового брака.

Менять жизнь стало легче. Рекордное число женщин начали работать, обретя финансовую независимость. Профессионалы из среднего класса дружными рядами двинулись к психотерапевтам, а супружеские пары – к семейным психологам. Все они жаждали понять себя. Люди воспринимали брак не просто как романтическое приключение, но и как источник самореализации. Смягчение бракоразводной процедуры неизбежно вело к росту числа разводов.

В обществе происходили серьезные перемены – от движения за гражданские права до появления контрацептивов. Кризис среднего возраста затронул не только отдельных людей – казалось, что он захватил все общество в целом.

Вскоре идея о неизбежности кризиса среднего возраста проникла из научной среды в популярную культуру. Если верить новым представлениям, средний возраст сдвинулся к 40 годам. В своей книге «Кризис среднего возраста», вышедшей в 1967 году, Барбара Фрид утверждала, что кризис «это нормальный признак роста, столь же естественный для сорокалетнего человека, как прорезывание зубов у маленького ребенка».

Если еще пять-шесть лет назад о кризисе среднего возраста никто не упоминал, то теперь к этому явлению стали относиться как к чему-то биологически обусловленному и неизбежному, полагая, что он способен чуть ли не прикончить человека. В статье, напечатанной в 1971 году в «Нью-Йорк таймс», говорилось, что «человек, застигнутый кризисом, может не знать, что с его телом происходят физические изменения, которые влияют на его эмоции. Тем не менее он вечно во всем сомневается, ведет себя беспокойно, его одолевает скука, преследуют мысли о бессмысленности существования, он чувствует себя словно в загоне».

Вскоре рамки кризиса, определенного Джексом, расширились, включив в себя любые душевные переживания. У вас кризис среднего возраста, если вы достигли всего, к чему стремились, но больше не видите в этом смысла, либо, напротив, вы не достигли того, чего хотели достичь.

Специалисты по менеджменту убеждали руководство компаний проявлять сочувствие к своим сотрудникам, переживающим кризис среднего возраста. В 1972 году американская правительственная комиссия выступила с предупреждением, что кризис среднего возраста может вызвать скачок смертности среди мужчин в возрасте от 35 до 40 лет. «На пороге сорокалетия у менеджеров среднего звена возникает ощущение, что они отстают от жизни. Им кажется, что в карьере они вышли на плато; они понимают, что теперь вся их жизнь превратится в долгий, но неизбежный упадок».

Несмотря на ряд аргументов биологического характера, кризис среднего возраста в основном рассматривался как касающийся представителей среднего и высшего класса. Классическим примером человека, страдающего от этой напасти, стал белый мужчина, квалифицированный специалист, имеющий достаточно свободного времени, чтобы размышлять о личностном росте, и средства, чтобы позволить себе спортивную машину и любовницу. Предполагалось, что представителей рабочего класса или чернокожих проблемы самореализации не волнуют. Женщины также следовали иному жизненному графику, диктуемому браком, менопаузой и расставанием с выросшими детьми.

Но вскоре женщины осознали, что кризис среднего возраста связан с освобождением, что соответствовало духу зарождающегося женского движения. Если ты ненавидишь свою жизнь, ничто не мешает тебе ее изменить. Глашатаем этой идеи стала Гейл Шихи.

Шихи была дочерью исполнительного директора рекламной компании из Уэстчестера. Она старательно изучала домоводство, вышла замуж за врача и родила ребенка. Но эта жизнь ее не устраивала. К началу 1970-х она развелась и посвятила себя журналистике.

В январе 1972 года Шихи отправилась в Северную Ирландию для встречи с молодым католиком, участником акций протеста, и во время интервью его убили выстрелом в лицо. Шок от столкновения со смертью совпал у Шихи с потрясениями, связанными со вступлением в середину тридцатилетия. «Мне казалось, что кто-то проник мне в мозг и проорал: “Смотри! Половина твоей жизни уже прошла!”» – вспоминала она.

Ученые, с которыми она говорила, объяснили ей, что ощущение паники в возрасте 35 лет – это абсолютно нормальное явление. Взрослые, как и дети, проходят в своем развитии через разные периоды. Шихи путешествовала по Америке и расспрашивала образованных мужчин и женщин, принадлежащих к среднему классу, в возрасте от 18 до 55 лет. Летом 1976 года она опубликовала книгу объемом почти 400 страниц под названием «Переход: предсказуемые кризисы взрослой жизни». К августу книга стала бестселлером номер один в списке научно-популярной литературы по версии «Нью-Йорк таймс». Она оставалась в десятке лучших больше года. Я помню, что видела ее радужную обложку на ночном столике моей матери.

Шихи отправилась на охоту за кризисом среднего возраста в Америке, и она его нашла. «Ощущение застоя, дисбаланса и депрессии вполне ожидаемо в середине жизни», – пишет она в своей книге. Люди чувствуют, что «иногда у них резко меняется взгляд на жизнь, и они испытывают непонятное разочарование в вещах, которые еще несколько лет назад вызывали энтузиазм». Возраст от 37 до 42 лет – это «пик тревоги практически для каждого». По ее словам, это явление касается и женщин.

С выходом книги Шихи идея, на протяжении десятилетия набиравшая популярность, стала просто фактом жизни. Вскоре появились кружки и футболки с символикой, отражающей представления о кризисе среднего возраста, а также довольно провокативная игра: «Можете ли вы пережить кризис среднего возраста, не съехав с катушек, не сорвавшись и не обнищав?»

Но были ли проявления кризиса среднего возраста реальностью?

Антрополог Стэнли Брэндис испытывал на этот счет сомнения. Приближаясь к сорокалетнему возрасту, он заметил, что в книжном магазине у него в Беркли все книги на тему самопомощи предупреждали, что его ждут в жизни крутые перемены.

Брэндис помнил опубликованный в 1928 году классический труд Маргарет Мид «Расти в Самоа». Его автор утверждала, что, по мнению американцев, у подростков неизбежен кризис переходного возраста, и именно поэтому многие из них его переживают. Но по ее наблюдениям, самоанцы не ожидали от переходного возраста никаких сюрпризов и миновали его совершенно спокойно.

Брэндис выдвинул теорию о культурной основе кризиса среднего возраста. «Моя культура сыграла со мной эту шутку, но я не обязан ей подчиняться», – писал он в вышедшей в 1985 году книге «Сорок: возраст и символ».

Он не располагал большим количеством данных, но вскоре ученые проанализировали значительный массив статистики, в том числе инициировали в 1995 году исследование «Средний возраст в США». Что нового они узнали?

«Большинство людей не сталкиваются ни с каким кризисом», – уверена Марджи Лахман из Университета Брендейса, которая принимала участие в этом исследовании. Обычно люди среднего возраста здоровы, ведут активную общественную жизнь и находятся на пике карьеры и зарплаты. Поэтому они «в общем-то всем довольны».

Некоторые из тех, кто жалуется на кризис среднего возраста, считает Лахман, отличаются повышенной нервозностью. Они находятся в состоянии кризиса на протяжении всей жизни, а не только в ее середине. Примерно половина из затронутых кризисом признаются, что его причиной послужило какое-то событие: болезнь, потеря работы или развод. Возраст как таковой здесь ни при чем.

По данным ряда исследований, только 10–20 процентов американцев переживают то, что можно отнести к кризису среднего возраста.

Как только эти данные вошли в научный оборот, большинство ученых отказались от идеи, согласно которой кризис среднего возраста вызван биологическими изменениями в организме человека. Они рассматривают этот кризис в основном как культурный конструкт. Те же СМИ, которые трубили о кризисе среднего возраста, отныне взялись доказывать, что его не существует. Появились десятки статей с заголовками типа «Миф кризиса среднего возраста».

Но эта идея была слишком соблазнительной, чтобы полностью от нее отказаться. Она стала частью западного дискурса среднего класса, своего рода самосбывающимся прогнозом.

Еще одной причиной распространения этой идеи стало то, что людям нравится давать имена разным периодам своей жизни. Например, существует стереотип про «ужасные два года». «Но большинство моих знакомых, – продолжает Лахман, – говорят, что их двухлетние дети ведут себя просто замечательно». Кризис среднего возраста до сих пор живет в массовом сознании в том числе и благодаря своему запоминающемуся названию.

Эллиот Джекс и сам был поражен той лавиной внимания, которую вызвала его работа. Права на перевод и издание книги «Смерть и кризис середины жизни» были проданы во многие страны мира.

Джекс к тому времени уже давно занимался совсем другими проблемами. Он стал специалистом по трудовым отношениям и разработал способ оценки эффективности сотрудников в зависимости от того, сколько времени им требовалось для выполнения тех или иных заданий. Он консультировал армию США и англиканскую церковь по вопросам организационной структуры и написал еще более 20 книг. О кризисе среднего возраста ни в одной из них не упоминается.

Джекс умер в 2003 году. Его вторая жена, Кэтрин Кейсон, соосновательница организации, занимающейся продвижением идей Джекса о повышении эффективности использования рабочих мест, говорила мне, что кризис среднего возраста был темой одной из его небольших ранних работ. 20–30 лет спустя Джекс «больше и слышать о ней не желал». Она рекомендовала мне ознакомиться с его поздними работами.

Признаюсь, я так за них и не взялась. Джекс выдвинул много масштабных идей, но миру была интересна одна из них, самая незначительная. В его некрологе в «Нью-Йорк таймс» написали: «Эллиот Джекс, 86 лет, ученый и автор понятия “кризис среднего возраста”».

Вы знаете, что вы в середине сорокалетнего возраста, если:

• У вас загадочным образом увеличился размер обуви.

• Люди, которых вы считаете старыми, обращаются с вами как с равными. Вы слышите от них: «Для нас это уже не важно, пусть об этом думают наши дети».

• Среди ваших знакомых есть несколько женщин в периоде менопаузы.

• Вы до сих пор не в курсе, что такое «пременопауза», и не испытываете никакого желания об этом узнать.

• Своим более молодым друзьям, которые со страхом думают о приближающемся сорокалетии, вы говорите: «Сорок – это ерунда».

• Люди делают вид, что удивлены, узнав, что у вас трое детей.

11

Как быть юным с помощью Юнга

Когда я думаю о сорокалетнем возрасте, мне часто вспоминается фильм «Гравитация». Сандра Буллок играет в нем роль астронавтки в своем первом рейсе. Это женщина-ученый, прошедшая специальную подготовку в НАСА. Она нервничает, сомневается в себе и охотно подчиняется приказам Джорджа Клуни – сурового и опытного командира корабля, уже много раз побывавшего в космосе. Во время ремонта оборудования в открытом космосе они выступают в одной связке, в буквальном смысле слова – сцепленные тросом.

Но тут происходит катастрофа: корабль сталкивается с космическим мусором. Чтобы дать Буллок шанс выжить, Клуни отцепляется от нее и исчезает вдали. Радиосвязи у нее нет. Она болтается в межзвездном пространстве совершенно одна: некому отдавать ей приказы, никто не спешит ей на помощь. Если она хочет вернуться на Землю, ей необходимо самой сообразить, как это сделать.

У меня возникло чувство, что Саймон тоже от меня отстегнулся. Он достаточно долго пробыл моим «взрослым» – подобно тому, как в веселящейся компании всегда должен быть один трезвенник, который развезет всех по домам. (Аналогия хромает, потому что Саймон не умеет водить машину.) Мы по-прежнему вместе, но он больше не раздает мне указаний. Постепенно я поняла, что ему надоело вычитывать мою деловую переписку или по часу обсуждать со мной, соглашаться мне на двухдневную поездку или нет. («Хочешь – поезжай», – фыркает он.) Он больше не намерен тратить целый вечер, чтобы объяснить мне, что имела в виду моя знакомая, назвавшая меня «сложной», или исцелять мое эго, пострадавшее от особенно грубого твита.

Я прекрасно понимаю Саймона. В конце концов, я прошла полную подготовку взрослого человека. Я постоянно раздаю советы и указания своим детям. Друзья чуть старше меня присылают ко мне своих детей, чтобы я помогла им определиться с выбором будущей профессии. Судя по всему, в Монголии есть матери, считающие меня своим личным гуру. (В воображении я вижу, как они сидят в юрте и учат своих крошек произносить: «Merci!»)

У моего собственного гуру – Саймона – свои проблемы. Он плохо спит и не успевает с работой. Он часто ездит навещать свою мать, которая живет в доме престарелых в Лондоне и чье здоровье отнюдь не улучшается.

Он устал постоянно выступать в двух взаимоисключающих ролях: льва-защитника и неразумного дитяти. Я полагаюсь на его суждения о политике и людях, но в практических вопросах считаю его полным нулем. «Если я когда-нибудь с тобой разведусь, то только ради того, чтобы выйти замуж за человека, способного повесить шторы», – сказала я ему однажды вечером, стоя на стремянке у нас в гостиной.

Я заметила, что стала довольно часто не соглашаться с Саймоном или игнорировать его советы. Я по-прежнему нахожу его невероятно проницательным, но отныне он кажется мне не столько глубоким философом, сколько просто умным человеком, имеющим свою точку зрения.

Подобное произошло не только со мной. Похоже, это характерная черта всех сорокалетних. Частично это объясняется тем, что наши родители – наши первые взрослые – стареют. Наши с ними разговоры в основном сводятся к проблемам здоровья. По данным исследования, проведенного в 2013 году, почти треть американцев в возрасте от 37 до 48 лет потеряли одного родителя, а примерно каждый десятый – обоих. Каждый пятый ухаживает за близким родственником. Теперь я раз в несколько месяцев получаю известие, что у кого-то из моих друзей умерли отец или мать. Мои ровесники спрашивают друг друга «Как твои родители?» не из вежливости, а из вполне обоснованного беспокойства.

Подобно болтающимся в разрушенной ракете астронавтам, мы должны заботиться о себе сами. Но как? В «Гравитации» Сандра Буллок сначала впадает в отчаяние, но затем вспоминает, что у нее есть навыки, позволяющие управлять космическим кораблем. Она доберется до Земли – но не раньше, чем зритель увидит ее парящей в невесомости в сексуальных коротких шортах.

Как люди становятся взрослыми в реальной жизни? Чтобы узнать это, я начала читать о Карле Юнге. И в своих трудах, и всей своей жизнью Юнг доказал, что человек должен быть самостоятельным – это не только биологическая необходимость, но и условие взросления.

Юнг родился в Швейцарии в 1875 году в семье пастора. В начале 1900-х он работал в психиатрической клинике Цюриха и считался многообещающим молодым специалистом. Он открыл для себя идеи Зигмунда Фрейда, которые в то время только-только начали приобретать известность, и вступил с ним в переписку. Вскоре они уже вдвоем занялись разработкой новой дисциплины – психоанализа. Если ее создателем был Фрейд, то Юнг, моложе его на 19 лет, видел себя кем-то вроде его наследника. (Утверждают, что Фрейд очень радовался, найдя последователя, который не был евреем.) К 1910 году Юнг стал редактором крупнейшего психоаналитического журнала и президентом Международной психоаналитической ассоциации. Свои отношения с Фрейдом он описывал как «отцовско-сыновьи».

В 1912 году Юнгу исполнилось 37 лет. Он имел процветающую частную практику и занимал преподавательскую должность в Университете Цюриха. Он успел жениться на Эмме – дочери часового магната. Вместе с детьми они жили в доме площадью 450 квадратных метров с видом на Цюрихское озеро. Этот дом Юнг спланировал сам.

Но разногласия между Юнгом и Фрейдом становились все более непримиримыми. Фрейд настаивал на светском и рациональном характере психоанализа и хотел, чтобы его считали наукой. У Юнга, сына пастора, превалировал художественный, склонный к мистике подход; его все сильнее тянуло к древним мифам и оккультному знанию. Чтобы стать последователем Фрейда, он подавлял в себе эти порывы, но они давали о себе знать. Особенно это стало заметно, когда он приблизился к порогу 40-летия.

Отношения «сына с отцом» дали трещину. «Я осознал, насколько отличаюсь от вас. Этого понимания достаточно, чтобы радикально изменить мое отношение к вам», – писал Юнг Фрейду в ноябре 1912 года.

«Полагаю, нам следует полностью прекратить наши личные отношения», – шесть недель спустя ответил ему Фрейд из Вены.

После разрыва с Фрейдом от Юнга отвернулись многие представители психоаналитической школы. Он покинул пост президента Психоаналитической ассоциации. Юнг уподобился астронавту, лишившемуся сцепки с коллегой. Дальше ему предстояло двигаться одному. Но по какому пути? Он представлял это себе весьма смутно.

Ему чрезвычайно помогло то обстоятельство, что он был женат на богатой наследнице. Он ушел из университета и сократил частную практику, решив, что займется поиском универсальных истин и изучением функционирования своего собственного разума.

Шесть следующих лет Юнг посвятил тому, чтобы вызывать у себя видения и слушать голоса. Все свои ощущения он тщательно записывал. Порой его охватывал страх, что он сходит с ума. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, он убедился, что некоторые из его жутких видений оказались пророческими. Он завел любовницу – бывшую пациентку двадцати с небольшим лет – и даже приглашал ее к себе домой на воскресный ужин.

Наконец он совершил прорыв. Он познакомился с неким стариком по имени Филемон, которого преследовали повторяющиеся видения. Юнг разговаривал с ним, прогуливаясь по саду. Постепенно он пришел к выводу, что старик служит своего рода отражением его собственных мыслей и чувств. Юнг отошел от Фрейда и нашел нового наставника в себе самом. (Эта самостоятельность не отличалась безупречностью – позже Юнга обвиняли в антисемитизме.)

Оставшуюся жизнь Юнг провел, пытаясь понять, что с ним произошло за эти неспокойные шесть лет. «Мне потребовалось почти 45 лет, чтобы растворить в пробирке науки все, что я испытал, – писал он в 1961 году, незадолго до смерти. – Я столкнулся с потоком лавы, и это полностью изменило мою жизнь».

По существу, Юнг разработал теорию взросления. Он полагал, что начиная с пубертатного возраста и до 35 лет нами правит наше эго. Это взрывоопасная часть нашего естества, которая жаждет общественного статуса и одобрения окружающих. В этот период мы соблюдаем нормы, заводим семью, строим карьеру.

Но к 35–40 годам что-то меняется. Люди в этом возрасте начинают противостоять той скрытой части себя, которой они стыдятся. Они посвящают жизнь тому, чтобы утаить от окружающих эту часть своей личности. Юнг назвал ее der Schatten, что означает «тень». «Тень, – писал он, – это та часть человека, какой он не хочет быть».

Я поняла, что люди вокруг меня борются со своими тенями. Моя подруга, последние десять лет утверждавшая, что пишет роман, наконец сказала, что намерена в дальнейшем заняться тем, к чему у нее на самом деле лежит душа, – дизайном ювелирных украшений.

Другая моя знакомая – она была замужем и имела двоих детей – призналась мужу и себе, что ее никогда не привлекали мужчины.

Противоборство со своей тенью не всегда приятно и не всегда приносит успех. Моя умная подруга, с молодости проявлявшая незаурядные интеллектуальные способности, за ужином поделилась со мной своей проблемой: ей стало трудно подолгу сосредоточенно заниматься серьезными вещами. «Мне сорок семь, и я не сделала ничего из того, что мне пророчили, когда мне было двадцать пять», – сокрушалась она.

Но борьба со своей тенью может также придать вам сил. Во время встречи с одним писателем кто-то из читателей спросил его, почему он решил написать детективный роман. «Потому что я понял, что никогда не напишу роман-идею», – ответил он.

Моя приятельница, работающая в сфере финансов, десятилетиями безуспешно преследовала высоких красивых мужчин. Когда ей стукнуло сорок, она, все еще одинокая, купила сперму неведомого высокого красавца и забеременела.

Юнг верил, что, как только вы признаете существование своей тени и вытащите ее на белый свет, она потеряет часть своей силы. Ваше эго отступит, и другая часть вашей личности возьмет верх – «я». В отличие от эго «я» не меняется. Это глубинная, корневая часть личности. Юнг назвал этот процесс «индивидуацией».

Не каждому удается пройти индивидуацию, но я знаю примеры, когда она давала хорошие результаты. Ювелирный бизнес моей подруги процветает. Мама-лесбиянка развела с мужем, и теперь у нее есть жена. Моя одинокая подруга воспитывает двух высоченных парней.

Ни у кого из них не было шестилетнего кризиса, как у Юнга. Скорее на пороге сорокалетия они обнаружили, что между их актуальным «я» и тем «я», которое они хотели бы иметь, зияет пропасть. Они задавали себе вопросы: «Что я могу сделать?», «Что у меня действительно получается?», «Что мне на самом деле нравится?». Они перестали притворяться и делать то, чего, как им казалось, от них ожидали окружающие. И, как следствие, испытали огромное облегчение.

Я не прошла индивидуацию, но хотя бы признала свои недостатки. Своей новой подруге я сказала за обедом, что, возможно, у меня вообще нет никакой личности и никаких неизменных свойств. Я чувствовала, что без этого признания между нами не завяжется настоящая дружба.

Я напряглась, боясь, что она от меня отвернется. Но она мягко сказала:

– У тебя есть твои свойства.

Пока что хватит с меня и этого.

В моем новом статусе местной писательницы меня пригласили на вечеринку в парижскую библиотеку. По прибытии я обнаружила необычную картину: если не считать обслуживающего персонала, среди собравшихся я оказалась чуть ли не самой молодой. (Большинство остальных гостей составляли пенсионеры, перечисляющие библиотеке пожертвования.)

Первый бокал шампанского я выпила, слушая речь о маркизе де Лафайете. Я стояла возле бара, держа в руках второй бокал и переговариваясь с красивым британцем лет семидесяти. Как выяснилось, он тоже писатель.

Я точно знала, кто он такой. Одну из его книг я читала в колледже. Я подозревала, что, когда ему было около 40 и он находился на пике влияния и успеха, он вряд ли обратил бы на меня внимание.

Возможно, благодаря пузырькам шампанского меня не слишком огорчил тот факт, что в свои семьдесят с хвостиком он по десятибалльной шкале выглядит на девять, а я в свои сорок едва-едва тяну на шесть. Он смеялся над моими шутками и заинтересованно расспрашивал меня о моей книге. Его внимание заставило меня почувствовать себя молодой и желанной. Я уже забыла, как это бывает.

Я сказала, что занимаюсь изучением сорокалетнего возраста, хотя встречаюсь с определенными трудностями, пытаясь описать, что это такое. Обычно людям нечего на это ответить, но у моего собеседника вдруг загорелись глаза – можно подумать, в него вселился Юнг.

– В сорок лет ты становишься собой, – сказал он. Затем наклонился ко мне и добавил театральным шепотом: – А если до этого не знаешь, кто ты, значит, уже никогда не узнаешь.

Мы стояли возле бара, улыбаясь друг другу, а мимо нас скользили седовласые пары в вечерних нарядах. В тот момент я поняла, что 40 лет – это еще кое-что. Это десятилетие, в которое, чтобы ощутить себя королевой бала, приходится флиртовать с мужчинами постарше.

Вы знаете, что вам за 40, если:

• У вас гораздо более реалистичный взгляд на будущее. Вы смотрите видео фестиваля Burning Man и понимаете, что сами никогда на него не попадете.

• Вы понимаете, что никогда не станете тем человеком, которому достаточно посмотреть на кучку яблок, чтобы они почти мгновенно превратились в яблочный пирог.

• Вы перестали притворяться, что вы из тех, кто встречается с людьми, чтобы выпить. Вы встречаетесь с ними, чтобы поужинать.

• Вы пришли к выводу, что восемь часов непрерывного сна без таблеток – это величайшее в жизни удовольствие. Хотя нет, вычеркните «без таблеток».

12

Как одеваться

Возможно, я получила доступ к своей внутренней воле, но вскоре у меня возникла другая проблема: я не знала, что надеть. Я снова набрала вес, потерянный во время химиотерапии, но дело было не в этом. Мое тело изменилось. Больше ничто не сидело на мне как надо. В обтягивающих платьях я смотрелась ужасно: отовсюду выпирали какие-то бугры. Тонкие блузки выглядели на мне так, словно они мне на размер малы. Даже руки, которые я всегда считала своим преимуществом, мне как будто подменили, всучив пару, позаимствованную у пожилой тетушки.

Впервые в жизни я столкнулась с тем, что одежда меня старит. Цветастые рубахи привычного фасона превращали меня в шута горохового.

Я больше не могла надевать прикольные вещи. Футболки со смешными принтами и детские босоножки, которые я носила годами, теперь непозволительно контрастировали с моим лицом женщины за сорок. Даже простые базовые вещи наподобие черного платья внезапно стали выглядеть слишком простыми. Что-то недостаточно солидное и недорогое производило такое впечатление, словно я только что выудила это из скидочной корзины. Почти каждое утро я стояла полуголая над горой отвергнутой одежды, не представляя себе, что надеть.

И в этом я была не одинока. Подруги жаловались, что они вынуждены с каждым днем прикрывать все больше частей своего тела. «У меня старушечьи ноги», – прошептала моя подруга Люси, которая звонила мне с работы, чтобы договориться о совместном походе в магазин за брюками.

Мужчинам моего возраста тоже нелегко. «Я каждый день меряю поочередно девять футболок с офигительными принтами, но все они слишком обтягивают мне живот», – посетовал 40-летний житель Филадельфии. (Он занялся бегом – в надежде, что в один прекрасный день снова сможет носить эти футболки.)

Это совершенно новая проблема, и мы понятия не имели, как ее решать. Неужели мы слишком постарели для собственного гардероба? Мы ведь еще слишком молоды, чтобы одеваться «в соответствии с возрастом», не так ли? И что означает это соответствие?

Я живу в одной из мировых столиц моды. Поэтому я начала наблюдать за своими ровесницами в супермаркете или возле школы, куда отводила детей.

Пользы это не принесло. Женщины проходили мимо меня слишком быстро, чтобы я успела выяснить, по какому принципу они выбирают себе одежду. Даже когда я в течение нескольких часов сидела напротив стильно одетой женщины, я не могла сообразить, как ей удается добиться такой элегантности при помощи обыкновенного свитера и крупного кольца с камнем.

В любом случае я не хотела никого копировать. Но даже если бы захотела, сомневаюсь, что добилась бы аналогичного результата.

Мой унаследованный с детства опыт шопинга тоже ничем мне не помог. Хотя я живу в Париже много лет, я до сих пор не выяснила, как здесь делают покупки. Американские бутики, в которых прошли мое детство и юность, включая магазинчик моей матери, представляли собой нечто среднее между женским общежитием и кабинетом психоаналитика. Примеряя одежду, вы рассказывали продавщице обо всех своих недостатках. Другие покупательницы охотно вступали в вашу беседу, и вскоре вы знали о них все: где они проводят отпуск, какой диеты придерживаются и сколько раз разводились. Все понимали, что дальше этого общение не пойдет.

В Америке в этом смысле ничего не изменилось. Одна продавщица рассказала мне, что одна из ее клиенток возраста менопаузы однажды вывалила рядом с кассой тюбики с вагинальным лубрикантом, разложив их по ранжиру, от самого удачного до самого нелюбимого.

«Какого размера джинсы вы носите?» – как-то крикнула мне продавщица с другого конца магазина. «Если перед этим схожу в туалет, то, наверное, влезу в двадцать шестой», – прокричала я в ответ. «Все покупательницы так говорят! От двадцать шестого меня отделяет одна какашка!»

Никто ничего не стеснялся. В американских бутиках мы, женщины, – соратницы в эпической битве за приличную внешность. Когда я была подростком, мимо витрины маминого магазина как-то прошла очень толстая седая женщина. Покупательницы, находившиеся внутри, в один голос решили, что она «сдалась». Она была живым примером того, что сдаваться нельзя.

В Париже все иначе. Здешние продавцы вежливы, но сохраняют дистанцию. Размеры они называют негромко, к покупательницам обращаются на вы. Те, заходя в примерочную кабинку, не произносят нервных монологов. Когда я вернула молоденькой продавщице юбку, которую меряла, сказав, что мне надо сбросить пару килограммов (примерно четыре с половиной фунта), ответом мне было холодное молчание. Судя по всему, я сообщила ей нечто слишком личное.

Покупательницы тоже практически никогда не демонстрируют солидарности. Однажды я вышла из кабинки одновременно с женщиной, которая примеряла точно такой же костюм, что и я. В зеркале мы отражались словно близнецы, но она на меня даже не покосилась. Во французских магазинах каждая женщина занимает свой собственный окоп и воюет в одиночку.

Где-то я читала, что все покупатели делятся на две группы: тех, кто сразу видит, что вещь им нравится, и покупают ее, и тех, кто должен рассмотреть ее под всеми мыслимыми углами, прежде чем решиться на покупку. Французские покупательницы в значительной степени относятся к первой категории. Они выбирают пиджак или брюки, молча озирают себя в них, а затем покупают или не покупают.

Здешний шопинг – не только женское дело. Пока жена выбирает пиджак, муж сидит здесь же, на диванчике; потом они вместе обсуждают достоинства модели. Мужчины не видят ничего зазорного в том, чтобы высказать свое мнение о платье или блузке. Когда я возвращаюсь из похода по магазинам, Саймон бросает на мои покупки секундный взгляд, бормочет «Неплохо» и возвращается к своей книге.

От кого-то я слышала, что у парижанок на каждый сезон имеется какая-нибудь особенная вещь – пиджак или туфли, – которые служат им фирменным дополнением к имеющемуся гардеробу. Я решила поступить точно так же, но не смогла найти для себя эту самую «фишку»: зеленые замшевые ботинки? модный комбинезон? винтажная куртка с мехом? А если я сброшу эти два килограмма? Может быть, мне станет доступен стиль, навеянный мужской одеждой? И я смогу стать похожей на Дайан Китон в «Энни Холл»? Я купила одну «фишку», затем другую… Вскоре мой шкаф оказался забит вещественными доказательствами моих провальных попыток отыскать свою фирменную шмотку.

Я – покупательница второго типа. Мне необходимо изучить все детали. Покупка одежды превращается для меня в исследование всех моих многочисленных «я». Я могу зайти в магазин за джинсами, а час спустя обнаружить себя в примерочной с грудой топов, платьев и купальников, не говоря уже о туфлях. Я меряю все, на что упадет глаз, от широких брюк до длинных платьев и плиссированных юбок.

Французские продавцы редко видят таких покупателей и тихо потирают руки в предвкушении крупной сделки. Но через 45 минут я выхожу из примерочной с горой одежды, снедаемая глухой ненавистью к себе, и либо убегаю без покупки, извинившись на ходу, либо, чувствуя себя виноватой, хватаю первый попавшийся свитер и плачу за него.

На следующий день я почти всегда жалею о своем поступке и мечтаю вернуть этот свитер назад. В Америке никого не удивляет, если вы возвращаете в магазин покупку потому, что просто передумали.

Во Франции формально не возбраняется возвращать купленный товар, но эта практика категорически не одобряется. Однажды я все-таки попыталась вернуть во французский магазин ни разу не надеванный шарф, и продавец, демонстративно обнюхав каждый его сантиметр, затем потребовал сообщить причину возврата. Со временем я придумала, что врать французским продавцам, чтобы они от меня отвязались: «Моему мужу это не понравилось».

В сухом остатке всех историй моих покупок и возвратов – много зря потраченных часов и очень мало пользы. По утрам я все так же не знала, что мне надеть.

Затем я познакомилась с Брин Тейлор. Тейлор – уроженка Нью-Джерси. Она колесит по Америке и учит мужчин и женщин одеваться. Она приехала в Париж познакомиться с французской модой, и мы договорились встретиться за чашкой кофе.

Я ожидала увидеть хрупкую писклявую стилистку в огромных солнечных очках. Но Тейлор оказалась крупной, высокой, с короткой темной стрижкой и полным отсутствием всякого пафоса. (Ее отец и дядя были профессиональными баскетболистами.) На встречу она явилась в обыкновенном синем пиджаке. По ее словам, она в основном одевает клиентов, которым чуть за 40, и предлагает им бренды средней ценовой категории. «Я из Нью-Джерси, – сказала она. – Мы выросли в торговых центрах. Роскошь – это не наше».

Тейлор сказала, что часто ее клиенты начинают с того, что им хочется выглядеть «уникально». «Ты даже не представляешь себе, сколько раз я слышала это слово – “уникально”! – продолжила она. (Обычно никто из них не в состоянии объяснить, что имеется в виду. Зато они шлют Тейлор фотографии нарядов, между которыми нет почти ничего общего.) – Ты получаешь что-то вроде коллажа из их представлений о прекрасном. Все это мало связано между собой и с реальностью. Они не знают, почему их привлекает та или иная вещь».

Судя по всему, шкафы ее клиентов очень похожи на мой. Это коллекция провальных попыток выглядеть уникально. У женщины может быть двадцать пар черных брюк и среди них – ни одной подходящей.

Как и я, клиенты Тейлор говорят, что шопинг выбивает их из колеи. Они чувствуют себя «растерянными». Они не понимают, что такое одеваться в соответствии с возрастом, и часто ругают свою фигуру. «Живот, руки, задница – вот три их главных врага. После сорока большинство моих клиенток не любят выставлять напоказ руки».

Ее клиенты хорошо знают, что им не нравится в себе, но понятия не имеют о том, что им нравится. «Как будто они живут в теле, которого не понимают и которое считают чужим».

Это культурная проблема. В США и Великобритании, как пишет антрополог Дэниел Миллер, изучающий вопросы потребления, включая одежду, «в основе моды лежит беспокойство». Согласно нашей версии феминизма, «женщины должны делать выбор независимо, не подчиняясь внешнему давлению». В моде, как и в других сферах жизни, мы не хотим испытывать никаких ограничений – ни со стороны традиций, ни со стороны своего положения в обществе, ни даже со стороны собственного тела. Разумеется, я не хочу покупать то, во что одет манекен. Клиенты Брин Тейлор тоже настаивают на том, чтобы выглядеть «уникально». Где-то в глубине нашего американского (или британского) разума живет мысль, что мы должны изобретать свой стиль с нуля.

Для обычной женщины без диплома дизайнера это серьезный вызов. Большинству из нас трудно даже описать, какая одежда нам нравится. Мы сами окутали свои тела непроницаемым туманом, за которым уже не видно, как мы выглядим на самом деле. По данным одного исследования, больше 90 процентов студенток ведут «толстые споры», в ходе которых каждая из двух участниц беседы отрицает, что вторая – толстая, но настаивает, что у нее самой точно имеются лишние килограммы.

В отличие от Франции в англоязычном мире распространен взгляд на покупку одежды как на недостойное занятие, подходящее разве что девчонкам. К нему не следует относиться слишком серьезно. Однажды я наблюдала в американском магазине такую сцену: покупательница никак не могла решиться, покупать ей платье или нет, и продавщица сказала ей: «Это всего лишь платье!» Через одежду мы пытаемся найти себя и стать уникальными. Но при этом мы стыдимся своего тела и подозреваем, что уделять внимание одежде – это настолько недостойно нас, что об этом лучше молчать. Неудивительно, что мы покупаем по двадцать пар «неправильных» брюк.

Брин Тейлор решила проблему «уникальности». Как? Очень просто. Она от нее отмахнулась. Вместо этого она сосредоточилась на финансовых возможностях конкретного клиента и типе его фигуры. Находя пиджак особенно удачного покроя, она предлагает его сразу нескольким женщинам. Если кому-то идет синий, она рекомендует приобрести такой же белого цвета или сшитый из кожи. (Как я понимаю, пиджаки – это и есть «фишка» сорокалетних.) Точно так же, если клиентка комфортно чувствует себя в платье-футляре, Тейлор постарается найти для нее еще одно, того же фасона, но с другими деталями.

В результате и достигается та самая искомая «уникальность», основанная на особенностях фигуры той или иной женщины и выборе цвета и аксессуаров. В любом случае, как только клиентка получает в свое распоряжение подходящую ей одежду, она «перестает рассуждать о пресловутой “уникальности”, – говорит Тейлор. – Она стремилась к уникальности, но не понимала, что имеет в виду. Думаю, ей просто хотелось хорошо выглядеть».

По-моему, практичность Тейлор в духе Нью-Джерси – по существу то же самое, что парижский подход. Во Франции хватает женщин, которые покупают ненужные шмотки, как хватает и тех, кто мечтает спрятать свои располневшие предплечья. Но благодаря особенностям французской культуры шопинг здесь – куда менее травмирующее занятие.

Для начала: я никогда не слышала, чтобы француженка говорила, что пытается выглядеть «уникально». Женщины почти всегда стремятся выглядеть «элегантно» и «стильно».

Отчасти это объясняется успехами французского феминизма, настаивающего на равенстве прав полов при сохранении стандартов элегантности и привлекательности. В одном телевизионном интервью журналист попросил Симону Вейль – видную феминистку, сыгравшую огромную роль в легализации абортов, – распустить пучок, чтобы зрители насладились видом ее роскошных длинных волос.

– Да пожалуйста, – кокетливо улыбнувшись, ответила Вейль и начала вытаскивать из прически шпильки.

Во Франции никто не считает заботу о внешнем виде несерьезным или предосудительным делом. «Для меня утрата интереса к одежде и макияжу – это одна из форм депрессии», – объясняет Инес де ла Фресанж, известная модель в возрасте за 60, воплощение традиционной мудрости обеспеченных парижанок.

Француженка Кристин Лагард, возглавляющая Международный валютный фонд, не стесняется рассуждать на темы моды. В одном интервью она сказала, что в начале карьеры училась искусству одеваться у своей начальницы – бельгийки, «сильной и элегантной женщины, всегда внимательно следившей за тем, как она выглядит».

Лагард призналась, что американцы дали ей поучительный пример. «Когда в 1980–1990-е я приехала в Америку и обнаружила, что многие женщины одеваются как мужчины, это оказало на меня известное влияние. Я решила, что никогда не буду так делать».

Стремление к элегантности, а не к уникальности снимает остроту одежной проблемы. Существуют устоявшиеся правила, диктующие, что надо делать, чтобы выглядеть элегантно и стильно, – как есть рецепты приготовления шоколадного торта. Если вы не работаете в индустрии моды, зачем вам изобретать «рецепт элегантности» с нуля? Скорее всего, это приведет только к нервному срыву в примерочной.

Разумеется, не все парижанки всегда попадают в точку. Они считают нормальным в 20 или 30 лет экспериментировать над собой и своим внешним видом. Но постепенно каждая из них находит свой стиль.

Отчасти этому помогает изучение собственного тела. Забудьте про бесполезные «толстые споры». Особенно это касается женщин после 30, тем более – после 40 лет. Француженки умеют трезво оценивать свои преимущества и недостатки. Никто не верит, что может носить брюки любого фасона.

«Мне повезло, потому что мои родители были высокими и стройными, и я унаследовала от них хорошую фигуру», – сказала Лагард в интервью. (Когда ей исполнилось 20 лет, Лагард состояла во французской сборной по синхронному плаванию.)

Карин Ройтфельд, бывшая редактриса французского журнала Vogue, которой сегодня за 60, оценивает себя сходным образом. «У меня нет большой груди, зато красивые ноги и лодыжки, поэтому я ношу юбки, – объяснила она. – Рот у меня так себе, поэтому я крашу глаза, а губы не крашу».

Совершать осмысленные покупки легче, если вы, подобно Ройтфельд, вычеркнете из своего гардероба целые категории одежды. «Я люблю просторные пальто, но они не для меня – я в них потеряюсь, – добавляет она. – В конечном итоге мой гардероб сводится к юбке, подчеркивающей стройную талию, чулкам со швом, туфлям на высоком каблуке и свитеру».

Чтобы найти свой стиль, недостаточно просто составить список своих сильных и слабых сторон. Агата Бюшотт, владелица парижского бутика «АВ33», говорит, что для этого необходимо стать «самой себе имиджмейкером». Это означает, что вы должны помнить не только о своей фигуре, но и чертах своего характера, и представлять себе, что видят люди, когда смотрят на вас. Как бы ты ни выглядела, ты остаешься собой.

Этим объясняется, почему некоторые женщины умеют творить привлекательность с помощью самых скромных средств. Они понимают себя и никогда не делают случайного выбора. Особенно это важно, когда вы перешагнете порог 40-летия. Если вы не уверены, где начинается и заканчивается ваше тело, вам не понять, что видят в вас другие люди, и вы пробуете все возможные версии себя. Этого нельзя не заметить. У женщины за 40, которая не знает собственной формы, будут проблемы с тем, что надеть.

Бюшотт не думает, что эта цель легкодостижима. Я часто ходила мимо витрины ее магазина и восхищалась моделями одежды, выдержанными в стиле шикарной небрежности. По словам Бюшотт, она порой тратит часы, размышляя, во что одеть манекены. Это еще один довод в пользу доверия экспертному мнению. Ее цель – создать впечатление, что ансамбль собрался «сам собой». Есть общая гармония, но нет ощущения искусственности.

Французы не просто убеждены, что эстетика важна как таковая. Они полагают, что между вашей одеждой и вашим самочувствием существует симбиотическая связь. Если вы знаете себя и чувствуете себя комфортно в собственном теле, вам не так трудно выбрать подходящую одежду. Соответственно, если вы одеты в своем стиле, ваше настроение меняется к лучшему.

Вот почему для 40-летней женщины классика в жанре «маленького черного платья» внезапно предстает слишком простой. Ему не хватает индивидуальности. В нем мы становимся «как все». Теперь, когда у нас уже не такая идеальная кожа, воздушные платья в цветочек и футболки с яркими принтами стирают наши собственные черты.

Решений много, но самый надежный подход – выбирать одежду безупречного покроя с неожиданными деталями. Последние не должны быть ни слишком банальными, ни слишком вызывающими. Несколько с умом подобранных деталей способны все изменить: воротник цветной рубашки, выглядывающий из-под качественного свитера; свободный пиджак из атласа, сочетаемый с чем угодно… (Да, я вступила в клуб почитателей пиджаков.) Если 40-летние и имеют свой фирменный цвет, то это темно-синий.

Сходные рекомендации можно дать и мужчинам. «Раньше я подбирал себе одежду, которая что-то говорила обо мне. Теперь я просто хочу носить очень качественные вещи, которые мне подходят», – сказал мне тот самый знакомый из Филадельфии. Он с восторгом описал мне «дорогущий блейзер со свитером», на который пять лет назад даже не посмотрел бы из-за его нейтрального цвета. Но он сидит на нем идеально. «Вроде бы ничего особенного, но это одна из моих любимых вещей», – добавил он.

Я заметила, что французские покупатели и продавцы обращают особое внимание на фигуру, точнее сказать, на линию силуэта. На этот случай также существуют определенные формулы. Если вы носите просторный свитер, к нему подойдут узкие брюки. К широким штанам лучше надеть что-то более обтягивающее. Расклешенная юбка лучше смотрится с туфлями на небольшом каблуке. Определив общую форму, вам уже не надо так пристально рассматривать каждый отдельный элемент ансамбля. Можно купить более дешевые версии большинства топов и брюк, главное – сохранить силуэт.

Конечно, вся эта элегантность требует определенных усилий. В Париже никому и в голову не придет выскочить в ближайший магазин в старых спортивных штанах. Парижане так хорошо выглядят в том числе и потому, что им стыдно выглядеть плохо. Одежда для них – не просто средство самовыражения, но и своего рода броня, создающая непреодолимую преграду в виде шикарного фасада, который никому не позволит над вами насмехаться. Даже у себя дома, в кругу семьи, вы должны выглядеть прилично – такова общественная норма.

Следование французским правилам приносит экзистенциальную выгоду: если вы хорошо знаете свое тело, вы лучше узнаете себя. «Я – часть того, как я выгляжу, и наоборот», – написала американка Урсула Ле Гуин (которая изучала французскую литературу и вышла замуж за француза).

«Я хочу знать, где я начинаюсь и кончаюсь, какого я размера и что мне подходит, – писала Ле Гуин, скончавшаяся в возрасте 88 лет. – Я не существую в этом теле, я и есть это тело, с талией или без талии».

Эксперты утверждают, что, взломав однажды свой личный модный код, вы не должны слишком от него отдаляться. С годами ваш стиль будет эволюционировать. (По словам Инес де ла Фресанж, «тот, кто не меняет свой стиль, допускает ошибку, которая его старит».) Однако, как говорит Бюшотт, «этот стиль всегда должен напоминать вас; вы должны всегда оставаться собой».

Освободившись от идеи создать модную личность с нуля, я пошла в свой любимый бутик и сдалась на милость его продавщицы. Я была в настолько отчаянном положении, что не боялась сообщить о себе слишком много. (Хотя стратегически я выбрала для разрешения своего одежного кризиса время большой распродажи.)

– Мне нужна помощь, – сказала я. И объяснила, что меня окружают батальоны модных женщин, а я понятия не имею, что мне надеть.

Она посмотрела мне в глаза, убеждаясь, что я говорю серьезно. Затем перечислила, что не так в моем костюме. Босоножки – «слишком молодежные». Сумка с блестками – moche (это достаточно сильное слово, означающее «уродливый»).

Она повела меня по магазину, снимая с вешалок одежду. Обрезанные узкие черные джинсы; синяя футболка с принтом; темно-синий блейзер с рукавом три четверти. Раньше ни одну из этих вещей я даже не замечала – они меня не манили.

Но когда я вышла из примерочной и надела протянутые мне туфли на танкетке, то увидела в зеркале нового человека, готового вступить в парижскую армию стильно одетых женщин.

Джинсы сидели идеально. Они чуть растягивались, но ровно настолько, чтобы мне польстить. Футболка не давала ансамблю скатиться в плоскую невыразительность. Пиджак – более спокойный – приобрел неожиданную живость благодаря рукавам три четверти. Все это были качественные базовые вещи, одновременно не скучные и не кричащие. Они не совпадали по цвету, но гармонично сочетались одна с другой. Туфли мне шли, и я понимала, что смогу пройти в них большое расстояние. Впервые в середине жизни я достигла гармонии.

Я вдруг поняла, что потратила сотни долларов и множество субботних вечеров, пытаясь узнать то, что любой парижанин мог сказать мне сразу: я никогда не буду выглядеть как Дайан Китон. У меня узкая кость, широкие бедра и высокая талия. Я – типичная женщина ашкенази, которой идут узкие джинсы, пиджаки и туфли на небольшом каблуке. Позже я добавлю к этому ансамблю несколько браслетов, а волосы завяжу в конский хвост.

Меня посетило еще одно откровение: у меня красивые щиколотки. До 40 лет я никогда не задумывалась о том, чтобы использовать это преимущество. Теперь они вместе с икрами – единственная часть моего тела, которая хорошо смотрится в любом ракурсе. Как следствие, я планирую свой костюм так, чтобы сделать акцент на щиколотках.

Мой новый образ не особенно уникален. Вскоре я заметила, что некоторые из стильных парижских женщин одеты в вариации того же самого ансамбля. У нас с ними одинаковое телосложение, поэтому им он тоже подходит. Тем не менее – поскольку мы разные люди – мы выбираем разные цвета, ткани и прически, и на каждой из нас эта форма смотрится по-разному. Мы – кузины в моде, не более того.

Я не уверена, что достигла вершин в создании своего образа, но, по крайней мере, я нашла свой стиль. С тех пор я ношу примерно то же, но в разных вариациях. Если я делаю от него отступления, то понимаю, что рискую. Не пытаясь выглядеть уникальной, я наконец научилась выглядеть собой.

Как одеваться, если вам за сорок:

• Если вы покупаете сразу три вещи, одна из них – точно лишняя.

• Длинная плиссированная юбка, роскошно выглядящая на вешалке, никогда не будет так же красиво спадать с ваших бедер.

• Если вам нравится костюм на манекене, купите все, что на нем надето. Не пытайтесь воссоздать увиденный образ самостоятельно.

• Если во время примерки вы почувствовали дискомфорт, он будет сопровождать вас всегда. Если туфли причиняют легкую боль в магазине, на улице она станет невыносимой.

• Иногда имеет смысл вывалить кучу денег за вещь, которая придает вам уверенности в себе – каждый раз, когда вы ее надеваете.

• Проявляйте сдержанность. Лучше купить меньше тряпок, но лучшего качества. Мужчины! Вложитесь в пару ботинок ручной работы, которые вы будете носить с чем угодно. Туфли и сумочки не обязательно должны быть от крутых дизайнеров. Если верить Инес де ла Фресанж, «после 45 гора люксовых ярлыков может оказаться смертельно опасной».

13

Как стариться изящно

Я научилась одеваться, чтобы выглядеть собой, но осталась еще одна проблема: я постепенно перестаю походить на самое себя. Две вертикальные полоски на лбу, которые иногда называют «числом 11», не исчезают, как раньше, сразу после утреннего умывания. Гуляя по Парижу, я вдруг чувствую себя так, словно у меня кожное заболевание. Мне кажется, что прохожие смотрят на меня и каждый отмечает мой возраст.

Наверное, в этом нет ничего необычного. Канадский социолог пишет, что некоторые женщины в возрасте ощущают гигантскую пропасть между тем, кто они на самом деле, и тем, как они выглядят. Она упоминает женщину 71 года, которая полагает, что, видя ее на улице, соседи думают: «Старушка вышла прогулять свою собачку», тогда как внутренне она по-прежнему чувствует себя такой же, какой была раньше: «Изменилась только внешняя оболочка».

Я не чувствую себя оболочкой. Я чувствую себя собой – разве что с добавлением «числа 11» на лбу. Но я не могу не замечать того, что между моим сознанием и моим телом уже начался разлад. Подозреваю, что этот процесс стартует, когда вам исполняется 40, а затем только развивается. Вот почему я вздрагиваю, когда официанты обращаются ко мне «Мадам». «Мадам» означает, что мой внешний вид больше не совпадает с моей сущностью.

Никто не хочет стариться изнутри. Я знаю американцев за 60, которые до сих пор кривятся, когда их называют людьми «среднего возраста». Неизбежно наступает момент, когда вы практически обязаны убеждать себя, что вы значительно моложе, чем есть на самом деле. Ощущать себя на свой возраст означало бы признать, что вы стали усталым, скучным человеком, неспособным справиться с современными гаджетами.

Ощущение этого разлада вызывает беспокойство. Это не кризис середины жизни – это постоянный дискомфорт. Иногда я готова смириться с тем, что выгляжу старше. Проблема в том, что я выгляжу женщиной средних лет всегда. Это не маскировка, от которой я в любой момент могу избавиться. Когда я прохожу мимо своих ровесниц, я смотрю на них с немой солидарностью и задумываюсь: а как они справляются с этим?

Я прожила в подобном состоянии несколько месяцев, прежде чем на меня снизошло озарение и я поняла, почему незнакомые люди на улице смотрят на меня так, а не иначе. Дело не в том, что я выгляжу старой. Дело в том, что я выгляжу испуганной.

Предполагается, что женщины боятся стареть. Этот страх якобы должен появляться у нас еще в молодости.

Я помню, как в седьмом классе гордилась тем, что выгляжу так, как будто я еще в шестом. Подростком я делала специальные упражнения для рук, чтобы избавиться от риска получить «крылья летучей мыши», то есть обвисшую кожу на внутренней стороне предплечий. (Я все равно их получила.)

В 20 и 30 лет я ясно считывала месседж, адресованный мне культурным стереотипом: я нахожусь на пике своей физической формы и больше никогда не буду выглядеть так же хорошо. Общество ждет от женщины, что она начнет ностальгировать по этому краткому периоду красоты и молодости, пока он для нее еще не прошел. По результатам одного исследования выяснилось, что женщины от 25 до 35 лет проявляют больше беспокойства по поводу будущей утраты привлекательности, чем представительницы любой другой возрастной группы.

Ступая на порог сорокалетия, мы ощущаем себя участницами фильма ужасов, героиня которого обнаруживает, что чудовище уже проникло в дом. Все, чего мы боялись, – обвисшая кожа, сухость волос, морщины – явилось за нами.

Мои знакомые женщины – и некоторые мужчины – описывают происходящее с их телом так, словно пересказывают сюжет фильма «Экзорцист». Кажется, что эти изменения не могли произойти без применения спецэффектов.

«Мои задница и живот поменялись местами», – сказала одна.

«У меня кожа стала как бумага», – добавила вторая.

«У меня не двойной, а тройной подбородок!! Прекрати этот кошмар!!!» – написал мне 40-летний друг после того, как я без всякой задней мысли послала ему нашу общую фотографию. (Понятное дело, я удостоверилась, что сама на этом снимке выгляжу хорошо.)

Если верить тем, кто старше нас, дальше это кино станет еще страшнее.

«Годы от сорока до пятидесяти – отличное время! Наслаждайся им, – советовала мне женщина за 50. – И имей в виду: в пятьдесят лицо у тебя сползет вниз». (Я представила себе эпизод из «Поисков утраченного ковчега», в котором у одного из персонажей плавится лицо.)

Судя по всему, у женщин есть два способа реакции на старение. Первый – не делать ничего. (Наверное, те, кто придерживается этой модели поведения, спокойно смотрят ужастики.) Когда я завожу разговор на эту тему со своей 44-летней подругой, она тут же принимается перечислять перемены, произошедшие с ее лицом: щеки начали обвисать, под глазами появились мешки, на шее – складки («я всегда презирала людей с такой безобразной шеей», – добавила она), а между бровей – хмурые морщины. В последнем она винила себя: «Я с юности нарочно хмурила лоб, надеясь, что так буду выглядеть умнее».

Лично я со своим возрастом поступаю так же, как с фильмами ужасов: отвожу глаза. Не видеть «11» у себя на лбу я не могу – эти цифры появляется на всех моих последних фотографиях. (Смартфоны – враги стареющих людей.) Но я стараюсь смотреться в зеркало только без очков – одно из преимуществ снижения остроты зрения заключается в том, что вы сами себя «фотошопите». Я всегда смеялась над актрисами, которые перед камерой изображали удивление, как будто восклицали «О!», только ради того, чтобы расправить на лице складки. Но теперь, глядя на свое отражение, я инстинктивно делаю ту же гримасу. Дочь называет это выражение моего лица «зеркальным».

Не все люди противятся тому, чтобы выглядеть старше. По данным психологических исследований, лесбиянки и афроамериканки проявляют меньше (по сравнению с гетеросексуалами и белыми) беспокойства по поводу утраты привлекательности, связанной с возрастом. Встретившись с одной немкой после долгих лет разлуки, я обнаружила перед собой стареющую хиппи. Ее ничуть не волновали мимические морщины на лице и наполовину поседевшие волосы, которые раньше были белокурыми. Знакомый юрист спокойно перешел в режим «Я стал своим отцом»: когда ему стукнуло 41 год, он принял решение больше не носить футболки.

Но большинство моих знакомых обеспокоены. Особенные страдания испытывают те из них, кого природа наградила красотой. Красавец-гей сказал мне, что раньше мог с легкостью узнать в постороннем мужчине гомосексуалиста – просто потому, что тот с ним заигрывал. С возрастом этот «радар» начал давать сбои.

Очень красивая женщина 40 с лишним лет говорила, что еще недавно летала бизнес-классом с билетом в эконом-класс: достаточно было пококетничать с мужчиной у стойки регистрации на рейс. Ей даже не требовалось раздумывать, куда поехать в отпуск: всегда находился мужчина, приглашавший ее попутешествовать с ним на его яхте. Но в последние годы все эти бонусы кончились. Она по-прежнему строит глазки служащему за стойкой регистрации, но безрезультатно. По-моему, она чувствует себя чуть ли не инвалидом.

Что делать сорокалетним? Один вариант: сеять в окружающих сомнения относительно своего возраста. Один техасец поделился со мной тактикой своей бабушки: говори всем, что ты на семь лет старше, чем на самом деле.

Я. То есть, если я скажу, что мне за пятьдесят?..

Он. Все скажут, что ты выглядишь потрясающе.

Я. А если я скажу, что мне тридцать?

Он. Никто тебе не поверит.

Разумеется, есть стратегия, знакомая мне с детства: бороться с признаками старения с помощью ранних и частых медицинских вмешательств. В Майами и некоторых других местах женщины среднего возраста чуть ли не обязаны делать лифтинг лица, регулярные инъекции ботокса и филлеров, иначе они рискуют выглядеть непозволительно естественными. Я знаю потрясающе красивую 50-летнюю жительницу Майами, которая слывет чудачкой просто потому, что никогда не прибегала к услугам пластического хирурга.

Даже некоторые из самых ярых феминисток признали, что делали себе эти инъекции. Надо сказать, что в умеренных дозах эти процедуры приносят неплохой результат.

Я сказала Саймону, что хочу сделать укольчик ботокса и убрать с лица эти чертовы цифры.

– Не надо, – ответил он.

Я и думать не могла, что у него имеются собственные представления об этой проблеме. Но он добавил, что наблюдал за женщинами в возрасте, и пришел к выводу, что главный фокус в том, чтобы оставаться стройной и стареть естественно, но элегантно.

Судя по всему, он имел в виду то же, о чем мне говорила подруга, исповедующая философию «изящного старения». По ее словам, необходимо принять те перемены, которые происходят с нашим телом в силу естественных причин. На мой вопрос о других аспектах этого подхода она ответила, что пока не очень хорошо понимает, в чем они заключаются. Ее просто вдохновляет это выражение. Затем она призналась, что недавно прошла процедуру липосакции.

Я тоже хочу состариться изящно. И подозреваю, что это не сводится к желанию или нежеланию смотреться в зеркало и измерению размера мешков под глазами. Вера в то, что ты стала «мадам» понарошку, тоже мало поможет.

Я не хочу потратить остаток своей жизни на пустые надежды, что снова буду выглядеть как в тридцать. Это занятие бесполезное и ущемляющее достоинство женщины. Кстати, это может плохо сказаться на моем здоровье. Есть американское исследование, выяснившее, что у молодых людей, разделяющих возрастные стереотипы, выше шанс в следующие четыре десятилетия получить проблемы с сердцем. Я подозреваю, что если вы чувствуете, что ваше тело – это просто оболочка, то вам труднее заставить себя заниматься спортом или прекратить объедаться печеньем.

Но какова альтернатива? Есть ли другой, более здоровый физически и психологически способ разобраться с проблемой «11»?

Возможно, есть. Если и существует некое тайное знание, то оно, скорее всего, связано с умением хорошо одеваться и умением вести себя разумно. Вы должны выстроить мост между своей оболочкой и своим «я». Иными словами, признать свой возраст и даже им гордиться.

Возможно, я немного идеализирую французов, но я замечаю, что здешние женщины немного иначе относятся к жизни по сравнению со мной, американкой. Многие из них, например та же Элен, которой за 60, говорят, что главное – это искусство быть bien dans son âge – то есть комфортно ощущать себя в своем возрасте.

Я поняла, что мои знакомые женщины, которые выглядят так, словно и в самом деле стареют изящно, не скрывают свой возраст. Они не молодятся. («Пытаться выглядеть моложе, чем ты есть, – самый надежный способ выглядеть старой», – убеждена Инес де ла Фресанж.)

Эти женщины обладают рядом общих черт. Все они погружены в свою жизнь и комфортно чувствуют себя в своем теле. Они его не боятся, не шарахаются от него как от чего-то чужого. Они отказались играть главную роль в своем собственном фильме ужасов. Разумеется, они не отказались бы вернуть себе плоский 25-летний живот. Вертикальные морщины тоже не приносят им особой радости. Но они не заняты постоянным оплакиванием предыдущих версий себя. Они живут полной жизнью и получают удовольствие от своего нынешнего тела. (И тратят немало энергии для его поддержания в хорошей форме.) Быть bien dans son âge значит извлекать максимум преимуществ из любого возраста. Я знаю женщин, которых не назовешь красавицами и которые следуют этой установке. Они выглядят сияющими.

В 40 лет искусство хорошо одеваться подразумевает умение тщательно выбирать себе одежду, а не носить то, что носят все. Чтобы хорошо выглядеть, надо не гоняться за идеальным стереотипом, а стараться подчеркнуть свою индивидуальность.

Отчасти привлекательность молодых женщин с гладкой кожей объясняется тем, что за их внешностью не стоит никакая история. Вы можете проецировать на них что угодно. С возрастом женщины выглядят так, словно у них эта история есть. Особенность французов состоит в том, что они воспринимают эту историю не как обузу, а как органичную часть женской привлекательности. Было бы странно дожить до 40 и не иметь за плечами ничего.

Некоторые француженки делают лифтинг и проходят другие косметологические процедуры, но при этом ставят перед собой достаточно скромные цели. «Я пытаюсь скинуть пять лет», – призналась мне одна парижанка. Американки пытаются скинуть двадцать.

«Красота в том, чтобы увидеть в человеке человеческое», – объясняет Эльса Везэ, основательница Института красоты, расположенного в фешенебельном Шестом округе Парижа. Она предупреждает, что, сглаживая свои черты, вы уничтожаете свою индивидуальность. После определенного возраста следует помнить, что «мы не хотим выглядеть так, словно нас только что вытащили из упаковочной коробки. Мы – не замороженные. Мы – живые».

Я совершила прорыв в понимании себя, когда однажды за ужином меня познакомили с американкой, которая выглядела, как я, только была выше ростом. Как я позже узнала, она выросла в семье последователей Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. По сути она была моим двойником-мормоном. Мы с минуту смотрели друг на друга, осознавая наше сходство.

Она не была ослепительной красавицей и не обладала потрясающей фигурой. Но ее облик производил впечатление привлекательности. Я с легкостью представила себе, что есть кто-то, кто заботится о ней больше, чем о ком бы то ни было, несмотря на существование миллионов других, объективно более красивых женщин.

Я была сражена. Впервые до меня дошло, что на свете может быть кто-то, кто хочет меня только потому, что я – это я.

– О господи! Кажется, я поняла, почему кто-то хочет со мной переспать! – сказала я.

Даже во Франции ощущение комфорта собственного возраста не приходит автоматически. Это целенаправленное действие взрослого человека. Оно требует от вас веры в то, что ваша фигура, черты лица и возраст занимают в мире свое достойное место. Оно означает, что выбор того, как вы будете стареть, остается за вами. Глядя в зеркало, вы будете верить, что этот человек – вы.

Вы знаете, что вы женщина за 40, если:

• Ваши подруги, отказывающиеся красить волосы или брить подмышки, больше не выглядят очаровательными бунтарками; она выглядят неряшливо.

• Прохожие на улице обращают на вас внимание, только если вы только что от парикмахера. Зато они начали отвешивать комплименты вашей дочери.

• Вы посетили вечеринку с бассейном, на которой почти не было женщин в купальниках, а те, что были, старались не вставать из-за стола.

• Вы научились видеть истинную цену вещей. Вы понимаете, что гламурное детство с бесконечными переездами с места на место было бы невозможно, если бы не мать, которая устраивала детей в новую школу и без конца паковала чемоданы.

• Вас окончательно допек «синдром самозванца».

14

Как учить правила

С самого детства я коллекционировала правила жизни – короткие истины о том, как устроен мир. С первыми из них я ознакомилась лет в девять или десять, на заднем сиденье машины нашей соседки, которая везла меня домой. Я сказала миссис Гросс, что она может, не притормаживая, свернуть на повороте, поскольку правила это позволяют.

Миссис Гросс взглянула на меня в зеркало заднего вида и сказала:

– Если поступишь в соответствии с правилами, можешь погибнуть.

Она произнесла эти слова настолько серьезно и убежденно, что у меня не возникло и тени сомнения в ее правоте. Наверное, у каждого взрослого, подумала я, есть несколько таких убеждений, в которых сконцентрировался их жизненный опыт. Мне хотелось понять, что собой представляет окружающий мир и как мне в нем жить. Если позаимствовать у многих людей эти ключевые истины, я буду готова к любой жизненной ситуации. Эти правила не сделают меня мудрой, но, вполне возможно, подтолкнут к мудрости. Я хоть что-то буду делать правильно.

Вскоре я заметила, что люди редко высказывают глубокие мысли, когда от них этого ждут. Каждую субботу на нашем собрании раввин что-то шептал на ухо каждому мальчику, которому на следующей неделе предстояла бар-мицва. Я думала, что он дает ему совет, как вести себя во взрослой жизни. Мне хотелось знать, в чем он заключается. Но когда настала моя очередь, я услышала: «Это важный день». Затем заиграл орган.

Чаще всего новые правила выскакивали совершенно неожиданно. Просто рядом со мной кто-нибудь изрекал что-нибудь глубокомысленное и полезное. Когда я стала старше, мой слух немедленно обострялся, если я слышала, как кто-то произносит: «На первом свидании мужчина пообещает тебе все что хочешь». Или: «Каждая стройная женщина тратит на это массу времени». Я чувствовала, что это истины, которыми вооружен каждый взрослый.

Я всегда с подозрением относилась к клише. Мне нравились истины, которые казались очевидными, но отличались некоторой свежестью, а главное – практичностью. Обычно они возникали в связи с какой-нибудь конкретной ситуацией. «Чистая попа – залог здоровья», – однажды сказал мне бойфренд, выходя из туалета. «Не разводись», – посоветовала коллега, только что имевшая трудный разговор с бывшим мужем.

Особенную пользу приносили советы, касающиеся общения с другими людьми. Как сказал один комик, если вы разговариваете с занудой, «задавайте ему вопросы, на которые следует отвечать числительными». Одна бизнес-леди сообщила мне, что есть три темы, обсуждение которых у нее за столом запрещено: дети, работа, недвижимость. (Мне нравится, когда свод правил сводится к трем пунктам.)

В моей коллекции оказались также правила, не имеющие очевидной пользы. Они помогали мне подготовиться к непредсказуемому будущему – для меня это было нечто вроде подвала с запасом воды и патронов. Мне понравились слова одного продюсера, который в радиоинтервью объяснял, что в малобюджетных фильмах не должно быть ролей с большим количеством разговоров, потому что актерам платят за каждую реплику. (Именно поэтому в таких фильмах официантка в ресторане обычно молча стоит возле столика героя с блокнотом в руках.)

Моей личной лакмусовой бумажкой, позволяющей оценить важность того или иного правила, стал вопрос: может или нет это правило быть последними словами умирающего. Способна ли я представить себе человека, который на смертном одре, в окружении родных и близких, изрекает: «Ты свободно владеешь иностранным языком, если можешь объяснить на этом языке, как завязать шнурки»? (Я способна.)

Я считала, что мне повезло, если слышала от кого-нибудь правило, которое этот кто-то, в свою очередь, услышал от кого-то еще. Женщина, бойфренд которой переспал с ее подругой, сказала мне, что ее психотерапевт нашел для этого случая вполне разумное объяснение: «Люди спят с теми, кого знают». (На мой взгляд, это были бы отличные последние слова.) Кто-то еще воспроизвел правило, услышанное от друга и передающее смысл современного брака: «Женщина обязана спать со своим мужем каждые семь-десять дней, иначе у него снесет крышу».

Мне нравились правила, содержащие цифры, – возможно, потому, что они казались научными. «Две трети – это симпатично», – сказал мне однажды приятель, имея в виду, что ему нравятся вещи, составляющие две трети обычного размера. (Эту мудрость он почерпнул из своего непродолжительного брака с невысокой очаровательной женщиной.)

Когда я начала ездить за границу, я занялась сбором интересных выражений. Идиомы чужого языка обладают одним бесценным свойством: для носителей языка они звучат привычно, а для иностранца – свежо. Во время учебы по обмену в Японии я узнала, что «даже обезьяны падают с деревьев». (С тех пор я нередко использовала это выражение в разговоре с неяпонцами, и многие из них смотрели на меня с удивлением.)

Мне понравились выразительность итальянского выражения «Аппетит приходит во время еды» и полное горького опыта французское высказывание: «Только друзья могут разочаровать». Когда кто-то опаздывает, голландцы говорят, что это «горчица после еды».

Я не всегда способна понять, слышу ли устоявшееся выражение или просто яркое высказывание конкретного иностранца. «Лучше оказаться не в том месте с теми людьми, чем в том месте не с теми людьми», – однажды сказала мне парижанка. Позднее я узнала, что эти слова ее муж как-то раз пробормотал в автобусе.

Постепенно до меня дошло, что я собираю эти словечки не для того, чтобы больше узнать о жизни, а для того, чтобы замаскировать собственное невежество. Наверное, выглядело странновато, когда я в свои двадцать с небольшим произносила фразы, которые мог бы, пыхтя послеобеденной сигарой, выдать голливудский продюсер: «Одевайся по-британски, думай по-еврейски» (эти слова приписывают Лью Вассерману) или: «Покажи мне красивую женщину, и я покажу тебе мужчину, которому надоело ее трахать».

Мое пристрастие к жизненным правилам сделало меня восприимчивой к суевериям. Официантка в ресторане сказала мне, что если она уронит кусочек торта, который несет клиентке, то та не выйдет замуж еще шесть лет. Как следствие, я всегда заказывала себе на десерт брауни (у них ниже центр тяжести). Годы спустя я поняла, что пыталась сказать мне официантка: если я хочу найти себе мужа, пора завязывать с тортиками.

Так же сильно влияла на меня религия. Что такое религиозная практика, если не набор маленьких правил на каждый день? В 20 лет я занялась более глубоким изучением иудаизма и быстро поняла, что это неиссякаемый источник житейских правил. Правоверный еврей следует не только сотням установлений Ветхого Завета, но и указаниям раввинов, накопленным столетиями, в которых говорится, как поступать в тех или иных жизненных ситуациях.

«Что делать, если мужчина падает с крыши и случайно приземляется на и занимается сексом с кем-то, кто не является его женой?»

«Если вы накануне Песаха очистили свой дом от хлеба, но за несколько секунд до начала праздника в окно вашей кухни влетел кусок хлеба и упал в кастрюлю с супом, можно ли есть этот суп?»

Я узнала, что перед тем, как съесть пончик, надо произнести одну молитву, а если вы собрались полакомиться персиком – другую. Благословение картофеля отличается от благословения картофельных чипсов, потому что последние не похожи на исходный продукт. (Раввины ведут между собой острый спор по поводу чипсов Pringles, которые выглядят достаточно картофелеподобными.)

Я обожала всю эту скрупулезность. Она как будто связывала меня с предками, страдавшими обсессивно-компульсивным расстройством. Неудивительно, что я собирала советы по созданию малобюджетных фильмов, которые, скорее всего, никогда не сниму. Я произошла от людей, одержимых маловероятными сценариями.

Я соблюдала не все религиозные правила, зато дополняла их список своими. Если я верю, что Бог запрещает мне есть крабов, должна ли я согласиться, что он не желает, чтобы я играла в теннис в субботу по вечерам? (Более опытные мои единоверцы знали, где провести разграничительную линию. Помню одного ортодоксального еврея, который следовал всем правилам, кроме одного, запрещающего добрачный секс.)

В конце концов я бросила это дело. Мне хватало других забот, чтобы еще размышлять, какими словами благословить арахисовое масло (есть отдельные молитвы для масла с фрагментами орехов и для однородного масла). Но главная причина заключалась в другом. Для человека, и без того зацикленного на правилах, это не было духовным опытом, а скорее превращалось в болезненное наваждение.

Постепенно я вернулась к набору светских правил. Но чем старше я становилась, тем более ненадежными они казались. Мой случайный «кодекс» нисколько не помог мне почувствовать себя более взрослой. Он не научил меня ни сострадать окружающим, ни справедливо их оценивать, ни понимать их мотивы. Безусловно, быть взрослой не значит собирать откровения других людей, в том числе советы, как оставаться красивой. Я решила, что настало время выковать мои собственные принципы.

Десять заповедей для сорокалетних:

1. Никогда не машите рукой, если на вас платье с коротким рукавом.

2. Не покупайте джинсы на размер меньше в надежде, что скоро похудеете.

3. Не приглашайте на обед человека, с которым не хотите обедать. Он будет разочарован гораздо меньше, чем вы думаете.

4. Перед встречей с кем-то, кто работает в индустрии моды, не надевайте свой самый «модный» прикид. Оденьтесь в черное.

5. «Приятный человек» – недостаточное качество для того, кто хочет стать вашим другом. Но необходимое.

6. Если вы сомневаетесь, дочь она ему или подружка, скорее всего, она – подружка.

7. Если вы сомневаетесь, мама она или бабушка, скорее всего, она – мама (особенно если у нее близнецы).

8. Никаких взрослых не существует. Все импровизируют, просто некоторые делают это более уверенно.

9. Прощайте своих бывших, даже если они повели себя отвратительно. Они тоже просто импровизировали.

10. Если вам не нравится джаз, это нормально.

15

Как быть мудрой

После сорока многое меняется. Сегодня я, сама себе удивляясь, смеюсь над шутками, которые совершенно точно слышала раньше. В аэропорту я нахожу на табло номер своего выхода, а несколько секунд спустя понимаю, что уже его не помню. Я узнаю в лицо учителей своих детей, но не могу сказать, как их зовут. (В свою защиту скажу: они французы, а одна из них постоянно выходит замуж и без конца меняет фамилию.)

После сорока меняется и кое-что еще, что, возможно, служит компенсацией испаряющимся из памяти номерам выходов в аэропортах. В последнее время, когда я сталкиваюсь со сложной ситуацией или проблемой, у меня в голове всплывает нечто вроде шпаргалки, в которой описаны другие, сходные ситуации или проблемы и говорится, к чему они привели. Благодаря этим данным я худо-бедно представляю себе, что должна делать.

Скажу честно: я не стала оракулом. И мои возможности ограниченны. У меня нет шпаргалок по китайской политике или распространению ядерных вооружений. Но в обычных ситуациях, когда-то ставивших меня в тупик, я довольно четко понимаю, как мне себя вести. Я уже не так долго нахожусь в состоянии паралича, мучась сомнениями, и быстрее принимаю важные решения. Порой у меня даже не возникает искушения посоветоваться с Саймоном.

Я радуюсь, что у меня есть такой набор шпаргалок. По моим наблюдениям, они есть и у моих ровесников. Какую пользу они нам приносят? Может, мы наконец становимся мудрыми?

Люди тысячелетиями задумывались о том, что такое мудрость, но первым современным исследователем, обратившимся к этой теме, стала жительница Нью-Йорка Вивиен Клейтон.

Клейтон родилась в Бруклине в 1950 году. Ее мать преподавала в старших классах школы стенографию. Отец был дизайнером меховых изделий и фрилансером. С ранних лет Клейтон поражало, насколько разными людьми были ее родители.

«Моя мать отличалась низким эмоциональным интеллектом. Ее уровень сострадания к окружающим был значительно ниже, чем у отца. Она часто принимала импульсивные решения, порой болезненные для других», – рассказывала мне Клейтон по телефону, звоня из своего дома в Северной Калифорнии.

Ее отец был гораздо более уравновешенным человеком; прежде чем принять то или иное решение, он размышлял над его последствиями. Иногда он приходил к выводу, что самое лучшее – вообще ничего не предпринимать. Он прекрасно понимал, каким образом некоторые из его поступков повлияют на его дочь. Казалось, он заранее просчитывал реакции других людей. «Самой сильной его стороной была способность к состраданию», – добавила она.

Отец Клейтон, Саймон, не добился финансового успеха. Однажды она провела целый день у него в мастерской. Они пообедали за его рабочим верстаком, а потом он развернул спальный мешок и прилег вздремнуть на тот же самый верстак. Ее поразило, насколько узкой была жизнь ее отца. «Все его жизненное пространство ограничивалось этим верстаком», – вспоминала она.

Но этот крошечный мир вполне его устраивал. Он на протяжении лет писал еженедельную колонку «Говорит Саймон» в газету торговцев мехом. Он рассуждал о трудностях жизни в конкретных четырех кварталах Манхэттэна, где работали меховщики.

Клейтон заметила, что ее мать редко получала что хотела, если действовала импульсивно, под влиянием гнева. Зато подход отца часто приводил к успеху. «Казалось, время, потраченное им на раздумья, в результате приносило ему немалую пользу», – продолжала Клейтон.

К тому же он обладал неожиданно точным пониманием себя самого. «Он знал, что он не честолюбив. Знал свои недостатки. Иногда он извинялся за то, что далек от совершенства».

Клейтон долго пыталась понять, в чем суть неуловимых особенностей ее отца, и в колледже написала реферат по психологии на тему мудрости. Он привел ее в аспирантуру по психологии, и она углубилась в изучение темы мудрости. Насколько ей было известно, она единственная заинтересовалась этой темой.

Это означало, что Клейтон требовалось дать определение мудрости. С этой целью она изучила источники – от Библии до древнеримских драматургов, от книг Генри Дэвида Торо до речей Джона Кеннеди. Она попросила профессоров права, адвокатов и отставных судей описать мудрых людей, с которыми тем пришлось столкнуться в жизни.

Начиная с 1978 года Клейтон опубликовала серию революционных работ, подтверждающих, что мудрость – это процесс принятия решений, в ходе которого человек анализирует информацию, используя свой интеллект и эмоции, а затем размышляет об их последствиях. Она пришла к выводу о том, что мудрость и интеллект – это разные вещи. Интеллект говорит вам о том, как что-то сделать, а мудрость – благодаря нравственной и социальной компоненте – диктует, стоит ли это делать.

Клейтон обнаружила: чтобы быть мудрым, не обязательно быть гением. Вам нужен адекватный уровень интеллекта, чтобы принять в расчет все факторы, влияющие на ваше решение. Вы также должны испытывать эмпатию. «Когда вы принимаете решение или выносите суждение, в этом процессе должна присутствовать отзывчивость, сочувствие к другим людям». Поскольку мудрые решения требуют рефлексии, они обычно принимаются медленно.

Иначе говоря, определение мудрости по Клейтон удивительным образом перекликалось с жизненной философией ее отца.

После публикации этого исследования Клейтон пригласили преподавать в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Это было триумфальное возвращение в город, в котором ее отец спал у себя на рабочем верстаке.

Научная деятельность Клейтон пробудила интерес к изучению мудрости. Журналисты брали у нее интервью. Университетское начальство торопило ее с публикацией следующей работы. Коллеги и конкуренты заглядывали к ней в кабинет, надеясь разузнать, как далеко она продвинулась. Способна ли она измерить уровень мудрости человека? И может ли предложить способ обучения мудрости?

Но мудрость оказалась юркой штукой. «Интеллект – это способность логически мыслить, формулировать концепции и абстрагироваться от реальности, – писала Клейтон в работе 1972 года. – Мудрость – это способность понять человеческую натуру: противоречивую и склонную к постоянным изменениям».

В возрасте 31 года Клейтон приняла решение, поразившее окружающих. Она уволилась из университета. Мудрость оказалась слишком необъятной темой, и она не хотела посвятить ее изучению всю свою жизнь. Клейтон знала себя. Она была человеком старательным и медлительным, плохо переносившим внешнее давление. «Я поняла, что не обладаю натурой истинного ученого, – говорила она мне. – Если я хотела чего-то добиться в жизни и не помереть с голоду, мне следовало поскорее убраться оттуда, научиться чему-нибудь другому и начать работать».

После того как Вивиен Клейтон бросила заниматься исследованием мудрости, ее эстафету подхватили другие. Вскоре в научном обиходе появились «берлинская парадигма мудрости», «теория баланса мудрости» и «эмергентная модель мудрости». Один психолог из Университета Йеля запустил проект по обучению мудрости школьников.

Появилось множество определений мудрости. Некоторые исследователи связывали ее с практикой и умением решать широко распространенные проблемы. Другие предлагали более экзотичные варианты, называя мудростью вершину личностного роста или «глубокое понимание жизни и страстное стремление к истине». Были и те, кто считал мудрость недостижимым идеалом.

Консенсуса в определении мудрости достичь не удалось, но со временем возникли некоторые общие или хотя бы пересекающиеся одно с другим определения.

Мудрый человек способен видеть картину целиком. Он умеет абстрагироваться от конкретики, видит более широкий контекст и более долгосрочные последствия того или иного решения. Он свободен от стереотипов мышления.

Вместе с тем он понимает, что его знания, суждения и поле зрения ограниченны. Они скромны. Он сознает, что вынужден принимать решения на основе неполной информации, что приведет к несовершенным результатам.

Он знает, что жизнь неоднозначна и сложна. Он видит нюансы, а не сплошной цвет. Он знает, что в большинстве случаев мы имеем дело и с положительными, и с отрицательными факторами, и умеет отделять первые от вторых. Легендарный нидерландский футболист Йохан Кройф заметил, что игрок может казаться плохим, но, если вы проанализируете его отдельные качества – удар левой, удар правой, удар головой, скорость передвижения и так далее, – вы обнаружите, что некоторые вещи удаются ему блестяще.

Он знает, что в разных ситуациях события могут развиваться по-разному. Наши действия имеют непредсказуемые последствия. Даже у хороших решений есть своя неочевидная цена. Когда я показала мужу рекламу новой квартиры – больше и дешевле нашей нынешней, – он отказался даже обсуждать возможность переезда. Он сказал, что кавардак переезда, а затем привыкание к новому месту с лихвой перевешивают любые преимущества новой квартиры.

Мудрый человек знает себя. Он честно оценивает свои хорошие и дурные качества. Он знаком с историей своей семьи и хорошо понимает время, в которое выпало жить ему. Сразу после избрания канцлером Германии Ангела Меркель встретилась с британским премьер-министром Тони Блэром. Глава его администрации вспоминал, что «вновь избранный канцлер без всякого благоговения села напротив Блэра и с обезоруживающей откровенностью заявила: “У меня десять проблем”, а затем перечислила их, начав с отсутствия харизмы». На Блэра это произвело сильное впечатление.

Он не зациклен на себе. Он прислушивается к мнениям других людей и соглашается с тем, что у других могут быть цели и ценности, отличные от его собственных. Невротики, даже очень умные, вряд ли достигнут мудрости – потому что они слишком озабочены собой.

Он умеет «считывать» других людей. Он понимает образ их мыслей и предвидит, как те будут действовать в тех или иных обстоятельствах. Он способен проникать в мотивации окружающих и их эмоциональное состояние; отсюда – его способность предсказывать, как его собственные решения и поступки повлияют на других.

Это знание об окружающих носит не только теоретический характер. Мудрый человек в самом деле заботится о других и действует, исходя из эмпатии, щедрости и сострадания. Он предпочитает разрешать конфликты путем компромисса, многое прощая окружающим. Он верит в бескорыстное милосердие. Будучи президентом Южной Африки, Нельсон Мандела вставал всякий раз, когда к нему в кабинет заходила женщина, приносившая ему чай, и не садился, пока она не уходила. Мандела не стал выдвигаться на второй срок, чтобы в его только что перешедшей к демократии стране осуществилась мирная передача власти. Мудрыми людьми движет не только желание достичь личных целей, но и стремление к общей пользе.

Мудрец прагматичен и адаптивен. Он умеет действовать в ситуации неопределенности. Когда реальность вступает в противоречие с его убеждениями, он меняет убеждения. «Мудрые люди принимают реальность такой, какая она есть, не теряя хладнокровия», – объясняет социолог Моника Ардельт. Они не ставят перед собой недостижимых целей. Они способны меняться. Однажды я слышала, как кто-то объяснил, почему считает Барака Обаму мудрым политиком: он стремился только к тому, чего мог добиться.

Он обладает опытом. Это понятие включает в себя «глубокие фактические знания и знание процедур», как отмечают психологи Пол Белтс и Джеки Смит. Не бывает невежественных мудрецов. Мудрец выносит суждение на основе изучения конкретных данных. Он использует это знание, чтобы выяснить, какие из деталей важны, а какие можно проигнорировать.

Он вынослив. Он учится на ошибках и не пасует после неудач. Сталкиваясь с противодействием, он сохраняет эмоциональное равновесие и чувство юмора. Он концентрируется на позитивном и не пережевывает прошлые заблуждения. При этом он не питает иррациональных иллюзий и не ждет, что завтра неожиданно разбогатеет.

Он знает, когда лучше ничего не предпринимать. Люди так устроены, что для них нормально действовать. Если у них возникает проблема, их первое побуждение – сделать что-нибудь. Мудрый человек знает, что иногда разумнее всего просто подождать, даже если окружающие требуют от них решительных действий. Ангела Меркель, канцлер Германии, однажды обратилась к президенту Франции Николя Саркози с просьбой перестать оказывать на нее давление, требуя как можно скорее разобраться с определенной проблемой. Она сказала, что бывают случаи, когда, воздерживаясь от принятия решения, вы можете дождаться того, что проблема изменится или вовсе исчезнет. «Я из тех, кто готов предоставить времени время, поскольку видела, что в промедлении есть большая доля надежды», – сказала она.

…Я лежала в палате, рожая близнецов, и акушер исследовал мне шейку матки. Вокруг него стояли люди в хирургических халатах, готовые в случае необходимости сделать мне кесарево сечение. Акушер тоже был полностью готов к операции.

Он мог бы вытолкнуть младенцев или вскрыть меня и извлечь их на свет. Но он решил ничего не делать и велел своей команде уйти и вернуться через двадцать минут. Из опыта он знал: если немного подождать, близнецы, скорее всего, выберутся сами старым дедовским методом. Через двадцать минут так и произошло.

Решая, делать или не делать, мудрый человек чаще всего оказывается прав. Все эти прекрасные качества могут считаться мудростью, если жизнь достаточно часто подтверждает вашу правоту. У мудрых людей, как отмечает Белтс, «есть невероятная способность высказывать разумные и реалистичные суждения» в самых неопределенных обстоятельствах. Или, как утверждает невролог Элхонон Голдберг, они обладают не только «глубоким пониманием природы вещей, но также – и даже в большей степени – точным знанием о том, какое действие предпринять, чтобы эти вещи изменились».

Как только ученые получили в свое распоряжение рабочее определение мудрости, они смогли приступить к тестированию конкретных людей и выяснить, насколько они мудры. Они задались вопросом: правда ли, что мудрость увеличивается с возрастом. Верно ли, что 40-летние мудрее, чем, скажем, 20-летние?

Если использовать широкое понимание мудрости, то ответ будет: не обязательно. «Большинство исследователей согласны, что мудрость не растет с возрастом автоматически и что она встречается относительно редко даже среди людей постарше», – пишет Ардельт. Она обнаружила примерно одинаковое число мудрых людей среди студентов колледжа и людей, перешагнувших за порог 50-летия. (Хотя люди старшего возраста с университетским образованием демонстрировали значительно более высокий показатель мудрости.)

Вивиен Клейтон пришла к выводу, что, чем старше человек, тем меньше он склонен ассоциировать мудрость с возрастом и все больше – с пониманием и эмпатией. «В каждом возрасте, включая детство, есть своя мудрость», – сказала она мне, повторив мысль древнеримского писателя Публия Сира, который говорил: «Источник мудрости – это яркий ум, а не длина лет».

Тем не менее, хотя мудрость не наступает автоматически с возрастом, «с годами человек может стать мудрее», – замечает Ардельт. Чтобы стать мудрым, добавляет она, требуется «мотивация, решимость, способность к самопознанию и рефлексии, а также открытость к любому опыту и готовность работать над собой».

Проводя тесты на установление индивидуальных признаков мудрости, исследователи обнаружили, что у многих людей эти показатели к середине жизни улучшаются. 40–50-летние настроены более позитивно, чем молодежь. Они лучше контролируют свои эмоции, меньше зациклены на себе и точнее определяют чужие настроения. Возможно, как следствие всего этого, их суждения о социальных конфликтах более справедливы.

У людей в середине жизни больше того, что ученые называют «кристаллизовавшимся интеллектом», например способности делать выводы, выносить оценки на основе личного опыта и применять имеющиеся знания в новых ситуациях.

Это чем-то напоминает мои мысленные шпаргалки. Пусть они представляют собой всего один элемент мудрости, но я согласна и на это. Нам, людям чуть за 40, эти шпаргалки пригодились бы и раньше, но они, бесспорно, необходимы нам сейчас. Они появились именно в тот момент, когда мы вынуждены жонглировать воспитанием детей, уходом за пожилыми родителями и плотным графиком работы. У нас никогда не было больше ответственности и меньше свободного времени.

Плюс к нам все чаще обращаются с просьбой принять решение и дать совет. Одна подруга рассказала мне, что муж признался ей, что переспал с несколькими другими женщинами. Она решила, что их браку пришел конец.

Я так не считала. У меня в голове выскочила шпаргалка с примерами супружеских пар, которые смогли удержаться на краю пропасти. Я сказала ей, что иногда самые драматичные события становятся частью романтической истории, а не обязательно ее концом. Я старалась убедить ее не принимать импульсивного решения с необратимыми последствиями.

Возможно, это был очень плохой совет. Я по-прежнему далека от мудрости и вижу только часть картины. Но все же я понимаю немного больше, чем раньше, и это прогресс. Я не собираюсь от него отказываться. Мои шпаргалки сделали меня более счастливой. Они как минимум начало того, чего я хотела, когда росла: иметь больше знаний, меньше сожалений и лучше разбираться в том, что происходит вокруг.

Покинув Колумбийский университет, Вивиен Клейтон перебралась в Калифорнию и получила квалификацию нейропсихолога-гериатра. Она открыла частную практику. Она консультирует пожилых пациентов и определяет, способны ли они самостоятельно принимать юридические решения. Она подходит к проблеме принятия решений с новой точки зрения, отталкивающейся от реальной жизни.

Клейтон издалека наблюдала за становлением новой ветви психологии, связанной с изучением мудрости, рождение которой дала она сама. Она с легкостью перечисляет центры исследования мудрости в нескольких университетах. Но почти 40 лет спустя Клейтон по-прежнему уверена, что правильно поступила, покинув Нью-Йорк.

«Я никогда не оглядывалась назад, – сказала она мне. – Я делала то, что считала важным, а когда настало время отойти, я отошла. Я просто знала, что должна так поступить».

Вы знаете, что вам 40 с небольшим, если:

• Вам известно, что все старики отличаются мудростью.

• Вы по-прежнему обращаетесь к старшим за советом, надеясь, что они знают больше, чем вы.

• Вы видите в людях их хорошие и плохие качества и знаете, что человек, сведущий в одной области, может быть нулем в другой. Вы видели «умных идиотов» и «обаятельных разбойников».

• Вы способны испытывать симпатию к человеку, даже зная о его недостатках.

• Вы понимаете, что все это время двигались со скоростью своего поколения, даже если долго не имели понятия, какова эта скорость.

16

Как давать советы

Через несколько недель после того, как мне исполнилось 45, я получила по электронной почте письмо от декана Американской школы живописи и дизайна, находящейся в Париже. Она приглашала меня выступить на выпускной церемонии.

До этой даты оставался примерно месяц, поэтому я заподозрила, что они обратились ко мне, не сумев найти других кандидатов. Выпускников было 35 человек, из чего следовало, что мой гонорар за выступление даже не покроет расходов на платье, которое мне придется ради такого случая купить. (Многие из выпускников специализировались по дизайну одежды.)

Тем не менее я согласилась. Мне представлялось, что, давая советы молодому поколению – или хотя бы крохотной его части, – я совершаю критически важный шаг на пути к собственной взрослости.

Но что конкретно я им скажу? Про воспитание детей по французской модели им неинтересно. Особого опыта публичных выступлений у меня не было. Когда я заканчивала колледж, перед нами выступал американский сенатор, который прочитал агитационную речь о Польше, а затем пожелал нам удачи.

Готовясь, я прослушала в интернете множество речей. На второй дюжине мне удалось сформулировать три правила. Хорошая речь не должна длиться больше 15 минут. Желательно, чтобы спикер спародировал какую-нибудь знаменитость. Участие в комедийном сериале не означает, что выступающему есть чем поделиться со слушателями.

Кроме того, я обнаружила, что произнесение подобных речей перед выпускниками – это по большей части чисто американское явление. Британцы тоже проводят выпускные церемонии, но не приглашают выступать на них заезжих знаменитостей. (Выпускная церемония в университете моего мужа почти полностью проходила на латыни.)

Французские университеты обычно вообще не устраивают никаких церемоний, а дипломы отправляют выпускникам по почте. Профессор одной из высших школ Парижа говорила мне, что однажды показала своим студентам речь, которую в 2005 году прочитал в Стэнфорде Стив Джобс. Джобс рассказал, что в свое время бросил колледж и занялся изучением каллиграфии, которая в то время казалась совершенно бесполезным делом, но позднее стала основой для создания шрифтов для компьютеров Apple. Если вы следуете своему увлечению, подчеркнул он, любой ваш выбор, каким бы странным он ни казался, в конце концов принесет осязаемый результат. Вы увидите главную сюжетную линию своей жизни.

На французских студентов эта речь не произвела особого впечатления. Они заявили, что она «оторвана от реальности» и звучит слишком «по-калифорнийски».

Передо мной стояла нелегкая задача. Весь смысл подобных речей состоит в том, чтобы сказать выпускникам что-нибудь вдохновляющее. Большая часть из тех речей, что я просмотрела в Сети, сводились к одной простой мысли: «Да, вы можете. И вот каким образом». Но я была в Париже, и мне предстояло выступать перед выпускниками, в числе которых американцы составляли не больше четверти. (Всего в школе учится примерно 200 студентов из 48 стран.) Если я буду слишком напирать на их радужные перспективы, меня сочтут неадекватной. По-честному мне следовало бы сказать им: «Нет, вы не можете. Это невозможно. Даже не пытайтесь».

За несколько дней до церемонии я побывала в этой школе на модном показе в честь окончания учебного года и разговорилась со студентом, который сидел рядом со мной. Он спросил меня, что я здесь делаю.

– Я писательница. В субботу я должна выступить здесь перед выпускниками.

Он удивился. Мое имя ничего ему не говорило, и он не читал ни одной моей книги.

– Мне польстило это приглашение, – добавила я.

– Мне кажется, – после короткого раздумья сказал он, – что к людям, добившимся чего-то в жизни, часто обращаются с такими просьбами. И они говорят себе: «Я никогда не делал ничего подобного, но почему бы не попробовать?»

Теперь настала моя очередь удивляться. Этому парню было 22 года, но он уже это знал. Судя по всему, миллениалы, которым сегодня 20–30 лет, намного более развиты эмоционально по сравнению с моим поколением. Возможно, причина этого в том, что они росли в постоянном тесном общении с себе подобными в интернет-чатах. Они смотрели сериалы с названиями типа «Неуклюжая». В мое время никто не обсуждал неуклюжих. Мы просто ими были.

Через два дня я надела новое фиолетовое платье и на метро поехала в отель, где должна была состояться церемония. В большом зале с позолотой собралось примерно 125 человек, включая родителей выпускников, слетевшихся из разных уголков мира. Я мгновенно поняла, что зря потратила гонорар на новый наряд – вполне могла бы прийти в своей обычной одежде. Практически все были в черном.

Выпускники не собирались становиться писателями. Но они, как и я, наверное, будут проводить много времени в одиночестве, стараясь что-то создать. Я уложилась меньше чем в 15 минут и не пародировала ни одну знаменитость, но постаралась объяснить им, как с этим справляться. Большая часть моих советов касалась именно творческого труда.

Вы – квалифицированный специалист. Точнее говоря, вы не единственный, кто страдает комплексом самозванца. Студент, сидевший рядом со мной на показе мод, был абсолютно прав: человек никогда не чувствует себя полностью готовым к следующей работе. Никто и не бывает полностью к ней готовым. Но надо просто продолжать работать.

Вы можете черпать идеи где угодно. Как выразилась Нора Эфрон, все, что существует на свете, – это копия чего-то другого. Если кто-то рассказывает вам историю, или вы замечаете, что разные люди в разговорах постоянно обращаются к какой-нибудь теме, или, повернув за угол, вы видите что-то любопытное – используйте это. Когда вы достаточно глубоко займетесь каким-то делом, соответствующая информация польется на вас потоком.

Ищите вдохновение. Читайте книги и смотрите картины художников, которые вызывают у вас восхищение. Как сказала писательница и режиссер Миранда Джулай: «Большую часть того, что я делаю, я делаю, увидев чью-то еще работу и подумав: «Я могу сделать так же. Я хочу это сделать».

Устройте себе рабочий кабинет без выхода в интернет. Это не обязательно должен быть классический рабочий кабинет. Подойдет и переполненное кафе, в котором вы будете сидеть в одиночестве. Мне в голову приходили отличные идеи, когда я гуляла по Парижу или ехала в метро (особенно хороша Восьмая линия). Определите, в какое время суток у вас лучше всего работают мозги, и держитесь за эти часы. Большая часть жизни состоит из мертвых зон между событиями. Не заполняйте эти пустоты порнографией и видео с котиками. Пусть у вас будет сенсорный голод и ощущение легкой скуки – тогда мозг начнет подбрасывать вам идеи. Как сказал поэт Уэнделл Берри: «В одиночестве мы слышим свой внутренний голос».

Как только у вас появилась какая-то идея, тут же запишите ее. Не верьте, что запомните и так. Всегда имейте при себе ручку, блокнот и что-нибудь хорошее почитать.

Не следует в процессе творчества без конца изобретать колесо. Нет ничего зазорного в том, чтобы использовать уже существующие формы. Мой муж любит цитировать одного редактора, который заметил: «Вы можете писать, как вам хочется, но я все равно выстрою вашу писанину в хронологическом порядке».

Не отрывайтесь от своей почвы. Понимаю, это звучит как надпись на кружке, но это правда важно. Используйте весь свой опыт и все свои способности, какими бы странными они ни казались окружающим. Чем бы вы ни занимались, считайте, что вы делаете самое важное в мире дело.

Слишком много информации не бывает. Один архитектор говорил мне, что никогда не беспокоится по поводу создания проекта здания с нуля: «Я просто собираю информацию, и здание приобретает форму». Часто после недель упорного труда вы упираетесь в тупик, но это объясняется лишь тем, что вы пока мало знаете по своей теме. Сделайте шаг назад и узнайте больше.

Смиритесь с аномалиями. В начале своей журналистской карьеры более старший репортер говорил мне, что «работая над очередным заданием, ты обязательно наткнешься на что-нибудь необычное – факт или деталь, которые поломают стройную логику твоих предположений. Этот факт будет тебя раздражать и вызывать искушение от него отмахнуться. Не делай этого. Присмотрись к нему внимательнее и проследи, куда он тебя выведет. Это обогатит твою статью, сделает ее более правдивой и менее банальной, а заодно застрахует тебя от справедливой критики».

«Не будьте слишком глупым, но и не умничайте». Певец Джарвис Кокер считает, что в этом – ключ к успеху в сочинении композиций в стиле рок-н-ролл. (Если вы слишком умничаете, «с возрастом вам станет стыдно», уверен он. И он прав.) Еще он предупреждает, что не надо становиться рабом рифмы. «Розы – морозы» – в этом мало оригинального.

Будьте великодушны. Многие из людей, с которыми вы столкнетесь в начале своей карьеры, и десятилетия спустя будут рядом с вами. Если вы с первых шагов вели себя как последняя сволочь, они это запомнят.

Не ограничивайте себя основной работой. Когда я по заданию редакции была в Бразилии и писала статьи на финансовые темы, то попутно брала уроки самбы и однажды предложила небольшой материал на эту тему в соответствующий отдел своей газеты. Он прошел практически незамеченным, и я была уверена, что его никто не прочитал. Но годы спустя я переключилась на эту тему, и она позволила мне зарабатывать на жизнь. Вспоминая о той своей первой статье, я до сих пор ощущаю, как у меня на душе становится светлее.

Не всякое чужое мнение заслуживает вашего внимания. Вам придется слышать от людей других профессий что-нибудь вроде «Не представляю, как ты там работаешь» или «Я бы ни за что не смог целый день сидеть один в комнате». Увидев, как за ужином вы достаете блокнот и что-то в нем чиркаете, они сочтут вас ненормальным. Пусть считают. А вы просто продолжайте делать свое дело. Вам повезло. Даже если вы этого не замечаете, скорее всего, вы делаете успехи.

Вы властны над своей работой, но не властны над тем, как ее воспримут другие. Мой знакомый писатель однажды поделился со мной своим дзен-подходом: «Полная преданность процессу и полное безразличие к результату».

Умейте вовремя поставить точку. Поборите собственный страх перед завершением работы, которая, на ваш взгляд, далека от совершенства. Умение доводить дело до конца ценится не только в детском саду – это ключевой навык взрослого человека.

Одержимость – это нормально. Как раз одержимые и умеют хорошо работать. Покойный Гарри Шендлинг однажды познакомился с человеком, у которого тоже было свое комедийное шоу, и поинтересовался, как у того дела. «Все намного легче, чем я думал, – ответил он. – Это дико прикольная работа». Шендлинг воскликнул про себя: «О боже!» Вскоре шоу его собеседника отменили. Рутина со временем облегчает жизнь, но делать свою работу лучше всех легче не становится никогда.

Эти геркулесовы усилия того стоят. Для большинства людей вступление в брак или рождение ребенка представляют собой вершину жизни. Но когда нечто внутри вас требует, чтобы вы изваяли скульптуру, или придумали фасон платья, или создали новый аромат, или разработали логотип, и другие люди видят результат ваших трудов – это не менее важный момент. «Смысл не в том, чтобы двигаться в работе к какой-то заранее известной “правильной” цели, – говорит художница Майра Кальман. – Смысл в том, чтобы просто работать. Страстная увлеченность своей работой сделает вас счастливым».

Даже если вы будете следовать всем этим правилам, ваша первая попытка обернется провалом. Значительная часть творческого процесса заключается в том, чтобы мириться с существованием разрыва между вашим представлением о будущем произведении и убожеством, которое вы только что сотворили. Помните, что все то хорошее, что вы видите вокруг себя, начиналось с чьего-то ужасного черновика. Двадцатый вариант вашей работы не обязательно окажется шедевром. Но первый вариант не будет им почти со стопроцентной гарантией.

Напоследок я высказала две мысли. Во-первых, я поделилась с ними самым лучшим советом, какой в свое время получила от Саймона: выходя из автобуса или такси, посмотри, не забыла ли ты что-нибудь на сиденье. Если вы потеряете свое портфолио, то не найдете работу.

Во-вторых, я привела им французское высказывание, которое звучит оптимистично и вместе с тем реалистично: «Vous allez trouver votre place», что значит: «Вы найдете свое место». Мне нравится идея, что где-то в мире существует пустое место, в которое впишетесь именно вы. (Я умолчала, что его поиск может затянуться на пару десятилетий.)

Затем я поехала на метро домой, чувствуя себя очень взрослой.

Вы знаете, что вам за 40, если:

• Вы намного успешнее справляетесь с парой-тройкой вещей.

• Двадцатилетние спрашивают у вас совета и, похоже, готовы ему последовать.

• Не только вы, но и многие из ваших друзей раздают ценные советы.

• Вы знаете, что большинство людей, подобно вам, не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в мире.

• Ваши родители оставили попытки повлиять на вас.

17

Как спасти мебель

Вскоре после выступления перед выпускниками я получила аналогичное приглашение в Бразилию. Возможность вернуться в эту страну меня обрадовала. Мне предложили произнести речь на мероприятии под названием Международный семинар матерей в Белу-Оризонти. Это город средних размеров, больше известный как место национального унижения бразильцев. В 2014 году в полуфинале Кубка мира сборная Германии обыграла здесь сборную Бразилии со счетом 7:1.

Но, поскольку мне предстояло говорить о французской методике воспитания детей, меня это не слишком беспокоило. Обдумывать свою речь я начала всего за пару недель до мероприятия, и как раз тогда один из организаторов сообщил мне, что слушать меня соберутся около тысячи женщин. Я еще никогда не выступала перед такой многочисленной аудиторией.

Предполагалось, что я буду говорить примерно час, а затем отвечу на вопросы. У меня не было опыта таких долгих публичных выступлений. (В американском университете моя встреча с читателями больше походила на дружескую дискуссию.) Заготовка, которую я использовала в аналогичных ситуациях, занимала максимум 20 минут.

«Публика ждет от вас многого», – написала мне организатор встречи, бразильянка и тоже мать. Я попыталась выведать у нее, о чем конкретно мне лучше рассказать. Я плохо представляла себе, что может заинтересовать бразильских мам. К этому времени я провела уже много встреч с читателями, и мне немного надоело повторять одно и то же. Сказать откровенно, мне было страшновато.

«Было бы прекрасно, если бы вы изложили точку зрения матери и женщины», – ответила мне она.

Больше я ничего из нее не вытянула. Я нашла в интернете таймер устной речи и выяснила: если я буду говорить в среднем темпе, мне придется произнести пять тысяч слов. Я склеила в нужном объеме куски из своих предыдущих выступлений и отредактировала их.

Затем я села в самолет и полетела в Бразилию. Мне не верилось, что скоро я буду стоять перед тысячей матерей. В полете я заснула, и мне приснилось, что кто-то нашел и предъявил публике видеозапись, на которой я занимаюсь сексом. Проснулась я уже в Белу-Оризонти.

В зале прилетов аэропорта я встретилась с еще одной женщиной, прибывшей на ту же встречу. Это была американская бабушка, как и я, автор книг о воспитании детей.

– Вас тоже попросили выступить с часовой речью? – спросила я, пока мы катили свои чемоданы к такси.

– Ну да. Безумие какое-то! – ответила она.

Я поняла, что она тоже волнуется, и немного успокоилась.

В отеле нас ждали организаторы мероприятия. Это была группа бразильских ветеринаров, которые решили заняться проведением конференций. Наша была для них первой. Ко мне подошла одна из женщин – высокая, стильно одетая, с длинными черными волосами, словно явившаяся прямиком из сериала «Ангелы Чарли».

– Вы тоже ветеринар? – спросила я ее.

– Я специалист по свиньям, – ответила она.

Я хотела подняться к себе в номер и поработать над речью, но меня повели на пресс-конференцию, где уже собралась куча журналистов и мам-блогеров. Одна из них – блондинка в меховом жилете – объявила остальным, что сегодня она в первый раз оставила своего ребенка. Ее слова вызвали у присутствующих бурю эмоций. Скоро все в зале – кроме меня – утирали слезы.

Позже я сидела за столом и приветствовала матерей, прибывших на конференцию. В основном здесь были представительницы среднего класса: зубные врачи, маркетологи и домохозяйки. У каждой на груди висел беджик с фотографией маленького ребенка. Беременные женщины поместили в беджик снимок УЗИ будущего малыша. Меня поразило, какие они все молодые. Всего несколько лет назад, когда вышла моя книга, я выглядела как одна из них, но теперь каким-то образом превратилась для них в «тетушку».

Почти каждая женщина меня обняла. За три дня в Бразилии я обняла больше народу, чем за 12 лет в Париже. Многие желали со мной сфотографироваться и старались придвинуться ко мне как можно ближе. Если в Центральной Бразилии вспыхнет эпидемия французских вшей, ее виновницей буду я.

Насколько я поняла, все они испытывали большие трудности с воспитанием детей. Я узнала, что в португальском языке существуют разные слова для обозначения детского возмущения: manha (жалобное хныканье) и chilique (настоящая истерика). Мне напомнили, что mimada – это «избалованный», babá – няня, а folguista – женщина, которая приходит, когда у вашей постоянной няни выходной.

Я пыталась хотя бы немного отредактировать свою речь к следующему утру, но времени на это мне практически не дали. Одна из организаторов – специалист по крупному рогатому скоту – поведала, что предыдущий спикер рассказала в своем выступлении, что ее муж умер за два месяца до рождения ребенка: «Это было что-то невероятное. Мы все рыдали».

Я вошла в зал, когда со сцены выступала бабушка. Тысяча бразильских матерей сидели, нацепив наушники, и внимали синхронному переводу ее речи.

Судя по всему, все шло хорошо. Матери слушали с большим интересом и смеялись как по команде. Бабушка говорила искренне, разумно и явно получала удовольствие от своей роли наставницы. Зал проводил ее теплыми аплодисментами.

Через минуту редактор бразильского журнала для родителей представила меня. Я оказалась стоящей на берегу моря из бразильских матерей. Никакой трибуны на сцене не было, и мне пришлось держать в руках 17 страниц своей речи, переключатель слайдов и микрофон. Я то снимала, то надевала очки, то глядела на зрителей, то опускала глаза к тексту.

Первые пять минут все было отлично. Я поздоровалась по-португальски и рассказала, как переехала жить в Париж, чувствуя себя чужой в новой стране. Мне показалось, что аудитория готова последовать за мной в это путешествие.

Но затем что-то пошло не так. Добравшись до шестой страницы, я поняла, что в зале стоит такая мертвая тишина, что до меня доносятся голоса переводчиков из наушников. Еще одна проблема заключалась в том, что, переворачивая очередную страницу, я поворачивалась к аудитории спиной и клала микрофон на стул у себя за спиной. Похоже, я испытывала терпение своих слушателей. Меня охватил страх, что к восьмой странице часть матерей просто встанет и уйдет.

Если бы все это происходило не в реальной жизни, а в кино, в этот момент мне следовало бы порвать свою речь и заговорить без бумажки, делясь своим материнским опытом. Но, чтобы поступить именно так, мне не хватило адреналина. На самом деле мне было так же скучно, как и моим слушателям.

Я дочитала свою речь посреди вежливой тишины, ответила на несколько вопросов и покинула сцену под очень скромные аплодисменты.

Массового исхода публики из зала не случилось. Мое выступление было вялым и малоинтересным, но не катастрофически плохим. Как говорят французы, я «спасла мебель». (Это выражение означает, что, когда у вас в доме вспыхнул пожар, спаливший его дотла, вы успели вытащить во двор кое-что из мебели.) Я чувствовала себя отвратительно.

– Вы хорошо выступили, – сказала мне бабушка, сидевшая в зале во время моей речи. Я догадывалась, что она-то чувствует себя победительницей.

Я в ответ похвалила ее речь. Она улыбнулась и призналась, что потратила на ее подготовку не одну неделю.

Вечером нас пригласили на ужин. Одна из женщин за нашим столом заговорила о трудностях воспитания сына с синдромом Дауна. И снова все вокруг меня (но не я) прослезились.

– Да что с вами, бразильцами, такое? – не выдержала я. – Вам что, необходимо плакать каждые несколько часов? – Мне хотелось хоть чуть-чуть снизить градус печали за столом. Но все посмотрели на меня так, словно я – чудовище.

Только в тот момент – слишком поздно – я поняла, чего ждали от меня бразильские матери и во время моего выступления, и во время этого ужина. Они нуждались не только в советах по воспитанию детей. Они хотели, чтобы я разделила с ними наши общие чувства. Поэтому они были готовы плакать. В Бразилии слезы – безошибочный признак того, что вам удалось наладить контакт с аудиторией, следовательно, ваше выступление прошло удачно. («Общие эмоциональные переживания – это очень бразильское явление», – объяснила мне несколько недель спустя бразильско-американская писательница Жулиана Барбасса.) Ветеринары полагали, что мне это хорошо известно. Им и в голову не пришло меня предупредить.

Когда подали основное блюдо, редактор журнала, которая представляла меня публике, заговорила о моей речи.

– Мне показалось, – деликатно произнесла она, – что местами вам самой не нравилось ваше выступление.

– Да, вы правы. У меня были более интересные идеи, – ответила я. И призналась, что мне немного надоело повторять одни и те же утверждения о французском подходе к воспитанию детей.

Она отложила вилку. Теперь она выглядела рассерженной.

– Никогда больше так не делайте, – сказала она. – Забудьте об ожиданиях аудитории. Вложите в свою речь лучшее, на что вы способны, и надейтесь, что публика вас поймет. Все, что требовалось вашим слушательницам, – увидеть, кто вы такая. – Она повысила голос чуть ли не до крика: – Главное в любом выступлении – контакт с аудиторией.

Ее больше всего возмутило, что я испытывала скуку от собственного текста.

– Следует с уважением относиться к своему творчеству, – заключила она. – Не надо бояться меняться. Надо расти вместе с ним. Это и есть зрелость! И еще, – добавила она. – В следующий раз не читайте по бумажке.

К тому моменту, когда она договорила, слезы потекли уже у меня. Меня растрогала ее готовность простить мне мое посредственное выступление и помочь мне, в мои 40 с лишним лет, раскрыть собственный потенциал. Я понимала, что исправить уже ничего нельзя, а мы с ней, скорее всего, больше никогда не увидимся, но она повела себя как человек в высшей степени неравнодушный. Ни один парижанин никогда не делал мне подобных замечаний – может быть, за исключением случаев, когда я забывала сказать «bonjour». Я выбрала себе для жизни место, в котором люди предпочитают сохранять между собой дистанцию.

Я расплакалась еще и потому, что вдруг увидела упущенную возможность. Стоять перед тысячной аудиторией даже в тысячах миль от дома – это шанс сделать что-то полезное, войти с этими людьми в соприкосновение. Вместо уважения к своим слушателям и веры в то, что мне удастся в чем-то их убедить, я отнеслась к своему выступлению как к нудной обязанности и в результате упустила этот шанс. Как мне хотелось повернуть время вспять!

Когда у тебя что-то получается, это придает тебе сил. Даже маленький успех открывает перед тобой новые возможности. (Впоследствии бабушку еще не раз приглашали в Бразилию. Меня – ни разу.) Когда у тебя не получается ничего, происходит ровно обратное. Еще много месяцев после своего выступления в Белу-Оризонти воспоминания о провале лишали меня веры в свои силы.

Утром я улетала из Бразилии. Редактор пришла в лобби отеля попрощаться со мной. После вчерашнего ужина я чувствовала, что между нами возникла некая эмоциональная связь. Она пообещала мне поддерживать ее и дальше. Но больше я не получила от нее никаких вестей. Мы хорошо поговорили накануне. Я спасла мебель. Но дом сгорел.

Вы знаете, что вам 40, если:

• Вы стали свидетелем уже второго ремонта на кухне у своих друзей или в каком-нибудь общественном месте.

• Вы любите скандинавскую мебель середины прошлого века, даже если это считается неоригинальным.

• Вы все еще размышляете о возможностях повышения квалификации для карьерного роста.

• В группе тренинга по импровизации вы играете роль самой старшей женщины.

• Вы успели погуглить каждого человека, который сыграл в вашей жизни более или менее важную роль. Иногда вы об этом забываете и гуглите кого-то из них снова.

18

Как понять, что происходит

После рождения дочери я вступила в англоязычную группу мамаш, имеющих детей того же возраста. Мы встречались раз в неделю у кого-нибудь дома. Я быстро поняла, что у меня мало общего с большинством этих мам. Я ходила на эти посиделки ради общения и в надежде получить совет, как приучить ребенка какать в горшок, но не прикладывала никаких усилий к тому, чтобы стать душой компании. Я постоянно путала имя одной женщины с именем ее дочки (оба начинались на букву Б). Когда другая женщина сказала, что на грядущих американских выборах собирается голосовать за ультраправого кандидата, я воскликнула: «Ты что, с ума сошла?» Та посмотрела на меня ошарашенно – она была глубоко оскорблена. На следующей неделе я получила сообщение, что очередной встречи не будет, а потом узнала, что мамаши собирались в местном парке, но без меня.

Не скажу, что я сильно расстроилась. Я полагала, что в таком большом городе без труда найду себе новых приятельниц. Чего я не учла, так это того, что с возрастом, когда успеваешь пустить корни, твой круг общения сужается до одних и тех же людей, особенно тех, у кого дети того же возраста, что твои. К тому же англоязычный мир Парижа сам по себе – микроскопический. Я годами встречалась с женщинами из той самой материнской группы на вечеринках в честь Хеллоуина, на английских викторинах или на матчах английской футбольной лиги. И каждый раз отчетливо ощущала, что они меня ненавидят.

Когда моя дочь перешла в среднюю школу, я обнаружила, что в ней же учатся дети той женщины, которую я когда-то оскорбила из-за ее политических предпочтений. Более того, она оказалась столпом моего нового сообщества. На родительском собрании все благодарили ее за организацию рождественского праздника.

После того как меня выгнали из компании мамаш, я немного выросла над собой. Мне было уже 40 с хвостиком, и я научилась лучше контролировать свои эмоции. Я стала реже попадать в неприятные ситуации; я научилась думать, прежде чем ляпнуть что-нибудь вслух.

Мне не нравится чувствовать, что кто-то, с кем я вынуждена общаться, терпеть меня не может. Поэтому я решила немного разрядить атмосферу. После общего собрания родители разошлись по классам выпить по стаканчику, и я, собрав в кулак все свое мужество, подошла к той самой мамаше.

– Привет, – сказала я с осторожным дружелюбием.

Она посмотрела на меня непонимающе.

– Это я, Памела, – добавила я, внутренне готовая к тому, что удивление на ее лице сменится недовольством. – Мы вместе состояли в родительской группе.

В ее глазах мелькнуло нечто, похожее на узнавание.

– Постой, ты, кажется, дружила с Карой? – спросила она. В ее голосе не звучало никакой враждебности. Она говорила со мной вежливо, как с практически незнакомым человеком.

Я и в самом деле дружила с Карой. Судя по всему, это было единственное, что она обо мне помнила. Она меня не ненавидела – она меня просто забыла.

За последние несколько лет я выросла над собой как личность, но мне все еще не хватало одного важного элемента мудрости: умения понимать чувства других людей. Мне хотелось лучше видеть, что движет другими людьми и в каком эмоциональном состоянии они находятся.

В свою защиту могу сказать одно: это нелегко. Буддисты считают главной жизненной целью умение воспринимать мир без искажений. Именно поэтому мы здесь. Они полагают, что достижение этой цели жизненно необходимо. Вы можете переживать краткие мгновения удовольствия, не понимая, что происходит вокруг. Но прочное счастье и благополучие требуют внимательного наблюдения за окружающим и ясности взгляда.

Я в принципе соглашалась с этой идеей, тем более что она представлялась мне справедливой и в отношении взросления. Настоящие взрослые должны понимать, что происходит вокруг. Они чутко следят за общественными настроениями и считывают чувства других людей. Предполагается, что люди моего возраста приближаются к этой цели. В среднем лица 40–50 лет показывают самые высокие результаты в тестах по чтению психического состояния по взгляду. (Испытуемым предлагают ряд фотографий и просят определить, какую эмоцию переживает изображенный на каждой человек.) Эта способность сохраняется у нас на достаточно высоком уровне примерно до 60 лет.

В XXI веке, когда все, от вызова такси до уплаты налогов, автоматизируется, этот навык приобретает огромное значение. В умении читать других людей и понимать их эмоциональное состояние человек до сих пор побивает любой компьютер. Возможно, через несколько лет единственными востребованными профессиями останутся те, что связаны с «чтением людей».

Но как конкретно этому научиться? В чем секрет ясного видения? Я стала лучше, чем была, но по-прежнему упускаю многое из того, что происходит вокруг. Можно ли отточить эту способность, и если да, то как?

Я знала, что живу с человеком, который имеет право именоваться экспертом как раз в этой области. Мой муж блистательно владеет искусством читать людей – я даже подозреваю, что у него есть дар экстрасенса. Когда мы встаем из-за стола или заканчиваем какой-нибудь разговор, я всегда спрашиваю его: «Что сейчас было?» Однажды мы познакомились на вечеринке с бывшей журналисткой. Мне показалось, что посреди нашего разговора она вдруг сменила тон на холодный. Я решила, что сказала что-то обидное для нее.

У Саймона была другая версия. Он предположил, что, узнав, что мы оба – журналисты, она устыдилась того, что бросила свою профессию. Кстати, эта холодность мгновенно испарилась, как только она перешла к рассказу о своей новой работе в сфере пиара.

Саймону надоело служить моим переводчиком других людей. Он перестал давать мне рыбу и пытался научить меня пользоваться удочкой.

Одним из его методов я уже овладела. Он всегда очень внимательно слушает, что говорят другие. Иногда он при этом так концентрируется на теме разговора, что собеседникам кажется, будто он гримасничает. Друзья нередко спрашивали меня: «Твой муж что, меня ненавидит?» (Обычно – нет.)

Саймон объяснил мне, что он старается обращать внимание на некоторые признаки. Во-первых, когда человек теряет интерес, то есть начинает отводить глаза в сторону и смотреть по сторонам. (Он частенько ловит на этом меня и сердится.) Во-вторых, когда собеседник меняет тему разговора.

– Если он восклицает: «Ну надо же, как интересно!» – это классический прием, который говорит тебе, что в обсуждении пора ставить точку.

Кроме того, Саймон старается выяснить, что его собеседнику на самом деле интересно. К каким темам он без конца возвращается? Какие фразы повторяет? Люди часто используют одно и то же выражение, которое служит им чем-то вроде личного девиза. Они хотят убедить вас в чем-то, и именно это объясняет содержание их речи. Какие мысли могут скрываться за их словами? «Я придерживаюсь свободных методов воспитания»; «Я зарабатываю в год сумму с пятью нулями»; «Я такой, какой я есть, и не строю из себя кого-то другого»; «У меня много друзей».

– Они не лгут, – говорит Саймон. – У большинства людей есть собственное представление о себе, в которое они искренне верят. Надо понять, что это за представление, и не вестись на него.

Лично я обычно на них ведусь, даже не понимая, что стала жертвой чужого самоутверждения. Расставаясь с таким собеседником, я думаю: «Как здорово он воспитывает своих детей! И как много у него друзей!» На меня до сих пор производит большое впечатление внешний вид людей, и я по-прежнему переживаю из-за того, что они обо мне подумают.

Возможно, потому, что я с детства не привыкла анализировать поведение других людей, мне долго не приходило в голову, что их можно изучать и, пока с ними беседуешь, пытаться обнаружить некоторые закономерности. Обычно я слишком поглощена темой разговора, чтобы замечать какие-то детали.

Только поняв это, я осознала, что упускаю массу важной информации. Как мужчина, ясно дающий тебе понять, чего он хочет, уже на первом свидании, люди вообще постоянно сообщают о себе разнообразную информацию. Достаточно немного внимательности, и вы эту информацию соберете.

Чтобы научиться этому, надо прежде всего прекратить зацикливаться на себе. Это уберет из канала связи помехи. Саймон – не ясновидящий. Просто он не думает каждую секунду, что о нем подумают другие. Это позволяет его мозгу понимать их характер, мотивы и цели. («Если будешь вести себя нормально и задавать людям вопросы, то понравишься им», – утверждает он.)

К счастью, к середине жизни становится легче выключать в мозгу помехи. Как показывают исследования психологов, в среднем мы меньше, чем молодежь, склонны к невротическим реакциям. Это означает, что мы не проецируем собственные страхи на других. Нас меньше беспокоит, что они о нас скажут.

Постепенно я начала овладевать искусством расшифровывать своих собеседников. Знакомясь с симпатичной мамашей в школе сына, я больше не вздыхаю про себя: «Какая красивая! Намного красивее меня!» Вместо этого я изучаю ее и прихожу к выводу: «Она очень красивая, но немного застенчивая и, возможно, не очень умная».

Это прогресс. Но все же я совсем не ожидала, что та мамаша из родительской группы вообще меня не вспомнит. Что я делала не так?

– Гамлет, – ответил Саймон.

Я потребовала объяснений.

– Люди с неврозом живут так, словно играют роль Гамлета. Они убеждены, что все остальные только и делают, что оценивают их достоинства и недостатки.

Вообще-то, каждый человек – сам себе Гамлет и рассматривает остальных людей как второстепенных персонажей в своей личной драме. Большинство вообще не очень прислушивается к вашим словам, поскольку в их сознании за вами уже закреплена определенная роль. Но даже если они обращают на вас внимание, на самом деле им нет до вас особого дела. Они слишком заняты главным персонажем, то есть собой.

– Ты занимаешь мысли других людей намного меньше, чем тебе кажется, – продолжает Саймон, – потому что в их пьесе главную роль играешь не ты.

Он рассказал мне, что много лет назад у него была приятельница, которая выступала с докладом на семинаре по журналистике. Первые полминуты она от страха не могла произнести ни слова. Наконец она выдавила несколько фраз и, сгорая со стыда, выбежала из аудитории.

Потом она пришла к Саймону вся в слезах, убежденная, что отныне однокурсники будут считать ее дурой. Он изложил ей раннюю версию своей речи о Гамлете.

– Я сказал: «Никто о тебе не думает. Все думают о своих собственных докладах, о тех, кто им нравится, о своих проблемах. О твоем докладе все уже забыли. Всем наплевать».

Судя по всему, эти слова принесли ей облегчение.

Я внимательно выслушала рассказ Саймона, думая о других его подругах, включая ту, что никогда не слышала ни о Сталине, ни о председателе Мао. Внезапно я поняла, что мой муж предпочитает определенный тип женщин, к которому отношусь и я, – они должны быть чуть глуповаты.

Я сказала об этом Саймону, и он принялся возражать. Наверное, не ждал от меня подобной проницательности. Но это была правда.

Еще одним шагом на пути к обретению проницательности стало для меня стремление яснее видеть окружающий мир и перестать полностью полагаться на суждения мужа. В мире есть специалисты, достигшие вершин в этой области. Некоторые из них работают врачами.

Распространено мнение, что особым даром проницательности обладают медики. Врачом был и писатель Артур Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса – сыщика, способного определить профессию человека, едва взглянув на его руки, и заметить не только присутствие, но и отсутствие какого-нибудь ключевого элемента. Когда доктор Ватсон в очередной раз восхищался талантами Холмса, тот отвечал ему: «Вы смотрите, но не видите».

Еще один мастер ясного видения – вполне реальный дерматолог Эрвин Брейверман.

Брейверман, которому сегодня за 80, – почетный профессор дерматологии Йельской медицинской школы. В 1998 году он и куратор музея Йеля разработали курс, направленный на повышение у студентов внимательности. В настоящее время этот курс в обязательном порядке читают студентам первого курса Йеля, а также в 70 лишним медицинских школах всего мира. Его основы используются Полицейским управлением Нью-Йорка и Скотленд-Ярдом.

Детство Брейвермана прошло в Бостоне в 1930-х годах. Тогда он вовсе не собирался посвятить свою жизнь изучению человеческой кожи. Он мечтал стать архитектором или археологом.

«Я – визуал, – сказал он мне по телефону, когда я звонила ему в Нью-Хейвен. – Мне нравилось ходить по музеям и рассматривать картины. С самого детства мне нравилось разглядывать вещи».

Семья Брейвермана, состоявшая из русских евреев-эми-грантов, говоривших на эсперанто, наложила вето на обе эти профессии.

– Мой дядя сказал, что никогда не слышал ни об одном еврее-архитекторе или археологе, что в тридцатых-сороковых было чистой правдой. Родители привели мне список подходящих профессий: врач, адвокат, бизнесмен, возможно журналист.

Брейверман поступил в Гарвард. Ему нравилось работать в лаборатории, поэтому он сделал выбор в пользу медицины со специализацией в области дерматологии, в которой, по его словам, «для постановки 90 процентов диагнозов нужно только острое зрение». Внимательный дерматолог, осматривая кожные покровы пациента, может определить, что происходит у того внутри организма. (В 40 лет Брейверман написал классический учебник «Кожные проявления системных заболеваний».)

После многих лет преподавания и лечения пациентов Брейверман убедился, что его студенты прекрасно запоминают информацию, но с наблюдательностью дело у них обстоит намного хуже. Они изучали предметные стекла с образцами возбудителей сыпи, а затем осматривали пациентов, чтобы определить, какой образец соответствует конкретному заболеванию. Но медицина не сводится к запоминанию информации, содержащейся на предметных стеклах. «Как минимум раз в день я вижу что-то новое, с чем раньше не сталкивался», – объяснил мне он.

У студентов возникали трудности с описанием повреждений кожи или учетом индивидуальных особенностей пациента. Они обращали внимание только на явные патологии и реагировали только на основные жалобы пациента, игнорируя все остальное. «Иногда с виду нормальная картина может дать врачу подсказку, с помощью которой ему удастся установить причину заболевания», – сказал он.

Подобно Шерлоку Холмсу, со временем Брейверман понял, чего не хватало многим его студентам. У них не было навыка, которым обладает каждый хороший врач и который появился у него после многих лет врачебной практики, – умения подолгу рассматривать пациента или рентгеновский снимок, чтобы постепенно научиться видеть в нем все больше и больше. Недостаточно бросить на что-то короткий взгляд – надо возвращаться к предмету своего интереса снова и снова, пока не выудите из него максимум информации. Брейверман назвал этот способ «визуальным анализом».

Как и Саймон, Брейверман умеет еще и внимательно слушать. «Если вы даете пациенту выговориться, вам легче найти ответ на вопрос о причине болезни, – продолжил он. – Что говорит человек? Как он это говорит? О чем он умалчивает?» Иногда подсказка всплывает в конце приема, когда пациент неожиданно вспоминает, что недавно гулял в лесу и вроде бы его укусило какое-то насекомое – он надеется, что это был не клещ.

Брейверман пришел к выводу, что научить студентов преодолевать недостаток внимательности можно не столько с помощью медицины, сколько с помощью искусства, которым он сам так страстно увлекался. Он приглашал студентов первого курса в Йельский центр британского искусства, где хранилась богатая коллекция живописи XIX века. Он давал им задание: в течение 15–30 минут рассмотреть одну картину, как правило с изображением людей, а затем дать ее точное описание и на основе сделанных наблюдений понять, что на ней происходит.

Обычно в каждой группе находилось несколько студентов, которым так и не удавалось развить в себе дар наблюдательности, даже несмотря на подобные упражнения. У других этот навык был развит от природы, и им никакая помощь не требовалась. Но большинство студентов занимали промежуточную позицию между первыми и вторыми. Тренинг позволял им продвинуться в визуальном анализе картин. Впоследствии они более успешно диагностировали кожные заболевания.

«Студенты начали понимать, что раньше ограничивались поверхностным взглядом на проблему и приходили к какому-либо выводу до того, как увидели все, что было необходимо увидеть, – говорил Брейверман. – Это способно принести пользу всем, а не только врачам».

Меня захватила идея, что, продолжая вглядываться в те или иные вещи, ты сможешь увидеть в них все больше и больше. Похоже, именно это и происходит с сорокалетними. К этому возрасту вы уже знаете, что разнообразие людей, проблем и ситуаций не бесконечно. Многое в жизни повторяется. Мир предстает перед вами уже не таким непредсказуемым, но в то же время еще более интересным. Ты смотришь на те же самые вещи, которые видел много раз до того, и обнаруживаешь в них новые слои.

Как сказал Артур Шопенгауэр: «Первые сорок лет жизни дают нам текст, а следующие тридцать представляют комментарии к нему».

Я слишком занята, чтобы ходить по музеям и смотреть на картины, но я постаралась усвоить урок Брейвермана. Я хочу продолжать смотреть на вещи, пока не увижу в них нечто большее. В качестве эксперимента я решила тщательно понаблюдать за человеком, с которым общаюсь теснее всего, то есть за собой. Я не горела желанием заниматься визуальным анализом собственного лица в зеркале, но я составила список вещей, которые мне нравятся, и тех, которые не нравятся.

Вещи, которые мне нравятся:

Импровизация.

Автогол. (В футболе так называют гол, забитый в собственные ворота.)

Серьги в виде больших колец.

Крутоны в супе.

Лесбиянки.

Свитера.

Платья с ремнем.

Первый глоток из банки ледяного перье с металлическим привкусом.

Слово «шимми».

Слово «сиськи».

Принимать ванну.

Ирландский акцент.

Чай с молоком.

Немецкая манера называть женщину с двумя докторскими степенями «фрау Доктор Доктор».

Справедливость.

Шутки.

Умение понять шутку на чужом языке.

Тот факт, что в 1968 году Эбби Хоффман во время суда над ним отвечал судье какой-то тарабарщиной, но позже выяснилось, что это был идиш. (Он назвал судью «рупором властной элиты белых англосаксонских протестантов».)

Тот факт, что сотрудники архива Техасского университета, разбирая бумаги Айзека Башевиса Сингера, нашли половину сэндвича.

Утренний кофе.

Когда впереди еще весь день.

Торты.

Салаты.

Замечать у кого-то застрявший между зубов кусочек латука.

Замечать, что у кого-то обгрызены ногти.

Понимать, что кто-то любит изворачиваться.

Обнаружить, что чья-то сумочка – подделка.

Быть не такой нервной, как твой собеседник.

Понимать подтекст, но держать свое понимание при себе.

Иметь достаточно времени на незаметное изучение модно одетой женщины.

Коротко подстриженные ногти.

Остро заточенные карандаши.

Первый бокал шампанского.

Тот момент, когда ты перестаешь слать эсэмэски и звонишь.

Возвращаться из отпуска.

Моя воображаемая жизнь, в которой я тусуюсь с актерами и ругаюсь матом.

Иметь что-то хорошее почитать.

Что-то написать.

Блинчики.

Уверенность в себе.

Тайская еда с пивом.

Узнать, что кто-то еще родом из Майами.

Чувство взаимопонимания.

Петь с друзьями песни из мюзиклов.

Вещи, которые мне не нравятся:

Тесные комнаты.

Клатчи.

Подслащенный соевый соус.

Подлость.

Получать отказы.

Вечеринки-сюрпризы.

Саспенс.

Люди, которые жалуются на недомогание из-за смены часового пояса.

Люди, которые злятся, если вы ошибетесь с полом их домашнего любимца.

Люди, которые говорят, что им «не нужна природа».

Люди, которые приезжают ко мне в гости и ждут, что я составлю им подробную программу пребывания.

Люди, которые приходят ко мне в дом и тут же спрашивают пароль для вай-фая.

Люди, которым нельзя доверять.

Несправедливость.

Страдания.

Мои собственные предрассудки.

Непривлекательные хипстерские парочки.

Привлекательные хипстерские парочки.

Упертые атеисты.

Автоответчик.

Выражение «средний возраст».

Равнодушие.

Спешка.

Ждать кого-то, кто опаздывает.

Вы знаете, что у вас ум 40-летнего человека, если:

• Вы потратили двое суток, пытаясь вспомнить какое-то слово.

• Это было слово «геморрой».

• Поговорив с кем-то, вы больше не задаетесь вопросом: что это было.

• В разговоре с 20-летними вы чувствуете, что вас разделяют уверенность в себе и опыт, но вам уже не нужно преодолевать этот зазор.

• В разговоре с 60-летними вы понимаете, что они никакого зазора не ощущают.

• Убедившись, что другие люди думают о вас меньше, чем вы полагали, вы можете собрать о них невероятное количество информации.

19

Как думать по-французски

Еще одна тема, над которой я постоянно размышляла, была связана с моей родной страной. Тот факт, что я живу не в Америке, помогал мне сравнивать себя с жителями других мест. Я начала подозревать, что мои проблемы могут носить культурный характер.

У меня открылись глаза на Америку, когда моя подруга, переехавшая в Калифорнию из Сеула, рассказала, что ее корейские родители жалуются на отсутствие здесь nunchi. Нунчи – по-корейски «глазомер» – в более широком смысле означает способность замечать все на свете. Человек, обладающий нунчи, улавливает невысказанные сигналы, исходящие от окружающих, и может определить, в каком состоянии они находятся. Он здраво оценивает каждую конкретную ситуацию и способен мгновенно определить, к какому социальному слою принадлежит его собеседник.

Точного перевода этого слова на английский язык не существует. Когда дети моей подруги Ребекки подняли шум в тихом ресторане, она велела им «читать зал». (Они не послушались.)

Вообще корейские родители часто сетуют, что их американизированные дети не имеют нунчи. Этот навык, имеющий много разных названий, в странах Юго-Восточной Азии считается важным достоинством. «От человека требуется “читать” чужой разум», – пишут психологи Хейзел Роуз Маркус и Синобу Китаяма в своей выдающейся работе «Культура и я», опубликованной в 1991 году. Для этого необходимо «желание и способность интуитивно чувствовать и понимать других людей с тем, чтобы помочь им удовлетворить свои чаяния и добиться своих целей».

В Америке упор делается совсем на другое. Нас побуждают настраиваться не на волну других людей, а на волну собственных предпочтений и стараться как можно яснее выразить именно их. «В американской культуре не ценится подобное единение отдельных людей», – отмечают Маркус и Китаяма. В США «индивид стремится сохранить свою независимость от других, служа своему «я» и настаивая на своих уникальных особенностях».

Это начинается с рождения. Когда я писала книгу о воспитании детей, я заметила, что американцы, включая меня, считают, что у каждого ребенка свой собственный режим сна и свои собственные пищевые предпочтения. Мы не доверяем детским садам, потому что ни одно общественное учреждение в принципе не может удовлетворить уникальным запросам нашего ребенка и организовать его жизнь в соответствии с его биоритмами. Если малыш не любит рис, апельсины или авокадо, он имеет полное право выразить свое недовольство. Мы хотим, чтобы и школа поощряла детей к самовыражению.

Ученые обнаружили, что взрослые американцы и жители стран Азии воспринимают мир по-разному. Метаисследование пришло к выводу, что народы Юго-Восточной Азии существуют в парадигме «высокого уровня контекста». Они верят, что для понимания ситуации или поведения людей необходимо учитывать взаимодействие всех участников. Поскольку значительная часть информации передается невербальными способами, жизненно важно внимательно следить за появлением разнообразных сигналов, даже слабо выраженных. Иными словами, чтобы понять, что происходит, вам нужно обладать нунчи.

По мнению ученых, американцы – это люди «низкого контекста». Мы концентрируемся на каждом конкретном человеке и его выборе, а не на всех, кто находится в данной ситуации. Кроме того, из всех участников события больше всего концентрируемся мы на одном из них – себе. Вместо того чтобы интересоваться эмоциональным состоянием других людей, мы погружаемся в собственные мысли и чувства. Нас волнуют вопросы типа: «Какие блюда люблю я?», «Какой стиль нравится мне?», «Не пострадает ли моя самореализация?».

Поэтому некоторые наши разговоры напоминают набор монологов, состоящих из саморекламы. Не так давно на одном собрании я спросила американку, кто она по профессии. Она ответила десятиминутной речью, содержащей подробное описание ее профессиональной карьеры. Она следовала культурному императиву самовыражения и не замечала, что слушать ее было скучно.

Неудивительно, что корейских родителей беспокоит отсутствие нунчи у их выросших в Америке детей. Нас не приучают внимательно слушать других и улавливать исходящие от них невербальные сигналы. Как пишет антрополог Реймонда Карролль в своей книге «Культурное непонимание», французы «часто жалуются, что американцы – жуткие зануды. На каждый вопрос они отвечают целой лекцией». Психологи из американского университета Йешива провели в 2014 году эксперимент: они поменяли местами реплики двух участников беседы в мессенджере, и 42 процента испытуемых даже не заметили подмены.

Иначе говоря, в своей бестолковости виновата не только я. Я даже не могу винить своих родителей. Это просто часть моей американской культуры.

Разумеется, чтобы владеть нунчи, не обязательно быть азиатом. Эта способность существует во множестве вариаций. Как утверждают, Давид Бен-Гурион, первый премьер-министр Израиля, умел читать сигналы, поступающие от лидеров других стран. У него было геополитическое нунчи. Но людей он читать не мог – совсем. (Зато его жена обладала личностным нунчи. Она присутствовала на его встречах, а потом объясняла ему тонкости отношений между их участниками.) Моя знакомая по колледжу имела своего рода дистанционное нунчи. Она говорила мне, что, проходя мимо какого-нибудь человека, иногда чувствует себя так, словно она и есть этот человек.

Мой британский муж – носитель классического нунчи. Я вижу, что наша дочь, Фасолинка, унаследовала от него это качество. Когда я приехала забирать ее из летнего спортивного лагеря, то разговорилась с двумя подростками, которые готовились к футбольному матчу. Они вели себя вполне дружелюбно, но Фасолинка без конца дергала меня за рукав, требуя, чтобы мы поскорее ушли.

– Ты что, не видела, что они над тобой смеются? – спросила она, как только мы сели в машину.

Судя по всему, я приняла их веселый тон за дружелюбие, тогда как они просто хихикали над не очень молодой мамашей.

Не исключено также, что Фасолинка освоила этот навык во Франции. Я все чаще прихожу к мысли, что в моей новой стране существует собственная версия нунчи, связанной как с межличностными отношениями, так и с самооценкой. Люди ждут от вас, что вы сумеете «прочитать зал», но, кроме того, будете адекватно воспринимать самих себя. О человеке, лишенном этой способности, презрительно говорят, что у него la confiture dans les yeux («глаза залеплены вареньем»).

Я переехала во Францию не ради того, чтобы очистить свои глаза от «варенья». Я переехала сюда ради Саймона (который, в свою очередь, сбежал в Париж от лондонских цен на недвижимость). Но через несколько лет, когда я намного лучше стала говорить по-французски, я поняла, что не случайно английское слово «ясновидение» по-французски звучит буквально – «clairvoyance», то есть способность видеть ясно. Стремление понимать, что происходит вокруг – у вас в семье, на работе, в общественном пространстве, – является органичной частью французской жизни.

Здесь это начинается с детства. В государственных детских садах малышей приучают обращать внимание на других. По признанию матерей, их основной воспитательный метод сводится к внимательному наблюдению за детьми с тем, чтобы лучше их понимать. Французская мать может подробно описать характер своего ребенка, включая самые противоречивые его черты.

В начальной школе детей учат смотреть на окружающий мир, называть предметы по именам и выстраивать их в некотором порядке. Мои дети учатся не просто определять время по часам – они должны объяснить, что такое время. Мировую историю преподают как закономерную череду событий. Школьники изучают историю в хронологическом порядке, начиная с доисторической эпохи, так что к выпускному классу у них складывается представление о своем месте в этом процессе. В табеле выставляют оценки по овладению десятком конкретных навыков, включая такие необычные, как «способность дистанцироваться от стереотипов, навязанных языком».

С самого раннего возраста детей учат замечать все неожиданное, парадоксальное. Я убедилась в том, что мой младший сын – настоящий француз, после того как в ответ на мою настоятельную просьбу надеть куртку он повернулся ко мне и спокойно сказал: «Мама, мне нравится, когда мне немножко холодно». В свое время мой старший сын заявил, что больше не хочет сидеть на высоком стульчике потому, что «он, конечно, удобный, но слишком детский».

Парижане отличаются особой остротой взгляда, к которой я не привыкла. Складывается впечатление, что в повседневной жизни они постоянно заняты визуальным анализом. В багетной мастерской, куда я принесла постер, продавец подробно рассказал мне, как он будет выглядеть в каждой из имеющихся у него в наличии рамок. Продавец в бутике никогда не скажет вам «Прелестно» или «Снимите!» – подобные комментарии я постоянно слышала в Америке. Здесь мне могут сказать, что свитер определенного цвета на мне «светится»; одна красная сумочка выглядит «интереснее», чем другая, потому что в ней больше синего; пара бежевых босоножек «конфликтует» с моей кожей (так оно и есть, но мне это никогда не приходило в голову), а очки, которые я примеряю, «съедают» мое лицо. Вообще-то здесь никто не говорит про вещь, что в ней есть je ne sais quoi (некая неопределенная изюминка). Это слишком расплывчатое определение.

Взрослые французы, описывая свою жизнь в обществе, часто делают это с литературной точностью. Я привыкла читать интервью с американскими знаменитостями, в которых они рассказывают, как много и тяжело работают и как они преданы своим детям. Французские актрисы почти никогда не упоминают ни о своей работе, ни о своих детях – они рассказывают о том, как научились понимать себя и что им ради этого пришлось сделать.

Особенно это касается звезд, которым за 40. Шарлотта Генсбур, переехавшая из Парижа в Нью-Йорк, подробно рассказывала в интервью о себе и своей жизни: «У меня трудный характер. Не думаю, что я открытый и очень общительный человек».

Генсбур, которой в то время исполнилось 45 лет, призналась, что не завела в Америке новых друзей, но у нее и в Париже их было немного, потому что, по ее словам, она «от природы не слишком жизнерадостная личность». Она предпочитает проводить время в одиночестве, гуляя по Нью-Йорку. «Мне нравится собственная нестабильность», – добавила она.

Для американского читателя это звучит мрачно, но во французском контексте воспринимается как свидетельство большого масштаба личности. Ее слова доказывают, что Генсбур ясно понимает, кто она такая, и выстраивает свою жизнь в соответствии с этим пониманием.

Разумеется, одна из причин заинтересованности французов в происходящем кроется в их твердом убеждении: многое в мире остается неназванным. Французская культура поведения порой придает слишком большое значение фасаду, видимости. На это сетовал еще Жан-Жак Руссо в XVIII веке. «Единственная честность, которую признает ваше вежливое общество, заключается в том, чтобы, высказывая свои мысли, прибегать к оговоркам, двусмысленностям и полуправде».

Нельзя сказать, что Руссо удалось многое изменить. «Французы способны принять излишнюю прямоту за наивность или грубость», – отмечает французский исследователь Паскаль Бодри.

Звучит несколько туманно, но так оно и есть. Вы должны очень хорошо знать себя, но не всегда раскрываться перед другими. В некоторых ситуациях люди ждут от вас определенной искусственности. У французов есть пословица: «Живи скрытно, живи счастливо».

Умение отличать, когда следует показывать свое истинное «я», а когда от этого лучше воздержаться, в значительной мере является частью процесса взросления; иностранцам приходится специально этому учиться. Оставаться собой в компании друзей и на страницах журнального интервью считается здесь чрезвычайно важной характеристикой личности. Риелторы специально подчеркивают в рекламных листовках, что предлагаемое ими жилье не выходит окнами на другой дом, следовательно, никто не сможет заглянуть в вашу квартиру. Ваш дом – это ваше личное пространство, и чужаку здесь делать нечего.

Я прожила во Франции (и с Саймоном) больше десяти лет, когда выросло мое нунчи. Теперь я могу определить, когда человеку со мной скучно или когда я вызываю у него чувство неприязни или презрения. (Я освоила онлайновый курс по чтению малейших изменений в выражении лица собеседника. Две указанные выше эмоции определить легко, потому что они проявляются в асимметрии.)

Я учусь компенсировать собственные недостатки. Если мне кажется, что со мной флиртует симпатичный мужчина, я напоминаю себе, что он, скорее всего, общительный гомосексуалист. Если кто-то из новых знакомых напрашивается ко мне пожить, я делаю вывод, что у этого персонажа проблемы с психикой.

Но я все чаще и чаще чувствую, что начинаю понимать происходящее. Однажды мы с Саймоном поднимались по лестнице и увидели на площадке нашего соседа. Он не поздоровался с нами и бегом влетел к себе в квартиру.

– Как невежливо, – бросил Саймон.

Я с ним не согласилась:

– Он был в купальном халате и просто смутился.

Саймон подумал и кивнул. Я наконец обрела способность видеть.

Вы знаете, что вам 40 с хвостиком, если:

• Вы практически не встречаетесь с людьми, которые старше вас вдвое.

• Не имеет значения, как поздно вы завтракали – вы будете умирать от голода, если не пообедаете до двух часов дня.

• Ваш школьный друг, про которого вы думали, что он со своим детским личиком всегда будет казаться юным, теперь выглядит на свой возраст.

• Единственные песни, в которых вы помните все слова, как минимум 20-летней давности.

• Большинство беременных женщин кажутся вам невероятно молодыми.

• Несмотря на печальный исторический бэкграунд, вам теперь нравится День благодарения.

20

Как заводить друзей

Одним из огромных преимуществ освобождения от лишних беспокойств стало то, что мне теперь гораздо легче заводить друзей. В общении с людьми я тоже вела себя как покупатель второго типа: прежде чем сделать выбор, старалась изучить все варианты. Только вместо того, чтобы разглядывать бесконечные пары туфель, я перебирала людей, мучительно раздумывая, с кем бы из них мне подружиться.

Я не сразу поняла, что люди, в отличие от кроссовок, не любят, когда к ним присматриваются на расстоянии. В мои 40 до меня дошло, что встретить человека, который тебе нравится, – это подарок судьбы, и неважно, из какого множества других людей ты его выбрал.

Не только мое отношение к дружбе изменилось к лучшему. То же самое произошло с моими ровесницами. Отчасти это объясняется биологией. Мы достигли пика сознательности (что включает в себя такие параметры, как трудолюбие и склонность к порядку). В общении с 40-летними проще что-то планировать, потому что ты уверен, что они исполнят свои обещания. Даже самые безответственные из моих друзей теперь стали более серьезными и надежными.

Сорокалетние в среднем более «приятны» в общении, чем представители молодых возрастных групп. Мы слишком многое испытали вместе – от новых песен до причесок, от новых технологий до социальных потрясений, – и это сформировало у нас чувство общности, которого мы не знали, когда нам было 20 или 30.

Поэтому мне больше нравится проводить время со своими ровесниками. В 20 лет на встрече выпускников мои бывшие одноклассники в основном хвалились друг перед другом достижениями и держались довольно заносчиво. В 30 лет я на такую встречу не поехала, потому что жила в другой стране. Но по сообщениям тех, кто на ней присутствовал, и милым фотографиям я поняла, что общая тональность встречи изменилась к лучшему – в ней появилось больше теплоты. Люди перестали притворяться друг перед другом. Они собрались, чтобы просто приятно провести время вместе. (Мы все поняли, что одно из величайших утешений, которое дает нам возраст, заключается в том, что мы стареем вместе со своими друзьями.)

В первые годы после сорокалетия вас охватывает немного паническое настроение «сейчас или никогда». Ближе к пятидесяти вы начинаете чувствовать себя более спокойно. Те, кто боялся, что у них не будет детей, или они не найдут хорошую работу, или им не встретится подходящий партнер, либо решили свою проблему, либо перестали считать ее проблемой. Возможно, их жизнь сложилась не так, как они планировали, но та жизнь, которой они живут, вполне их устраивает.

Мы перестали из-за всего психовать, и это позволило нам увидеть, как много у нас общего. Общий опыт означает, что и настроения у нас более или менее общие. Мы годами чувствовали себя особенными и подозревали, что не вписываемся в окружающий мир. Теперь мы понимаем, что в общем-то похожи на других людей. Это знание слегка разочаровывает, но заметно облегчает существование.

Неоценимую пользу принесли мне наблюдения за французской манерой дружить.

Американцы легко заводят друзей. От первой выпитой вместе чашки кофе до общего обеда, а затем и ужина порой проходит всего пара недель. Если вы находите соседа или родителя из класса ваших детей более или менее интересным, то считаете абсолютно естественным ходить с ним в кафе и поддерживать приятельские отношения.

Мы поступаем так, где бы ни оказались. В тот период времени, когда у меня после химиотерапии отрастали волосы, я носила короткую прическу в стиле Джин Сиберг. Американка из экспатов, с которой я как-то случайно пересеклась и которая не знала моей истории, вскоре написала мне в письме: «Когда я тебя увидела, то подумала: «Я хочу познакомиться с этой женщиной. Она классно выглядит». Вскоре после этого мы встретились.

Во Франции действуют другие правила. Формальной близости недостаточно, чтобы образовалась близость душевная. Я и через десять лет не знаю, как зовут большинство моих соседей, и по-прежнему обращаюсь на «вы» к живущей напротив паре. Держать людей на вежливом и безопасном расстоянии, чтобы они не нарушили вашу приватность и не чувствовали себя чем-то вам обязанными, – это французский конек. Никто не ждет от вас особой общительности. Если вам не хочется с кем-то разговаривать, вы с ним не разговариваете, вот и все.

Французам тоже случается быстро заводить друзей, но в среднем любая дружба завязывается здесь осторожно. Чтобы запустить этот процесс, требуется нечто большее, чем оригинальная стрижка. Вы можете знать человека месяцы и даже годы, и чем дальше, тем больше он будет вам нравиться, но никакого предложения сходить куда-нибудь вдвоем вы от него не услышите. Между знакомством и первой чашкой кофе могут пройти годы.

Поначалу эта французская неторопливость казалась мне странной. К тому моменту, когда люди созревали для того, чтобы со мной подружиться, я уже презирала их за то, что они так долго раздумывали. Я подозревала, что со мной они вели себя как покупатели второго типа и смотрели, нет ли рядом кого получше.

На самом деле они просто постепенно узнавали, что я за человек. Со временем я убедилась, что этот замедленный темп подходит мне почти идеально. Я даже начала применять французские правила вне французской сферы, хотя заметила, что многие американцы стали считать меня холодной. Теперь я больше доверяю своим оценкам, но, тем не менее, не полагаюсь на первые впечатления и не спешу нырять в дружбу прежде, чем решу, что готова на нее. Я позволяю себе потратить время на то, чтобы протестировать новых знакомых и убедиться, что они именно те, кто мне нужен.

Французские правила дружбы совпали с моей собственной прямолинейностью. Американская дружба включает в себя бесконечные подбадривания и «отзеркаливание». Если у вашего друга возникают проблемы или что-то идет не так, подразумевается, что вы «поможете ему, объяснив его неприятности неблагоприятными обстоятельствами, напомните ему о его достоинствах и внушите ему веру в свои силы», – размышляет Реймонда Карролль.

Но во Франции в аналогичной ситуации от вас ждут, что вы скажете другу правду. «Друг для того и существует, чтобы произнести вслух то, о чем я и сам догадываюсь, – пишет Карролль. – Он или она не щадят меня, но в то же время и не осуждают». Потом вы испытываете благодарность: «Мне стало намного лучше. Спасибо, что наставил меня на путь истинный».

Дружба может принимать различные очертания. Некоторые американцы дружат подолгу, другие – нет. С женщиной, которая похвалила мою прическу, я виделась в кафе всего один раз, но она успела рассказать мне всю свою жизнь. После того эпизода мы больше никогда не встречались с глазу на глаз. Даже если вы доберетесь до стадии ужина, ваша дружба может резко прерваться, если ваш друг переедет в другой город, или заведет ребенка, или просто к вам охладеет. (Неудивительно, что я чувствовала себя участницей непрерывного кастинга на роль друга – фактически так оно и было.) В целом мы стремимся к балансу и взаимности. Нам не нравится, когда один из друзей устраивает больше совместных ужинов или чаще просит об одолжении. Предполагается, что друг быстро придет тебе на помощь, но он не должен требовать от тебя слишком многого, рискуя стать навязчивым и предстать перед тобой не самой приятной гранью.

Французы тоже теряют контакт с тем, кто переезжает в другой город или меняет место работы. Дружеская связь может прерваться в любой момент. Но если долгий испытательный период у вас позади и человек стал вашим близким приятелем, предполагается, что вы будете продолжать общаться. На этой стадии вы знаете его «наизусть». Кастинг был строгим, так что будьте уверены: у вас не эпизодическая роль.

Я чувствую, что это более комфортно. У такой дружбы срок годности больше.

Постепенно у меня появились настоящие друзья; в их разряд перешли и некоторые из моих старых знакомых. Я не избавилась до конца от скованности, и окружающие иногда это замечают (хотя тот факт, что я иностранка, служит мне неплохой маскировкой). Но теперь такое случается со мной нечасто. Когда я планирую встречу, у меня в голове звучит голос, который говорит: «О чем вы будете болтать три часа? И что, если она поймет, что ты совсем не такая симпатичная?» Сегодня я шикаю на этот голос и иду на встречу с подругой. Я верю, что у меня есть достоинства и мне не нужно без остановки развлекать людей, чтобы им понравиться.

Теперь, когда я внутренне успокоилась, я убедилась, что вокруг полно людей, которые страдают от внутреннего беспокойства гораздо больше, чем я. Одна знакомая призналась мне за обедом, что ей намного проще с книгами, чем с людьми, и что большая часть ее сведений о них почерпнута из романов XIX века. Знакомясь с кем-то, она пытается определить, на какого персонажа Джейн Остин похож этот человек.

Я выяснила, что у меня есть несколько базовых требований к друзьям. У человека должно быть чувство юмора. (У Джейн Остин оно есть, и мы, несмотря на все ее усилия, подружились.)

Я не имею в виду, что вы должны непрерывно произносить смешные монологи или обмениваться остротами. Человек может оставаться серьезным и при этом обладать чувством юмора. Но теперь я замечаю полное отсутствие чувства юмора. Это не такое уж редкое явление, и дело здесь, конечно, не в шутках. Человек, лишенный чувства юмора, зациклен на себе и не способен отвлечься от конкретики происходящего. Иногда я встречаю кого-то умного и производящего прекрасное впечатление, но по каким-то загадочным причинам больше не хочу с ним видеться. Позже я понимаю почему. Потому что у него не было чувства юмора.

Еще я научилась замечать, слушает меня человек или нет. Это базовый навык, но владеют им далеко не все. (Саймон иногда говорит о каком-нибудь пожилом человеке: «У него проблема не со слухом, а с умением слушать».)

Избавившись от лишнего напряжения в общении с другими, я перестала за них цепляться. Не все остаются в твоей жизни. Есть яркие люди, с которыми вы провели незабываемый вечер или пару дней, но теперь они живут в Гонконге, и больше вы их никогда не увидите. Такова жизнь.

Я научилась распознавать членов своего племени. Джерри Сайнфельд однажды заметил, что самый лучший момент в церемонии вручения премии «Эмми» – тот, когда на сцену выходят сценаристы комедийных сериалов. «Ты видишь этих гномоподобных придурков и думаешь: это я. Такой я и есть. Это моя компания».

Что до моей компании, то она состоит из бывших неудачников, которые любят читать и писать. Оказывается, нас довольно много. Однажды я предложила двум новым подругам вместе съездить на уик-энд – без особого повода. Они согласились, и мы провели три дня в отеле: ели, плавали и болтали, сидя у одной из нас в номере. Мы делились мыслями о том, каково нам было долгое время существовать, ощущая себя маргиналами, а потом все же обрести настоящую жизнь, которая нам подходит. Несколько раз за этот уик-энд мы ни с того ни с сего принимались петь.

Мы сделали друг другу кое-какие признания. Одна из подруг рассказала, что человек, переживший холокост, научил ее мастурбировать. (Все было в рамках приличий: это был ее школьный учитель, который вел у них уроки полового просвещения.) Я рассказала, что во время учебы в колледже получила задание снять видео на любую тему. И я решила снять документальный фильм… о себе! Я приставала к студентам из нашего общежития и требовала сказать, что они обо мне думают.

Я напряглась, уверенная, что подруги меня осудят – я зашла слишком далеко, раскрыла о себе слишком много уродливой правды. Но произошло ровно обратное.

– Вот здорово! Это очень по-твоему, – сказала одна из них с искренней теплотой.

Хотя эта история показала меня не с лучшей стороны, подругам понравилось, что я им ее рассказала. Для дружбы не требуется совершенство. Что действительно важно – показаться друзьям такой, какая ты есть на самом деле.

Вы знаете, что вам за 40, если:

• Вы способны слушать других не осуждая.

• Вы не склонны с ходу верить в сетования своих знакомых, желающих видеть в вас удобную «жилетку», чтобы в нее поплакаться. Рассказывая о том, что кто-то нехорошо с вами поступил, вы добавляете: «Разумеется, с моей точки зрения».

• Вам больше не требуется, чтобы друзья разделяли ваши вкусы.

• Среди людей, чье общество вам приятно, немало тех, чье мнение для вас очень важно. Вы помните, что они говорили раньше, цените их и всегда найдете для них время.

• Иногда эти же самые люди не ценят вас.

• Вас больше не тянет в крутую компанию – вас тянет в свою компанию.

21

Как говорить нет

Прекрасно наконец-то иметь близких друзей! Если бы еще располагать временем, чтобы с ними видеться!

Если попытаться описать современных сорокалетних одним словом, этим словом будет «занят». У меня никогда не было такого количества мелких дел, от которых нельзя отвертеться. Мой список насчитывает 11 страниц и включает пункты от пронизанных паникой («Возобновить страховку!») до благородных («Прочитать Стефана Цвейга») и пугающих размахом («Распечатать и рассортировать семейные фотографии»). Меня ждут бесконечное количество имейлов, на которые нужно ответить, и горы благодарственных писем, которые надо написать. Приезжающие в Париж друзья друзей желают знать, где здесь можно поужинать и нельзя ли нам с ними встретиться и выпить по стаканчику. Даже простейшее из этих дел требует 25 минут, которых у меня нет. Я уже не говорю о домашних хлопотах.

Я знаю, что это проблемы привилегированной категории граждан. Я благодарна, что они у меня есть. Голландский экономист Ланс Бовенберг абсолютно верно описывает новый «час пик» в жизни человека, полностью занятого работой, детьми, а зачастую еще и заботой о стареющих родителях. («Моя мама думает, что она беременна, – сообщил мне друг из Коннектикута. – Она живет в доме престарелых и постоянно твердит о том, что на свете нет места хуже для воспитания детей».)

Психологи называют такую занятость «перегруженностью ролями» и говорят, что им невероятно трудно набирать для клинических исследований людей этого возраста. (У студентов и стариков свободного времени гораздо больше.) Какой там экзистенциальный кризис! Мы уже несколько лет даже в кино не были!

Не стану утверждать, что легко и изящно справляюсь со всем этим. Когда я ворчу на свою дочь, которая на кухне поет вместо того, чтобы помочь мне с уборкой, она отвечает, что мне не хватает «жизнерадостности» (так она переводит французское joie de vivre). Я не ждала от нее такого, но я ее понимаю. Довольно трудно демонстрировать жизнерадостность, если за одно утро тебе приходится вызывать сантехника, чтобы он ликвидировал засор в туалете, записываться к ортодонту, покупать подарки на день рождения и вовремя сдавать работу.

Чтобы жонглировать всеми этими обязанностями, надо уметь расставлять приоритеты. Ты должна решить, что делать в первую очередь, а что отложить на потом. Способность от чего-то отказаться – начиная с приглашения к вам домой друзей своих детей и заканчивая фрилансерскими заказами – это ключевой навык текущего десятилетия, не владея которым вы утонете в бесконечных разговорах и в том, что британцы называют «индивидуальным администрированием». Так же как занятость, это характерная проблема 40-летних: способность говорить нет служит им защитой.

Понимая, что я не обладаю подобным талантом, однажды холодным зимним вечером я стояла на пороге дома малознакомой американской блогерши, пишущей про еду.

Меня не особенно тянуло на эту вечеринку. Я чувствовала себя полупростуженной, и мне хотелось провести этот вечер со своей семьей. Но и пропускать ее мне тоже не хотелось. Вдруг там произойдет что-нибудь интересное? Что, если я скажу нет, и блогерша обидится? На приглашении не было дверного кода (им снабжены почти все дома в Париже), и я подумала, что она, наверное, живет в особняке. Жалко упустить возможность посмотреть на него изнутри. И наверняка там будет великолепное угощение.

Прибыв по указанному адресу, я обнаружила обычный парижский многоэтажный дом. Дверь подъезда была заперта. Я провела на улице 45 минут, дрожа от холода и шмыгая носом. В окно я видела, как веселятся гости, но, как я ни кричала, они меня не слышали. На телефонные звонки блогерша не отвечала – ей было не до того. Почему она вообще меня пригласила? До того мы виделись всего один раз. Затем до меня дошло: я стала ее «свадебным генералом».

Наконец какой-то мужчина, который вышел на балкон покурить, назвал мне дверной код. Блогерша поздоровалась со мной, печально кивнула на объедки на бумажных тарелках и исчезла. Гости были в основном представлены американскими экспатами средних лет. Наверное, их оставшиеся в Америке родственники считали, что они сделали блестящую карьеру, но по их виду я поняла, что они чувствуют себя неудачниками и явно работают меньше, чем могли бы. Не самая приятная атмосфера.

Одна из приглашенных подробно рассказала мне о своем сыне, которого она водит к логопеду. Вторая довольно агрессивно представилась как Анд-ре-я, словно считала меня виноватой за то, что кто-то когда-то неправильно произнес ее имя. Затем она спросила: «А чем ты занимаешься?»

Я схватила свое пальто и удрала, даже не попрощавшись с «Анд-ре-ей» и блогершей. На следующий день меня преследовала мысль: а может, я зря сбежала так рано? Может, мне написать блогерше и извиниться?

– Знаешь, что я думаю, когда слышу такие истории? – спросил Саймон. – Что произносить все эти внутренние монологи – не самое полезное занятие.

Его слова меня отрезвили. Я поняла, что должна говорить да, если мне предлагают то, что меня интересует, и нет, если, как в случае с этой вечеринкой, меня гложут сомнения. Но как научиться отличать одно от другого? Что, если я пропущу потрясающий прием в особняке? Или начну отказываться так часто, что меня вообще перестанут куда-либо приглашать?

Постепенно я усвоила несколько ключевых приемов, позволяющих корректировать свою жизнь – и рабочее время, и свободное. Вот они.

Изучите свои собственные привычки. Если встреча за обедом выбивает вас из рабочей колеи, не назначайте встреч за обедом. Никогда. Четко обозначьте, когда у вас бывает свободное время. Мои дети ложатся спать в девять вечера. Это значит, что до сна у меня есть два часа для себя. Точное знание о том, что у меня выдастся этот промежуток времени, помогает мне использовать его так, как мне хочется.

Помните, что каждый поступок имеет свою цену. Экономист Тим Харворд отмечает: говоря да чему-то одному, вы говорите нет чему-то другому, на что могли бы потратить свое время. «Если я напишу рецензию на книгу, то не напишу главу собственной книги. Что выбрать? Если я выступлю перед студентами, то не смогу прочитать своему сыну сказку на ночь. Если я приму участие в панельной дискуссии, то не поужинаю вечером со своей женой». Он рекомендует фильтровать свои планы на будущее при помощи простого приема. Задайте себе вопрос: готов ли я сделать запланированное на будущее прямо сегодня?

Прислушивайтесь к себе. Делая выбор в пользу одного из вариантов действий, прикиньте, какие из них наполняют вас энергией, а какие вгоняют в уныние до такой степени, что сама мысль о них лишает вас сил. (Меня этому научила руководитель группы тренинга Дженет Орт.) Это удается не всегда. В нашу жизнь вторгаются разные обстоятельства, и есть вещи, отмахнуться от которых невозможно. Но взвешивать этот фактор все же стоит. Даже если вы взрослый, вы имеете полное право выбрать вариант, который кажется вам более привлекательным.

Не откладывайте на потом мелкие дела. Только дайте им накопиться – мало не покажется.

Люди – и даже институты – обладают известной гибкостью. «Раньше я с готовностью менял свое расписание ради того, чтобы принять чье-нибудь приглашение, – поделился со мной учитель из Вермонта сорока с небольшим лет. – Больше я этого не делаю. Я понял, что в каждой ситуации гораздо больше возможностей договориться, чем мы думаем». Если вам не нравится чье-то предложение, предложите что-нибудь свое. Это избавит вас от стресса.

Мой знакомый журналист-фрилансер не волнуется из-за заказов. Он требует у редакторов в качестве гонорара вдвое больше денег, чем ему предлагают. В половине случаев редакторы на это соглашаются. В результате он делает вдвое меньше работы за те же деньги. Заодно выясняет, насколько он ценен для работодателя.

Не позволяйте интернету сожрать вашу жизнь. Установите для себя правила. Автор детских книг говорил мне, что отвечает на электронные письма только по четвергам. Еще один писатель никогда не выходит в Сеть в промежуток с 9 утра до 17 вечера. («Если я и нарушаю это правило, то не больше чем на час».)

Полезно помнить о долгосрочных планах. Британская писательница Зади Смит пользуется кнопочным телефоном и не пользуется интернетом. Она поняла, что не хочет дожить до 86 лет и признать, что «большую часть этой жизни провела во вселенной мистера Джобса, с его телефоном и приложениями. Зачем мне это?».

Отдавайте приоритет своим собственным проектам. Никто кроме вас этого не сделает. Люди будут приходить к вам со своими проблемами, словно вы – единственный человек, который может их решить. Это практически никогда не соответствует действительности. Если речь не идет о жизненно важных вопросах или об очень близком друге, вам незачем менять свои планы ради кого-то. Не становитесь добровольцем, исполняющим чужие обязанности, пусть мелкие, но изматывающие. Не поддавайтесь чувству вины. Вы можете оказать человеку услугу, но какую именно – решать вам.

Быть чуть-чуть безжалостным нормально. Соседка уговаривала меня продать ей кладовку, смежную с ее квартирой, чтобы она устроила там ванную. Меня разрывали самые противоречивые чувства. Мне нужна была эта кладовка, но я не могла не думать, что ведь и ей нужна ванная комната. Потом я поговорила со своим другом. Он поверить не мог, что я всерьез об этом размышляю. «Я бы просто сказал ей: “Извини, но мне нужна моя кладовка”». Так я и поступила.

Составляйте планы. Другим будет труднее сбить вас с верного пути, а вам – легче определить, что для вас важно, а что нет. Китайский полководец Сунь-цзы отмечал, что ничто никогда не идет строго по плану, но, если у вас нет вообще никакого плана, вы обречены на поражение.

Отказывая, будьте вежливы. Ваша аргументация должна быть простой и честной. «Я бы с радостью, но у меня слишком много работы» – это абсолютно разумное и правдивое объяснение. Если людям не нравится ваш ответ или они неправильно поняли ваши намерения, вы против этого бессильны. Возможно, они будут уважать вас за прямоту, даже получив отказ. «Большое тебе спасибо! Молодец, что умеешь говорить нет. Ты – символ стойкости для нас всех», – написала мне знакомая, когда я отказалась помочь ее другу, потому что была слишком занята.

Чаще делайте то, к чему у вас лежит душа. На 40-м дне рождения моего друга нас угощали потрясающе вкусными блюдами ливанской кухни. Прикончив первую порцию, я сказала своему парижскому другу Жюльену, что с удовольствием взяла бы добавки, но не хочу выглядеть нахальной, ведь не все еще поели.

В ответ Жюльен дал мне совет, применимый не только к вкусной еде (и дал мне понять, что мы становимся друзьями): «Делай то, чего тебе хочется. Тогда все у тебя будет получаться». Очевидно, что некоторые люди не нуждаются в подобной рекомендации. Но тем из нас, кто напрягается из-за всяких мелочей, она принесет освобождение. Люди не умрут от горя, если вы не придете к ним на вечеринку. А если уж придете, они будут рады узнать, что вам нравится то, чем они вас угощают. Как ни парадоксально, но, перестав беспокоиться о том, как бы кого не обидеть, вы помогаете событиям вокруг вас приобрести более естественное течение.

Помните, что и это пройдет. Я спросила 50-летнюю жительницу Калифорнии, что изменилось в ее жизни по сравнению с предыдущим десятилетием, и она сказала, что у нее впервые за многие годы появилось свободное время. Один ее ребенок окончил школу, второй – вот-вот окончит. Она даже не совсем представляла себе, чем ей теперь заняться.

У меня через десять лет такой проблемы не будет. Я буду писать благодарственные письма тем, кто оказал мне поддержку во время президентства Барака Обамы. И просить в гостях добавку.

Вы знаете, что вам 40, если:

• Вы понимаете, как разочаровать другого человека.

• Вы перестали проводить время с людьми, от которых у вас муторно на душе.

• Знакомая говорит вам, что хочет с вами пообщаться, и вы понимаете, что на самом деле ей симпатичны.

• У вас так мало времени, что вы недосыпаете. Но сон необходим вам, чтобы справляться со своими обязанностями. Таков парадокс, снижающий вашу работоспособность.

• Вам известно, что большая часть супружеских раздоров объясняется либо нехваткой секса, либо нехваткой сна.

• Вы понимаете, что даже мелкие перемены в вашей жизни могут вызвать в ней самый крутой поворот.

22

Как контролировать свою семью

После сорока – чем дальше, тем больше – я начала чувствовать себя так, словно взломала шифр ко многим частям своей жизни. Как ни парадоксально (я недавно провела четыре дня в Москве, выступая перед русскими матерями), сфера, в которой я испытываю больше всего трудностей, – это воспитание детей.

Сейчас, когда мои дети стали старше и самостоятельней, должна ли я по-прежнему влиять на них или уважать их предпочтения и не вмешиваться в их жизнь? Порой у меня вызывают оторопь всякие мелочи: заставлять младшего сына попробовать яичницу, которую он терпеть не может, или не надо? Переводить одного из близнецов в класс к брату, если учитель там лучше, но сам брат категорически возражает?

Есть и более серьезные проблемы. Когда дети были младше, я думала, что мы будем часто переезжать, в том числе в Америку. Но ни они, ни муж не желают даже менять квартиру. Если я поднимаю тему переезда в другую страну, все, включая Саймона, решительно протестуют. Я могу быть в своей семье полновластной царицей, но когда четверо выступают против одного…

Тот факт, что я – беспомощная эмигрантка, не способная помочь ребенку с домашними заданиями для четвертого класса, нисколько не облегчает мое положение. Ради повышения своего статуса я взяла Фасолинку на книжный салон – огромную ежегодную ярмарку, проходящую на окраине Парижа. У моего французского издателя там свой стенд. Они запланировали для меня двухчасовую автограф-сессию. Увидев воочию моих почитателей, Фасолинка наверняка будет впечатлена.

Мы с ней уселись за узким длинным столом вместе с другими писателями. Возле меня высилась стопка моих книг и табличка с моим именем.

Моя соседка слева – франкоязычная африканка – продвигала свою книгу воспоминаний. Справа сидел известный французский диетолог. Перед ними выстроилась длинная очередь из читателей.

Ко мне иногда тоже кое-кто подходил: чтобы спросить, где здесь туалет. За два часа никто не купил мою книгу и не попросил у меня ее подписать. Я не возмущалась, понимая, что в жизни бывает всякое, но Фасолинка была в шоке. Она не просто так захотела пойти на ярмарку со мной и сидеть со мной рядом.

– Что, совсем никто не хочет читать твою книгу? – шепотом спросила она меня.

Она понятия не имела о том, какой у меня статус за пределами семейного круга. Сейчас я увидела в ее глазах выражение, говорившее о том, что в реальном мире я неудачница. Попытки переубедить ее ни к чему не привели.

Я не единственная, кто чувствует, что не имеет никакой власти над своими домашними. Моя подруга Флоренс, мать троих детей, сравнила свое семейство с медузой: ее можно слегка подтолкнуть в том или ином направлении, но приказывать ей бесполезно.

Мои дети по-прежнему отказываются ездить в американский летний лагерь, но Америка проникла в их жизнь другими путями. Мой неамериканский муж открыл для них фильмы братьев Маркс, которые я сама раньше не видела. Теперь они ходят по квартире, держа в пальцах воображаемые сигары, и распевают: «Что бы это ни было, я против».

Даже если они не разделяют все мои интересы, я стараюсь разделять их. Я провожу довольно много времени за просмотром футбольных матчей. Я даже не дергаюсь, когда они называют соккер «футболом». Когда мой младший сын заявил, что ему «грустно, что Самюэль Это’о стареет», я поняла, что речь идет о камерунском нападающем, которому чуть за 30.

– Как называлась команда, которая вторглась в Мозамбик? – недавно спросил он.

– Португалия. И это не команда, а страна.

Я владею своего рода мягкой силой, основанной на жизненном опыте и догадке о том, что у меня есть некоторая мудрость. Но даже эта сила часто подвергается испытаниям. Перед вступительным экзаменом в двуязычную среднюю школу Фасолинка явно нервничала.

– А вдруг я не поступлю? – спросила она меня.

Я поняла, что пора продемонстрировать ей свою взрослость, сказать что-то обнадеживающее и успокаивающее. Но ее не проведешь, поэтому мои слова должны быть правдивыми.

– Ты хорошо подготовилась, – ответила я. – Но даже если ты не поступишь, мы это переживем.

– Не это я хотела от тебя услышать, – сказала она.

– А что? «Ты обязательно поступишь»? «У тебя все получится»?

Она скептически усмехнулась. Я опять промахнулась.

– «Неважно, поступишь ты или нет»? – предположила я.

Фасолинка окинула меня взглядом, в котором читалось то ли презрение, то ли отвращение. Все мои реплики оказались сродни броскам в баскетбольную корзину: я кидала мяч снова и снова, надеясь, что хотя бы раз попаду в цель.

Мы подошли к школе, когда меня осенило.

– Просто будь собой! – сказала я. – Повторяй про себя: «Со мной все хорошо. Я – это я».

– Ты говоришь мне все это только потому, что ты – моя мама, – справедливо заметила она.

Тогда я просто спросила:

– Ладно, скажи, что ты хотела от меня услышать.

– Что бы ни случилось, с нами все будет в порядке.

– Но я же примерно это тебе и сказала!

– Знаю.

Она по-прежнему волновалась и искала для себя то, что французы называют «technique» – испытанный прием, помогающий решить проблему. В Америке мы называем это лайфхаком.

– Сосредоточься на своем дыхании, – посоветовала я.

– Если я сосредоточусь на дыхании, все решат, что у меня одышка, – сказала она.

– Если ты должна поступить, ты поступишь, – сказала я.

Она посмотрела на меня с сомнением. Я только что одарила ее щедрой порцией вранья для самоуспокоения, и она это поняла.

Примерно в квартале от школы у нее вдруг изменилось настроение, и дальше она шла чуть ли не вприпрыжку. С детьми такое случается. У меня мелькнула еще одна идея.

– Попробуй получить от экзамена удовольствие, – сказала я. – Повеселись.

Этот совет ей понравился больше, но она слышала его и раньше. В отношении joie de vivre я для нее – не авторитет.

Возле школы уже собралась группа возбужденных детей и их родителей. Мне захотелось сказать Фасолинке, что она их всех уделает, но вместо этого я выдала ей последний совет:

– Верь в себя.

Она посмотрела на меня, но ничего не ответила. Тут назвали ее имя, и она не оглядываясь пошла в школу.

Через два часа она вышла, улыбаясь во весь рот, и доложила, что все прошло отлично:

– Я все время вспоминала про то, что ты мне сказала.

– Что именно?

– «Верь в себя», – пояснила она, удивляясь моей непонятливости.

Судя по всему, так она и поступила.

Я часто действую не по плану, импровизируя на ходу, но суть в том, что все остальные поступают точно так же. Родительство начинается как конкретный проект. У вас полно идей относительно того, какими вырастить своих детей. Но в конечном итоге у вас на руках оказывается семья-медуза, которую особенно не проконтролируешь. Все, что вы можете, – это подогреть воду и толкнуть медузу в правильном направлении.

Я стала следовать своим собственным советам и больше доверять себе. Вместо того чтобы нацеплять на себя родительскую маску, я стараюсь быть собой. Какой бы ни была подлинная история моей жизни, с меня довольно и ее. В следующий раз, когда дети поправили мою ошибку с родом очередного французского существительного («Мам, холодильник – мужского рода»), я попыталась взглянуть на проблему в более широком контексте.

– Вы знаете, почему я переехала во Францию? – спросила я. – Я думала, что мне будет интересно пожить в другой стране. Я хотела путешествовать, хотела, чтобы в моей жизни было приключение. И знаете что? Оно продолжается до сих пор.

Фасолинка, обладающая истинно французским даром все объяснять, сказала:

– Иногда ты меня смущаешь, но я тебя не стыжусь. Я никогда не хотела, чтобы у меня была другая мама.

На мой вопрос, кем она хочет быть, когда вырастет, она отвечает таким тоном, словно это самая очевидная на свете вещь:

– Может быть, юристом. А может быть, писателем, как ты.

Вы знаете, что вам 40, если:

• Ваша реакция при виде новорожденного младенца проделала путь от «Хочу такого же» до «Неужели кто-то еще этим занимается?» и дальше, до «Ну да, жизнь продолжается».

• За год или два вы превратились из молодой мамочки в мамашу.

• Обнаружив на Фейсбуке школьные фотографии своей подруги, вы первым делом думаете, что это – ее дочь-подросток.

• Вы употребляете крепкие выражения при своих детях, но им категорически запрещаете их произносить.

• Вы по-прежнему используете противозачаточные средства, хотя они, скорее всего, вам больше не нужны.

23

Как бояться

Ваш ужин протекал совершенно нормально, пока кто-то не посмотрел в свой телефон и не сказал: «Кажется, на стадионе “Стад-де-Франс” взорвали бомбу».

Саймона за столом не было – он как раз находился на этом стадионе с редакционным заданием написать о матче Франция – Германия. Мы все схватили свои телефоны. Никогда не думала, что мне когда-нибудь придется сказать то, что я сказала, посередине французского ужина: «Может, включить телевизор?»

Просмотрев информацию в телефонах, мои сотрапезники перечислили названия кафе, в которых, судя по всему, была стрельба. Все эти места располагались между тем местом, где мы ужинали, и моей квартирой. Мимо одного из них я шла примерно час назад, направляясь на ужин. Еще одна новость: в концертном зале «Батаклан» террористы захватили заложников. Сегодня, когда я водила старшего сына к офтальмологу, видела перед ним большой туристический автобус. «Батаклан» находится в шести минутах ходьбы от моего дома, где я оставила детей под присмотром бебиситтера.

На французском телевидении – и ни на одном другом канале – никто в точности не знал, что произошло. Но у всех возникло ощущение, что наш город в осаде. Участники ужина просматривали Твиттер и называли примерные оценки числа убитых. Похоже, в «Батаклане» удерживали в заложниках несколько десятков человек. А что на стадионе?

К собственному удивлению, я дозвонилась до Саймона. Он сказал, что взрывы прогрохотали снаружи. Сейчас он в пресс-ложе, добавил он, отправляет сообщение в Твиттер и дает интервью голландскому радио. Испуганный, как все парижане, он оставался журналистом, оказавшимся в эпицентре теракта, потрясшего весь мир. Вскоре мы увидели его по телевидению. Он объяснял, что даже после взрывов (их было несколько) матч не прервался. Болельщики аплодировали французским голам и устраивали на трибунах «волну».

Он позвонил бебиситтеру и узнал, что дети уснули до того, как стало известно о взрывах, и по-прежнему спят. Поскольку «Батаклан» был захвачен и наверняка снаружи еще оставались террористы, я решила остаться на месте. Саймон подождет. Он сам сказал мне: «Главное для всех нас – пережить сегодняшнюю ночь. Дома детям ничто не угрожает. Давай не будем рисковать». Что происходило рядом со стадионом – и будет происходить в Париже – никто из нас не знал. Организатор ужина, итальянец, сказал, что, по всей видимости, стрельбу в нескольких кафе устроила одна и та же группа террористов. Но где они сейчас?

Мой приятель из Нью-Йорка, проходивший подготовку в службах обеспечения безопасности, прочитал в Твиттере, что Саймон на стадионе. Он прислал мне инструкцию, что должен делать Саймон, если рядом с ним поднимется стрельба: «Пусть держится как можно ниже к земле. Если понадобится переместиться, пусть двигается ползком». Этот совет применим не к каждой ситуации. Окажется ли он полезным сейчас? Я отправила рекомендации друга Саймону по почте. Обычно он считает меня чересчур тревожной. Может быть, сейчас он изменит свое мнение? (Позже он сказал, что не получил моего письма.)

Одна пара из числа участников ужина пыталась дозвониться до своих детей-подростков. Я позвонила бебиситтеру. Отправила эсэмэску брату. Ответила на сообщение от человека, с которым была знакома только по Твиттеру. Еще двое гостей получили эсэмэски от своих бывших партнеров, желавших убедиться, что с ними все в порядке.

– Дело хуже, чем в Charlie Hebdo, – сказала я, обращаясь ко всем. Я имела в виду случившееся десять месяцев назад нападение на редакцию газеты, располагающуюся рядом с нашим домом, а затем – на магазин кошерных продуктов. В результате тогда погибло 17 человек. Мои слова были встречены молчанием. Очевидно, все боялись, что масштаб нынешнего теракта окажется еще больше.

Канал BBC показал карту с указанием мест нападения. По сути, это была карта моего района. В новостях говорили не просто о Париже – говорили о моем Париже. О районе, прежде считавшемся «пролетарским», но теперь привлекающем «зажиточную богему» вроде меня.

Французы в массовом порядке публиковали твиты с хештегом #portesouvertes («открытые двери»), предлагая помощь всем, кто оказался на улице. Это выглядело благородно, но рискованно: как в такую минуту решиться распахнуть свою дверь незнакомцам? Полиция выступила с обращением к гражданам не покидать своих домов.

Хозяева дома приготовили для гостей постели. Супружеская пара, ужинавшая с нами, размышляла, имеет ли смысл пытаться доехать до дома на машине. С их детьми не случилось ничего страшного, но они остались дома одни. Саймон все так же был на стадионе.

Французский президент, присутствовавший на матче, объявил о закрытии французских границ. Я узнала, как по-французски будет «комендантский час» – couvre-feu. В новостях передали, что в «Батаклане», возможно, убиты несколько десятков человек. Это с трудом поддавалось воображению.

На стадионе Саймон был в безопасности, но теперь он вместе с несколькими друзьями направлялся домой, в центральные районы Парижа. Мои дети спокойно спали. Бэбиситтер – нет. Единственная мысль, свербившая мне мозг, заключалась в следующем: «Что я скажу им, когда они проснутся?»

В конечном итоге мне не пришлось рассказывать детям об этих терактах. Это сделала бебиситтер. Она провела ночь у нас на диване. Проснувшись, они обнаружили ее в нашей гостиной. Саймон тоже был дома. Он приехал на такси в два часа ночи. Я пришла, когда они завтракали. Я почти не спала. (После этого случая в список вещей, которые я всегда ношу с собой, я добавила маску для глаз и таблетки снотворного.) Мы разрешили детям смотреть мультики, сколько им захочется. Атмосфера в Париже успокоилась, но мы боялись выходить на улицу.

Вскоре я узнала, что некоторые из моих знакомых оказались гораздо ближе к местам событий, чем я. Моя подруга Кармела ужинала со своими дочками дома, когда на улице раздались выстрелы. Ее восьмилетняя дочь, уже слышавшая о стрельбе в Charlie Hebdo, спросила: «Мама, это теракт?» – «Нет, – ответила Кармела, – не думаю. Этого просто не может быть!» Потом она посмотрела в окно и увидела возле кафе «Ле-Карийон» на углу их улицы тела убитых.

Саймон боролся со страхом единственным известным ему способом – писал о том, что произошло. Я узнала о том, что он чувствует, когда прочитала его статьи. «У меня дурные предчувствия, – написал он в статье, которую я нашла в интернете. – Боюсь, что страх опасности может стать новой нормой. Понятия не имею, как рассказать об этом своим детям».

Французские газеты печатали много материалов на эту тему. Эксперты советовали быть с детьми честными. Они основывались на подходе Франсуазы Дольто – знаменитого французского психоаналитика, своего рода французского доктора Спока. Дольто считала, что родители должны говорить детям правду простым языком и помогать им ее переварить, особенно в трудные времена. Дети не обязательно должны быть постоянно счастливыми, но им необходимо понимать, что происходит вокруг них. Как и для взрослых, способность ясно видеть мир критически важна для их благополучия.

Есть реальность, которую надо принять. Дети задавали тот же вопрос, что и взрослые: будут ли новые атаки?

В специальном детском выпуске одной французской газеты предложили на него такой ответ: «То, что случилось, – это очень грустно и очень сложно. Но такие нападения бывают очень редко. Сейчас мы не можем сказать, что их больше никогда не будет».

Дети «живут не на Марсе», как сказал мне редактор другой детской газеты. «Они живут в том же мире, что и мы».

Фасолинка не желала поддаваться чувству ужаса и настаивала на том, что дети способны с ним справиться. Она спросила: «Это типа нормально, что в твоем квартале меньше чем за год произошло два теракта?» И поинтересовалась, сколько терактов произошло рядом с моим домом, когда я была маленькой?

Я знала, что должна сказать ей правду. Но у меня язык не поворачивался признаться в том, что их не было вообще. Мы все переживали подобное впервые.

24

Как узнать, откуда ты родом

Вскоре после терактов в нашем районе у меня пробудился ярый интерес к моему происхождению. Меня всегда интересовал этот вопрос, но не могу сказать, что я тратила много времени на поиски ответа на него. Работа, дети – мне было не до того.

Но внезапно этот интерес превратился в одержимость. В будни и еще больше в выходные я проводила часы за составлением своего семейного древа.

Не знаю, зачем я это делала. Возможно, на меня повлияло то обстоятельство, что на улицах Парижа появились военные патрули, и я боялась посылать своих детей в школу. Плевать, что официанты стали называть меня «мадам», – теперь я думала только о том, что в мое кафе ворвутся люди с оружием. Мама слала мне эсэмэски, убеждая вернуться домой. Тамошняя жизнь по сравнению со здешней казалась относительно безопасной.

Теракты словно напомнили мне: если я хочу узнать историю моей семьи, самое время заняться этим. Моих бабушек и дедушек уже не было в живых, а поколение моей матери быстро старело. Насколько мне было известно, никто из наших родственников особенно не интересовался семейным прошлым и связанными с ним печальными событиями. Если я не раскопаю нашу историю, есть риск, что она сгинет навсегда.

Я уже достигла определенного прогресса в ощущении себя взрослой. Я научилась распознавать нарциссов до того, как они попытаются разрушить мою жизнь. Но, не имея достоверных сведений о прошлом своей семьи, я по-прежнему чувствовала себя астронавтом, болтающимся в открытом космосе. Чтобы спуститься на твердую землю, пришлось потратить много часов на изучение сайтов, посвященных генеалогии. Знать свое происхождение – это одна из составляющих мудрости; в этом я не сомневалась. Это знание помогает вам осознать свое место в более широком контексте и показывает, из какой материи вы были произведены.

Эта материя всегда казалась мне немного странной. Я действительно не очень похожа на свою родню. Они по большей части женились на соседях, занимались торговлей или мелким бизнесом и жили в одном и том же американском городе, если не в том же самом квартале. А вот я учила иностранные языки, вышла замуж за иностранца и переехала во Францию.

Откуда во мне взялась страсть к путешествиям? Может, она – генетическая аномалия? Или в истории моего рода есть нечто, что ее объяснило бы? Хранит ли наше настоящее, в том числе мое, следы тех нерассказанных историй?

У меня было несколько зацепок. Я сберегла записи своих разговоров с бабушкой и дедушкой. За несколько лет до смерти моей бабушки я спросила ее, остался ли в России кто-нибудь из наших родственников. Она достала из шкафа три светло-коричневых фотоснимка с надписью на обороте на русском языке и сказала, что на них наши родственники. Я положила фотографии в папку и привезла их с собой во Францию.

Выяснить, откуда вели род мои предки, не составило труда. То, что моя бабушка называла «Мински гиберния», оказалось Минской губернией. Это был не город, а огромная область, включавшая город Минск и несколько сотен городов и деревень.

Этим отчасти объяснялась одержимость моих родных одеждой. Это у меня в крови. Я нашла в интернете материал под названием «Профессии еврейского населения Минской губернии». Из него следовало, что самым распространенным занятием для этих людей был «пошив одежды». Этот же список сообщил мне, что трое из моих прадедов были портными.

Мать посоветовала мне связаться с ее двоюродным братом Барри – красавцем-пенсионером, который и сам до недавнего времени работал мужским портным. Сейчас он жил в кондоминиуме на побережье Флориды. Они с матерью не поддерживали близких отношений, но она сказала, что он много знает о нашей семье.

Я позвонила Барри. Он разговаривал со мной дружелюбно, но сдержанно. Как выяснилось, он тоже трудился над составлением фамильного древа. Он предложил мне выслать ему всю информацию, которую я сумела раздобыть. У меня появилось чувство, что мы с ним – два репортера из конкурирующих изданий, работающие над одной темой. Своими находками он со мной не поделился. Возможно, чтобы сбить меня со следа, он долго рассказывал мне о своем отце – добром человеке, тоже портном, который не приходился мне кровным родственником.

Я все же получила копию древа, составленного Барри (мама нашла ее у нас дома, в одном из ящиков), и очень удивилась: что он пытался скрыть? Передо мной была одна страничка текста, в основном состоящего из дат рождения и отметок о юбилеях детей и внуков Барри. Меня на этом древе не было, как и семьи сестры Барри. Фамильное древо Барри ограничивалось теми, к кому он относился с симпатией.

Чем больше родственников я обзванивала, тем больше всплывало плохих новостей. Дон – администратор психиатрической больницы на пенсии – удивился моему звонку.

– Никто из родни не поддерживал со мной связь, – печально произнес он. – Семья практически распалась.

Дон был первым, кто подтвердил мне, что мы как клан потеряли всякий интерес к собственной истории.

– Мы фактически списали свое прошлое в расход, – продолжил он. – Это похоже на отрицание своей истории. Никто ничего не знает и знать не желает.

Я говорила и с другими родственниками и поражалась тому, что они описывали целую жизнь кого-то из своих предков одним-двумя предложениями. Так, я узнала, что один из моих двоюродных прадедов «на бар-мицве танцевал со всеми дамами». Его жена «подавала коктейли из креветок в стеклянных банках».

Этим людям еще повезло: мы о них хотя бы говорили. «Забывают практически всех», – сказал муж, не без интереса следивший за моими исследованиями. Я нашла свидетельства о смерти своих предков, и это подействовало на меня отрезвляюще, лишний раз доказав одну простую истину: все когда-нибудь умирают. Это правило не знает исключений.

Значительная часть нашей истории испарилась, но остались следы. Моя двоюродная сестра Донна рассказала, что в Минской губернии одну из сестер моей прабабушки Розы украл русский казак и больше никто никогда о ней не слышал. Донна думала, что мне известна эта история. Откуда?

– Это было в царское время, – сказала она. – Этот казак скакал на коне – мне мать рассказывала. А бабушка говорила, что та девушка была очень красивая.

Еще одна двоюродная сестра подтвердила, что тоже слышала эту историю.

Знала ли моя милая бабушка из Южной Каролины, что одну из ее теток похитили? Моя мать утверждает, что она никогда об этом не упоминала. Но благодаря списку родственников, который мне продиктовала бабушка, я вычислила, как звали эту тетушку: Эсфирь. Мою бабушку Эстер назвали в ее честь.

Я пробила защиту Барри, отправив ему копии старых фотографий и фамильное древо, составленное со слов моей бабушки на пять поколений назад. Убедившись, что я ему не соперница, Барри начал регулярно звонить мне, чтобы обсудить самые свежие наши находки.

Как-то раз он сказал мне, что у него сохранились серебряные подсвечники, которые Роза привезла с собой из России. Он даже прислал мне их фотографию. Отполированные, они стояли на столе у него в гостиной во Флориде.

Я позвонила матери, чтобы рассказать, что я узнала, но ее наша семейная история не интересовала.

– Возьми эти подсвечники себе! – сказала она, уверенная, что детям Барри они ни к чему.

Меня занимали старые фотографии с надписями по-русски на обороте. Бабушка говорила, что она потеряла связь с изображенными на них людьми. Кто они были и что с ними случилось? Возможно, я единственный на планете человек, которому это не безразлично. И только от меня зависит, исчезнет память о них или нет.

– Вот и ты увлеклась историей, – заметил Саймон, историк по образованию.

– Да, но я увлеклась собственной историей, – ответила я.

Я составила фамильное древо и предложила всем родственникам добавить в него любые сведения, которыми они располагают. Сравнив имеющиеся у меня данные с результатами переписи населения, проводившейся в России в XIX веке, я с большей или меньшей уверенностью определила, из какой деревни были родом мои предки. Она называлась Краснолуки. Возможно, за последние 50 лет никто из моих родных не произносил это слово.

Я испытала прилив восторга и разослала имейлы с этим сообщением всей своей дальней родне. Никто мне не ответил.

Примерно так же они отреагировали, когда я предложила всем встретиться вживую. Никто не горел желанием тратить на меня время. Действительно, я сообразила, что в ходе наших многочасовых телефонных разговоров ни один из них не задал мне ни одного вопроса обо мне: сколько лет моим детям, кем я работаю и почему звоню им из Франции. Даже если они и слышали о моих книгах, никто не обмолвился об этом ни словом.

Может быть, они стесняются? Заканчивая очередной разговор с двоюродной сестрой, я спросила, есть ли у нее ко мне какие-нибудь вопросы. Может, она хочет узнать, как я живу?

– Да не особенно, – ответила она.

Потратив больше месяца на интенсивные поиски, я поняла, что стала жертвой парадокса семейного историка: одержимость предками заставила меня забыть о собственной семье. Пока я сидела взаперти у себя в кабинете, опрашивала родственников и изучала сайты, содержащие информацию о моих предках, Саймон один тащил на себе груз домашних хлопот, включая семейные ужины.

Ему это не слишком нравилось. Мой любительский сыск начал вызывать у него раздражение. Он заметил, что все люди склонны приукрашивать свою семейную историю, умалчивая о неприятных эпизодах.

– В каждой семье находится какой-нибудь восьмидесятитрехлетний патриарх, который мало что помнит, но готов рассказывать всевозможные байки, – как-то вечером бросил он мне. – А потом его вранье переврут еще раз.

(При этом Саймон уверен, что к его предкам это не относится, потому что он точно знает, что они были литовскими интеллигентами.)

Я допускала, что излагаю приукрашенную версию истории своей семьи, но не была уверена, что хочу знать реальную. Чем глубже я погружалась в ее изучение, тем ниже падал статус моих предков и тем менее гламурной выглядела их жизнь. Я думала, что в России мы были портными, но Дон сказал, что мой прапрадед работал «лудильщиком».

– Он всю неделю обходил окрестные деревни и чинил кастрюли, а затем возвращался в город, – утверждал Дон. (Он знал это потому, что в детстве общался с дочерью лудильщика.)

Среди моих живых родственников тоже не обнаружилось ни одного нобелевского лауреата. Многие из моей нынешней дальней родни работают современными лудильщиками, ремонтируя компьютеры в восточных штатах США.

К счастью, я узнала, что семья Саймона была не намного выше моей по общественному положению. Один из его двоюродных братьев сказал мне, что большая часть их родни по отцовской линии не занималась наукой, а торговала лесом.

Я нашла одного родственника, с которым могла себя отождествить. Это мой прадед с материнской стороны Бенджамин, который приехал в Нью-Йорк в 1906 году в возрасте 19 лет. (Вскоре к нему присоединилась Роза, его жена и двоюродная сестра.) Двоюродные сестры моей матери говорили, что Бенджамин был космополитом и смотрел на переезд в новую страну как на огромное приключение. «Он отличался большой любознательностью и хотел стать американцем, – сказал мне Дон. – Он учился всему, чему мог». Дон добавил, что Бенджамин каждый день читал «Нью-Йорк таймс» и всегда имел при себе блокнот, в который записывал свои наблюдения, афоризмы и анекдоты.

Эта последняя деталь меня потрясла. Я тоже всегда ношу с собой блокнот и записываю свои наблюдения о Франции. От Бенджамина у меня всего восьмая часть ДНК, но его история дала мне ощущение твердой почвы под ногами. Я почувствовала, что между нашими блокнотами существует прямая связь.

Бенджамину нравилось быть иностранцем. Он владел несколькими языками. Бабушка утверждала, что он говорил по-русски и на идиш. Приехав в Америку, они с Розой поселились неподалеку от своих нью-йоркских родственников. Но, как и я, он хотел пустить корни в совершенно новом месте и в конечном итоге перебрался в Южную Каролину.

Но, в отличие от меня, Бенджамин эмигрировал по необходимости. Добившись процветания в Америке, он беспокоился о людях, которых оставил на родине. По словам Дона, в 1920-е годы Бенджамин поддерживал постоянный контакт с родней в России. Подозреваю, что он с радостью перевез бы их всех в Америку. Мне кажется, что люди на фотографиях приходились Бенджамину и Розе братьями и сестрами. Надпись на обратной стороне снимка с изображением девушки по имени Рахиль гласит: «Смотри и помни». Она как будто знала, что больше они не увидятся.

В 1930-е годы Бенджамин пытался связаться с родней. Моя бабушка рассказывала, что до войны они отправляли в Россию посылки. По ее словам, Бенджамин говорил: «Мы их отправляем и надеемся, что они дойдут, но наверняка ничего не знаем».

Последняя из фотографий датирована 27 января 1938 года и сделана в Минске. На ней сняты три привлекательные женщины среднего возраста, которые задумчиво смотрят в объектив на фоне какого-то нарисованного пейзажа. Судя по всему, снимали в фотостудии. Надпись на обороте указывает, что это сестры Бенджамина и Розы. Наверное, у этих женщин были мужья и дети.

К тому времени у Бенджамина и Розы родилось четверо детей. Они уже сплели для себя американский кокон. В письме Бенджамина моей бабушке, написанном в 1936 году, когда она училась в Университете Ричмонда, я прочитала: «Единственное, чего мы хотим, – это чтобы ты водилась с самыми умными из твоих ровесников, получала удовольствие от учебы и смотрела на жизнь как можно шире». В постскриптуме он добавил: «Пижаму пришлем тебе в понедельник». В нашей семейной традиции любовь и одежда всегда шли рука об руку.

Вскоре после этого Эстер познакомилась с моим дедом Альбертом. Позже дед рассказывал мне, что его родители, тоже эмигрировавшие из России, были людьми сдержанными. В письме к Эстер от 1938 года Альберт восторгался ее родителями – Бенджамином и Розой – и их позитивным взглядом на жизнь. Видимо, это составляло часть привлекательности Эстер. «Ты должна гордиться такими замечательными родителями, такими дружелюбными, такими естественными, такими полными радости. Они ведут себя так, будто по-прежнему влюблены друг в друга».

Эстер и Альберт поженились в Южной Каролине в марте 1939 года. Газета Columbia Record назвала Эстер «невестой месяца». Гостей на свадьбе было множество, они надарили молодым груду подарков; для них играл струнный секстет. На групповой свадебной фотографии, которую я храню, Эстер стоит в сшитом специально для нее подвенечном наряде («из белого импортного маркизета с кружевом»); она сияет от счастья. Дед – высокий и красивый, как голливудская звезда. Вскоре они отправились в свадебное путешествие на Кубу, а затем переехали в квартиру в стиле ар-деко в Май-ами-Бич.

Бенджамин на свадебном фото тоже улыбается, но я замечаю в его глазах беспокойство. Должно быть, он давно не получал никаких вестей из России. За пару недель до того Германия вторглась на территорию Чехословакии. Через полгода она вторгнется в Польшу. Минск находится к востоку от польской границы.

Через год после свадьбы бабушки Бенджамин скоропостижно скончался у себя дома. В свидетельстве о смерти названа причина – коронарный тромбоз. Но семейное предание утверждает – и всегда утверждало – другое.

«Мама говорила мне, что его сердце разбили нацисты, – сказал мне Дон. – Он не смог жить, зная, что существует подобная бесчеловечность. Моя мать и твоя бабушка во многом не соглашались друг с другом, но на этом они безусловно сходились».

Наверное, было даже хорошо, что Бенджамин не дожил до последовавшего и не узнал, что случилось в мире. В июне 1941 года немецкие войска заняли Минск. В июле они загнали около ста тысяч евреев в гетто на окраине города. С августа 1941 года по июль 1942-го они убили большинство жителей этого гетто.

Я снова зашла на сайт острова Эллис, ввела имя моей прабабушки Розы в другом написании и наконец получила результат. Позже она будет рассказывать своей дочери – моей бабушке, – что она родом из «Минской области». Но когда она приехала в Нью-Йоркскую гавань, возможно с серебряными подсвечниками, завернутыми в белорусскую шаль, то сообщила чиновнику, что она родом из конкретной деревни – Краснолуки. Именно так записано в судовых документах.

Евреев из Краснолук не перевозили в минское гетто. По данным «Яд Вашем», 6 марта 1942 года немецкие солдаты и белорусы согнали 275 человек в одно здание, откуда погнали в карьер при кирпичном заводе. Наверное, в этой группе были взрослые, дети и старики. Всех, кто не мог идти, убивали на месте. Остальных расстреляли в карьере. Затем местные жители похоронили их.

Иными словами, это была точно такая же бойня, как в концертном зале рядом с моим домом в Париже, только большего масштаба.

Я отправила еще одно письмо родственникам с рассказом обо всем этом, но уже не ждала ответов. За месяцы поисков своих корней я поняла, что некоторые из этих откровений нужны одному-единственному человеку – мне. То, что я взрослая, означает, что я могу сама осмыслить эти факты и придать им ценность. Если вся аудитория состоит из меня одной, этого достаточно.

Чем лучше я узнавала историю своей семьи, тем с большей теплотой думала о коконе из хороших новостей, в котором я выросла. Зачем вспоминать Краснолуки – место, где девочек-подростков похищают конные казаки, а всех жителей уводят из деревни, чтобы расстрелять? Что с этим делать? Почему бы не ограничиться свадебными платьями и круизными лайнерами и не получать удовольствие, существуя в мягком коконе, пока это возможно? Почему бы просто не сказать, что ты родом из «Минской области»? Кроме меня, все остальные чувствовали себя вполне нормально, не зная этих подробностей.

Моя бабушка была одним из самых жизнерадостных людей на свете, но еще и – как я поняла теперь – одним из самых благодарных. Она всегда повторяла, что в жизни ей повезло. Вряд ли она много думала о своих потерянных родственниках. Но она хранила их фотографии на полке в шкафу. Всю свою жизнь она понимала, что существует параллельный, невезучий мир, в который можно провалиться. Он поглотил ее теток и их семьи. Оптимизм Эстер не был наивностью. Это было волевое решение не принимать такую судьбу.

Моя мать родилась в октябре 1941 года, на пике минских убийств. Со временем история наших погибших родственников стерлась. Что моя мать унаследовала, так это потребность сохранять позитивный взгляд на вещи и чувство, что обратное попросту опасно. Она усвоила, что ни о чем нельзя рассуждать прямо и глубоко. Лучше всего оставаться на поверхности и не подпускать к себе плохие новости, потому что в глубине всегда таится что-то ужасное.

Затем родилась я. И я не могла понять, почему мы ничего не обсуждаем. Бабушка всегда говорила мне, что верит: когда-нибудь я напишу книгу. Возможно, она надеялась, что это будет именно эта книга.

Теперь, когда я знаю историю своего рода, мне хочется иметь с ним физическую связь. Когда Барри позвонил мне, чтобы рассказать очередную историю о своем отце, я набралась смелости и попросила его прислать мне подсвечники. Я сказала, что для меня очень важно иметь вещи, которые моя прабабка привезла с собой из Краснолук больше ста лет назад.

Барри молчал. По его молчанию я поняла, что, скорее всего, никогда не получу эти подсвечники.

– Ты посадила семя, – сказал он. – Я сообщу тебе о всходах.

Вы знаете, что вам 40, если:

• Ваши родители-пенсионеры звонят вам по скайпу посреди рабочего дня, надеясь на долгий разговор.

• Вы больше не обвиняете их в своих недостатках.

• Среди членов вашей семьи есть те, с кем вы перестали разговаривать – но не потому, что сердиты на них, а потому что они вам просто не нравятся.

• Осталось только одно поколение, которое должно умереть раньше вас.

• Это поколение ваших родителей.

• Вы понимаете, что всем наплевать, чувствуете вы себя взрослым или нет. Вы так давно едете в этом лифте, что успели повзрослеть.

25

Как сохранить брак

Я с огромной радостью пересказала Саймону все, что узнала о своих предках и своей семье. Я наконец взломала свой личный код.

Но оказалось, что ему это неинтересно. Он постоянно недосыпал, и по вечерам ему хотелось расслабиться. Когда я перед сном пыталась ему что-то об этом сказать, он меня перебивал: «Никаких новых тем после десяти вечера».

Раньше было хуже. Несколько лет назад, когда нас пригласили на свадьбу, со мной, с хмурым видом сидящей в углу, заговорил пожилой британский джентльмен, который объяснил мне, что мы с Саймоном переживаем эпизод КЭС – кошмарной эмоциональной сцены. С тех пор никакие КЭС у нас не повторялись. К 40 годам все эти эпические столкновения успевают вас утомить и представляются бессмысленными. Вы с вашим партнером настолько хорошо изучили все взаимные аргументы в споре, что способны завершить его в десять раз быстрее, чем раньше.

Тем не менее 40-летний возраст таит в себе еще одну проблему. Ни один из недостатков, присущих вашему партнеру, не исчез. Ваши споры длятся меньше, но вас раздражает, что вы спорите по одним и тем же поводам. Вот почему я так удивилась, когда за обедом моя французская подруга Клэр сказала мне, что у ее мужа нет недостатков.

Странно. Я немножко знала мужа Клэр и с легкостью перечислила бы пять-шесть его качеств, которые, на мой взгляд, не отнесешь к числу его достоинств. Да и Клэр не назовешь чересчур застенчивой. Из всех моих знакомых она, пожалуй, отличается самым сильным характером.

Другая подруга, присутствовавшая на том обеде, сказала, что слышала нечто похожее от своего французского бойфренда, который утверждал, что любит ее «за ее недостатки».

Меня эти признания заинтриговали, но я отнеслась к ним с некоторым недоверием. Во Франции полно разводов. Бойфренд мог как угодно пламенно любить недостатки моей подруги, но они все же расстались. Впрочем, это не означает, что тут не над чем поразмыслить. Существует ли у французских пар некий секрет, который может оказаться полезным и мне?

Меня воспитывали в американском убеждении, что брак сам по себе представляет ценность. Это сравнительно новое явление. До 1850-х большинство американцев вступали в брак ради удовлетворения самых базовых потребностей. Вдвоем легче возделывать поле и защищаться от нападения бандитов. Этой точки зрения придерживается группа исследователей во главе с Илаем Финкелем.

Промышленная революция все изменила. Люди перестали шить себе одежду и сбивать масло и стали вступать в брак, руководствуясь более романтическими мотивами: любовью, страстью и чувством общности.

Эпоха самоценности брака началась в 1960-х, и мы, как пишет Финкель, до сих пор живем в ней. Мы по-прежнему выбираем партнера по любви, одновременно понимая, что вдвоем легче платить за квартиру, но кроме того ждем, что он поможет нам удовлетворить нашу потребность в личностном росте, самоуважении и «взаимном просветлении».

Когда мы поженились, я считала эту модель стандартом. (Моя стратегия заключалась в том, чтобы найти человека более опытного и мудрого, чем я, и пользоваться его советами.) Французский антрополог Реймонда Карролль пишет, что американцы рассматривают спутника жизни как своего рода личного терапевта и команду поддержки в одном лице. Он должен «побуждать меня к новым достижениям и поддерживать мои усилия». Эта штука работает в обоих направлениях. «Я обязана поддерживать самые фантастические его планы, даже если я – единственная, кто в них верит, при условии, что это сделает его счастливым».

Американская пара – это социальная единица. Их повсюду приглашают вдвоем, и они проводят большую часть времени вместе. «По американским понятиям, – пишет Карролль, – тот, кто не приглашает моего партнера, отворачивается и от меня».

Когда это работает, это работает великолепно. Финкель отмечает, что удачные браки подобного рода отличаются от браков предшествующих эпох в лучшую сторону. Для взаимной «самореализации» вам необходимо проводить много времени вместе. Но это удается американцам все хуже – «спасибо» длинному рабочему дню и более ответственному отношению к воспитанию потомства. Даже когда супруги оказываются наедине друг с другом, их отвлекают гаджеты, и им все труднее справляться со стрессом.

Эта модель взаимоотношений не предполагает, что партнеры легко прощают друг другу недостатки. Если муж не помогает вам в самореализации, вы имеете полное право его бросить. Жительница Калифорнии говорила мне, что разводится с мужем потому, что «с ним я не могу показать лучшее, на что способна». Она при этом не плакала. Ее друзья и семья сочли этот довод абсолютно здравым.

Я допускаю, что каждому приятно иметь отношения, способствующие самореализации личности. Но когда я излагала эту идею своим французским друзьям, они нашли ее странной.

– Мое саморазвитие зависит только от меня, – сказала Дельфина, научный сотрудник и мать двоих подростков.

Дельфина любит своего мужа, который полностью ее устраивает, но они не лезут друг к другу в работу и развлечения. Как-то мы встретились выпить кофе, и она сказала, что вечером идет в театр с другом. Она поступает так довольно часто, так как ее муж театр не любит.

– В том, что касается наших интересов, мы живем немного параллельными жизнями, – сказала она. – Я не рассказываю ему о своей работе или о том, что мне нравится. Он тоже. Он очень увлечен своей работой, а мне слушать про нее неинтересно.

Даже общих друзей у них немного.

– У нас общая жизнь, но разные интересы, – продолжила она. – Забавно, что я рассказываю тебе об этом, но нас это правда устраивает.

Дельфина не испытывает потребности в самореализации. Она делает блестящую карьеру. У нее масса планов, но, как и другие французы, принадлежащие к среднему классу, она не ждет, что ее партнер будет играть заметную роль в их осуществлении. Личностный рост – это ее собственная цель, а не задача ее брака. Она со скепсисом смотрит на пары, которые все делают вместе:

– Они настолько закуклены, что рядом с ними чувствуешь себя инопланетянкой.

Так чего же французы ждут от брака? Отказываясь служить друг другу орудием самореализации, они воспринимают друг друга как два фрагмента пазла, которые могут либо подходить один к другому, либо нет. Чтобы это выяснить, вам надо очень хорошо знать себя и другого человека.

В принципе, объясняя, почему тот или иной брак распался, французы реже прибегают к аргументам морального порядка типа «Он был скотиной» и чаще опираются на конкретные причины, вызвавшие конфликт.

Практически у каждой знаменитой француженки есть бывший муж, с которым судьба свела ее в молодости и который со временем перестал ей соответствовать. «Я искала мужчину с выраженным женским началом, которое вступало бы в резонанс с моим собственным женским началом», – сообщила телеведущая Алессандра Сюбле.

Чтобы понять, кто тебе соответствует, а кто нет, необходимо внимательно изучить характер партнера. Действительно, подход французов к браку похож на их подход к воспитанию детей. Французские родители предпочитают наблюдать за своим ребенком, чтобы изучить его привычки и предпочтения, но точно так же они наблюдают и за своим партнером. Как дерматолог, следующий советам Брейвермана, вы всматриваетесь в другого человека, пока не начнете понимать его все лучше и лучше.

По-французски для описания человека обычно используют такие слова, как qualités – хорошие качества – и défauts – недостатки. При этом подразумевается, что первые и вторые тесно связаны. Ваши défauts – это оборотная сторона ваших qualités. Всегда есть риск или вероятность, что одно превратится в другое.

Дельфина считает, что главным недостатком ее мужа является мечтательность (Саймон, скорее всего, назвал бы его фантазером). Ее огорчает, что заполнять налоговые декларации, платить по счетам и решать другие оргвопросы приходится ей.

Но тот же самый défaut одновременно представляет собой и важное qualité.

– Благодаря своей мечтательности он привносит в нашу жизнь, особенно в жизнь наших сыновей, много разнообразия. – Он любит комиксы и мультфильмы, и смотрит их вместе с детьми. – Думаю, если бы я воспитывала их одна, – уверена Дельфина, – наша жизнь была бы очень скучной. То, что мы такие разные, очень хорошо для наших детей.

Чрезвычайно важно, что французы не влюбляются в человека только из-за его достоинств или близости к воображаемому идеалу. Они любят его за уникальное сочетание qualités и défauts – которые на самом деле не отделены друг от друга, а вместе формируют его caractère (характер). Иными словами, вы влюбляетесь в особенный набор его черт. Его недостатки – органичная часть его личности.

Разумеется, французы бывают очень негибкими. У них есть жесткие правила, предъявляемые к внешности. Человеку с лишним весом довольно трудно найти работу. Они разделяют определенные представления о том, как надо что-то делать. Практически вся страна садится обедать в час дня. Одна американка, которая устраивала в Париже званый ужин, рассказала мне, что выставила на стол все угощение сразу, как на пикнике, но ее французские гости ели каждое блюдо в строгой очередности, следя, чтобы салат и сыр остались напоследок.

И все же французы способны проявлять поразительную широту взглядов. Они считают, что кто угодно, даже самый несовершенный человек заслуживает любви именно в силу своей уникальности. («Во Франции, – пишет Раймонда Карролль, – даже самые «ужасные» люди – преступники, наемные убийцы и тому подобное – могут иметь друзей».) Вы соглашаетесь на сочетание qualités и défauts не только у вашего партнера, но и у всех остальных людей.

Иначе говоря, когда моя подруга Клэр заявляла, что у ее мужа нет недостатков, она не имела в виду, что ее в нем ничего не раздражает. Она умеет видеть оборотную сторону каждого его défaut как часть «комплекта», который она любит, а потому и не считает их недостатками.

Я решила испробовать эту методу с Саймоном. Может быть, в этом ключ к сохранению брака 40-летних? Сейчас я люблю его за qualités, но его défauts сводят меня с ума. Я знаю, что он умный и у него развита интуиция. Но я также знаю, что он не умеет открывать консервные банки, никогда в жизни добровольно не выбросил ни одной газеты, а когда что-то идет не так, считает, что это будет длиться вечно.

Я задалась вопросом: а старалась ли я внимательно и скрупулезно разобраться, какой он на самом деле? Пыталась ли я снова и снова вглядываться в него, пока не увижу больше? Пожалуй, нет. Я ограничилась поверхностным взглядом, считая его то гигантом мысли, то капризным ребенком.

Я также никогда не задумывалась о том, что его положительные и отрицательные черты могут быть связаны друг с другом, а я могу любить его не вопреки его недостаткам, а благодаря им. Почему бы не попробовать новый подход и не посмотреть, что получится? Возможно, эта небольшая корректировка приведет к большим переменам.

Я начала изучать Саймона и прислушиваться к его словам. Если мужчина на первом же свидании говорит тебе, чего он хочет, то, может быть, Саймон и 14 лет спустя тоже скажет мне это?

Довольно скоро я поняла, что практически все его défauts связаны с его qualités. Да, в нашем доме всегда полно книг и газет, но это потому, что он любит читать и писать. Не то чтобы это стало для меня откровением, но новый взгляд на эту его привычку помог мне смириться с грудами бумаг на нашем обеденном столе.

Однажды утром я случайно разбудила его, и он решил, что теперь это будет повторяться постоянно. (По его мнению, раз ступив на скользкую дорожку, я с нее уже не сойду.) Но та же самая привычка во всем видеть закономерности помогает ему как колумнисту анализировать сегодняшнюю ситуацию и экстраполировать ее на будущее.

Судя по всему, все черты его характера объединены попарно. Да, у него нет базовых практических навыков. (Однажды он не смог зажечь спичку и мне пришлось самой зажигать свечки на именинном торте, а потом пулей бежать назад в гостиную, чтобы он торжественно вынес его из кухни.) Но пока большинство из нас учились надувать воздушные шарики или правильно укладывать продукты (он кладет клубнику на дно сумки), Саймон читал. Когда я спросила его о войне в Боснии, он без всякой подготовки прочитал мне небольшую лекцию об истории и развитии конфликта.

Не уверена, что Саймон испытывает потребность в личностном росте. Наша квартира выглядит очень похоже на дом его детства. Его ценности и политические взгляды во многом повторяют взгляды его родителей. На детских фотографиях он похож на себя сегодняшнего.

Он абсолютно не занят поисками себя. Каждый раз, когда я упоминаю психотерапию, он цитирует британский роман, в котором мать отказывается слушать сына, рассказывающего ей свои сны: «Есть только одна вещь скучнее, чем описание чужих снов; это – описание чужих проблем».

Но оказывается, что у Саймона есть потребности. Начав слушать его более внимательно, я поняла, что все 14 лет он говорил мне одно и то же: «Я хочу работать». По существу, это его мантра. Он произносит ее в разных ситуациях по-разному – все зависит от степени фрустрации и гнева. Он не настаивает, чтобы я проявляла интерес к его работе. Ему надо, чтобы я не мешалась под ногами и на это время брала на себя заботу о детях. К счастью, я никогда не рассказывала ему свои сны. Но он всегда так заботился обо мне, обеспечивая мои возможности расти над собой, что на себя у него времени почти не оставалось.

Поскольку он пишет, я часто читаю в интернете его колонки. Основная информация о психике моего мужа лежит в открытом доступе в Сети. В статье для мужского журнала он описал свой вымышленный уик-энд: «Ты просыпаешься в полдень в обнимку со Скарлетт Йоханссон. Через какое-то время вы садитесь перекусить, читая газеты. Ты лениво думаешь, чем бы заняться сегодня вечером… Ближе к обеду Скарлетт прощается с тобой, а у тебя звонит телефон. Это Сельма Хайек». Саймон любит нашу семью, ему нравится наша жизнь. В отличие от меня он видит, что ради нас жертвует другими возможностями. В свои 40 с хвостиком он принимает жизнь такой, какая она есть.

Меня беспокоит, что мы никогда ни о чем подобном не говорили вслух. В американской модели отношений пары ценят прозрачность и думают, что здоровый союз подразумевает отсутствие секретов друг от друга. Во Франции пары убеждены, что, находясь друг от друга на некоторой дистанции, они вносят в отношения дополнительную энергетику. Моя французская подруга не делится с мужем некоторыми событиями, которые происходят с ней на работе, зато может удивить его, рассказав о них в дружеской компании.

Я взяла на вооружение и эту technique тоже. Однажды я поехала с классом сына на экскурсию. Его одноклассница поведала мне, что ее родители развелись и мать, которую зовут Элоди, вышла замуж за женщину, которую тоже зовут Элоди. «Теперь у меня две мамы, и каждую из них зовут Элоди», – сказала она.

Обычно я спешила пересказать Саймону историю, подобную этой, сразу – во всяком случае, до десяти вечера. На этот раз я приберегла ее на потом и выложила неделю спустя, когда мы ужинали с друзьями. На Саймона история двух Элоди не произвела сильного впечатления. Никакой загадочности она мне не прибавила. Но все же у меня была история, которую он раньше не слышал.

В конце концов я пришла к выводу, что ему нравится наша история. Как фрагменты пазла мы вполне подходим друг другу.

Вы знаете, что вашему партнеру за 40, если:

• Вы скрываете возраст своего супруга.

• История вашего знакомства кажется вам сказкой.

• Раньше вам нравились только некоторые из ваших свадебных фотографий. Теперь они нравятся вам все – вы выглядите на них такой молодой.

• Вас в последний раз приглашали на свадьбу много лет назад.

• Как минимум пятеро гостей с вашей свадьбы уже умерли.

• Вы поняли, что «вторая половина» – это не подарок судьбы, а заслуженное звание. Чтобы получить его, нужны время и усилия.

Послесловие

Как быть femme libre

ВО ФРАНЦИИ СУЩЕСТВУЕТ ПОНЯТИЕ femme libre – «свободной женщины». Однажды наткнувшись на это определение, я начала встречать его повсюду.

«Когда впервые вы почувствовали себя libre?» Этот вопрос французский женский журнал каждую неделю задает какой-нибудь знаменитости. 39-летняя актриса в интервью газете Le Monde сказала, что теперь играет не только красивых блондинок, но и более сложные роли: «Я чувствую себя более libre, как будто теперь меньше хромаю. Я больше не продаю себя».

Встречаются и молодые femmes libres, хотя большинству из них 40 плюс. L’Express Styles в своей редакторской колонке называет femme libre британскую актрису Джейн Биркин, которая никогда не молчала и настаивала на независимости и которой уже за 60. Катрин Денёв в свои 70 способна на что угодно и более libre, чем когда бы то ни было. Как пишет французское издание Vanity Fair, «она продолжает удивлять».

Мужчины во Франции тоже могут быть libre – их хвалят за свободомыслие. Но понятие homme libre не имеет такого же культурного резонанса. Так скорее называют мужчину, только что освободившегося из тюрьмы.

Я насчитала с десяток французских книг – в основном биографий и автобиографий, – в названии которых есть выражение femme libre. Когда во Франции умирает известная женщина – писательница, политический деятель или любимая актриса, – газеты почти со стопроцентной гарантией напишут о кончине femme libre.

Несмотря на широкое распространение этого термина во Франции, мало кто понимает, что он на самом деле обозначает. Подозреваю, что его корни – политические. В 1832 году был опубликован смелый памфлет «La Femme Libre», в котором говорилось, что женщины не должны слушать приказов своих мужей. В 1949 году Симона де Бовуар напечатала книгу «Второй пол», расширив значение этого термина: она описала женщину, имеющую собственное мнение о происходящем вокруг. Она – не какая-нибудь легкомысленная особа. «Свободная женщина – полная противоположность вертихвостке», – писала де Бовуар.

Сегодня свободной женщине не обязательно заниматься политикой. Она ближе к свободному духу, хотя без отсылки к стандартам нью-эйдж. Французский дискурс подразумевает, что женщина в 20 и 30 лет делает то, что от нее ожидают. Но к 40 годам она становится все более «свободной» и делает то, что нравится ей самой.

Ведущая новостной программы Клэр Шазаль, которой за 60, говорит, что ее личная жизнь, включая отношения с гораздо более молодыми мужчинами, – это выражение liberté. «Это желание к автономии и стремление делать то, чего хочется мне, даже с известной долей эгоизма».

Существует англо-американская версия освобождения, наступающего с возрастом, но она другая. Она более экстремальная. Обладающая свободным духом пожилая англичанка или американка может заявить, что отбросила все до единой социальные нормы. Ей плевать, что думают про нее другие. В любимом многими стихотворении Дженни Джозеф «Предупреждение» его героиня говорит, что в старости будет объедаться колбасой, плеваться, спать в любое время и – само собой! – носить фиолетовое.

Эта позиция действительно приносит освобождение, но вряд ли к ней так уж стоит стремиться. Словно мир решил, что ты больше не имеешь значения, поэтому ты корчишь ему рожи и носишь фиолетовое.

Французская femme libre – это смесь свободы и традиции. Она может принимать непопулярные решения и думать за себя, но не отбрасывает общественные нормы и не позволяет себе распускаться. (Француженки, которых считают libre, как правило, очень элегантны, хотя от них это и не требуется.) Свобода femme libre в значительной степени носит внутренний характер. Такая женщина хорошо знает себя, она разумно организовала свою жизнь в соответствии со своими потребностями. У нее есть свое место в этом мире, и она не носит фиолетовое.

Хотя в англоязычной культуре упоминают о «времени свободы», его не почитают так, как во Франции. У этого понятия нет собственного названия и такого множества конкретных примеров. Когда французского экономиста Доминика Стросс-Кана обвинили в домогательстве к горничной в отеле, его жена, известная журналистка Анн Сенклер, защищала свое право остаться с ним.

«Я не святая и не жертва, – сказала она в интервью французскому изданию журнала Elle. – Я свободная женщина. Я свободна в суждениях и поступках и принимаю независимые решения». Она обладала также свободой передумать, и позже эта пара рассталась. В 2015 году вышла ее биография под названием «Анн Сенклер – свободная женщина».

Складывается впечатление, что существует определенная стадия человеческого развития, к которому стремятся современные женщины. Когда им это удается, их заслуги не остаются незамеченными. Я слушала по радио интервью с молодой французской певицей. Журналист спросил ее: «Как бы вы сами себя описали?» Я была готова предсказать, что она ответит. «Ну, не знаю… Наверное, femme libre». Стать libre – это французский женский идеал.

В «свободной женщине» есть что-то очень взрослое. Она обладает авторитетом и пониманием своей цели. Она занимается важными вещами. При этом она не принимает себя слишком всерьез. Ей комфортно в собственном теле, и она знает, как испытывать удовольствие.

Неплохая цель – даже если вы не француженка.

Я пока не стала femme libre (мне хочется верить, что я для этого еще слишком молода), но я сделала несколько шагов в этом направлении. Я больше не возражаю, чтобы меня называли «мадам». Я к этому привыкла. На недавнем деловом завтраке я оказалась старше всех присутствующих на десять лет. Но вместо того, чтобы начать жалеть себя, я напомнила себе, что нечего стесняться своего возраста.

В душе я по-прежнему американка. Я с трудом представляю себе, что стану снимать в машине пояс с чулками перед тем, как ехать домой к мужу – подобно моей знакомой бабушке за 60. Частично это объясняется тем, что у меня нет машины, и тем, что мой муж ни за что не заметил бы, что на мне чулки. Так же трудно мне представить себя в 60-летнем возрасте. Но в одном ключевом вопросе я решила быть свободной: я сама решу, как я хочу состариться. Надеюсь, что сумею признать, что тело, в котором я нахожусь, – мое.

В 40 лет я стала смотреть на себя более пристально. Теперь я поняла, что у меня маленький мозг, которому требуется время, чтобы глубоко погрузиться в ту или иную проблему. ЦРУ по-прежнему не делает попыток меня завербовать.

Зато я стала покупателем первого типа во всех отношениях (за исключением, может быть, реального шопинга – здесь я остаюсь королевой возврата товаров). Теперь, когда я знакомлюсь с человеком, местом или работой, которые мне нравятся, я прекращаю дальнейшие поиски.

Как большинство моих ровесников, я перестала мечтать о том, чтобы стать кем-то другим, с другим набором способностей и с другим детством за плечами. Ну и что, что я выросла в магазинах? Ну и что, что мои родители не обсуждали за ужином политику и не спорили на философские темы? Ну и что? Я научилась извлекать уроки из того, что мне дается, и ценить стабильность, уникальность и теплоту своей семьи. Как говорила мне бразильская редакторша: «Следует с уважением относиться к своему творчеству. Не надо бояться меняться. Надо расти вместе с ним. Это и есть зрелость».

Я поняла, что у людей, воспитывавшихся в профессорских семьях, тоже есть проблемы. («Они вели один бесконечный разговор о социализме», – вспоминая своих родителей-ученых, говорила мне моя знакомая.) Недавно Саймон признался, что у них за обеденным столом тоже велись долгие идейные разговоры, но не только. Еще они спорили, кто из членов семьи провинился перед другими и чем.

Шопенгауэр был прав. Первые 40 лет – это текст. В середине жизни мы набираем критическую массу данных о мире и обретаем чувство дистанции. Мы умеем наблюдать за собственной жизнью и видим все больше и больше. Та же дотошность показывает, как много у нас общего с другими людьми. Нам гораздо проще настроиться на другого человека; мы более охотно садимся с ними за стол. Это делает наш возраст более приятным.

Я поняла, что никто не способен точно описать десятилетие своей жизни, пока оно не миновало. Но, пройдя большую часть этого десятилетия, я, как мне кажется, точно знаю, что это такое – быть взрослой.

Быть собой с другими людьми.

Держать их на удобном для себя расстоянии.

Заботиться о других.

Любить их за их недостатки.

Научиться что-то делать хорошо.

Делиться своими знаниями и ценностями.

Быть честным.

Уметь восторгаться.

Понимать, что происходит, и называть вещи своими именами.

Знать свои слепые пятна.

Быть чуточку мудрым.

Не разделять свое нынешнее «я» и то «я», каким ты хочешь стать.

Найти свое племя.

Решить для себя, что для тебя важно.

Перестать верить, что придут взрослые, все объяснят и спасут тебя.

Импровизировать.

Быть готовым действовать.

Взросление имеет несколько этапов. На первом вы – точно не взрослый. Затем вы делаете вид, что вы взрослый. Затем вы думаете, что никаких взрослых не бывает, что это мифологические создания, которых на самом деле не существует. Затем, когда вам хорошо за 40, вы просто становитесь одним из них.

Все происходит совсем не так, как вам раньше представлялось. Вы не превращаетесь во всемогущего всезнайку. Взрослость – скромная, маленькая и настоящая. Но вы наконец чувствуете себя собой. И приходите к мнению, что это – самый лучший возраст из всех.

Вы знаете, что вам хорошо за 40, если:

• Никто даже не пытается изображать удивление, когда вы говорите, что у вас трое детей.

• Вы успели побывать на нескольких 50-летних юбилеях.

• Ваши друзья рассуждают о том, где лучше всего жить на пенсии.

• Вы прикидываете, где будете жить, когда дети от вас переедут.

• Вы больше не считаете, что 50 лет – это старость.

• Вы поняли, что такое благополучие.

• Мелкие проблемы по-прежнему ставят вас в тупик.

• У вас бывают периоды неуверенности в себе, как будто вам снова 20 лет.

• Вы чувствуете, как пролетают годы – словно звезды в фильме про космических путешественников.

• Вы плохо помните, что было в предыдущие 10 лет.

• Вы по-прежнему чувствуете себя так, словно каждый день – это ваш день.

• Вы понимаете, что очень скоро будете утверждать, что 40 лет – это молодость.

Благодарности

Прежде чем взяться за эту книгу, я проконсультировалась с экстрасенсом. «Я вижу, что эта книга прямо-таки струится из вас», – заявил он мне. В реальности ничего из меня не «струилось». Проект, над которым я предполагала работать два года, занял четыре. Чтобы разобраться, что же такое 40-летний возраст, я потратила изрядное количество лет из своего пятого десятка.

Мой редактор – Вирджиния Смит Янс – не только терпеливо ждала завершения процесса, но и всячески меня подбадривала, считая эту книгу нашим общим делом. Спасибо тебе, Джинни, за твой неиссякающий энтузиазм, доверие и твой потрясающий здравый смысл.

Я выражаю огромную благодарность такому взрослому издательству, как Penguin Press, в лице Энн Годофф. Спасибо бесконечно мудрой Марианн Велманс из Transworld и моему агенту и любимому читателю Сьюзен Глак.

Спасибо сотрудникам Penguin Press – Скотту Мойерсу, Гейл Брассел, Саре Хатсон, Мэтту Бойду, Трише Конли, Даррену Хаггару, Кристоферу Кингу, Карен Мейер, Кэролайн Сидни и героической Шерон Гонзалес.

Спасибо Триш Холл – редактору моей колонки в «Нью-Йорк таймс», из которой родилась эта книга, а также Онор Джоунс, Джеймсу Дао и Джеймсу Беннету, позволившим мне какое-то время не писать колонку, а закончить эту книгу.

Я благодарна Трейси Фишер и Андреа Блэтт из WME, Джоанне Коулз и Энн Фуленвайдер из Hearst and Abigail Pesta.

Многие эксперты щедро отдавали мне свое время, включая Стенли Брендса, Эрвина Брейвермана, Вивиен Клейтон, Игоря Гроссманна, Дугласа Кирснера, Марджи Лахман, Уолтера Мишеля, Эндрю Скотта и Марчелло Симонетту. Спасибо вам!

Эта книга писалась «всей деревней». Анна Ливайн Уингер и Адам Купер делились со мной бесценными замечаниями по рукописи и вселили в меня уверенность, позволившую мне завершить эту работу. Кен Друкерман поддерживал меня в самые трудные минуты. Леа Прайс, увидев гору ингредиентов, сказала мне, что однажды они станут супом. Бенджамин Мосер и Райчел Донадио! Других таких верных друзей и читателей у меня нет!

Я счастлива, что живу на одной земле с вами – Адам Эллик, Нэнси Геллис, Андреа Ипактчи, Флоренс Мартин-Кесслер, Валери Пикар, Лит Себеста и Эрик Ван Дусен.

Спасибо Элис Каплан за ее моральную поддержку и Наташе Лерер за помощь с переводом. Спасибо Натали Амзаллаг, Нога Ариха, Дональду Ароноффу, Бенджамину Барда, Филиппу Бенарошу, Эрику Блайку, Софи Бобер, Джейме Бруку, Ингрид Коллиз, Линне Чой, Джейсону Домнарски, Марше Друкерман, Шейне Друкерман, Стивену Флейшеру, Мари Фонтана-Виала, Эндрю Гейнсу, Шерон Гэлент, Марку Гевиссеру, Мари Госсар, Гермионе Гаф, Рону Хэлперну, Лоне Экайем-Бьенвеню, Наташе Анри, Аманде Герман, Джейн Кан Джекобс, Рене Каплан, Жюльену Кариофиллидису, Рут Купер, Даниэль Лофер, Дугласу Лавену, Матье Лефевру, Дитлинду Лернеру, Сабине Ле-Стюм, Сюзанне Литт-Лион, Йорису Лёйендейку, Кати Мартон, Сабине Матезон, Спенсеру Матезону, Уильяму Миловицу, Энрике Нортену, Дженет Орт, Брук Пэллот, Карри Патерсон, Амелии Риллз, Алану Ридингу, Мари Рутковски, Джулии Скотт, Донне Джой Селдес, Жаклин Шарипо, Илане Саймонс, Майклу Спектеру, Марку Стабиле, Кристине Таконе, Гади Таубу, Эми Урбановски, Эмили Уолмсли, Патрику Вейлу, Эльсе Вэсе, Марте Вайс, Саре Уилсон и Барри Зеллу.

Спасибо Джерому Групмену и Роналду Леви.

Когда я нуждалась в месте для работы, дюжина человек предложили мне свою помощь, согрев мне сердце своей щедростью. Спасибо вам всем.

В моей книге два посвящения – моим бабушке и дедушке, Эстер и Альберту Грин. Вас помнят, вас любят.

Моей потрясающей матери Бонни Грин – спасибо за весь твой позитив, поддержку и joie de vivre. Моему отцу – Генри Друкерману, который в 60 лет с блеском начал новую жизнь. Спасибо, что показал мне, как жить творчеством.

Джои и Лео! Спасибо, что считали страницы, терпели мои частые отлучки и делали меня самой счастливой мамой во всем Париже.

Моей мудрой дочери Лейле, которой не разрешается читать эту книгу, пока ей не исполнится 40. Спасибо, что ты была собой, и спасибо, что научила меня французскому выражению «труднее всего начать».

Может быть, это не так уж бросается в глаза, но эта книга – любовное послание моему мужу, Саймону Куперу, который ругал меня, веселил меня, редактировал и хвалил меня, даже подозревая, что эта книга никогда не будет написана. Спасибо, что разрешил мне рассказать твою историю. Спасибо, что видишь меня такой, какая я есть, и все равно любишь. Смотри, Мона, – вот она, эта книга. Хорошая или плохая, но она написана мной.

Библиография

Предисловие. Bonjour, Madame

Agarwal, Sumit, John C. Driscoll, Xavier Gabaix, and David Laibson. “The Age of Reason: Financial Decisions over the Life-Cycle with Implications for Regulation”. Brookings Papers on Economic Activity, October 19, 2009.

Ashford, Kate. “Your ‘High-Earning Years’: Salary Secrets for Your 20s, 30s and 40s”. Forbes.com, January 13, 2014.

Barnes, Jonathan, ed. Complete Worlds of Aristotle, Volume 2, The Revised Oxford Translation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984.

Brandes, Stanley. Forty: The Age and the Symbol. Knoxville: University of Tennessee Press, 1985.

Brim, Orville Gilbert, Carol D. Ryff, and Ronald C. Kessler. How Healthy Are We? A National Study of Well-Being at Midlife. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Chopik, William J., and Shinobu Kitayama. “Personality Change Across the Life Span: Insights from a Cross-cultural, Longitudinal Study”. Journal of Personality, June 23, 2017.

Chudacoff, Howard P. How Old Are You? Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Cohen, Patricia. “The Advantages of the Middle-Aged Brain”. Time, January 12, 2012.

In Our Prime: The Invention of Middle Age. New York: Scribner, 2012.

Donnellan, M. Brent, and Richard E. Lucas. “Age Differences in the Big Five Across the Life Span: Evidence from Two National Samples”. Psychology and Aging 3 (September 23, 2008): 558–66.

Gratton, Lynda, and Andrew Scott. The 100-Year Life: Living and Wolfing in an Age of Longevity. London: Bloomsbury Information, 2016.

“Each Generation Is Living Longer Than the Next (on Average)”. www.100yearlife.com.

Grossmann, Igor, Jinkyung Na, Michael E. W. Varnum, Denise C. Park, Shinobu Kitayama, and Richard E. Nisbett. “Reasoning About Social Conflicts Improves into Old Age”. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 107, no. 16 (2010): 7246–7250.

Hartshorne, Joshua K., and Laura T. Germine. “When Does Cognitive Functioning Peak? The Asynchronous Rise and Fall of Different Cognitive Abilities Across the Life Span”. Psychological Science 26, no. 4 (2015): 433–443.

Karlamangla A. S., M. E. Lachman, W. Han, M. Huang, and G. A. Greendale. “Evidence for Cognitive Aging in Midlife Women: Study of Women’s Health Across the Nation”. PLOS ONE 12, no. 1 (2017).

Knight, India. In Your Prime. London: Penguin Books, 2015.

Lachman, Margie E. “Mind the Gap in the Middle: A Call to Study Midlife”. Research in Human Development 12, nos. 3–4 (2015): 327–334.

Lachman, Margie E., Salom Teshale, and Stefan Agrigoroaei. “Midlife as a Pivotal Period in the Life Course: Balancing Growth and Decline at the Crossroads of Youth and Old Age." International journal of Behavioral Development 39, no. 1 (2015): 20–31.

“Looking for the One, Part 1: The Anxiety”. Dear Sugar Radio, podcast episode 39, January 15, 2016. www.wbur.org/news/2016/01/15/dear-sugar-episode-thirty-nine.

Menting, Ann Marie, ed. “The Wonders of the Middle-Aged Brain”. On the Brain: The Harvard Mahoney Neuroscience Institute Letter 19, no. 3 (Fall 2013).

Mortality.org

Mintz, Steven. The Prime of Life: A History of Modern Adulthood. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2015.

Oeppen, Jim, and James W. Vaupel. “Broken Limits to Life Expectancy”. Science 296 (May 10, 2002).

Roberts, Brent W., and Daniel Mroczek. “Personality Trait Change in Adulthood”. Current Directions in Psychological Science 17, vol. 1 (2008): 31–35.

Strauch, Barbara. The Secret Life of the Grown-Up Brain. New York: Penguin, 2010.

U.S. Equal Employment Opportunity Commission. “Age Discrimination”. www.eeoc.gov/laws/types/age.cfm.

1. Как найти свое призвание

“Air Conditioning”. http://exhibits.lib.usf.edu/exhibits/show/discovering-florida/technology/air-conditioning.

Birnbach, Lisa. The Official Preppy Handboof. New York: Workman Publishing, 1980.

Galbraith, John Kenneth. The Great Crash 1929. Boston: Mariner Books, 1954.

Rosen, Rebecca. “Keepin’ It Cool: How the Air Conditioner Made Modern America”. Atlantic, July 14, 2011.

Teproff, Carli. “Miami's No. 1. Its prize? The Biggest Gap Between Rich and Poor." Miami Herald, October 05, 2016.

3. Как стать сорокалетним

Popova, Maria. “Seneca on True and False Friendship”. Brainpickings.org.

4. Как растить детей

Donnellan and Lucas. “Age Differences in the Big Five Across the Lite Span."

5. Как слушать

Dunson, David B., Bernardo Colombo, and Donna D. Baird. “Changes with Age in the Level and Duration of Fertility in the Menstrual Cycle”. Human Reproduction 17, no. 5 (May 1, 2002): 1399–1403.

Lachman, Margie E. “Development in Midlife”. Annual Review of Psychology 55 (2004): 305–331.

Mathews, T. J., and Brady E. Hamilton. “Mean Age of Mothers Is on the Rise: United States, 2000–2014”. NCHS Data Brief no. 232 (January 2016).

Oster, Emily. Expecting Better. New York: Penguin Books, 2014.

Rothman, K. J., L. A. Wise, LI.T. Sprensen, A. H. Riis, E. M. Mikkelsen, and E. E. Hatch. “Volitional Determinants and Age-related Decline in Fecundability: A General Population Prospective Cohort Study in Denmark”. Fertility and Sterility 99, no. 7 (2013): 1958–1964.

Shweder, Richard A. Welcome to Middle Age! (And Other Cultural Fictions). Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Twenge, Jean. “How Late Can You Wait to Have a Baby?” Atlantic, July/August 2013.

U.S. Department of Health and Human Services. “Births: Final Data for 2015”. National Vital Statistics Reports 66, no. 1 (January 5, 2017).

6. Как заниматься сексом

Cain, Virginia S., Catherine B. Johannes, Nancy E. Avis, Beth Mohr, Miriam Schocken, Joan Skurnick, and Marcia Ory. “Sexual Functioning and Practices in a Multi-Ethnic Study of Midlife Women: Baseline Results from SWANT Journal of Sex Research 40, no. 3 (August 2003): 266–276.

Carpenter, Laura M., Constance A. Nathanson, and Young J. Kim. “Sex After 40?: Gender, Ageism, and Sexual Partnering in Midlife”. Journal of Aging Studies 20 (2006): 93–106.

Carpenter, Laura M., and John DeLamater. Sex for Life: From Virginity to Viagra, How Sexuality Changes Throughout Our Lives. New York: New York University Press, 2012.

Druckerman, Pamela. “French Women Don’t Get Fat and Do Get Lucky”. Washington Post, February 10, 2008.

Lemoine-Darthois, Régine, and Elisabeth Weissman. Un âge nommé désir: Féminité et maturité. Paris: Albin Michel, 2006.

Lindau, Stacy Tessier, L. Philip Schumm, Edward Laumann, Wendy Levinson, Colm A. O’Muircheartaigh, and Linda J. Waite. “A Study of Sexuality and Health Among Older Adults in the United States”. New England Journal of Medicine 357, no. 8 (August 23, 2007): 762–774.

Mercer, Catherine H., Clare Tanton, Philip Prah, Bob Erens, Pam Sonnenberg, Soazig Clifton, Wendy Macdowall, Ruth Lewis, Nigel Field, Jessica Datta, Andrew J. Copas, Andrew Phelps, Kaye Wellings, and Anne M. Johnson. “Changes in Sexual Attitudes and Lifestyles in Britain Through the Life Course and over Time: Findings from the National Survey of Sexual Attitudes and Lifestyles (Natsal)”. Lancet 382 (2013): 1781–1786.

Sontag, Susan. “The Double Standard of Aging”. Saturday Review of the Society, September 23, 1972.

Thomas, Holly N., Chung-Chou H. Chang, Stacey Dillon, and Rachel Hess. “Sexual Activity in Midlife Women: Importance of Sex Matters”. JAMA Internal Medicine 174, no. 4 (April 2014): 631–633.

Ussher, Jane M., Janette Perz, and Chloe Parton. “Sex and the Menopausal Woman: A Critical Review and Analysis”. Feminism and Psychology 24, no. 4 (2015): 449–468.

Wilson, Robert A. Feminine Forever. New York: M. Evans and Company, Inc., 1966.

9. Как быть экспертом

Interview with David O. Russell.

10. Как заполучить кризис среднего возраста

Barruyer, Cendrine. “40 ans pourquoi la crise?” Psychologies.com.

Blanchflower, David G., and Andrew Oswald. “Is Well-being U-Shaped over the Life Cycle?” NBER Working Paper No. 12935 (February 2007).

Agenda for scientific meeting of British Psycho-Analytical Society on June 5, 1957, and minutes of meeting. Provided by Joanne Halford, archivist, Institute of Psychoanalysis.

Donnellan and Lucas. “Age Differences in the Big Five Across the Life Span”.

Erikson, Erik H., and Joan M. Erikson. The Life Cycle Completed. Extended Version. New York: W. W. Norton & Company, 1997.

Finch, David. “Live Long and Prosper? Demographic Trends and Their Implications for Living Standards”. Intergenerational Commission Report, January 2017.

Fried, Barbara. The Middle-Age Crisis. New York: Harper & Row, 1967.

“An Intellectual Odyssey: From Alchemy to Science: A Dialogue Between Elliott Jaques and Douglas Kirsner”. Elliott Jaques Trust, 2017.

Jaques, Elliott. “Death and the Mid-life Crisis”. International Journal of Psycho-Analysis 46 (October 1965): 502–514.

Karlamangla et ah, “Evidence for Cognitive Aging in Midlife Women”.

King, Pearl. “Memories of Dr. Elliott Jaques”. International Journal of Applied Psychoanalytic Studies 2, no. 4 (2005): 327–331.

Kirsner, Douglas. “The Intellectual Odyssey of Elliott Jaques: From Alchemy to Science”. www.psychoanalysis-and-therapy.com/human_nature/free-associations/kirsnerjaques.html.

Lachman. “Development in Midlife”.

“Mind the Gap in the Middle”.

Lachman et al. “Midlife as a Pivotal Period in the Life Course”.

Lawrence, Barbara S. “The Myth of the Midlife Crisis”. Sloan Management Review 21, no. 4 (Summer 1980): 35.

Lavietes, Stuart. “Elliott Jaques, 86, Scientist Who Coined ‘Midlife Crisis.’” New York Times, March 17, 2003.

“Life Expectancy for Men and Women: 1850 to 2000”. Life Expectancy Graphs. http://mappinghistory.uoregon.edu/english/US/US39-01.html.

Mortality.org.

Muson, Howard. “Society”. New York Times, December 31, 1972.

Nickle, Blair Warman, and Robert C. Maddox. “Fortysomething: Helping Employees Through the Midlife Crisis”. Training and Development Journal 42 (December 1988).

Pitkin, Walter B. Life Begins at Forty. New York: McGraw-Hill Book Company, Inc., 1932.

Schmeck, Harold M., Jr. “Mid-life Viewed as a Crisis Period”. New York, Times, November 19, 1972.

Schopenhauer, Arthur. Essays of Arthur Schopenhauer: Selected and Translated by T. Bailey Saunders. New York: A. L. Burt, 1902. https://archive.org/stream/essaysofarthurs00scho/essaysofarthurs00scho_djvu.txt.

Setiya, Kieran. “The Midlife Crisis”. Philosopher’s Imprint 14, no. 31 (November 2014).

Sheehy, Gail. Commencement speech at University of Vermont, 2016. www.youtube.com/watchPv=5ISkqQ3oAI0.

Passages: Predictable Crises of Adult Life. New York: Ballantine Books, 1974.

U.S. Department of Labor. “Age Discrimination”. www.dol.gov/general/topic/discrimination /agedisc.

Wethington, Elaine. “Expecting Stress: Americans and the ‘Midlife Crisis.’ ” Motivation and Emotion 24, no. 2 (2000).

11. Как быть юным с помощью Юнга

Boynton, Robert S. “In the Jung Archives”. New York, Times, January 11,2004.

“Carl Gustav Jung: Falling from Favour”. Economist, March 11, 2004.

Corbett, Sara. “The Holy Grail of the Unconscious”. New York, Times Magazine, September 16,2009.

Goyer, Amy. “The MetLife Study of Gen X: The MTV Generation Moves into Mid-Life,” April 2013.

Jung, Carl G. Modern Man in Search of a Soul. New York: Harcourt, Inc., 1933.

McGuire, William, ed. The Freud/Jung Letters: The Correspondence Between Sigmund Freud and C. G. Jung. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Perry, Christopher. “The Shadow”. Society of Analytical Philosophy, www.thesap.org.uk/resources/articles-on-jungian-psychology-2/about-analysis-and-therapy/the-shadow/.

Schmidt, Martin. “Individuation”. Society of Analytical Philosophy, www.thesap.org.uk/resources/articles-on-jungian-psychology-2/about-analysis-and-therapy/individuation/.

Shamdasani, Sonu. “About Jung”. Philemon Foundation, http://philemonfoundation.org/about-philemon/about-jung/.

Staude, John-Raphael. The Adult Development of C. G. Jung. Boston: Routledge & Kegan Paul Ltd., 1981.

Stein, Murray. “Midway on Our Life’s Journey…: On Psychological Transformation at Midlife. www.murraystein.com/midway.shtml.

Trilling, Lionel. “The Freud/Jung Letters”. New York Times, April 21, 1974.

“Who Is Philemon?” Philemon Foundation, http://philemonfoundation.org/about-philemon/who-is-philemon.

12. Как одеваться

Alfano, Jennifer. “Dressing Your Age”. Harper’s Bazaar, April 25, 2013.

Berest, Anne, Audrey Diwan, Caroline de Maigret, and Sophie Mas. How to Be Parisian Wherever You Are. New York: Ehury Press, 2014.

Buisson, Simon. “Quand Simone Veil enlevait son chignon pour la seulefois en public”. RTL, July 1,2017.

De la Fressange, Inès, with Sophie Cachet. Parisian Chic: A Style Guide by Inès de la Fressange. Paris: Flammarion, 2010.

De Maigret, Caroline. “Style Gurus”. Madame Figaro, January 24, 2015.

Engeln, Renee. “The Problem with ‘Fat Talk.’ ” New York Times, March 13, 2005.

Miller, Daniel. Stuff. Cambridge, UK: Polity Press, 2010.

A Theory of Shopping. Cambridge, UK: Polity Press, 1998.

Salk, Rachel H., and Renee Engeln-Maddox. “If You’re Fat, Then I’m Humongous!: Frequency, Content, and Impact of Fat Talk Among College Women”. Psychology of Women Quarterly 35, no. 1 (March 2, 2011): 18–28.

Schwartz, Barry. The Paradox of Choice: Why More Is Less. New York: Harper Perennial, 2004.

Tett, Gillian. “Power with Grace”. FT Magazine, December 10/11, 2011.

Thomas, Isabelle, and Frédérique Veysset. Paris Street Style. New York: Abrams Image, 2013.

13. Как стариться изящно

Barrett, Anne E., and Cheryl Robbins. “The Multiple Sources of Women’s Aging Anxiety and Their Relationship with Psychological Distress.’’ Journal of Aging and Health 20, no. 1 (February 2008).

Chayet, Stéphanie. “La vie est belle! Rencontre Charlotte Gainsbourg”. Elle, September 30, 2016.

Clarke, Laura Hurd. “Older Women’s Bodies and the Self: The Construction of Identity in Later Life”. Canadian Review ofSociology /Revue canadienne de sociologie 38 (2001): 441–464.

Diski, Jenny. “However I Smell”. London Review of Books, May 8, 2014.

Gullette, Margaret Morganroth. Declining to Decline: Cultural Combat and the Politics of the Midlife. Charlottesville: University Press of Virginia, 1997.

Kuper, Hannah, and Sir Michael Marmot. “Intimations of Mortality: Perceived Age of Leaving Middle Age as a Predictor of Future Health Outcomes Within the Whitehall II Study”. Age and Aging 32 (2003): 178–184.

Levy, Becca R., Alan B. Zonderman, Martin D. Slade, and Luigi Ferrucci. “Age Stereotypes Held Earlier in Life Predict Cardiovascular Events in Later Life”. Psychological Science 20, no. 3 (2009): 296–298.

Popova, Maria. “Ursula K. Le Guin on Aging and What Beauty Really Means”. Brainpickings.org. www.brainpickings.org/2014/10/21/ursula-le-guin-dogs-cats-dancers-beauty/.

Shweder, Richard A. Welcome to Middle Age! (And Other Cultural Fictions). Chicago: University of Chicago Press, 1998.

14. Как учить правила

Babylonian Talmud: Tractate Yebamoth, Folio 54a. www.come-and-hear.com/yebamoth/yebamoth_54.html#54a_2.

Klimek, Klaudia. “Dress British, Think Yiddish: Newest Exhibition of the Vienna Jewish Museum”. Jewish journal, April 29, 2012.

“Peanut Butter Bracha”. Mi Yodeya. https://judaism.stackexchange.com/questions/10218/peanut-butter-bracha.

“Popcorn, Potato Chips, Corn Chips and Pringles: What Bracha?” Matzav.com, January 5, 2010.

15. Как быть мудрой

Agarwal, Sumit, John C. Driscoll, Xavier Gabaix, and David Laibson. “The Age of Reason: Financial Decisions over the Life-Cycle with Implications for Regulation”. Brookings Papers on Economic Activity, October 19, 2009.

Ardelt, Monika. “Being Wise at Any Age”. In Positive Psychology: Exploring the Best in People. Volume 1: Discovering Human Strengths, ed. S. Lopez. Westport, CT: Praeger, 2008, 81–108.

“Wisdom as Expert Knowledge System: A Critical Review of a Contemporary Operationalization of an Ancient Concept”. Human Development 47 (2004): 257–285.

Baltes, Paul B., anti Ursula M. Staudinger. “Wisdom: A Metaheuristic (Pragmatic) to Orchestrate Mind and Virtue Toward Excellence”. American Psychologist 55, no. 1 (January 2000): 122–136.

Bergsma, Ad, and Monika Ardelt. “Self-Reported Wisdom and Happiness: An Empirical Investigation”. Journal of Happiness Studies 13 (2012): 481–499.

Carey, Benedict. “Older Really Can Mean Wiser”. New York Times, March 16, 2015.

Goldberg, Elkhonon. The Wisdom Paradox: How Your Mind Can Grow Stronger as Your Brain Grows Older. London: Free Press, 2005.

Grossmann, Igor, Jinkyung Na, Michael E. W. Varnum, Denise C. Park, Shinobu Kitayama, and Richard E. Nisbett. “Reasoning About Social Conflicts Improves into Old Age”. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 107, no. 16, 7246–7250.

Grossmann, Igor, Jinkyung Na, Michael EL W. Varnum, Shinobu Kitayama, Richard E. Nisbett. “A Route to Well-being: Intelligence Versus Wise Reasoning”. Journal of Experimental Psychology: General 142, no. 3 (August 2013): 944–953.

Grossmann, Igor, Mayumi Karasawa, Satoko Izumi, Jinkyung Na, Michael E. W. Varnum, Shinobu Kitayama, and Richard E. Nisbett. “Aging and Wisdom: Culture Matters”. Psychological Science 23, no. 10 (2012): 1059–1066.

Hall, Stephen S. “The Older-and-Wiser Hypothesis”. New York Times Magazine, May 6, 2007.

Wisdom: From Philosophy to Neuroscience. New York: Alfred A. Knopf, 2010.

Hartshorne, Joshua K., and Laura T. Germine. “When Does Cognitive Functioning Peak? The Asynchronous Rise and Fall of Different Cognitive Abilities Across the Life Span”. Psychological Science 26, no. 4 (2015): 433–443.

Korkki, Phyllis. “The Science of Older and Wiser”. New York Times, March 12, 2014.

Qvortrup, Matthew. Angela Merkel: Europe’s Most Influential Leader. London: Gerald Duckworth & Co, 2017.

Sternberg, Robert J. Wisdom: Its Nature, Origins, and Development. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990.

16. Как давать советы

Kalman, Maira. Commencement speech at Rhode Island School of Design, June 2013. https://vimeo.com/67575089.

Popova, Maria. “Wendell Berry on Solitude and Why Pride and Despair Are the Two Great Enemies of Creative Work”. www.brainpickings.org/2014/12/17/wendell-berry-pride-despair-solitude/.

Shandling, Garry. Comedians in Cars Getting Coffee, http://comediansincarsgettingcoffee.com/garry-shandling-its-great-that-garry-shandling-is-still-alive.

18. Как понять, что происходит

Ekman, Paul, Richard J. Davidson, Matthieu Ricard, and B. Alan Wallace. “Buddhist and Psychological Perspectives in Emotions and Well-Being”. Current Directions in Psychological Science 14, no. 2 (2005).

Epley, Nicholas. Mindwise. New York: Vintage Books, 2015.

Hartshorne and Germine. “When Does Cognitive Functioning Peak?”

Kidd, David Comer, and Emanuele Castano. “Reading Literary Fiction Improves Theory of Mind. Science, October 3, 2013.

Jones, Daniel P., and Karen Peart. “Class Helping Future Doctors Learn the Art of Observation, Yale News, April 10, 2009.

“Make Sure You’re Not Totally Clueless in Korea”. Seoulistic.com, April 8, 2013.

Moskowitz, Eva S. In Therapy We Trust. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.

Weir, William. “Yale Medical Students Hone Observational Skills at Museum”. Hartford Courant, April 10, 2011.

19. Как думать по-французски

Baudry, Pascal. French and Americans: The Other Shore. Translated by Jean-Louis Morhange. Pascal Baudry, 2005.

Carroll, Raymonde. Cultural Misunderstandings: The French-American Experience. Translated by Carol Volk. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Cranston, Maurice. The Noble Savage: Jean-Jacques Rousseau, 1754–1762. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Galantucci, Bruno, and Gareth Roberts. “Do We Notice When Communication Goes Awry? An Investigation of People’s Sensitivity to Coherence in Spontaneous Conversation”. PLOS One 9, no. 7 (July 2014).

Imada, Toshie, Stephanie M. Carlson, and Shoji Itakura. “East-West Cultural Differences in Con-text-Sensitivity Are Evident in Early Childhood”. Developmental Science 16, no. 2 (March 2013): 198–208.

Kitayama, Shinobu, Hazel Rose Markus, Hisaya Matsumoto, and Vinai Norasakkunkit. “Individual and Collective Processes in the Construction of the Self: Self-Enhancement in the United States and Self-Criticism in Japan”. Journal of Personality and Social Psychology 72, no. 6 (1997): 1245–1267.

Masuda, Takahiko, and Richard E. Nisbett. “Attending Holistically versus Analytically: Comparing the Context Sensitivity of Japanese and Americans”. Journal of Personality and Social Psychology 81, no. 5 (2001): 922–934.

Markus, H. R., and S. Kitayama. “Culture and the Self: Implications for Cognition, Emotion, and Motivation”. Psychological Review 98, no. 2 (1991): 224–253.

Nisbett, Richard E., Kaiping Peng, Inched Choi, and Ara Norenzayan. “Culture and Systems of Thought: Holistic Versus Analytic Cognition”. Psychological Review 108, no. 2 (2000): 291–310.

20. Как заводить друзей

Barlow, Julie, and Jean-Benoît Nadeau. The Bonjour Effect. New York: St. Martin’s Press, 2016.

Carroll. Cultural Misunderstandings.

Donnellan, M. Brent, and Richard E. Lucas. “Age Differences in the Big Five Across the Life Span: Evidence from Two National Samples”. Psychology and Aging 3 (September 23,2008): 558–566.

21. Как говорить нет

Bovenberg, Lans. “The Life-Course Perspective and Social Policies: An Overview of the Issues”. OECD, May 31, 2007. www.oecd.org/els/soc/38708491.pdf.

Brim, Orville Gilbert, Carol D. Ryff, and Ronald C. Kessler. How Healthy Are We? A National Study of Well-Being at Midlife. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Harford, Tim. “The Power of Saying ‘No’ ” FT Magazine, January 17/18, 2015.

Kolbert, Elizabeth. “No Time: How Did We Get So Busy?” New Yorker, May 26, 2014.

Kuper, Simon. “Stuck in the Rush-Hour of Life”. Financial Times, October 1, 2010.

Lachman. “Mind the Gap in the Middle”.

Schulte, Brigid. Overwhelmed. London, Bloomsbury, 2014.

“Women of the Hour with Lena Dunham: Zadie Smith,” podcast episode 4.

22. Как контролировать свою семью

Druckerman, Pamela. “Curling Parents and Little Emperors”. Harper’s Magazine, August 2015.

“We Are the World (Cup)”. New York Times, June 6, 2014.

Ekiel, Erika Brown. “Bringing Up Bébé? No Thanks. I’d Rather Raise a Billionaire”. Forbes.com, March 7, 2012.

23. Как бояться

Kuper, Simon. “Paris Witness: Simon Kuper in the Stade de France”. Financial Times, November 14, 2015.

24. Как узнать, откуда ты родом

Bemporad, Elissa. “Minsk”. www.yivoencyclopedia.org/printarticle.aspx?id=886.

Korkki, Phyllis. The Science of Older and Wiser. New York Times, March 12, 2014.

Staudinger, Ursula M. “The Study of Wisdom”. www.ursulastaudinger.com/research-3/the-study-of-wisdom/

United States Holocaust Memorial Museum. Holocaust Encyclopedia, Minsk, www.ushmm.org/wlc/en/article.php?ModuleId=10005187#seealso.

Yad Vashem. “Minsk: Historical Background”. www.yadvashem.org/righteous/stories/minsk-historical-background.html.

“Online Guide of Murder Sites of Jews in the Former USSR”. www.yadvashem.org/yv/en/about/institute/killing_sites_catalog_details_full.asp?region=Minsk.

Yahad in Unurn. Transcripts of testimonies on Minsk.

25. Как сохранить брак

Bloch, Lian, Claudia M. Haase, and Robert W. Levenson. “Emotional Regulation Predicts Marital Satisfaction: More Than a Wives’ Tale”. Emotion 14, no. 1 (February 2014): 130–144.

Carroll. Cultural Misunderstandings.

Finkel, Eli J. “The All-or-Nothing Marriage”. New York Times, February 14, 2014.

Finkel, Eli J., Elaine O. Cheung, Lydia F. Emery, Kathleen L. Carswell, and Grace M. Larson. “The Suffocation Model: Why Marriage in America Is Becoming an All-or-Nothing Institution”. Current Directions in Psychological Science 24, no. 3 (2015): 238–244.

Greenspan, Dorie. “The Evening-in-Paris Dinner”. New York Times Magazine, October 25, 2017.

Hefez, Serge, with Danièle Laufer. La danse du Couple. Paris: Pluriel, 2016.

Послесловие. Как быть femme libre

André, Christophe. Imparfaits, libres et heureux. Paris: Poches Odile Jacob, 2006.

Beauvoir, Simone de. The Second Sex. Paris: Gallimard, 1949.

Fabre, Clarisse. “La nouvelle gloire de Virginie Efira”. Le Monde, May 12, 2016.

Jeanne-Victoire. La Femme Libre, “Appel aux Femmes,” August 15, 1832. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k85525j/f4.image.

Loustalot, Ghislain. “Claire Chazal: Une envie de douceur”. Paris Match, September 18–24, 2014.

Примечания

1

Реальность (исп.).

2

Пер. М. Лозинского.

Content

Памела Друкерман
Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Предисловие Bonjour, madame

1 Как найти свое призвание

2 Как выбрать партнера

3 Как стать сорокалетним

4 Как растить детей

5 Как слушать

6 Как заниматься сексом

7 Как спланировать секс втроем

8 Как быть смертным

9 Как быть экспертом

10 Как заполучить кризис среднего возраста

11 Как быть юным с помощью Юнга

12 Как одеваться

13 Как стариться изящно

14 Как учить правила

15 Как быть мудрой

16 Как давать советы

17 Как спасти мебель

18 Как понять, что происходит

19 Как думать по-французски

20 Как заводить друзей

21 Как говорить нет

22 Как контролировать свою семью

23 Как бояться

24 Как узнать, откуда ты родом

25 Как сохранить брак

Послесловие Как быть femme libre

Благодарности

Библиография

Примечания