Екатерина Манойло

Ветер уносит мертвые листья

Редактор Мария Головей

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, О. Смирнова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Фото на обложке Ева Абатова

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Манойло Е., 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

1

Звонок, просверливший Луизе череп, возвестил об окончании последнего урока. Класс загрохотал. Учительница литературы не успела дорассказать триллер, как какой-то Раскольников топором зарубил старуху. Что-то интересное, но из программы старших классов. Кидая учебники в рюкзаки, девятиклассники устремились к двери, где образовалась маленькая давка. Луиза не спеша собрала все с парты и вышла из класса последней. После уроков голова, обычно качавшаяся на плечах, будто полная кастрюлька боли, сегодня плескалась меньше. Или это так казалось Луизе.

Отец в командировке, а это значит, что целый вечер пятницы, субботу и воскресенье они с сестрой будут предоставлены сами себе. Могут даже посмотреть парочку мрачных ужастиков про подростков, которые у отца обычно под запретом. Жаль, что Вадик именно на эти выходные уезжает за город. На родительской даче надо прибить то, поправить се. А руки у Вадика растут из того места, из какого надо.

Взяв из гардероба свою любимую объемную куртку, как у девчонок из американских фильмов про колледж, Луиза подошла к зеркалу. Она правда бледная как бумага или это такое освещение? С утра брови были подкрашены криво, правая получилась длиннее и выше левой. На переменке Луиза пыталась стереть карандаш, и теперь на лбу получилась мазня. Она послюнявила палец и потерла серые разводы. Брови исчезли совсем. Растопыренными пальцами попыталась взбить свои блондинистые волосы, цветом которых она по-настоящему гордилась, но они все равно лежали как-то плоско. Ничего, сейчас Луиза дойдет до дома и сделает все как следует. Может быть, они с сестрой даже примут по очереди ванну с душистыми бомбочками.

Модной одежды у Луизы немного, но все-таки кое-что есть. Старшая сестра Аня, которую Луиза зовет Нюктой, покупает ей вещи на распродажах, одевает так, как хотела бы наряжаться сама, но ей запрещает отец. Он строго следит, чтобы она донашивала мамину одежду, даже трусы: все старое, то, что маман не захотела прихватить с собой в Париж, где теперь живет со своим месье.

У Нюкты всегда есть немного денег, втайне от отца она пишет курсовые на заказ. И еще водительские права: отец велел ей ходить на курсы, чтобы она потом забирала папочку с пьяных междусобойчиков и на следующее утро отвозила его, смердящего похмельем, в офис.

В школьном дворе ветер нес и закручивал по асфальту мертвые листья. На голове у бюста Достоевского, чье имя носила школа, сидел пухлый голубь. Этот бюст Луиза не любила. Достоевский острым носом, впалыми щеками и сверлящим взглядом напоминал отца. Хотя отец никаких романов не писал.

Мимо бюста, пиная мяч, пробежали пацаны из «А» класса. Голубь с шумом снялся, оставив на голове остроносого большую белую кляксу. Сквозь прутья школьного забора Луиза увидела припаркованный буквально в двух шагах старый отцовский «лексус» цвета ложек и вилок из школьной столовой и такой же исцарапанный. Неужели козел уже вернулся из командировки? Тоска. Значит, нормально отдохнуть не получится.

– Изи, давай в машину! Быстро! – у водительской дверцы стояла сестра.

На Нюкте был деловой костюмчик, в котором мама когда-то вела уроки в этой самой школе: преподавала французский. Вот только на сестре костюм сидел странновато. Одно плечо пестренького пиджака завалилось, бежевая юбка, облегавшая мамины бедра ладно и туго, на сестре болталась мешком. На ногах у Нюкты белели нелепые парусиновые тапочки, которые отец купил ей специально для вождения.

– Изи, поторопись. – Нюкта нетерпеливо замахала рукой.

А, так сестра одна в машине! Луиза бросилась бегом и едва не налетела на литричку. Учительница посмотрела на Луизу и всем своим видом – заломленной крашеной бровкой, поджатым подбородком – выразила сострадание пополам с осуждением. Луиза, бормоча извинения, попыталась обогнуть ее монументальный корпус. Но литричка обернулась и потрепала Луизу по голове, словно щенка.

Ну конечно, все жалеют сестер Угаренко, которых кукушка-мать бросила еще маленькими и теперь в Париже ест фуа-гра и пьет шампанское.

– Изи! – донеслось пронзительное.

Обычно Нюкта не повышает голос, особенно на людях. Поэтому Луиза почувствовала неладное. У ворот, аккурат рядом со знаком «Стоянка запрещена», которую Нюкта проигнорировала, шатался мордатый охранник. По его почти ласковому взгляду и влажной ухмылке Луиза еще раз убедилась, что отца в «лексусе» нет.

Сестра была, как всегда, аккуратно причесана и накрашена. Ее маленькое личико источало свет, подобный лунному. На шее плясал с ветром газовый платок, обнажая скобочки старых синяков, похожие на мазки йода.

– Быстрее! – скомандовала сестра и села за руль.

Луиза закатила глаза и, скинув рюкзак, плюхнулась на переднее пассажирское сиденье. Боль в голове колыхнулась.

– Ну и погода сегодня. А какое солнце! Куда мы едем? Давай в Парк Горького? Погуляем! Мы там в последний раз были года два назад.

– Три, – поправила сестра и после паузы добавила: – Я это сделала.

– А кстати, почему такая спешка? – Луиза утрамбовала рюкзак между ног.

– Я. Это. Сделала.

– Что? – рассеянно спросила Луиза.

– Я убила его.

– Как?

– Как и планировали, – сухо ответила Нюкта и завела мотор. Тот рыкнул, задохнулся, выровнялся.

– Планировали как сестры Хачатурян! Вместе! – Луиза возмущенно пихнула сестру. Пестренький пиджак пожал плечами.

– Так вышло. Или я его, или он меня.

– Поверить не могу, что ты одна это сделала. – Луиза обернулась в салон, сзади лежала отцовская спортивная сумка.

– Так будет лучше для нас обеих.

– Не для тебя. – Луиза кивнула на сумку. – Теперь бежим подальше? Ты и мои вещи собрала?

– Конечно.

– Поверить не могу, – буркнула Луиза и ссутулилась.

Она вдруг почувствовала, как по жилам побежала взрослая тяжелая кровь. Не было ни привычного любопытства к проезжающим мимо дорогим тачкам, ни робости перед их богатенькими пассажирами. И хоть мечта сбылась, раз отец мертв, никакого чувства освобождения не возникло. Не так она представляла себе этот побег, когда следила за делом Хачатурян. Сестры стали для Изи кумирами, она вступала во все возможные группы поддержки и там строчила длинные посты о несправедливости меры наказания девчонкам, которым и так досталось в этой жизни.

Луиза скосилась на Нюкту. Вдруг показалось, что сестре лет тридцать пять. Столько, сколько было матери, когда она сбежала в свой Париж.

– Что? – не выдержала Нюкта. – Что ты сверлишь меня взглядом?

– Это была моя идея.

– Изи, тебе было бы легче, если бы он прирезал меня твоим любимым ножом? – Нюкта сделала акцент на «любимым». – Кстати, хорошо, что ты наточила его.

– Куда ты его воткнула? – холодно спросила Изи и зыркнула на потемневший пластырь на указательном пальце.

– Под лопатку.

Изи кивнула, представляя эту картину. Хорошо. Так ему и надо. Со спины унизительнее.

План убить отца у Изи зародился давным-давно. Может быть, даже раньше, чем у сестер Хачатурян. Если бы только она могла достать оружие, как в боевиках! Давным-давно бы убила его. А с ножом идти на отца опасно, кулак у него страшно тяжелый. Изи поежилась, вспоминая, как ныла спина от отцовского воспитания.

Миновав буквально два светофора, «лексус» встал в пробке. Нюкта нервничала. Дергала машину, если впереди появлялся хотя бы метр свободного пространства. Пробка тянулась сколько было видно глазу и напоминала стеклянистую пыльную гусеницу.

Ремни резко притянули сестер к креслам, «лексус» едва не поцеловал задний бампер забрызганного белого «мерседеса». Нюкта поджимала губы, маленькие ее ноздри раздувались от гнева. Она то и дело смазывала с лица локон, крашенный в цвет воронова крыла. Именно такие были волосы у матери, сколько Луиза себя помнила. А вот какой натуральный цвет у Нюкты, она не смогла бы сейчас сказать. Не видела даже отросших корней. Отец раз в две недели отправлял сестру в экономпарикмахерскую, сунув ей мятые рубли на покраску.

Прозвище Нюкта появилось еще в детстве, когда Луиза пыталась повторить за мамой ласковое – Анютка. А уже в четвертом классе, записавшись в детскую городскую библиотеку, она прочитала, что так звали греческую богиню ночи, и прозвище закрепилось окончательно. По ночам отец боготворил Нюкту. Луиза накрывала голову подушкой, но все равно слышала, как бьется о стенку изголовье отцовской кровати.

Изи опустила окно и высунула руку: мягкая теплынь, какая бывает летними вечерами. Как же хорошо не ходить в школу. Почти каникулы! Разве что будет не хватать Людки и Светки: теперь подружки будут бегать в кино без нее. И Вадик. Изи резко соскучилась и загрустила.

Белобрысый, с ямочками на румяных щеках, Вадик смахивал на типичного персонажа подростковых сериалов. С ним никогда не было страшно или грустно. Руки у Вадика мозолистые и всегда теплые, даже на холоде. Бывало, он забирался крадущимися пальцами под выпростанный из юбки край рубашки, и крючки-застежки лифчика плавились. Изи заливалась краской, сутулилась, скукоживалась, лихорадочно вспоминала, где у нее под рубашкой сегодня синяки. И Вадик убирал руку.

Но когда Вадик бывал сосредоточен, его синие глаза светились злым холодом. Изи его ни капельки не боялась, она знала, что Вадик обязательно ее защитит. Осторожно потянулась к телефону в плюшевом чехле. И как чувствовала! Брякнуло уведомление. Экран засветился. Конечно, от Вадика!

– Не смей отвечать! – резко бросила Нюкта и дернула машину в правый ряд.

– Даже бабушке?

– А это от бабушки? – хмуро спросила Нюкта.

– Пока нет, что удивительно, кстати.

– Ничего удивительного, чатилась, наверное, всю ночь, а сейчас спит.

– Нюкта, может, написать ей? Она нас любит, будет волноваться.

– Тебя, она тебя любит, а не нас.

Изи закатила глаза.

– От телефона избавимся при первой возможности. Его ничего не стоит отследить по геолокации, – впечатала холодным голосом Нюкта.

Об этом Изи не подумала. Скосивши глаза, прочла сообщение: «Ты где, львенок?» Перевела айфон на беззвучный режим. Расстаться с телефоном значило начать жизнь с чистого листа. И хоть Изи давно этого хотела, избавляться от почти новенького гаджета в ее планы не входило. Там хранились сокровища, фотографии с Вадиком и вся с ним переписка с момента знакомства и до сегодняшнего дня. Она не удаляла ничего даже под страхом, что отец рано или поздно возьмет телефон. Например, за старым андроидом Нюкты он следил постоянно.

Изи зло глянула на сестру. Стоило делать такой подарок, чтобы забрать потом? Но тут же запретила себе так думать. В конце концов, если бы не Нюкта, айфона вообще бы не было. Этого дня рождения Изи ждала долго. Она мечтала отметить пятнадцатилетие с девчонками, сначала пойти в кино, а потом в кафе. Папенька сначала мечту поддержал, так как, видимо, не знал, что дарить дочери-подростку. Пообещал дать денег и разрешил звать подруг. Но потом всучил обмусоленные двести рублей, и по его равнодушному взгляду стало понятно, что лучше не задавать вопросов.

Изи выкрутилась. Притворилась больной: «Простите, девчонки, в другой раз» – и осталась дома. Бродила по комнате и прикидывала, как бы так упасть, чтобы виском об угол стола. Но пришла Нюкта, скинула мамино пальто в черно-белую тюремную клетку и загадочно улыбнулась. Изи сощурилась, как делала часто, и сквозь ресницы расплывчатая Нюкта в мамином вязаном платье (и как она в нем ходит? Оно же колючее!) показалась мамой.

– У меня для тебя подарок, – заговорщически прошептала Нюкта.

Изи широко распахнула глаза.

Не мама – сестра протягивала Изи небольшую коробку с бантом. Изи нетерпеливо разорвала золотую обертку и взяла в обе ладошки белую коробку, словно из хрупкого фарфора, с надписью iPhone. Как хорошо, что не стала падать на угол стола!

Телефон был тяжеленький, гладкий, самый настоящий. С такими ходили только старшеклассницы.

– Нюкта, вауч! Спаси-и-ибо! – Изи повисла на сестре, вытирая слезы о ее платье. Какое же оно все-таки колючее!

Вместе они настроили все приложения, и уже вечером Изи зависала в чатике для знакомств, переписываясь со второкурсником «Вышки» (а там, на минуточку, учатся парни из благополучных семей, не то что Угаренко). Вадим, Вадичка, Вадик. Через неделю он позвал ее во «Флакон» и купил сразу три пирожных в модной кофейне. Три, потому что Изи не могла выбрать какое-нибудь одно. Теперь Изи не могла себе представить, что Вадик исчезнет из ее жизни. Нет, они с Нюктой обоснуются в безопасном месте, и Вадик обязательно туда приедет.

А пробка все тянулась. Впереди явно авария. Машины поочередно сливались из двух полос в одну, похрустывающую пластиком и стеклом.

Слева Изи увидала полицейский автомобиль и скорую с распахнутыми задними дверцами, куда санитары загружали носилки. Прикусила дрожащую губу и отвернулась. Справа их «лексус» поджимал старенький «шевроле» цвета яблочного компота. Внутри, нависая над рулем, словно бегун на старте, сидел мужик. Его прилизанные темные волосы казались тоненькой просвечивающей шапочкой. Он как будто услышал мысли Изи и резко обернулся. Глаза большие и светлые, почти желтые.

Как фары, подумала Изи и потупилась. Нюкта все так же нервничала и дергалась. Когда Изи снова выглянула в окно, мужик оказался совсем близко, буквально на расстоянии вытянутой руки, и еще пристальнее впился в нее желтизной.

Он все знает! Выследил нас. Иначе зачем так притираться и пялиться. Хочет нас задержать! Пугать и шантажировать!

По спине Изи побежали колючие мурашки, оставляющие за собой липкое чувство страха.

– Нюкта, глянь, – осторожно окликнула Изи.

– Этот старый козел меня не пропускает. – Нюкта локтем указала на притершийся «шевроле».

– Ты этого мужика знаешь?

Нюкта удивленно покосилась на сестру.

– Еще чего! Мне хватило одного старого мудака. – Нюкта притормозила. – Ты посмотри, какой наглый.

В этот момент желтоглазый крутнул руль и проскочил прямо перед «лексусом», предъявив сестрам помятый, словно искаженный саркастической ухмылкой, задний бампер.

Когда закончились конусы ограждения, Нюкта резко вырулила на скоростную полосу. Свободная трасса гладко потекла под колесами. Изи прислушалась к себе. Головная боль почти прошла.

– А как же наша кошка? – спохватилась Изи. – Ты же говорила, что, кроме нас с тобой, ее никто не видит. Допустим, я в это не очень верю. Но только мы ее кормим. А вдруг она от голода умрет?

– Не переживай. Мина без нас не пропадет, а вот мы без нее… – сказала Нюкта и о чем-то задумалась.

Наверняка тоже переживает из-за Мины. Небольшая узенькая кошечка, словно одетая в черный шелк, сама выбрала сестер Угаренко в подруги. Пришла однажды в подъезд и впилась когтями в обитую дерматином дверь. Орала и драла, пока не впустили, не вычесали маминым гребнем и не накормили ливерной колбасой. А потом как ни в чем не бывало ушла и обосновалась на первом этаже под почтовыми ящиками. Нюкта вынесла ей коробку из-под маминых сапог, застеленную куском старого байкового одеяла, поставила блюдце и мисочку для воды.

Когда отца не бывало дома, чтобы соседи не услышали и не донесли, она тихонько в мягких тапочках спускалась и подкладывала кошке вкусненького. Если Нюкта где-то задерживалась, кошка черной атласной лентой извивалась у двери в квартиру. Глаза ее горели в темноте подъезда, как две луны. Когда Нюкта наконец появлялась, кошка терлась о ее ногу и вслед за ней проскальзывала в квартиру. При дневном освещении глаза ее были яркие, как тархун в граненом стакане. Изи кошка не очень доверяла. А Нюкта легко подхватывала существо под брюхо и ласково гладила. Мурчание Мины напоминало тарахтение маленького моторчика.

Однажды Изи и Нюкта нарвали полыни, чтобы искупать Мину в травяной ванне и так избавить от блох. Мина терпела и теплую воду, и как, давя ногтями вредителей, сестры пощипывали ее тощие бока. Полынью пропахло и полотенце, и руки, и вся квартира Угаренко. Отец, едва переступив порог квартиры, стал водить носом, искать источник запаха. Мину, выскользнувшую из квартиры буквально у него под ногами, он каким-то чудом не заметил. Но сопоставил запах с кошачьим хозяйством внизу и предупредил, что, если увидит в квартире кошку, проломит ей череп. Сестры в этом и не сомневались.

«Лексус» набирал скорость. На пару секунд поравнялся со злосчастным «шевроле», Изи посмотрела свысока на водителя. И что это она его так испугалась? Обычный работяга.

– Ну что, схавал? – бросила довольно Изи, будто желтоглазый мог ее услышать.

Нюкта ухмыльнулась и, пришпорив «лексус», рванула вперед.

– Я сейчас обоссусь. Мы едем уже два часа… – заканючила Изи. – И так есть хочу, давай завернем в кафе? Я не ходила в буфет в школе.

Нюкта не среагировала, но, как только впереди замаячила заправка, словно собранная из конструктора лего, перестроилась в правый ряд.

Встали в очередь к пистолетам. Впереди пофыркивал немытый жигуленок. Его пассажирское окно было приоткрыто. Изи отстегнула ремень и собралась выскочить из машины, чтобы рвануть в туалет.

– Подожди, – строго сказала Нюкта отцовским тоном. – Отключи все уведомления на телефоне и закинь его в ту машину.

– Чего? – не поняла Изи.

– Те-ле-фон!

– В смысле? – Изи сделала круглые глаза. – Ты прикалываешься? Сначала моим ножом схозяйничала, теперь тут командуешь. Ты мне не мать.

– Давай быстро, пока водитель ушел платить. – Нюкта наклонила голову. – Нас будут искать и зацепятся за геолокацию.

– Да можно же просто сбить настройку, и фиг они найдут.

– Пусть гоняются, но не за нами. У нас будет время, чтобы уехать подальше.

– Куда подальше-то? – вспылила Изи.

– Мы едем в кризисный центр «Спаси сестру». Помнишь, я рассказывала про Мару?

– Это так ты меня спасаешь? – прошипела Изи.

Изи кипела. Почему Мара, всего лишь подружка Нюкты по водительским курсам, знает, а Вадик – нет. Для него она должна просто молча исчезнуть. Это несправедливо. Молча вышла из машины и хлопнула дверью так громко, что заправщик, пересчитывающий мятые чаевые, удивленно вскинул кустистые брови-бровищи.

Изи достала телефон и, обернувшись к сестре, помахала им, мол, смотри, ты этого хотела – я это делаю. В кармане у нее лежал тяжеленький, того же размера, что и айфон, пауэрбанк. Полуотвернувшись, Изи заменила айфон на батарею и опустила ее в щель окна. Огляделась по сторонам. Никто не видел. Заправщик пялился на Нюкту глазами школьного охранника.

Изи закрылась в туалете, покорчилась перед зеркалом. Ловко она провернула дельце! А Вадику все-таки стоит написать. Набрала: «Мы с сестрой уехали из Москвы, потом все объясню. Люблю тебя!»

Сообщение запиликало и тут же засветилось голубым – Вадик прочитал. Захотелось позвонить ему и все рассказать. Он бы понял и помог. Дверь дернулась, снаружи кто-то уже ломился. Изи отключила уведомления на телефоне и села справлять нужду. Дверь притихла.

Когда она вышла, у туалета стоял мужичок с пузом и большим картошкообразным носом.

– Заглушать надо ручьи свои, – выплюнул мужичок и скрылся за дверью.

– Козел, – исподтишка бросила в дверь Изи и отыскала глазами Нюкту.

2

Проснувшись с тяжелого похмелья, Кыса обеими руками принялся ощупывать виски и затылок, как бы проверяя, на месте ли его большая круглая рыжая голова. А ведь сегодня на два адреса надо сгонять, подумал он и в изнеможении прикрыл глаза. Так болело меньше.

Вчера он после тяжелого рабочего дня решил расслабиться с компьютерной стрелялкой. Такие игрушки идут обычно под пиво, но пролетарского пойла он не признавал и потому достал из бара ополовиненного по глоточку казахстанского «Джонни Уокера».

К двум часам ночи, когда его в девятый раз сожрали монстры из виртуальных лабиринтов, он вдруг обнаружил, что бутылка пуста. Может, отменить на сегодня все, засомневался было Кыса, но тут же представил материнское укоризненное молчание, это ее фирменное оружие, и злую остроносую морду зятя. Если сейчас же не встать, морда опять затянет свое: «Где деньги? Когда вернешь долг?» Не было ни дня, чтобы Кыса не пожалел, что поддался на уговоры сестры и связался с ее хамоватым муженьком-бизнесменом. Тот торговал компьютерами, но сам не шарил ни в программном обеспечении, ни в обслуживании.

«Ты поможешь нам, а мы тебе!» – убеждала сестричка.

Справедливости ради, сначала все шло действительно хорошо. Кыса быстро завоевал доверие зятя и заполучил долю в бизнесе. Доля, правда, оказалась микроскопической. Деньги пошли, но не особо крутые, так, чтобы угостить приятелей в баре. Кто конкретно и когда придумал Ивану Петровскому кличку Кыса, теперь не вспомнить. Вроде как раньше в универе Ванька обзывал всех крысами, но не выговаривал «р». Он и сейчас иногда проглатывает буквы, когда нервничает или злится.

Сладкой жизни не было, и однажды Кыса закупил партию компов подешевле, чтобы подшаманить и заработать уже серьезные деньги. Покупатели вдруг оказались не такими простофилями, как он рассчитывал. Пошли возвраты по гарантии, и, что самое подлое, зять все понял. Кысу выгнали, как собаку, и поставили на счетчик. Остроносый не считал родню жены за своих, по крайней мере, угрозы отжать квартиру тещи в сталинке, в которой жил Кыса, звучали убедительно. Иногда в старушечьем сухоньком лице Анькиного мужа проскальзывало что-то демоническое, что пугало и Аньку, и маму, и Кысу.

Он встал и, пошатываясь, в одних трусах побрел в туалет. В широком коридоре его мотало от стены к стене. Пару раз он чуть не сшиб какие-то антикварные пейзажики в курчавых рамочках. Туалет был занят.

– Тьфу ты, – выругался Кыса и дважды нажал на выключатель. – Ма, ты долго еще?

Под дверью погасла и снова появилась желтая полоска света.

– Проснулся наконец, – проворчала мать, открывая дверь. На паркете светлела протертая дверным углом широкая дуга.

– Могла и разбудить, – пробормотал Кыса и протиснулся в ванную, поцарапавшись о гвоздь, торчавший из косяка.

– Разбудишь тебя, ага, – сквозь зубы ответила мать и, хватаясь за стену, как Кыса пять минут назад, проковыляла босиком на кухню. – И осторожнее с гвоздем, когда ты, наконец, его забьешь?

Толстые бесформенные щиколотки матери были темного цвета, словно в носках. Она медленно переставляла ноги, каждый раз с усилием отрывая ступни от паркета. На щербатых, когда-то пшеничного цвета шашках оставались потеки лимфы. Кыса скорчил гримасу и в очередной раз подумал, что пора бы с этим что-то делать. Сама мать сутками пропадала за компьютером и все диагнозы, как и методы лечения, искала в сети.

Щелкнул шпингалетом, отвернул краны, пустил в необъятную чугунную ванну резкую струю. Шипение превращалось в рокот. Эмаль на ванне кое-где откололась, и струя, бурча, будила в ней гулкое эхо. Заглянул в зеркало, лицо похоже на полуснятый шерстяной носок. Подставил затылок под воду, облегченно вздохнул, головная боль отступала.

Мать за стенкой то ли пела, то ли выла. Кыса хотел понежиться в теплой воде, но понял, что опаздывает. Быстро почистил зубы, поскоблил ногтями кусты волос под мышками и насухо обтерся полотенчиком для рук лавандового цвета, большого полотенца в ванной не нашлось. Сбрызнул туалетной водой кадык и свежую пунктирную царапину от гвоздя на белых ребрах. Вышел и стал собирать одежду по спальне. Носки под компьютерным креслом, футболка на изголовье кровати, брюки на стремянке у книжного шкафа. Собрав сумку, сунулся в комнату матери. Та как будто не хотела замечать сына. Кыса заглянул было в ее компьютер, но она тут же свернула окно.

– Ты с Анькой переписываешься? – зло спросил Кыса.

– И с ней тоже, – просто ответила мать.

– Ты бы поменьше слушала сказочницу нашу, что она опять тебе обещает?

Мать отвернулась и надела наушники. В них захрипел миниатюрный Высоцкий.

– Да не приедет она за тобой, – бросил Кыса и, подхватив рюкзак, вышел из квартиры.

Первый клиент на другом конце города. Кыса прикинул, сколько времени уйдет на дорогу, может быть, и не опоздает. Худой и длинный, он быстро нагонял прохожих, расчищая дорогу глазами злой собаки. Спустился в подземку и расслабился, рельсы озарились, поток людей подхватил его и понес к поезду.

Сестренка, конечно, подставила. Теперь остроносому уходит все, что удается закалымить. И ладно бы деньги шли племянницам, ему даже было неловко оттого, что сестра бросила девочек. Но девицы содержались скудно, а старшую он вообще ни разу не видел в чем-то, кроме материнских обносков. Куда девает деньги этот Кощей – непонятно.

Вообще Кыса жалел о многом. Например, что давным-давно подарил матери отдельный компьютер и зарегистрировал пенсионерку в социальных сетях. Сначала она установила на аватарку свое старое фото, где была похожа на какую-то актрису. Общалась только с дочерью и любимой внучкой Изи. Потом узнала, что можно использовать чужие фотографии, имена и фамилии людей, которых когда-либо встречала (или не встречала), и стала проживать сразу много жизней. Заводить знакомства, влюбляться в молодых мужчин, ровесников сына. Реальность ее как будто не интересовала, разве что иногда она заговаривала о Париже, что, мол, дочь обязательно прилетит и обязательно заберет ее к себе. В страну, где, подумать только, жили Ален Делон, Эдит Пиаф и Жан Дюжарден.

Вагон внезапно опустел, и Кыса понял, что проехал нужную станцию. Видно, сказывалось непривычное похмелье. Пересел в другой поезд, уже понимая, что наверняка опоздает.

– Вы опоздали на двадцать минут, я ушла на работу, – сообщил недовольный женский голос в трубке.

– Но я у вашей двери уже, – соврал Кыса, забегая в нужный двор.

– Надо было написать, предупредить. Я бы подождала, а теперь уже поздно. Давайте на послезавтра?

– Ладно, в это же время, – согласился Кыса и перешел на шаг, куда теперь торопиться.

Следующий клиент только вечером. В желудке неприятно заклокотало. Чертыхнулся. Надо бы поесть. Кыса вспомнил, что у метро была забегаловка. Медленно пошел туда. Дорогой останавливался у досок с объявлениями и срывал листки с рекламой компьютерных мастеров. Ухмылялся стоковым фотографиям парней, которые не имели ничего общего с реальными компьютерщиками, – избавлялся от конкурентов. Вообще ему нравилась его работа. Не IT-компания, конечно, не какой-нибудь успешный стартап, но зато минимум усилий, хорошие деньги, если повезет с клиентом, и куча свободного времени. Когда в кармане завибрировало, решил, что это по объявлению, которое он дал в чате жильцов дома. Обрадовался, потому что смерть как надоело мотаться по городу. Но на экране засветилось имя. Звонила Изи.

Все, что она сообщила, показалось Кысе сном или розыгрышем.

Писклявый племяшкин голосок рассказывал такое, что никак не укладывалось во все еще тяжелой Кысиной голове.

Нюкта якобы зарезала отца кухонным ножом, тем, что с оранжевой рукояткой. Неужели правда? Вот если бы это было правдой! От одной только этой мысли Кыса моментально обмяк, вспотел и подобрел. Неужели Нюкта избавила его от беспросветной кабалы?

– А у вас есть деньги? – осторожно спросил Кыса и сощурился. – Понятно. Держи меня в курсе, подумаю, где вас спрятать.

Почти как сестры Хачатурян, значит. В любом случае эта скотина заслужила смерть. И если уж умная и воспитанная Нюкта не выдержала, значит, причины были серьезные. Поразмыслив, Кыса решил наведаться в гости к остроносому, и, если все так, как рассказала Изи, он найдет свою долговую расписку и заберет то, что принадлежит ему. За столько лет родственничек хорошо его подоил. Но нужно быть осторожным. А если отследят телефонный звонок? Вспомнились детективы из маминой библиотеки. Не зря он их читал в юности.

Кыса пытался держаться спокойно, но ноги сами рванули к метро. Перепрыгивая через ступени, чуть замедлился перед турникетами, приложил проездной и снова побежал. Дорогой он задумался, где остроносый мог хранить деньги. Сейф это или какой тайник, чайник от сервиза, старый кирзовый сапог. Может быть, книга? Хотя нет, точно не книга.

Итак, версия событий.

Мысленно Кыса уже участвовал в допросе, девчонок подставлять не хотелось, да, может, и не придется. То есть проспал, опоздал на вызов, поехал на другую точку, но времени оставалось полно, поэтому решил зайти к племяшкам. А тут такое горе. В гладкий ход событий не вписывался только звонок Изи, впрочем, на допросе легко будет соврать, что племяшка просила у него немного денег в долг. Во дворе Кыса достал из кармана рюкзака связку ключей, на которую Изи пару лет назад повесила запасной ключ от их квартиры. Как она сказала, на всякий случай? Так вот этот случай настал. У аптеки на первом этаже нужного дома он уже настолько верил в собственную удачу, что не заметил такси, которое вырулило из-за поворота и с визгом притормозило рядом.

– Кы-ы-ыса! Какими судьбами здесь? – послышался знакомый голос.

Понадобилось время, чтобы осознать, кому он принадлежит.

– Ты будто покойника увидел! Что замер как истукан?

Угаренко хлопнул дверью такси и стоял теперь перед Кысой в полный рост, обнимая портфельчик. Живой и здоровый, сукин сын. Щерит зубки, острые, как у кровососа. Значит, обманули малолетки, но зачем?

– Ты чего здесь, я спрашиваю? Деньги привез?

– Поговоить надо, – смутился Кыса, проглотив «р».

– Отсочку будешь просить? – передразнил зять и тут же стал серьезным. – Даже не надейся. Сколько можно уже. Пора стать мужиком и нести ответственность. А ты что бледный какой-то? Ну-ка дыхни, не с похмелья?

Кыса дышать не стал, но кивнул.

– Ладно, я сегодня добрый. В кои-то веки мой высокомерный шурин надрался как нормальный человек. Пойдем, воскрешу тебя.

До квартиры шли молча. Кысе мерещилось, что ступени пластилиновые. Стоит замешкаться, как подъезд проглотит его костлявое тело. Угаренко жили на втором этаже. Отец семейства несколько раз нажал на квадратный звонок, прислушался к блямканью и вдруг замер перед темно-багровой дерматиновой дверью.

– Ты чего? – заподозрил неладное Кыса.

– А, фух, думал, что ключи потерял, – Федор нащупал в кармане брелок и вытянул наружу звонкую связку.

Кысу встретил знакомый запах сестриных духов. На миг показалось, что он снова студент и вернулся домой после лекций, а Анька марафетится перед свиданием с каким-нибудь ботаником из хорошей семьи. Жадная дура! В очередной раз Кыса разозлился на сестру за ее мезальянс. Федя как будто тоже что-то вспомнил, со свистом потянул носом воздух и быстро огляделся по сторонам, сканируя обстановку дома.

– Интересно, куда девчонки делись! Иди на кухню и накрывай на стол, – скомандовал он и, запнув ботинки в угол, скакнул в спальню.

Кыса не хотел навязанной ему бабской роли, но кивнул. Аккуратно разулся и прошел в просторную кухню-гостиную. Что же это было? Неужели и правда плохая шутка?

Здесь стерильная чистота. Такая, что не хотелось оставлять следов своего пребывания. Даже отпечатков пальцев. А правда, что он вообще тут делает? Надо уходить. Перекус остроносый пусть сам себе накрывает. Но где девчонки? Все-таки придется остаться, чтобы хоть что-то выяснить. В животе заурчало. Кыса подключился с телефона к маленькой колонке, точно мог заглушить таким образом голод, и крутанул реле громкости. Зазвучал шаманский голос Джима Моррисона. Надо же, заезженная еще в годы юности The End зазвучала по-новому зловеще.

Кыса дернул на себя грохнувший ящик с приборами. Вот он, тот самый нож с оранжевой пластиковой ручкой, заточен, как самурайский меч. Лезвие холодно блеснуло, отразив свет точечных лампочек. Кыса открыл холодильник и, чтобы не возиться с разделочной доской, прямо на весу отполоснул кусок ветчины. Стал жевать. Рот тут же заполнило тухловатым жирком.

– Кыса, твою мать, вызывай полицию! – перекричал Моррисона Федя.

Кыса от неожиданности проглотил кусок, который собирался выплюнуть, и поспешил на крик. Он много лет не был в спальне сестры и поэтому даже удивился, застав прежнюю обстановку. Бледные обои с выпуклыми завитками, пожелтевший от времени натяжной потолок и огромный спальный гарнитур. Распахнутый сейф, которого Кыса раньше не видел. Перед ним, словно перед иконой, стоял на коленях Федя.

– Это даже не мои деньги! Твою ж мать, позавчера только заложил, завтра передавать.

– Много было? – Кыса подумал, что заначка явно криминальная. А значит, с бизнесом не все так гладко. Прикрыл злорадство озадаченной миной.

– Сорок тысяч.

– Рублей? – неуверенно спросил Кыса.

Упырь презрительно цыкнул. Ах ты ж козлина! Ничего человеческого в тебе нет, думал Кыса и жевал губу.

– Что ты трешься там сзади? – заорал Федя. – Привык говно месить…

Дальше Кыса не слушал. Он увидел в зеркальной створе пошедшую красными пятнами, перекошенную рожу зятя. Его яростно раздувшиеся ноздри. Перевел взгляд на свое отражение. Моложавый и даже симпатичный. Но какое же уставшее лицо с потухшим взглядом. Куда девался прежний Иван Петровский? Кто убивал его все эти годы?

Кыса сделал шаг в сторону от зеркала. Кажется, спальня сестры ожила и разъехалась в пространстве, и этот проклятый бывший муж сестры, причина всех Кысиных бед, вдруг оказался как на ладони. Кыса сфокусировался на Фединой спине, обтянутой тонкой водолазкой.

Подстрекатель Моррисон поет из кухни, что наступил конец всем планам. Ну уж нет, пора начинать строить планы заново. Нож в правой руке потяжелел. Кыса крепче сжал пластиковую оранжевую рукоятку. Изи как раз про него говорила. Именно этот ножик Нюкта якобы воткнула под лопатку отцу. Черт, почему она этого не сделала?

– Квартиру обнесли, пока девки где-то шлялись… – под нос бубнил Федя и рылся в бумагах. – Или они же и сперли… Нюкта-то видела, как я пачки в сейф убирал. Вот ведьма, стоило на день раньше вернуться…

Кыса не слушал, среди торчавших из сейфа бумаг заметил знакомый файл. Это его расписка. Купчая на него. Вот он, шанс! Моррисон заорал из кухни: «Kill! Kill! Kill!» Блестящее лезвие с полосой протухшего жирка, сгибаясь и вибрируя, двумя толчками проникло под острую лопатку.

Вот теперь конец.

Кыса вытянул расписку из бумажной кучи, сложил злосчастный документ несколько раз и спрятал в маленьком кармашке джинсов. Порылся в остальных доках – вроде бы ничего ценного. Заглянул в металлическое нутро сейфа – денег нет. Видимо, девчонки и правда обнесли папаню. Раз узнали, что в доме крупная сумма, причем ненадолго.

Тем временем Федя медленно завалился на бок. Скорчился, дернулся и раскорячился на ковре в неестественной позе. Алое пятно на водолазке расползалось и темнело. Отблескивало жирным. Лицо покойника щекой на густом ворсе напоминало теперь мордочку летучей мыши.

Кыса растопырил пальцы правой руки, ладонь чистая. Только белая вмятина от ножа, и та исчезала как ненадежный свидетель.

Вытянул у мертвеца из брючного кармана несвежий носовой платок, протер ручку ножа, которая торчала из спины зятя, словно крылышко насекомого. От мертвого тела исходило какое-то бурление. Будто в трупе бродили и кипели жизненные соки. Кыса, пятясь и поворачиваясь то тем, то другим боком, обследовал свою одежду, нет ли брызг. Минуты три он вертелся перед зеркалом, как перезрелая кокетка. В комнате становилось жарко: мертвец не холодел, а, казалось, нагревался как печка.

Кыса прижал руки к животу. Теперь главное – ничего не трогать. И никому не попадаться на глаза.

В коридоре на Кысу глянул незнакомец с холодными глазами и перекошенным ртом, как после анестезии у стоматолога. Еще одно зеркало. Нащупал языком рыхлую шишку от прикуса. Когда он нервничал, то не только проглатывал «р», но и жевал губы и изнанку щек.

Моррисон стал неуместен в банальной квартире Угаренки. У Петровских комнат было меньше, но они – просторные, с высокими потолками. Сестра и тут повелась на количество, согласившись на пятикомнатное жилище, где можно было устроить кабинет, о котором всегда мечтала. Кыса замедленно двигался по кухне, носовым платком покойника прошелся по ящику с приборами, по столешнице, по дверце холодильника, на всякий случай по всем предметам, которых мог машинально коснуться. Долго всматривался в колонку, что же с ней теперь делать. Наконец догадался вырубить музыку. При помощи того же платка открыл входную дверь, выбрался на цыпочках. Осторожно потянул, чтобы захлопнуть. Вдруг сверху, этаже, наверное, на четвертом, зашумел лифт. Кыса, прыгая через три ступени, скатился по лестничному пролету и, преследуемый спускающимся лифтом, плечом вышиб подъездную дверь. Тут же, чтобы не попасться на глаза соседям, метнулся в кусты.

Заворачивая за угол дома, успел увидеть, как из подъезда вышла старушка в беретике, держа в охапке что-то вертлявое, вроде бы собачонку.

Только минут через десять Кыса остановился, отдышался. Захлопнулась ли квартирная дверь. Вроде бы он слышал щелчок. Вернуться, проверить – нет, сейчас невозможно. Еще наделает глупостей. Слава богу, на автомате прихватил свою сумку. Дрожащими руками вытянул из кармана телефон, пора выбираться к вечернему клиенту. Держись, Кыса, ты теперь свободен.

3

Нюкта не сводила глаз с двери туалета. Изи задерживалась и заставляла нервничать. В животе заплескался утренний кофе. Щекотной волной накрыли воспоминания, как пару лет назад Изи сбежала из дома, оставив записку, что ей все надоело и она хочет к маме. Тогда Нюкта ныряла из подъезда в подъезд, прислушивалась, не гомонят ли компании, обзванивала одноклассников сестры и их родителей, как безумная кидалась к прохожим, спрашивая, не видел ли кто девочку в зеленой куртке, такая блондинка, волосы пушистые из-под шапки с неоновым черепом. Поиск не давал результата, и Нюкта, отчаявшись, позвонила в полицию. Там мужской голос выдержал паузу, должно быть, затягивался сигаретой, и сообщил, что как раз на соседней улице вызывали скорую и полицейский наряд. Там нашли девочку. Нюкта бросилась туда, прогоняя страшные мысли.

С горящим лицом и полыхающей болью в боку Нюкта рванула в сторону дверцу скорой помощи. Первое, что она увидела, – хитрые глазки Изи. Та спокойно сидела на носилках и острыми, как у отца, зубками впивалась в бутерброд с докторской колбасой, словно зверек. За ней присматривали двое взрослых, которые тут же перегородили путь Нюкте. Фельдшер, мужчина с носом Бабы-яги, грубо потребовал сначала документы, а потом объяснения. И чем дольше Нюкта оправдывалась, тем сильнее ей хотелось схватить сестру за шкирку и надавать подзатыльников. Потом их увезли в участок.

Там Изи наскоро осмотрела грубая медсестра и сообщила о следах побоев, что дежурный мент немедленно внес в протокол. Все решили, а Изи не стала переубеждать, что девчонку поколачивает старшая сестра. Нюкта оторопела от предательства и не придумала ничего лучше, как дать мелкой пощечину. Дежурный мент пригрозил было закрыть Нюкту в обезьянник, но тут в кабинет вошел отец. Респектабельный, отлично одетый, с удивленно поднятой бровью на лбу, с ходу пообещал правоохранителям новый компьютер в качестве благодарности, серьезно выслушал жалобы на старшую, дал слово внимательнее следить. Дома он поочередно таскал девок за волосы и раздавал пинки, если кто из них смел поскуливать.

С тех пор Изи сильно переменилась. По многу раз пересматривала киношные сцены с убийствами, скачивала книги по судмедэкспертизе, изучала способы, как можно наверняка умертвить человека.

Загляни кто в историю браузера, не обошлось бы без психолога.

Вдруг Изи увлеклась сестрами Хачатурян. Вступила во все группы поддержки, дизлайкала анонимные выкрики «закон есть закон», «девчонок надо судить по всей строгости», «этим отцеубийцам нет места в нормальном обществе», изучала биографии несчастных девочек пристальнее, чем иные поклонники следят за жизнью любимых рок-музыкантов. К тому же Изи на кухне нашла себе дружка. Длинный нож с оранжевой ручкой. В любую свободную минутку хваталась его точить, полировать. И кажется, полюбила это хищное лезвие, как самурай свое оружие. Нюкта этим ножом постоянно резала пальцы, даже когда лезла в ящик за чем-нибудь другим.

Нюкта ждала у туалета так долго, что сама почувствовала позывы в мочевом пузыре. Если честно, однажды ей пришлось признаться самой себе, что она побаивается младшей сестры. Однажды отцу за завтраком не понравилась яичница, которая тогда и правда подгорела. Он с размаху швырнул тарелку в раковину, где как раз отмокала от какао с расплавленным маршмэллоу любимая кружка Изи. По всей кухне брызнули осколки. Угрюмо, ни слова не говоря, отец вышел в прихожую, распинал там всю обувь и саданул входной дверью.

Изи злыми горящими глазами смотрела на обломки любимой посудинки. Нюкта взялась разбирать хаос в раковине, когда Изи выдала план мести.

– Он ведь пьет страшно по пятницам, – начала Изи вполголоса, кажется, опасаясь, что он еще может вернуться за чем-нибудь и подслушать, – а ты его прешь на себе до спальни.

– Та-а-ак? – Нюкта бросила скрежетнувшие осколки в мусорное ведро.

– Ты его перехватишь, как обычно, у кабака. Если будет недостаточно пьян, можно на кухне еще допоить. Потом потащишь в спальню, а я будто чистила картошку в этот момент. Ты закричала, мол, что сейчас уронишь, я подбегаю, в руке нож, и ты его толкаешь прямо на меня.

Изи зажала невидимый нож так сильно, что костяшки стали острыми, похожими на кастет. Сделала выпад, словно поднырнула и воткнула нож в мягкое.

– Ты в своем уме? – Нюкта резко открыла ящик с приборами, нож с оранжевой рукояткой хищно ей улыбнулся. – Как тебе вообще такое в голову могло прийти?

– Ой, можно подумать, ты никогда ничего такого не воображала! – вспыхнула Изи и выхватила из ящика своего дружка. – Можем поменяться, давай я потащу, а ты зарежешь. Могу и одна все провернуть, но лучше, чтобы мы сделали это вместе.

Нюкта понимала, что Изи ненавидит отца со всей подростковой яростью и глупостью. Дурочка даже не понимает, что с ней станет потом. Нюкта слишком любила младшую, чтобы допустить такое.

А что, если Изи прямо сейчас сбежала? Разозлилась, что Нюкта не дала ей повторить подвиг сестер Хачатурян. Пакет с фастфудом оттягивал руки, Нюкта поставила его на пластиковый стол и посмотрела на свои пальцы. Один, два, три, четыре, пять… Сняла пластырь с безымянного. Шесть. Шесть одинаковых полукруглых шрамов.

– Селфхарм? – с усмешкой спросила Изи, вынырнувшая из-за стойки с чипсами.

– Если бы! – облегченно сказала Нюкта и прилепила пластырь обратно. – Ты чего так долго, я уже хотела тебя искать.

– Звонить в полицию? – хихикнула Изи и тут же примирительно приобняла сестру, хватая со столика пакеты с едой.

– Так, где ты была так долго?

– В туалете. – Изи закатила глаза. – Тебе в подробностях рассказать, что я там делала?

– Не надо, – со смешком сказала Нюкта. – Не хочу портить аппетит.

Из крафтового нутра шел жар. Отец никогда не разрешал девчонкам есть в салоне автомобиля. Может быть, поэтому они, не сговариваясь, уселись спереди и сразу же взялись распаковывать бургеры. Жир с котлет капал на салфетки, бумажные пакеты, одежду, кожу сиденья. Бургеры тряслись и разваливались. Изи стучала зубами, подлавливала то языком, то пальцем капли соуса и причмокивала. Нюкта ела аккуратно и беззвучно, в глубине души пугаясь Изиного сходства с отцом.

Она помнила, как было в детстве. Отец, тогда здоровый, румяный, любил вкусно поесть. Он брал с тарелки куриное крылышко и смачно обсасывал красным ртом. Глаза его лучились удовольствием. На отцовских пальцах оставался красивый ярко-желтый жир. И мать косилась на него с таким неодобрением, что отец не знал, куда себя девать. В момент, когда мать отворачивалась к плите, он поспешно вытирал пальцы о старые тренировочные штаны. Вид у него сразу делался виноватый. И Нюкта ему очень сочувствовала.

Мать пыталась его воспитывать. Ставила перед ним тарелку со шницелем, в правую руку давала нож, а в левую вилку. Отец старательно, как школьник, резал жесткое мясо на мелкие кусочки, скрежеща лезвием по фарфору. Вилкой двигал неловко, никак не мог подцепить еду. Склонялся над тарелкой, будто неумелый вышивальщик над пяльцами. В результате нарезанное мясо падало на скатерть, оставляя сальные пятна. Мать сдвигала брови, трепетала ноздрями. Ее безмолвный гнев действовал так, что отец сбегал из-за стола голодным. Нюкта в такие моменты старалась поскорее расправиться с едой и тоже улизнуть к себе. С ножом и вилкой она управлялась легко и хотела показать папе, когда мамы не будет рядом, но откуда-то понимала, что ему это будет обидно.

Когда после ужина Нюкта приходила побыть с отцом, она старалась не дышать на него, чтобы запахом котлет или супа не тревожить его урчащий живот. А потом у них появился секрет.

Однажды Нюкта не могла уснуть. Слюнявила палец и повторяла движения, которыми мать наносила на лицо косметику. Мокрым пальцем на одно веко, словно рисуешь рыбку, потом такую же на втором. Снова лизнуть языком, и теперь ресницы, но не сильно, иначе придется иголкой прочищать их от комочков заплеванной туши. Вдруг на кухне что-то тихо клацнуло. Нюкта вытерла глаза кулаком и побежала проверять.

У холодильника в белой майке и широких полосатых трусах стоял отец. В одной руке он держал миску с остатками жареной картошки, второй запихивал в рот похожий на пластик соленый огурец. Хрумкал и капал рассолом на майку и на пол. Увидев дочь, спешно глотнул и виновато улыбнулся.

Нюкта встала в дверном проеме и сказала очень серьезно, как взрослая: «Ты кушай, пап, а я посторожу, вдруг мама проснется». С тех пор они не раз встречались у холодильника, а иногда Нюкта только расклевывала свою порцию за ужином, чтобы ночью выудить ее из холодильника и составить компанию отцу. Это веселое обжорство было, пожалуй, лучшим воспоминанием тех времен, когда мать еще не укатила в Париж.

Нюкта смотрела на младшую сестру и жалела, что все так вышло. Но может быть, план и сработает.

Погода портилась. Осенний ветер налетал на переполненные урны, разносил мусор по заправке. На лобовом стекле расплывались крупные капли дождя. Нюкта вытерла руки салфеткой, завела мотор, тронула «лексус» с парковки. Изи скомкала пакеты от фастфуда и, когда Нюкта притормозила, чтобы вписаться в полосу, высунулась из окна и баскетбольным броском отправила бумагу в пожарный ящик с песком.

На трассе мигом потемнело. Асфальт стелился лакрицей. Машин становилось все меньше. Краем глаза Нюкта следила за Изи, гадая, что происходит в голове сестры. Та разулась, закинула ноги на торпеду и от скуки строила рожи.

Через час «лексус» сделал плавную петлю и съехал с трассы. На указателе мелькнуло забавное название поселения, которое Нюкта тут же забыла. Изи прильнула к окну, за которым ничего не было видно.

– А где это мы? – спросила она. – Нам что теперь, бумажная карта понадобится? В телефоне бы посмотрели, и сразу все как на ладони, что за город, есть ли тут хотя бы «Бургер Кинг» и все такое.

– Попробуем здесь заночевать.

– Думаешь, тут есть гостиницы?

– Какие-нибудь ночлежки есть наверняка посуточные.

– Я думала, ты точно знаешь, а не «наверняка», – с укором сказала Изи и скривила рот. – Тоже мне план.

– Изи, прекрати.

– Прекрати? – вскинулась Изи. – Смотри, вокруг лес один.

– Можем заночевать в машине, тут достаточно места.

– Здесь все пахнет папашей, и даже ты…

Нюкта промолчала, сосредоточившись на влажной бетонке. В воздухе висела мелкая морось, мешая следить за дорогой. Нюкта включила дальний свет, но он помогал мало: дорога то и дело петляла, и фары выхватывали из темноты то зеленоватые стволы осин, то сырые глубокие кюветы. Нюкта снизила скорость, опасаясь этих кюветов и колдобин. Едва вписалась в резкий поворот, и вдруг из густого, словно маслом облитого бурелома вымахнуло что-то крупное и страшное. Секунда, и «лексус» сотряс мощный удар. Нюкта вдавила в пол тормоз и выкрутила руль. Автомобиль занесло. Еле успела затормозить перед травянистым откосом. Только теперь Нюкта осознала, что Изи визжит как резаная. Вдруг сестра замолчала и посмотрела на Нюкту с каким-то новым интересом.

– Что это было? – спросила она, округлив глаза.

– Не знаю… – растерянно пробормотала Нюкта. – Кажется, мы кого-то сбили. Какое-то животное. Не уверена, что безопасно выходить из машины сейчас.

Но Изи уже обулась и рылась в бардачке в поисках фонаря. Нюкта не успела удержать сестру, и та резво выпрыгнула под дождь. В луче ее фонарика мельтешили серебряные черточки. Нюкте пришлось выйти вслед за Изи. Обе тут же промокли. Чуть поодаль на дороге лежала подсвеченная фарами шерстяная туша. Слишком большая для собаки. Нюкта приросла к месту. Ей казалось, что животное смотрит прямо на нее.

– Я вообще его не видела! Выскочил прямо на повороте. – Нюкта заозиралась, будто призывая возможных свидетелей.

– Так оно еще живое. – Изи присела на корточки возле длинной рогатой головы.

– Господи, да что же ты лезешь! – воскликнула Нюкта. – Любой раненый зверь опасен.

– Я тя умоляю! – Изи шарила лучом фонарика по туше. – Смотри, ребро торчит.

– Да не хочу я смотреть.

– Ну вообще-то ты должна. Это тоже ты сделала, – сказала Изи с издевкой. – Наверняка был предупреждающий знак, просто ты не заметила, так увлечена была моим воспитанием.

Нюкта тяжело вздохнула и тоже опустилась на корточки перед животным. Кажется, это был молодой олень. Мокрая шерсть в темноте виделась черной, но под бледным лучом фонарика серебрилась и блестела, будто вся из иголок. Животное часто дышало и хрипело. Изи дирижировала, обдавая лучом то красное растущее пятно на крутом боку, то вывернутую ногу с копытцем, напоминающим сейчас полуснятую туфлю. Когда луч осветил морду оленя, животное дернулось, и Нюкта увидела странные алые рога. С них свисала тонкая кожа, похожая на пустые перчатки. От неожиданности Нюкта упала на спину и каракатицей отползла в сторону. На миг почудилось, что это не рога вовсе, а фонтан крови из оленьей головы.

– Ты что творишь? – крикнула она, с трудом поднимаясь.

– Я не нарочно, – откликнулась Изи. – Слушай, надо его добить, чтобы не мучился.

– Как? – Нюкта махнула рукой, отгоняя луч, пляшущий около лица, будто назойливое насекомое.

– Ну, может, горло перерезать. – Изи пожала плечами и снова подсветила морду. – Хотя тут шея шире наших талий вместе взятых.

Олень больше не реагировал на свет, но его подвижные черные ноздри еще раздувались, выкачивая кровь, которая капала на бордовый высунутый язык. Нюкта молча забрала фонарик и по кругу обошла машину. Передний бампер был помят. Еще легко отделались.

– На той заправке я видела топор, где контейнер с песком. Можно вернуться, взять…

– Поехали, – решительно перебила Нюкта.

– На заправку?

– Нет, поехали отсюда.

– Ты шутишь? Так оставим его?

– Оттащить его на обочину мы не сможем, поэтому да, так оставим.

– Вот это ты зверь, конечно! – сердито сказала Изи и убрала с лица мокрые пряди. – Смотри, какой красивый и ухоженный. Он явно из контактного зоопарка сбежал. Может, это вообще его первый день на свободе, как у нас.

– Быстро в машину! – скомандовала Нюкта то ли материнским, то ли отцовским тоном.

Сестры молча уселись в салон. Изи шмыгала носом. Нюкта печально осмотрела пиджак, почти ровесника Изи, и аккуратно разместила его на заднем сиденье, завела мотор, включила печку.

– Между прочим, если бы олень залетел к нам через лобовуху, ты бы сейчас здесь не сидела, – спокойно сказала Изи.

– Ты тоже.

– Отстой. Ты меня сегодня не перестаешь удивлять, – буркнула Изи. – Животное же мучается!

Вдруг Изи встрепенулась, будто что-то вспомнила.

– Стой! Назад! Сдай назад, тебе говорю.

– Ну что еще? – Нюкта медленно дала задний ход.

– Все, остановись! – скомандовала Изи и выпрыгнула из салона.

Рванула к багажнику и закопошилась внутри.

– Ты меня с ума сведешь, – почти шепотом сказала Нюкта в открытое окно и сощурилась в боковое зеркало.

В руке Изи блеснул отцовский топорик, который он возил в багажнике, наверное, еще до рождения девочек. Оружие преобразило Изи. Она двинулась к оленю мягким охотничьим шагом Чингачгука. Что же ты делаешь? Нюкта испугалась, что животное вскочит и покалечит Изи, но почему-то не дернулась с места, а продолжала наблюдать. Слишком маленький топор повис в воздухе и с хеканьем вонзился в плоть. Изи выругалась как взрослая. Попыталась выдрать отцовский инструмент, но быстро сдалась, потеряла интерес к своей гуманной миссии.

– Ладно, пускай остается, – добродушно сказала Изи, усаживаясь в машину и вытирая капли крови с рукава. – Се ля ви, как сказала бы маман.

Дальше ехали молча. Нюкта прокручивала в голове все, что произошло за день, и мечтала только об одном – поскорее добраться до Мары. Изи хотела спать, но сопротивлялась, протирая глаза и меняя позу в кресле. Когда за окном поплыли белесые прямоугольники пятиэтажек, Изи сдалась и задремала. «Лексус» бродил по дворам: обдавал дальним светом закупоренные киоски, хоккейные коробки, скамейки у детских площадок, на которых кучковались взрослые. Нюкта притормозила у жилого дома, на первом этаже которого, если верить розовому неону, располагалась гостиница «Красавица и чудовище». Под козырьком в профиль, кого-то высматривая, стояла грушевидная, сильно беременная женщина и гладила живот. Нюкта вышла из машины и закуталась в пальто, как в одеяло. Когда она взбежала на крыльцо ночлежки, груша развернулась, сощурилась и внезапно отшатнулась в тень.

– Мест нет, – сказала она хриплым испуганным голосом. – Ни комнаты, ни койки.

Нюкта кивнула. Вероятно, перед ней была администраторша этой убогой гостиницы и смотрела она из полумрака почему-то на пальто. Наверное, обладательница винтажной одежды показалась ей неплатежеспособной. Вывеска два раза моргнула и загорелась зеленым. В этих болотных отсветах администраторша показалась похожей на большую опухшую жабу. И все-таки в ее чертах, в том, как женщина элегантно запахнула на себе пуховик с мужского плеча, просквозило что-то смутно знакомое. На минуту захотелось вернуться домой.

Под квартирой Угаренко работала круглосуточная аптека. Ее зеленый крест заливал спальню Нюкты изумрудным электричеством, все в этом свете становилось более приятным, чем на самом деле. Кроме папеньки. Подсвеченный зеленым, он был с лица как мертвец. Когда он любил Нюкту, казалось, этот упырь заражает ее смертью, будто венерической болезнью.

– Подрез опять Натали воспитывает, – сказала администраторша гостиницы и кивнула в сторону корта.

Нюкта проследила за ее взглядом. Большая светлая куртка пихает и подбрасывает маленький пуховичок. В тусклом желтоватом свете фонаря казалось, что это ветер играет с двумя пакетами. Лишь когда глаза чуть привыкли, Нюкта разглядела мужчину, пинком свалившего женщину.

– Так надо полицию вызвать, – сказала Нюкта.

– Да, а смысл? Натали напишет заявление, завтра заберет, а этот козел ее еще неделю будет расчехлять. Проходили, знаем.

Нюкта быстро глянула на спящую в «лексусе» Изи и зашагала в сторону корта. Там неподалеку маячили еще фигуры, они лениво пытались оттащить здоровяка, но тот все набрасывался и набрасывался на пуховичок. Потом, кажется, устал.

– А что ты бабку свою не бьешь? – спросила женщина пискляво, приподнимаясь на локте. – Меня лупцуешь, а ее пальцем не трогаешь? Дементную свою!

– Ни слова про бабку, тварь, – прохрипел здоровяк. – Еще раз выступишь, я с тобой как мячом в футбол сыграю. Прилипла ко мне и еще права качает.

Сюрреалистичная версия сказки про красавицу и чудовище. Здоровяк сплюнул и ушел в темноту. За ним потянулись остальные. Нюкта осторожно приблизилась к пуховичку. Женщина продолжала лежать на земле и дышала тяжело. Маленькие ноздри ее были окровавлены, как у сбитого оленя.

– Что здесь происходит? – послышался из-за спины голос Изи. – Эй, ты как?

Изи быстро обогнула Нюкту и села на корточки перед пуховичком.

– Это кто с тобой сделал?

– Костя, – слабо прохрипела женщина.

– А тебя как зовут?

– Наташа.

– Наташа, ты знаешь этого Костю? Я вызову полицию.

– Не надо никого вызывать, – всхлипнула бедняга.

Нюкта положила ладонь на плечо Наташи и принялась внимательно осматривать незнакомку, как это делала с сестрой после отцовских побоев. Словно невооруженным глазом можно было отсканировать, не треснуло ли ребро, не задет ли жизненно важный орган.

– Наташа, давайте мы вас домой отвезем, где вы живете? – спросила Нюкта, не придя ни к какому заключению. – Вы можете идти?

Пуховичок медленно свернулась на земле сначала в позу эмбриона, затем приподнялась и, вцепившись в руку Изи, неуверенно встала. Они были одного роста. В тусклом свете фонаря как будто и одного возраста. Теперь Нюкта могла рассмотреть девушку. Круглое, курносое, большеглазое, большегубое лицо выглядело пластиковым.

– Я тут живу. – Наташа кивнула в сторону пятиэтажки.

– Мы тебя проводим, – по-приятельски, как умеют подростки, заявила Изи.

Изи с Наташей хромали чуть впереди. Сестра время от времени наклонялась к капюшону и что-то рассказывала, заставляя Нюкту нервничать. Как бы не сболтнула лишнего! Втроем они преодолели аллейку подпиленных тополей, прошли мимо горки и качелей, обогнули корт и замерли перед подъездом. Вывеска теперь светила синим.

– Останьтесь у меня, – слабым голосом пригласила Наташа.

Изи вопросительно посмотрела на Нюкту. Так вот что сестра нашептывала в капюшон. Нюкта нахмурила брови, будто спрашивала Изи, не рассказала ли та чего. Сестра закатила глаза, мол, конечно нет.

– Если только мы вам не помешаем, – неуверенно сказала Нюкта.

– Не помешаете. Я одна живу.

Наташа набрала код на домофоне, Изи потянула на себя пронзительно запищавшую тяжелую дверь. На пятый этаж поднимались медленно. Наташа держалась то за один бок, то за другой. Постоянно останавливалась и прислушивалась к шуму на улице. В этот момент в ее миловидном личике было что-то от овцы.

На лестничной площадке пятого этажа Наташа пошоркала ботинками о коврик перед старенькой дверью, заслонила собой замки и загремела ключами. Нюкта заметила на связке мохнатый, будто детский брелок. Дверь посопротивлялась и наконец сдалась.

Хозяйка вошла первой, включила яркий холодный свет, как в кабинете врача. Он исходил из квадратной плоской люстры, похожей на окно к соседям сверху. Аккурат напротив входа в квартиру высоко на стене висел выбеленный череп лося с огромными, под потолок, рогами. Узкий коридор распирал самодельный турник. Вообще создавалось впечатление, что в квартире хозяйничает кто-то высокий. Стены в мебельных проемах обиты поролоном до самого потолка. Углы коридора, шкафа и тумбы защищены пухлой резиной. Нюкта видела такие хитрости в домах, где росли маленькие дети.

– А это для чего? – Изи тыкала пальцем в резиновый угол.

Наташа тяжело вздохнула, и Нюкта поняла, что в этой квартире единственный ребенок – сама хозяйка.

– У Кости бабушка, когда совсем плохая стала, перебралась к нему. Вернее, он ее забрал к себе, а чтобы ей было комфортно доживать, он и поручни, где надо, прикрутил, и стены мягким обшил, чтобы не покалечилась старушка, если начнет о стены биться. А мне уже ремонт по остаточному принципу сделал. Что осталось из стройматериалов, то и приклеил.

– Так ты же вроде не бьешься об стены, – хмыкнула Изи.

– Сама не бьюсь, но, когда он меня поколачивает, – Наташа опустила взгляд, будто вспоминала на уроке зазубренный параграф, – чтобы сильно не поранилась.

– Заботливый, – ехидно сказала Нюкта и, тут же пожалев о своей бестактности, примирительно сменила тему. – Я сниму пальто?

Наташа кивнула на высоченный шкаф-купе, а сама сбросила курточку на пол и прошла в ванную, заперлась на щеколду. Нюкта плавно сдвинула дверь и выпустила на свободу целое облако моли. Шкафом хозяйка, видимо, не пользовалась, внизу еще стояли какие-то пакеты, сумки из мешковины, но на вешалках было пусто. Нюкта повесила на крючки свое пальто и куртку Изи. Замешкалась. Мамино пальто, конечно, старое, но в отличном состоянии и в определенных ситуациях может сойти за винтаж. Не хотелось отдавать его прожорливым насекомым. Нюкта привстала на цыпочки и уперлась взглядом в серый ком тряпья. Он посверкивал тонким серебром. Нюкта потянула тряпку на себя, подхватила что-то тяжелое и выпустила с антресолей еще один рой зеркалистых точек.

– Смотри, что тут у тебя, – взрослым тоном сказала Нюкта уже переодетой в домашнее Наташе. – Моль все пожрала.

Наташа безразлично посмотрела на серую тряпку, которая когда-то была шарфом, и пожала плечами. Нюкта по-хозяйски, это она умела, распеленала ком. Блеснуло бурое стекло.

– Хм, это, наверное, твоего мужчины? – спросила Нюкта и поймала себя на мысли, что рядом с Наташей она вдруг становится властной, как отец.

– Не, это моя! – взбодрившимся голосом ответила Наташа. – Костя спрятал просто.

Наташа преобразилась, словно Нюкта нашла семейную реликвию или что-то еще, чем можно гордиться. Неожиданно стала казаться старше. Изи тоже заметила эту перемену и теперь держалась чуть в стороне, уступив приятельницу Нюкте.

– Хочешь глоточек? – предложила Нюкта, смахнув труху с бутылки. – Придешь в себя.

Девушки засели на кухне, больше похожей на кладовку. На грубых деревянных полках высились штабеля тушенки и каких-то рыбных консервов. В углу возле холодильника прислонились к стене не то два, не то три пустых рюкзака. На столешнице кафельная плитка треснула в нескольких местах. Нюкта решила, что это Костя буянил. Маленький телевизор накрыт кружевной салфеткой. На стене кривовато висит гобеленовая картина с рыжим оленем в прыжке, как с предупреждающего знака. Над газовой плитой пыльная связка красного перца, словно подсохшие кишки. Какой странный сегодня день, подумала Нюкта.

– Ну, за знакомство! – весело сказала Наташа и часто заморгала, как бы поторапливая гостью тоже взять в руку граненый стакан.

Наташа напоминала Нюкте папенькиных дружков, которые хмелели от одной только мысли о пьянке. Они по-особому возбуждались, суетились, нарезая закуски. Нюкта пригубила вонючий виски и проследила, сколько выпьет Наташа. Почти полный стакан. Тут же хозяйку повело.

– Что? – резко вскинулась Наташа и вперилась в Нюкту стеклянными глазами.

Изи состроила гримасу. Она не любила пьяных.

– Ты чего скорчилась, как курага? – зло спросила Наташа, но тут же залихватски пропела: – Как у бабушки рябой писька пахнет курагой. Ой, девоньки, давайте я вас обниму.

Наташа раскинула руки, как распятый Иисус, и обдала девушек кислым запахом пота и спиртовой отрыжкой. Изи вжалась в стену. Нюкта подняла стакан, словно для тоста.

– За хозяйку, – уважительно произнесла она и незаметно отставила стакан на подоконник за цветочный горшок.

Наташа поплыла ртом и опрокинула в себя еще одну порцию пойла. Теперь она выглядела гораздо старше Изи. Словно годилась ей в мамы. Нюкта подумала, что лучше не иметь матери вовсе, чем такую. Наташа в подтверждение загадочно заулыбалась Изи. Достала пиалушку с неотмываемой чайной ржавчиной и трещиной, похожей на шрам. Плеснула алкоголя на донышко.

– А пусть малая с нами выпьет.

– Ей рано еще! – отрезала Нюкта и тормознула взглядом неожиданно заинтересовавшуюся сестру, мол, не смей.

– А так и не скажешь, ну ладно, сорян. – Наташа откинулась на спинку стула, расфокусированным движением сгребла пиалушку, высосала и тут же нетвердой рукой разлила остатки. – Ой, девчонки, вы же голодные, наверное!

Подскочила, ударилась об угол стола и даже не заметила. Широко пьяно распахнула холодильник. Тем временем Нюкта взяла свой стакан и вылила содержимое в горшок с кактусом.

– Я же холодец варила на неделе, даже Костик сказал, что… – Наташа выпрямилась с круглым контейнером в руках и уставилась в одну точку.

На миг ей показалось, что на кухне она одна. Разве что вокруг стола, почему-то не на газовой плите, огромные кастрюли с выглядывающими оттуда свиными головами. Бледные пятаки, уши в жесткой щетине. Моргнула несколько раз, головы моргнули тоже. Привидится же такое!

Наташа сцарапала крышку контейнера, по привычке понюхала содержимое. Свиньи тоже шевельнули пятаками, но Наташа не обратила на них внимания. Запустила в контейнер пятерню и, подцепив скользкий кусочек, закинула в рот. Волокна мяса окутали язык, и Наташа подавилась. Свиньи хрюкнули. От их алюминиевых одежд шли видимые вибрации.

– Тебе надо поспать, – сказала свинья, та, что побольше.

Наташа зажмурилась. На этот раз опьянение пришло слишком быстро. Это все чертов Подрез, держит ее на коротком поводке, а у нее потом крышу сносит. Чьи-то руки подхватили Наташу и поволокли прочь от холодильника, прочь из кухни на родной диван с малинового цвета покрывалом. Наташа растопырила пальцы и представила, что перед ней не вельвет обивки, а огородные грядки, где она в детстве давила колорадских жуков и гадала, как эти противные пузатики проделали такой долгий путь из штата Колорадо. Чей-то кулак взбил подушку, потом ее укрыли одеялом до самого носа. Наташа разлепила один глаз (второй терся о наволочку) и следила за гостьями. Никакие они не свиньи. Уселись в креслах вполне как люди. Шепчутся. Убаюкивают. Наташа уже не понимает, наяву она или погружается в сновидение.

Вдруг замаячили, зарябили горизонтальные полосы. Наташа лезла по ним, перепрыгивала через ступени, но они все не кончались. Чуть замедлилась, и в нос сразу ударил запах аммиака. Эти с виду приличные люди ссут по углам подъездов, как животные. Наташа надевает плотные резиновые перчатки цвета загара, спасибо за них электрику из жилищной компании. Руки в них, будто от манекена, отдельно от тела начинают уборку: протирают шершавые перила, пудрят хлоркой потемневшие углы, разоряют паучьи кланы, стирают с подоконника жирное «Наташа сука» и рядом «Марина шлюха», зачем это все, не проще написать было один раз «все бабы суки»?

Наташе все время кажется, что за ней следят. Иногда она замирает и прислушивается к ворчанию квартир, косится на моргающие глазки. Но за железными, деревянными реечными дверьми все, кажется, заняты собой. Оглядывается на окно, распахнутое, прокуренное. Там медленно всплывает женщина. Сшибает банку с вонючими бычками: удар, всхлип стекла, осколки и пепел на лестничной плитке. Черные волосы страшной незнакомки едва заметно шевелятся, будто под водой, а глаза полыхают. Наташа пугается и бежит вверх по узким высоким пролетам, чувствуя спиной два горячих луча. Этот рывок ее выматывает. А так хочется пить, и в животе урчит. Когда она ела в последний раз? Наташа, задыхаясь, останавливается напротив одной из квартир. Дверь того же цвета, что и диэлектрические перчатки. Кажется, стоит ее коснуться ладонями, как окажешься внутри, пройдешь сквозь бежевую обивку. А оттуда, как назло, пахнет чем-то вкусным: жареным луком, наваристым бульоном, жиром и сдобой. Постучаться бы, вдруг откроют и покормят. Но за дверью начинается перестрелка. Наташа в недоумении смотрит на дверь, Наташа делает шаг назад, потом понимает, что палят в телевизоре. Тем временем бежевое сливается со стеной, покрывается купоросно-синими мурашками масляной краски. Это все проделки той темноволосой, она – ведьма. Наташа снова глядит в окно, но теперь оно крошечное и овальное, как иллюминатор. Снаружи ватные облака…

Утро наступило внезапно. Наташа проснулась с мокрой тряпкой во рту и резкой болью в затылке. Выплюнула обмусоленный уголок пододеяльника и забилась к стене, испугавшись незнакомых людей в квартире.

– Эй! Вы кто? Обворовать меня решили?

– Ты чего? – спросонья ответила тощая девчонка, разминая шею. – Ты сама нас позвала.

– Не волнуйся, мы сейчас уйдем, – произнесла та, что постарше и встала с кресла, поправляя темные волосы, которые под ее пальцами колыхались как в воде.

– Это ты? Ты-ы-ы! – завопила Наташа, заслоняясь от темноволосой локтем. – Ты следила за мной, ведьма!

Перед ней стояла женщина из сна, но постепенно сознание прояснялось и в памяти собиралась мозаика вчерашнего вечера. Костик набросился на нее с кулаками, девчонки подняли ее и повели домой. Та, что ей приснилась, нашла спрятанный вискарик. Кого-то она ей напоминает…

– Тебе нельзя пить, – сухо сказала ведьма.

– Это правда, – примирительно залепетала Наташа. – Девочки, не обижайтесь.

Попыталась вскочить с дивана, но тут же присела обратно – в глазах потемнело, к горлу подкатывала кислая тошнота. Схватилась за бок, кажется, опять ребро треснуло.

– Я сейчас приду, подождите меня на кухне.

В ванной она соскоблила ногтями бледно-желтый налет с языка и припала губами к крану. Прохладная вода залила волосы и нос. Страшный сушняк отступал. Вместе с ним пропадал и страх. Наташа поплескала на лицо, накачала из пластиковой банки чего-то радужного, густого, вроде бы шампуня, и принялась тщательно мыть руки. С мыльной водой в слив уходило и неприятное послевкусие сна.

На кухню Наташа вошла посвежевшая и нарочито деловая. Загремела посудой, захлопала дверцами шкафа и холодильника. Чиркнула спичкой, подожгла свернутую трубочкой газету и, как факир, замерла над чугунными лапами газовой плиты. Конфорка вспыхнула синим цветком. Тлен от газеты отправился подыхать в раковину ко вчерашним стаканам.

– Я такой омлет вам сейчас приготовлю! – Наташа плеснула растительного масла в сковородку. – Девчонки, не обессудьте, забыла, как вас зовут?

– Луиза. Можно Изи.

– Анна, можно Нюра.

– Или Нюкта! – вставила Изи.

– Нюкта? – Наташа разбила два яйца в миску, сунулась в холодильник и вынырнула оттуда с контейнером. – Впервые слышу.

– Была такая богиня ночи, – противным тоном всезнайки сказала Изи.

Наташа молча подковырнула вилкой холодец, похожий на влажный собачий корм, и вывалила к яйцам. Перемешала, добавила молока.

Гостьи переглянулись. Мелкая сморщила нос.

– Наташ, мы, наверное, побежим. Торопимся, – сказала ведьма и полезла в сумочку. – У меня нет сейчас телефона, но я тебе оставлю адрес один. Там помогают таким, как ты.

– Вытрезвитель, что ль? – Наташа со злостью шмякнула массу на шипящую сковородку. – Я не алкоголичка! Ни в какие больницы я не поеду тусить с нариками.

– Нет, нет! – Нюкта прилепила на холодильник какую-то бумажку, вроде бы визитку. – Там помогают пережить насилие в семье. Мы с Изи туда едем.

Наташе стало интересно, но она решила не задавать вопросов. Гостьи ей мешали, отвлекали от главного. Теперь она поняла, где в квартире спрятаны сокровища. Нужно только выпроводить этих спасительниц.

– Ну, раз вы торопитесь…

– А тебе не надо разве на работу? – с подозрением спросила ведьма.

Наташу захолодило от этих слов. Мигом вспомнилось лицо черноволосой в окне и бесконечные грязные лестничные пролеты. Ей предстоит сегодня вымыть четыре подъезда. Если прогуляет работу, Подрез тут же узнает и придет стращать: ты у меня пятый угол будешь искать, ты у меня будешь молиться всем богам, ты землю жрать будешь. Да ты, да я. Да ты мне должна ноги мыть и воду пить! Но Наташу не запугать, особенно если она успеет выпить.

– Я выходная сегодня, – соврала Наташа и накрыла сковороду крышкой.

– А поехали с нами прямо сейчас? – предложила мелкая так радостно и оживленно, будто речь шла о приятном путешествии.

– Нет, у меня все в порядке. – Наташа нетерпеливо прикусила губу. – Правда.

– Посмотри, где ты живешь! Это какой-то ринг. – Мелкая впечатала кулак в обрезиненный угол стола.

– Меня все всегда били. По сравнению с родителями, Костик еще легонько, – принялась оправдываться Наташа. – Мама считала, что это я такая непутевая. Костик то же самое говорит, до меня он руку не поднимал на женщину. А я его, получается, вынуждаю.

– Да он тебя когда-нибудь до смерти забьет! – возмутилась Изи.

– Ты еще мелкая, много ты понимаешь.

Наташа пожала плечами и отключила газ под сковородой. Закуска готова. Вискарик может быть в ящике с постельным бельем. По счастью, эти двое уже возились в прихожей. Наташа подумала, что невежливо их не проводить, но когда выглянула – дверь уже хлопнула.

Нюкта спрятала лицо от ветра в шерстяной воротник пальто. Оно больше не пахло мамиными духами. Рыхлая ткань впитала тошную вонь холодцового омлета и теперь медленно травила Нюкту. Скривилась и снова подставила бледные щеки ветру. «Лексус», запаркованный в тупике из бетонных полусфер, похожих на бородавки, поблескивал стеклами на бледном солнце. Изи обскакала сестру и нетерпеливо дернула ручку пассажирской двери.

– Ты как вообще? – Нюкта выудила из сумки пластиковый брелок.

– Да нормально. – Изи дернула плечом и обернулась на пятиэтажку. – Поехали отсюда.

Окно Наташи холодно подмигнуло сестрам. Нюкта чуть сощурилась, не выглядывает ли кто из-за шторы – никого. Кивнула Изи и разблокировала машину. «Лексус» обдал девчонок холодом, заворчал и осторожно выполз из асфальтового закутка.

При дневном свете городок выглядел еще скучнее. Редкие пятиэтажки стояли в окружении голых изломанных деревьев, казалось, это скелетики чертей жестикулируют на ветру и вот-вот пустятся в хоровод. Первые этажи заняты магазинчиками, которые отгородились от мира тюремными решетками. В пропитанных пылью витринах блекло пестрело китайское барахло. Яркими были только граффити, покрывавшие забор из бетонных плит. Стихийная галерея отделяла город от ТЭЦ: бело-голубые градирни испускали пар, он был полупрозрачен и будто слаб и болен – тихо кланялся на ветру. «Лексус» обогнул промзону и выехал в центр, где возникло подобие парка со ржавым колесом обозрения. Справа показался блестевший грязно-белый и мутно-красный магазин «Пятерочка», слева торчал на постаменте бюст Пушкина, так же обгаженный птицами, как и Достоевский перед школой. Нюкта замедлила ход.

– Смотри, интернет-кафе! – подпрыгнула в кресле Изи.

Впереди угрюмо темнело кирпичное здание, обшитое по низу кафелем, а сверху увешанное выцветшими баннерами: ночной клуб Live Cafe, поминальные обеды от 150 рублей, фантастик-суши «Кабуки», интернет-клуб «Дайвер».

Нюкта припарковалась чуть поодаль. Она была очень аккуратным водителем. Не то что Мара. Они познакомились на экзамене в автошколе, где Нюкту завалили за неуверенность и заглохший мотор, а Мару за резкие маневры и раздавленные конусы. Вообще, если взять среднее арифметическое из навыков Нюкты и Мары, получился бы идеальный водитель.

В тот день в автошколе сдавали второй экзамен: площадку. Нюкта плавно выполнила змейку и аккуратно вписалась задним ходом в «гараж». Инструктор сопел и поминутно косился в телефон, где брякал какой-то чат. Массивный, с бледным пузом, выползающим из-под футболки, инструктор занимал столько места, что Нюкте было неудобно работать рычагом переключения передач. То и дело ее локоть упирался в дрожжевое брюхо. В ответ инструктор сердито сопел. Но что Нюкте недовольство этого дядьки? Она знала, что ее ждет дома, если завалит экзамен. От напряжения ладони взмокли и скользили по рулю. В результате парковка получилась кривой. Последним испытанием была эстакада. Не доезжая до верха, непослушная машинка заглохла, потом откатилась.

– На пересдачу через две недели, – буркнул инструктор, царапнув ручкой экзаменационный лист.

Растерянная Нюкта отошла в тень единственного тополя недалеко от площадки. Листва была насыщенной, зеленой, но из-за слоя пыли казалась искусственной, то ли кожаной, то ли пластиковой. В воздухе, словно теплый снег, плыл тополиный пух. Он щекотал ноздри, вяло мотался по площадке, трещал под колесами учебных машин.

Желтую «Ладу», которая только что еле ползала, управляемая Нюктой, теперь было не узнать. Она резко стартовала с места, подминала колесами конусы, а на эстакаде даже как будто взлетела. На водительском месте прыгнули крутые каштановые кудри. Незнакомку высадили на другом конце площадки. Выскочив из машины, она от души саданула дверцей и независимой походкой, виляя между конусами и нервно дергающимися легковушками, направилась прямо к Нюкте.

– Ты ведь не из-за экзамена плачешь? – спросила незнакомка, разминая в пальцах тонкую сигаретку.

Нюкта замотала головой, но только тут поняла, что по щекам и правда текут слезы. Девчонка с упрямым подбородком и злыми глазами вдруг смягчилась, подобрела, обняла Нюкту крепко, по-мужски. Пальцы другой руки в это время опустошали сигарету, ссыпая табак в траву.

– Эй, сестра, чего случилось-то? – участливо спросила девчонка. – Меня Мара зовут.

Нюкта хотела представиться, но не смогла, затряслась, разразилась рыданиями. Она беспомощно припала к маленькой Маре, хотя была выше девчонки на полголовы. Но почему-то Нюкте казалось, что ей подставили мощное, крепкое плечо.

– Идем в кафе, знаю место с лучшим медовиком в городе, они заливают его карамелью с фундуком! – непререкаемо заявила Мара и поволокла сутулую от рыданий Нюкту прямо через гудящую проезжую часть. Бесстрашно и естественно, как только что двигалась поперек учебной площадки.

В маленькой кафешке, пока Мара подливала чай и заказывала десерты, Нюкта, обычно молчаливая, рассказала ей все. Про отца. Про ночи в его душной постели, про то, как он поколачивает ее и сестру. Мара слушала, глаза ее становились теплыми и главными на лице. Нюкта все говорила бессмысленно и беспорядочно…

– Мы идем? – Изи прервала воспоминания, потрепав сестру за рукав пальто.

– Пошли!

Помещение внутри мало походило на интернет-кафе: к выкрашенному в черный потолку прилеплены белые бумажные снежинки, оттуда же свисают самодельные китайские фонарики, которые невозможно не задеть головой, на окнах неожиданно тяжелые бордовые шторы с золотыми ламбрекенами. Вдоль стен голубые компьютерные столы с перегородками. Нюкта оплатила час и уселась за небольшим монитором.

– А что ты будешь делать? – спросила Изи, осматривая помещение, где были только они и администратор.

– Нужно связаться с Марой, сказать, когда мы будем и, – Нюкта задумалась, – и вообще.

– А я хочу написать Вадику!

– Позже, не сейчас!

– С фига тебе можно, а мне – нельзя?

– Изи, это не то же самое! – вспылила Нюкта.

– Знаешь что?

– Что?

– Да пошла ты! – сказала Изи, явно сдерживая что-то еще.

– Остынь! – Нюкта потянулась к сестре, но схватила горстью воздух, будто поймала пролетающую мимо муху.

– Пойду остывать в другое место, подальше от тебя.

Изи закатила глаза и двинулась к выходу, выбрасывая ноги на манер голенастого петуха. Потом остановилась, ссутулилась, и Нюкте показалось, что сестра зависла над телефоном. Но ведь Изи избавилась от гаджета на глазах Нюкты. Словно прочитав мысли сестры, Изи вдруг выпрямилась и, виляя бедрышками, вышла из зала.

Нюкта быстро справилась со всеми паролями, вошла на свою страницу «ВКонтакте», открыла чат с Марой и нажала на иконку видеокамеры. На аватарке у Мары была короткая стрижка (она регулярно избавлялась от лишней длины) и блестящий камушек пирсинга на крыле изящного носа.

Мара появилась сразу, будто ждала звонка. Какая-то желто-зеленая. Под большими глазами с поволокой темные круги. В анимешном худи она была похожа на подростка, из-под сбившейся беретки торчала рваная челка.

– Приве-е-ет! – протянула Нюкта.

– Ну наконец! – вскрикнула Мара и заметалась по какому-то угловатому холлу, видимо выбирая, где уединиться для разговора. – Ты куда пропала? Я места себе не нахожу.

– Прости, тут кое-что произошло, расскажу при встрече. – Нюкта растянула губы, надеясь, что улыбка получилась естественной. – Ты как? Выглядишь неважно.

– Ну спасибо! – Мара сначала вскинула прямые черные брови, затем рассмеялась. – Да это свет такой здесь. Кажется, что мы все тут болеем гепатитом. Надо что-то с этим сделать.

– Эй, говори за себя! – шутливо отчитал мужской голос. Перед камерой возник острый профиль и кокетливо заморгал ресничками. – Я вон какой симпатичный. Привет, Нюкта.

– Привет, Андрей. – Улыбнулась Нюкта.

Мужчина поцеловал Мару в беретку и ушел из кадра.

– Как дела в центре, кстати? – Нюкта машинально сцарапывала ногтем налепленную на пластиковый стол этикетку от жвачки.

– Ну, кое-что осталось, конечно, доделать, но мы уже открылись. Принимаем женщин. Держим осаду, так сказать. Ломятся тут всякие. За женами своими.

– Так хочется тебе помочь, как приеду, сразу подключусь.

– Знаю, ты моя спасительница.

– Кстати, я тут с одной женщиной познакомилась, – Нюкта сделала паузу, вспоминая имя. – Представляешь, забыла, как зовут.

– Та-а-ак, и что за женщина?

– Ее поколачивает сожитель, из-за этого стены дома обиты поролоном, как в дурдоме, – сказала Нюкта, не поднимая глаз на Мару.

– В психиатрическом стационаре, – мягко поправила Мара.

– Да, как в психиатрическом стационаре. Не удивлюсь, если под этим поролоном стены в кровавых разводах. В общем, я дала ей адрес центра.

– Правильно сделала, дорогая. Хорошо, если доедет. Тогда выживет.

– Надо было сразу ее увезти, – с горечью сказала Нюкта, скатывая в пальцах клейкий обрывок этикетки.

– Всех не увезешь, не вини себя. – Мара встала руки в боки. – Эй! Посмотри на меня!

– Я сама ей предложила выпить, думала, это ее успокоит. А видимо, развязала какой-то узел, который нельзя было трогать.

– Ты тут ни при чем. У меня много таких, – Мара быстро огляделась по сторонам, не слышит ли кто. – А как иначе? Такая жизнь, да без анестезии? А ты сама когда приедешь?

– Через два дня, думаю, буду у тебя. Мы будем у тебя.

– Очень жду, места теперь полно, нам тут выделили целый пансионат.

– Ого!

– Да, единственное, чего не хватает, – это людей. Сейчас с тобой поговорю и пойду с документами возиться, потом простыни домой свожу постирать, в общем, и жнец, и на дуде игрец. А как Изи?

Нюкте резко стало тревожно. Какое-то нехорошее предчувствие потекло по спине.

– Приеду и все расскажу. Очень скучаю по тебе, – Нюкта закусила побелевшую губу.

– И я скучаю.

– Нам пора, побегу, обнимаю тебя.

– Давай быстрее тащи свою задницу сюда!

Обе рассмеялись. Мара отключилась.

Нюкта вышла из кафе. Обработала липкие пальцы санитайзером, насухо вытерла бумажным платочком, пульнула комок в пластиковую бутыль, заменявшую урну. У машины терлась Изи. Завидев сестру, она что-то спешно убрала в рюкзак. Что это может быть? Надо бы проверить. Предчувствие чего-то плохого и необратимого только усилилось.

4

Вадик обустраивал личный спортзал в цокольном этаже родительской дачи. Большое темное помещение пропахло сыростью, подгнившими овощами и железом. Слева уже наметился порядок: скамья, штанга, шина от грузовика для кроссфита и двойной слой резины под турником. Кое-где Вадик успел развесить постеры и собственные фотографии с боксерского поединка из клуба, куда он ходил заниматься три раза в неделю. Неплохо, но для серьезных результатов не хватает физухи. Вадик украдкой взглянул на свое отражение в зеркале и поиграл бицепсом.

Так лицо ничего, правда, носишко курносый с дырочками. Но девчонкам он нравится. Зеркало Вадик притащил из домового клуба, договорившись с бойкой заведующей. Вадика любили не только девчонки, но и женщины средних лет административной внешности: прямая массивная спина, тяжелая грудь, замысловатые бобины из волос цвета красного дерева.

Справа резак, полки вдоль стены, уставленные канистрами, ящиками с инструментами и отцовским барахлом. Вадик ходит взад-вперед, высматривая, что еще выбросить, чтобы освободить побольше места для спортивного инвентаря. Сегодня он уже вывез старый диван и одно кресло, пропахшее кошачьей мочой. Второе пока оставил. Собственно, из-за Мадонны. Белоснежная пушистая особа когтила обивку, ревела дурным мявом и вылизывалась третий час подряд. Большой кошачий живот лежал словно отдельно. По нему то и дело пробегали судороги. Вадик присел рядом на корточки и сочувственно погладил мордочку с драгоценными хрустальными глазами. Кошка благодарно потерлась сухим горячим носом о ладонь и тяжело задышала.

– Мадонна, бедняга, если через полчаса не родишь, повезу тебя делать кесарево, – сказал Вадик тоном, каким обычно взрослые говорят с детьми при посторонних, ласково, но строго.

Вытащил телефон из кармана спортивных штанов, свайпнул пустой экран и засек время. Почему Изи до сих пор не ответила? Где ее носит? Положил телефон на скамью, поравнялся с подвешенным к потолку мешком и выбросил несколько ударов в тяжкий песок. Кожа на костяшках тут же треснула и закровила. Вадик присосался к ране, как пиявка, и зло посмотрел на мешок, точно тот был его спарринг-партнером. Изи не любила, когда он боксировал, говорила, что у него такие нежные руки… Кошка, приревновав Вадика, снова потребовала внимания, мяукнула горлом и выдавила из себя бледно-фиолетовый бесшерстный комок.

Вадик нахмурился. Котенок, похожий на слипшийся кусок ливера, вроде бы дышал. Кошка вдруг подскочила и дала деру с кресла. Комок ударился о пол и поволочился на пуповине за матерью под самодельный верстак. Вадик встал на четвереньки. У самой стены светлела шерсть, будто кто-то обронил меховую шапку. Вадик направил под верстак луч телефонного фонарика, и кошка превратилась в хищника. Зыркнула свирепо двумя льдинами и зачавкала, поедая своего первенца.

– Фу, ты что творишь?

Вадик попытался вытащить ее из укрытия или спугнуть, чтобы прервать каннибализм, но Мадонна нехорошо зашипела. Чего доброго, вцепится в руку, придется ехать делать прививку от бешенства, а у него другие планы – обустроить спортзал да поискать Изи.

Прибить тварь, что ли, блином гантели? Представились и недоумевающая мать, и расстроенная подружка.

К черту эту кошку. Вадик накинул куртку, которая висела на крючке в виде мальчика с эрегированным членом (кем-то привезенный сувенир, которому не нашлось места в доме), и ухватил кресло за деревянные коцаные подлокотники. Обивка пахла пылью и сукровицей. Легко преодолел ступени наверх и вытолкал кресло на улицу. Написать, что ли, Изи про случившееся? Нет, лучше рассказать вживую.

Во дворе стоял подарок отца на совершеннолетие – старая «девятка», чтобы сын научился водить перед покупкой хорошего авто. Вадик щелкнул брелоком, машинка охотно откликнулась и подмигнула желтыми глазами. До дома Изи ехать минут двадцать. Нужно развернуться на трамвайном кольце, миновать пустырь, где раньше по выходным возникал стихийный рынок и работала шашлычка, сгоревшая несколько лет назад дотла вместе с посетителями, проехать с десяток одинаковых домов, сбросить скорость у магазина «Ведьмино счастье» и завернуть во двор сестер Угаренко.

Вадик сидел за рулем как каменный, казалось, случись авария, машина сомнется, а он развалится на крупные куски, будто статуя. Когда по встречке мчались другие авто, особенно дороже «девятки», Вадик переставал соображать и рулил на автомате. В ушах становилось жарко, глаза застилала дымка густого воздуха, а сердце стучало так нереально громко, что первое время он прижимался к обочине, глушил мотор и слушал: точно ли звук в груди, а не под капотом.

Добрался до дома Изи за сорок минут. Запарковался у трансформаторной будки, огороженной баннером с березовой рощей, – она была похожа на тетку в купальном полотенце. Из подъезда, где обычно исчезала Изи после финального поцелуя, выскочил смутно знакомый тип, зыркнул по сторонам и, перемахнув через перила крыльца, нырнул в кусты. Кто это может быть? Где-то Вадик его точно видел. Машинально глянул на окна Угаренко. Несколько горшков с цветами, закрытая форточка, все как обычно. Тут дверь подъезда снова заныла, и на крыльце появилась бабулька в беретике, похожая на престарелую Мальвину. На руках у нее извивалась и тявкала пушистая шарообразная собачонка. Бабулька, прижимая питомца согнутым локтем, полезла в ридикюль, видимо, в поисках поводка. Резко дернула головой под собственное «апчхи». В этот момент собачонка крутанулась, вырвалась и припустилась меховым футбольным мячом на газон. Вадик бросился наперерез и успел схватить мохнатую за шкирку.

– Держите, держите Масю! – старушка уже бежала к нему, размахивая поводком и натирая нос цветастым платочком. – Это моя собачка!

Мальвина нагнулась, щелкнула карабинчиком и аккуратно, как ребенка, взяла Масеньку на руки. Собачка сопротивлялась, оставляя на светлом плащике Мальвины полосы грязи с лап.

– Ну, ну, этот молодой человек тебя спас, – приговаривала старушка. – Выбежала бы ты под колеса, осталась бы от тебя одна пушистая шкурка.

С этими словами Мальвина запечатлела на рыжем лобике собачки материнский поцелуй.

– Ой, извините. Понимаете, она у меня как гиперактивный ребенок.

– Понимаю, – ответил Вадик, на самом деле не понимая, но на всякий случай предъявляя свою самую добрую улыбку.

– Спасибо вам, молодой человек. Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – Говоря так, Мальвина сканировала Вадика от макушки до ботинок.

– Спасибо, я к девушке приехал, она в этом доме живет. – Вадик зачем-то кивнул в сторону «девятки».

– Так вы на машине, – холодно сказала старушка и заглянула Вадику за спину. – Надеюсь, вы не лихачите по дворам и не давите домашних животных?

– Нет! – горячо запротестовал Вадик. – Я люблю зверюшек.

– Хорошо! Пожалуй, я вам верю. – Мальвина спустила вертлявую собачонку на асфальт. – Думаю, вашей даме сердца повезло с кавалером. Удачи!

– Спасибо. – Вадик снова красиво улыбнулся.

Дама с собачкой просеменила в сторону детской площадки. Мальвина то и дело почихивала на манер хлопушки. Перед тем как войти в подъезд, Вадик осмотрелся. В палисаднике никого не было. Только желто-зеленые кусты чуть подрагивали, словно замерзли.

Нетерпение нарастало. Вадик бросился на второй этаж, перешагивая через две ступени. Так, квартира шестая. Дверь, обтянутая темно-красным дерматином, блеснула черными шляпками обойных гвоздиков. Вадик еще ни разу не был у Изи дома. Впечатал кнопку звонка до упора. Услышал будто над ухом грубую трель, похожую на звук сверла. В нерешительности сделал шаг назад – и тут дверь приглашающе заскрипела и приотворилась. Вадику стало не по себе. Нехорошо вот так заходить без приглашения. Но в квартире явно никого. А вдруг Угаренко ограбили? И что, если Вадик видел преступника? Это мог быть тот странный тип, нырнувший в кусты, только тощая задница мелькнула в прыжке. Правильно было бы позвонить в полицию прямо сейчас. А если Изи внутри и нуждается в помощи? А он тут мнется как щенок. Ой, еще и старушка в берете, чего доброго, пойдет обратно и точно заинтересуется, что он делает возле чужой квартиры. Тут с первого этажа донеслось знакомое тявканье. Вадик чертыхнулся и буквально запрыгнул в прихожую.

– Есть кто дома? Здравствуйте. – Вадик потоптался на придверном коврике, тщательно вытирая подошвы кроссовок.

В квартире тихо. Слышно, как на кухне работает холодильник. Справа от двери на плечиках висит полупальто в елочку, один в один как у мамы. Неужели это Нюкта носит такое старье? Вообще он замечал, что одевается старшая сестра Изи как тетенька, хотя на лицо симпатичная. Куртки Изи на вешалке нет.

– Изи, ты дома? – Вадик стянул кроссовки и встал носками на чистую плитку.

Осторожно прошел вперед, с интересом осматриваясь. Просторная кухня-гостиная. Белые фасады шкафчиков кое-где пошли желтыми пятнами. Круглый светильник с отражением окна на стеклянном своем пузе сияет как новогодняя игрушка. Обивка углового диванчика изодрана кошачьими когтями до висячих ниток, в точности как у Вадика дома. Однако кошкой почему-то не пахнет и мисок с кормом не наблюдается. Вадик, озираясь, скользит в носках по полу, как танцовщик. Так вот, значит, как живет его подружка. Вообще многое напоминает их собственную квартиру, то есть видно, что достаток в семье был. Но холодильник икает и заливается старческим хихиканьем, микроволновке, хоть и начищенной до блеска, явно лет десять, смеситель над раковиной хлипкий. Все вокруг говорит об упадке. Вот бы показать Изи их новую квартиру на Дмитровском! Но Вадик сам имел представление о квартире по фотографиям дизайнера в их общем с родителями чате.

В кармане завибрировало. Вадик достал телефон и вытянулся как струна. Экранчик светился черно-белым селфи с Изи.

– Ну наконец-то! Изи, ты где? – внезапно высоким, почти женским голосом спросил Вадик.

– Вадик, мы уехали из города! – огорошила Изи.

– А когда вернетесь? – Вадик замер напротив окна. Во дворе удивительно пусто.

– Никогда. Мы больше никогда не вернемся, – голос дрогнул.

– Чего? Да объясни ты толком, что произошло.

– Мы с Нюктой убили отца.

– Чего-о-о? – показалось, что Изи сморозила какую-то глупость или неудачно пошутила.

– Ну, помнишь, я в больнице лежала с сотрясением? – сделала паузу, набрала в грудь воздуха. – Я тогда не с лестницы упала, а головой отцовские ботинки отбивала. Я тебе при встрече все-все расскажу.

Вадик, пораженный, косо сел на стул и больно стукнулся копчиком.

– Вадик, у нас не было выбора, – заявила Изи, странно повеселевшая. – Мы как сестры Хачатурян!

– Ты меня совсем запутала, – честно признался Вадик.

– Он нас бил смертным боем. Так нельзя с людьми! Так ни с кем нельзя! – Напряженный голосок Изи показался чужим.

Вадик вспомнил свою кошку, какой ласковой она была в кресле, как терлась мордочкой о его пальцы и излучала энергию материнства или чего-то еще такого фундаментального, но не прошло и пяти минут – превратилась в хищницу, которая сожрала собственного детеныша.

– Это какой-то тест? – спросил Вадик с напряженным спокойствием.

– Да какой еще тест! – психанула Изи. – Ты что, мне не веришь?

– Ну, если честно, не очень, – Вадик криво улыбнулся и направился в комнаты, каждую минуту опасаясь столкнуться с папой Угаренко. – Ты та еще выдумщица.

– Но такими вещами не шутят. Мне не нравится, что ты сомневаешься в моих словах, – вздохнула. – Котик, ты приедешь за мной?

И тут Вадик выронил телефон.

– Вадик? Ты здесь? – приглушенно кричала Изи в ковер. – Алло?

В центре комнаты на полу лежал человек. В темной одежде, только на спине какое-то оранжевое пятнышко. Одна подогнутая рука под животом, другая вытянута вперед, длинные пальцы сложены в неестественный белый цветок. Сквозь тоненькую, почти до дыр протертую ткань носков светлеют пятки. Похож на мертвую летучую мышь. Вадик, обмирая, подкрался поближе. Из спины человека торчала оранжевая рукоятка, какая-то совсем бытовая, кухонная.

Вадик обошел тело кругом, подобрал с ковра телефон.

– Как ты говоришь, вы его убили? – все еще не доверяя ни Изи, ни глазам, спросил он.

– Ножом под лопатку. Как он и заслужил. Не зря я лезвие точила днем и ночью, – прошипела незнакомым голосом Изи.

– А когда?

– Вчера утром.

– Та-а-ак, а что дальше? Какой план?

– Вадик, больше не могу говорить, ты приедешь за мной, если я напишу адрес?

Вадик молчал, подбирая слова. Но слов не было.

– Ва-а-адик, – потеплевшим, снова родным голосом повторила Изи, – мне надо бежать, Нюкта не разрешает с тобой связываться. Ты приедешь?

– Ты далеко? – смалодушничал Вадик.

– Не знаю, километров двести отмотали точно. Хотим укрыться в центре для таких, как мы, – сделала паузу, привыкая к новому термину, – жертв насилия. Я расшарю геолокацию.

– Хорошо.

Вадик не мог видеть, но почувствовал, что Изи улыбнулась. Ему стало приятно и одновременно неловко. Телефон пиликнул сообщением. Вадик раздвинул пальцами карту, заранее похолодел, представив, сколько часов он будет нагонять сестер. Нужно присесть, успокоиться и все обдумать. Не спуская глаз с человека-мыши, будто тот мог в любую минуту сорваться и улететь в форточку, Вадик попятился и упал на кровать, завалился набок, выпрямился. Только сейчас заметил, что носки мокрые. Пощупал, с удивлением увидел на ладонях густые алые пятна. А разве не должна была кровь за целые сутки свернуться и подсохнуть? Вот, значит, как это бывает в жизни. Совсем не как в детективах на «Нетфликсе». Преступницы не избавляются от трупа, по состоянию крови не определить время смерти. Может, и труп не такой уж и покойник? Вадик решил проверить.

– Да уж, не так я себе представлял первую встречу с родителями Изи, – пробормотал он, прислушиваясь к себе.

Кажется, если говорить вслух – становится легче.

– Меня зовут Вадим, можно Вадик, – продолжил он знакомство.

Присел на корточки и вгляделся лицо, смутно напомнившее ему какого-то неприятного литературного классика. Кривой рот застыл в страшной улыбке. Изи, когда гримасничает, точно так же показывает клычок.

– Вы, наверное, очень устали? – сочувственно спросил Вадик и коснулся тыльной стороной ладони лба покойного, словно проверял температуру. – Твою мать!

Резко отдернул руку, плюхнулся на задницу и тут же вскочил.

– Вы почему такой теплый? А?

Пол качнулся. Вадику показалось, что весь дом ведет по полосе, как это не раз случалось с его норовистой «девяткой». Подошел к окну и с деревянным треском распахнул форточку. Ладно, дома жарко, может, поэтому труп и теплый до сих пор. Ссутулившийся Вадик кружил над Угаренко, как стервятник. Вроде никаких признаков дыхания.

– Что ж, папаша, мне нужно еще кое-что проверить…

Вадик снова уселся на корточки и запустил пальцы под темный ворот водолазки. Нащупать пульс мешала тяжелая горячая на ощупь цепь, должно быть золотая. Кое-как припечатал пальцы к шее. Ничего не почувствовал.

– Да, не хочу вас расстраивать, папенька, но вы мертвы. – Вадик выпростал руку, осмотрел ее и на всякий случай потер об штанину. – Что же вы такого сделали, раз собственные дочери вас пришили?

Тут воображение Вадика пошло вразнос. Сценки получились стыдные и отвратительные. Неужели все так и было? Угаренко подтвердил догадки безмолвной ухмылкой. И что теперь? Девок посадят, может быть, они и жертвы насилия, но в первую очередь – убийцы. Отцеубийцы. И что я должен сделать? Вписаться?

Допустим, Вадик сейчас уйдет, и никто никогда не узнает, что он был на месте преступления и видел труп. Как ни в чем не бывало вернется домой, продолжит обустраивать спортзал. Если спросят про Изи, скажет, что да, встречался с ней. Но дальше поцелуев в машине за углом дома дело не доходило. От собственной лжи стало нехорошо. К тому же вспомнилось морщинистое лицо старушки с собачкой. Вадик сжал кулаки. Нет, придется вписаться. Он еще раз окинул взглядом тело, на этот раз оценивающе, килограммов восемьдесят, не больше. Но куда его закапывать?

Вспомнился знакомый, другом его не назовешь, Сереженька по кличке Голум. Тощий, мелкий, с узкой, как у птички, грудной клеткой. Со спины его можно принять за десятилетнего пацана, а с лица уже старичок. Лицо это производило странное впечатление: по строению даже не детское, а младенческое, огромные голубые чистые глаза, а лобик в морщинках.

Мачеха Голума вертелась в похоронном бизнесе, вроде как начинала с продажи венков и ленточек, а потом так удачно поставила дело, что теперь обихаживает за хорошие прибыли аж четыре кладбища. Деньги в семье водились, но, когда Голума повязали с закладкой и понадобился откуп, выяснилось, что он давно сам по себе. Тут-то Вадик и стал неожиданно и спасителем, и лучшим другом Голума. «Все для тебя сделаю, брат!» – пафосно заявил Голум и протянул костлявые пальчики для рукопожатия.

Вадик прошлепал на кухню и, особо не раздумывая, набрал номер. Голум ответил сразу, будто ждал звонка.

– Здоров, пацан, дело есть, – сухо поздоровался Вадик, не собираясь откровенничать по телефону.

– Не вопрос. Ты ко мне или я к тебе? – деловито спросил Голум, точно уже был в курсе, что от него нужно.

– Ты подъезжай, я тебе скину адрес. – Прислушался, нет ли голосов рядом с Голумом, вроде тихо. – Только не светись, давай как стемнеет.

– Понял. Взять что с собой?

– Ничего, – Вадик нажал отбой и задумался, в чем выносить труп.

Знал бы заранее, прихватил бы из дома гобеленовых трех богатырей. Валяются в подвале, а до ремонта висели в родительской спальне. Вадик, когда был мелкий, разглядывал конную троицу в кольчугах и думал, кто все-таки из них сильнее. На кого он хочет быть похож.

Время тянулось томительно. Выглянул в окно. На лавочке у детской площадки кто-то спал, поджав ноги. В песочнице справляла нужду кошка. Баннер вокруг трансформаторной тетки дрожал, вот-вот ветер сорвет его и унесет прочь. Даже если будет темно, а на улице никого, все равно труп нужно во что-то запаковать. Вдруг его внимание привлекли аккуратные кучи гнилых листьев, рядом с каждой важно стоял туго набитый черный мешок.

Вадик по-хозяйски застучал дверцами кухонных шкафов. Среди кастрюль нашел пластиковый контейнер, забитый белыми ашановскими пакетами. Вот если папашу расчленить и расфасовать… но нет, на такое Вадик не способен. Под пакетами обнаружился рулон черных мешков, таких как под окнами. Что ж, вполне сгодятся для доставки Угаренко-старшего на кладбище.

Вернулся в спальню, пошарил по карманам трупа, выудил связку ключей и портмоне с документами.

– Ну что, поедете со мной? – обратился Вадик к телу. – Познакомлю вас с какой-нибудь женщиной, которая подойдет вам по возрасту и не будет родственницей.

Теперь Вадик уже без стеснения хозяйничал в квартире Угаренко. На кухне нашел резиновые перчатки для мытья посуды, в комнате Изи скотч. Обрывки этого скотча он заметил на блекленьких обоях, должно быть, Изи пыталась развешивать постеры, а папа Угаренко их срывал. Осторожно приоткрыл дверцу светлого гардероба, в основном пустые вешалки. Только болтается пара белых, сильно измятых блузок. Точно уехали и вещи забрали. Смутился, но не удержался, сунулся в комод. В ящиках тоже пустовато. Приподнял, как бабочку за крыло, узенькие трусики из простецкого трикотажа. Понюхал, воровато оглянулся, сунул в карман штанов.

Надо наконец заняться трупом. Вадик возился долго, с трудом запихнул в пакет негнущиеся ноги, отчего папа Угаренко стал похож на участника бега в мешках. Пакет доставал только до пояса. Оторвал следующий. Попытался натянуть сверху, но торчала рука с белой щепотью. Чертыхнулся, прорезал дырку. Надел на папу Угаренко пакет, как кофточку на ребенка. Мешала рукоятка ножа. Вадик помедлил, собрался с духом. Взялся за оранжевое и выдернул ножик из спины, как морковку из грядки. Показалось, что тело вздохнуло с облегчением и обмякло.

Смотрел пару секунд на мутно-розовое лезвие, представляя Изи с этим ножом и точильным камнем. Затем положил орудие убийства под водолазку на голую белую спину, чтобы не прорезать пакет. Перевернул, стараясь не смотреть в лицо. Будет еще потом во сне к нему приходить. Теперь черная рубашечка наделась легко, на талии пришлось соорудить толстый пояс из скотча. Торчащая рука потребовала отдельного пакета. Слой за слоем плотный пластик превращал труп в лакированную матрешку.

Закончив с Угаренко, Вадик, словно вор, пробрался в ванную, стянул пропитанные кровью носки и принялся застирывать их в раковине, щедро расходуя бесформенный кусок мыла. У него дома такое же, от прыщей. Эмаль раковины тут же утратила белизну. Вадик смыл грязно-розовую пену, сполоснул носки, аккуратно разложил их на полотенцесушителе. Можно поработать феном, но страшно шуметь в квартире. И так слишком громко трещал скотчем. Вадик ополоснул ноги, заприметил меховые тапочки, наверняка Изи, и запихнул в них свои большие мокрые ступни.

Стоит прибрать за собой, пройтись тряпкой по всему, где он мог оставить пальчики. Вадик намочил махровое полотенце и отправился с новым обходом. В квартире стало заметно темнее. Сколько же времени прошло, а когда он ел в последний раз? Вадик прошел на кухню, снова сунулся в шкафы, теперь уже в поисках чего-нибудь съестного. Ни крошки. Одна посуда. А вот холодильник забит. В центре средней полки кусок ветчины. Вадик стянул пленку, мутную от жира, понюхал, сморщился, хотел было выбросить, но тогда пришлось бы мусор выносить, чтобы не провоняло все. Задвинул кусок к самой стенке, покрытой потеками льда. Нижние полки заставлены контейнерами. Вадик схватил первый попавшийся, сдернул крышку, пахнуло задохнувшейся курицей. Но выглядит аппетитно. Вадик мысленно увидел Изи, как она стряпает котлеты, хотя, наверное, это дело рук ее сестры. Стянул перчатки, схватил пальцами поджаристый кругляш и отправил целиком в рот. Мясо порублено, не перекручено на мясорубке, прям как у мамы, как он любит. Спорол остальные, пустой контейнер задвинул обратно. На дверце заприметил батончик сникерса, не стал распаковывать, сунул в карман спортивок, где уютным комочком устроились трусики Изи. Протер холодильник и столешницы, на всякий случай подоконник и стул у окна. Все вокруг теперь казалось враждебным: он мог коснуться чего угодно, везде оставить след. Кое-как измазав кухню мокрыми следами полотенца, прошоркал в тапках в спальню.

Угаренко мирной мумией лежал в центре комнаты. Вадик чуть присел, как в спортзале, и, просунув руки под папашу, на выдохе поднялся с ровной спиной и трупом на сгибах локтей. В тапочках было неудобно, Вадик сбросил их и тут же почувствовал ступнями влажный ворс ковра.

– Полежите на дорожку. – Вадик аккуратно, почти нежно опустил труп на плитку в прихожей. – Скоро поедем.

Решил снова набрать Голуму. С одной стороны, этому пацану можно доверять, он никогда не сдаст и не подведет, с другой – он мог просто забыть о своем обещании. Особенно если перед этим что-то принял. Так и вышло.

– Ты готов выезжать? – вместо приветствия спросил Вадик в телефон.

– Ба-а-алин, совсем из головы вылетело, – виновато протянул Голум. – Через полчаса буду. Не опаздываем же?

Вадик покосился на Угаренко. На миг померещилось, что на черном пластике растянулась черная кошка. Не она ли подрала в квартире мебель? Крепко сморгнул.

– Не опаздываем, но я на тебя рассчитываю, – отчеканил Вадик и нажал отбой.

В квартире темнело. Вадик не решался включать в комнатах электричество. Единственным освещенным местом была ванная. Вадик снова помыл ноги в раковине и, прежде чем надеть высохшие носки, обтер подошвы о висевший на крючке махровый серый халат, по всему видно, папашин. Теперь он сам двигался как кошка, мягко скользил по квартире, избегая красно-коричневых пятен на полу.

Голума, выпрыгивающего из такси, Вадик узнал сразу: щуплая фигурка, олимпийка со светящимися в темноте лампасами. Пацан с преувеличенной энергией бежал к подъезду, будто его давным-давно крикнули родители, а он опаздывает, и теперь его ждет неминуемое наказание.

Голум вошел в квартиру минут через десять – виновато пряча чистейшие глаза. Чуть не споткнулся о мешок, царственно занимающий половину маленькой прихожей. Треугольное его личико не выразило ни одной эмоции.

– Здаров, ты натворил? – Голум протянул костлявую пятерню для рукопожатия и кивнул в сторону Угаренко.

– Привет, – Вадик стиснул косточки беспощадно крепко, пару раз тряхнул и спрятал ладони под мышки, в такой позе бицепсы его выглядели внушительно. – Меньше знаешь, крепче спишь.

– И то правда, – согласился Голум, топчась на месте.

– Поможешь? – нетерпеливо спросил Вадик, раздосадованный медлительностью Голума.

– Конечно. Я твой верный пес. – Голум высунул длинный язык, бледный и в трещинах, похожий на старую губку для мытья посуды, и часто задышал. – Только скажи, что надо?

– Да непонятно, что ль? Закопать, да чтобы не нашли.

– И ты решил, раз у меня мачеха людей хоронит за бабки да кладбища генералит, я в этом деле спец? – нарочито скучающим тоном прогундел Голум.

– Слышь, поможешь или нет?

– Да сказал же, помогу. – Голум посерьезнел, сдвинул бровки. – Есть у меня место на примете, хоронить там нельзя, а подхоранивать можно.

По ясным лучистым глазам Вадик понял, что теперь придется регулярно спонсировать Голума.

– Видел кого во дворе?

– Да что-то не смотрел особо. Но вроде пусто. Могу первым пойти, – деловито оглядел труп, как будто мысленно проводил замеры. – С этим-то грузом я вряд ли управлюсь.

Вадик улыбнулся углом рта и потрепал Голума за детское плечико.

Выходили парни по очереди. Голум воровато выскользнул из квартиры. Снизу донесся писк подъездной двери. Вадик выдержал паузу. Взвалил хрусткую ношу на плечо и вышел на лестничную клетку. Квартирная дверь неожиданно громко хлопнула за его спиной. Вадик дернулся, отчего мумия едва не сползла на пол. Вадик перехватил папашу поудобнее и тяжким шагом, словно каменный гость, сошел на первый этаж.

Голум припирал тяжелую дверь подъезда и вертел головой, сканируя двор. Сообщники переглянулись и выбрались на крыльцо. Желтые фонари еле разбавляли йодистую темноту двора. Палая листва, волочась по асфальту, по-стариковски перешептывалась. Ни движения, ни звука. Только на совершенно пустой детской площадке почему-то раскачивалась с тревожным скрипом детская качелька.

– Знаешь, нам, наверное, лучше не молчать, – неожиданно произнес Голум.

– Чего?

– Ну, подумай, как мы выглядим со стороны! – Голум обернулся на Вадика, оскалился, будто и правда пес, и пошел спиной вперед.

– И как же?

– Как преступники, которые избавляются от тела. Поэтому лучше нам с тобой не молчать угрюмо, а болтать на ходу.

– И щериться как педики?

– Я в художку поступил.

– М-м. Поздравляю, – сдавленно сказал Вадик.

Голум словно в танце развернулся и уступил Вадику дорогу.

– А ты что думал, Сереженька – конченый человек? – тонко пропел Голум.

– Ничего я не думаю, я восемьдесят килограммов тащу.

Путь до машины тянулся как нелюбимый фильм. Вадик был сосредоточен на папаше Угаренко, соображал, что скажет, если сейчас появится старушка с собачкой или еще кто. Голум, часто дыша и подвизгивая, рассказывал про вступительный экзамен и как покорил преподавателя оригинальным пейзажем.

– Как хорошо вы чушствуете атмошферу города, жизнь так и бьет ключом, – передразнил Голум препода. – В следующий раз кладбище нарисую, посмотрим, чем там будут бить ключи, – захихикал он.

Только перед распахнутым багажником, размером с чемодан, Вадик вдруг понял, что труп туда не поместится. Сажать его пассажиром как-то неправильно, да и совсем рисково, если их вдруг остановят. Придется все-таки запихивать. Вадик спустил мумию с плеч в автомобильное нутро. Попытался как-то согнуть, не вышло. Рука Угаренко, окаменелая, словно он был памятником Ленину, не позволяла закрыть багажник.

– Ломать надо, – констатировал Голум с интонацией врача травмпункта.

– Чего? Сам ломай, я что, изверг какой? – возмутился Вадик, но почему-то вспомнил кошкины роды и как был готов прибить детоубийцу гантелей.

– Тогда на крышу его.

– Ага, только освободим от мешков, чтобы уж наверняка, – ехидно возразил Вадик.

– Да я серьезно, мало ли что у нас там. Ты вон вечно какие-то стройматериалы перевозишь туда-сюда.

Вадик пошатал самодельный багажник на предмет прочности: может, мысль не такая уж и плохая. Безумная, но креативная. Он вернулся к багажнику, лег животом на мумию, уже пустившую тошнотворный запашок, и достал из-за головы Угаренко моток веревки. Вручил ее Голуму, выволок труп и снова, как со штангой, подсел, сделал рывок и с рычанием забросил папашу на крышу. Голум восхищенно охнул.

Орудовали они быстро и сноровисто, оплетая труп веревкой и завязывая узлы. Уже ни о чем не говорили, только тяжело дышали. В последний момент Вадику привиделось, что зигующий труп снова лежит на земле, и он выругался. Моргнул и понял, что перед ним не Угаренко, а мешок с листвой. Уселись и поехали.

Все-таки груз на крыше мотался и ерзал. Казалось, что на каждом повороте папаша указывает куда-то в противоположную сторону. Дорога, хоть и была практически безлюдной, низко и страшно гудела. Или это опять перепуганное сердце Вадика.

Минут через сорок кое-как добрались до кладбища. Сквозь ажурный кованый заборчик казалось, что там не могилы, а какие-то огородики. Два высоких креста с рушниками на перекладинах напомнили девушек в шарфах, раскинувших руки для объятий. Кладбище приветствовало Голума.

Вадика обдало суеверным холодком. Он вспомнил, что этот ясноглазый пацанчик буквально вырос на этих грядках и аллейках и, наверное, в детстве чаще всего играл в похороны. Вадика подташнивало. Он со скрипом опустил стекло на водительской двери, пахнуло лилиями и землей.

В детстве маленький Вадик мечтал о щенке, о котором мог бы заботиться и который вырос бы и стал настоящим другом. Отец щенка пообещал, а потом вдруг приволок в дом здоровую овчарку Герду и стал показывать, какая она умная: бросал игрушку и громко ржал, когда Герда кидалась за ней и, как свинья рылом, проходилась по земле, чтобы ухватить пастью маленькую резиновую штучку. Приносила ее и обслюнявленную выкладывала перед ботинками отца. Наконец отец подозвал собаку, усадил напротив сына и спросил, нравится ли ему щеночек. Герда тоже хотела знать. Смотрела, не моргая, обдавая Вадика частым горячим дыханием. Вадик не мог пошевелиться, ему казалось, стоит только сказать правду, Герда вцепится ему в лицо. Не успел он об этом подумать, как псина поднялась на задние лапы, оказавшись выше ростом, распахнула жаркую пасть и принялась облизывать белые щеки Вадика мокрым шершавым языком.

Вадик поежился, вспоминая тяжелый запах земли из пасти Герды. На кладбище пахло точно так же. Мимо прошли неосвещенные торговые прилавки и закрытый дощатый магазинчик с вывеской ООО «Вечность». Вот и ворота, сваренные будто из тюремных решеток, подле них светилась маленьким занавешенным окном будка сторожа. Голум постучал костяшками пальцев по стеклу. Тут же в окне показался старичок, как колдун из сказок. Голова с пышной седой гривой приблизилась к стеклу, глаза, наполовину прикрытые сухонькими веками, уставились на незваных гостей. Вадик разглядел белоснежную бороду с темным пятном вокруг рта. Губы не по-стариковски резво жевали папиросу, которая обдавала стекло дымом. Старичок поморгал, видимо, узнал Голума, кивнул.

Лампасы на олимпийке Голума сверкнули как молнии, пацанчик скрылся в темноте. Что-то вкрадчиво зашептал. Ему отвечал голос, напоминающий скрип рассохшегося дерева. Что они там возятся!

Вадик беспокойно оглянулся на машину: папаня Угаренко на месте. Надо же, каким-то чудом они доехали, не привлекая ненужного внимания. Из будки послышался грохот. Голум выскочил в высоких сапогах, с лучом света в одной руке, а в другой волок лопату, пересчитывая ей ступени крыльца. Белоснежные кроссовки, связанные салатовыми шнурками, болтались на плече.

– Все окей, – неприлично развязно крикнул Голум. – Бери хмыря, нам во-о-он туда.

Голум направил луч дорожного фонаря куда-то в темень.

– Деду можно верить? – Вадик нерешительно медлил, утаптывая кроссовками черную землю.

– Какому деду? – Голум направил фонарь на свой подбородок, сам сделался похож на мертвеца и заржал. – Нет здесь никакого деда.

Вадик кивнул. Вдвоем они вернулись к машине. Голум со сноровкой паука развязал узлы на багажнике и уступил место. Вадик стянул мешок, словно в самолете ручную кладь с верхней полки, и закинул себе на плечо. Идти было тяжело. Земля, привыкшая забирать людей, затягивала ноги, точно болото. Голум скользил впереди, не оставляя следов, будто ничего не весил, а сапоги были волшебными.

– Долго еще? – задыхаясь, спросил Вадик.

Голум не ответил, но ускорился. Вадик поднажал тоже. Вдоль аллеи замаячили металлические оградки, точно облитые тушью. За ними громоздились венки, похожие на щиты из супергеройских фильмов.

– Голу-у-ум, – недовольно прохрипел Вадик.

– Да почти пришли, – буркнул пацанчик и, вильнув в сторону, скрылся за каким-то памятником.

– Да чтоб тебя, – выругался Вадик.

Полиэтилен шуршал в ухо и нагревался от вспотевших рук. Вадик то и дело останавливался, подкидывал Угаренко, чтобы ухватить поудобнее. В один момент пакет не выдержал и порвался. Вадик услышал ползущий треск пластика и щекой почувствовал холодную бочину Изиного отца. Он обогнул памятник и нагнал Голума, с облегчением сбросив ношу на землю аккурат рядом с фонарем, поставленным на свежую горку земли. Свет был направлен в сырую яму, стены которой по верху черные, на половине становились рыжими глинистыми. Рядом с ямой, будто небольшого роста человек, темнел аккуратный каменный крест, на который Вадик старался не смотреть.

– Деда хоронить завтра будут, – ответил Голум на немой вопрос Вадика. – Бабка-то давно умерла, ждет его лежит.

Голум погладил надгробие, как другие поглаживают капот новой машины. Почти ласково. На перекладину креста повесил связку кроссовок.

– Считай, получит старушка двух мужичков по цене одного. – Голум схватил лопату, расправил плечи и солдатиком прыгнул в яму.

Резкий режущий звук и первый шмат глины вылетел из черноты, приземлился испорченным пирогом. Копал Голум энергично, как заведенный. Лампасы, когда на них попадал луч фонаря, посверкивали, будто на дискотеке. Минут через пятнадцать, он разогнулся, встал на цыпочки.

– Хорошо, что земля еще не начала промерзать, – Голум выкатил глаза-блюдца. – Отбойник ведь мертвого поднимет.

– Долго еще? – нетерпеливо спросил Вадик.

– Да хватит, – копальщик забросил лопату наверх, ухватился за труп и ловко стянул его к себе.

Вадик не успел ничего сообразить. Только услышал сначала мелкое бульканье: понял, что нож с оранжевой ручкой выбрался из-за пазухи Угаренко и рыбкой нырнул в черноту. Потом тупой удар и всплеск. Вадик направил луч фонаря в яму. Голум неуверенно утрамбовывал мумию сапогом.

– Ты аккуратней там, – Вадик направил свет на торчащую из пакета, уже запачканную в грязи, руку Угаренко. – Мы же не мясники какие-нибудь.

Хруст.

Голум прошелся сапогами по мумии и как паук выкарабкался из могилы. Сначала отправил в яму земляные бортики, а потом вдруг замедлился, устал. Сыпал землю над могилой словно специи. Фигура Угаренко скрылась как бы под черным молотым перцем.

– Точно никто не будет задавать вопросов? – засомневался Вадик.

– Лет через двадцать разве что, если родня даст добро хоронить сверху, вот будет сюрприз могильщикам в одинарной-то могиле.

Голум снял с перекладины кроссовки. Пока Вадик не обдал его светом, казалось, что это не крест вовсе, а старушка замерла в ожидании и протягивает внуку узелок. Всю грязную работу делал Голум, но вымазался почему-то Вадик. Как бы не испачкать салон.

– Ну, ты, наверное, ехай отсюда, – шмыгнув мокрым носом, сказал Голум. – Я что-то замерз, посижу, у деда отогреюсь и потом поеду.

– Ладно, – быстро согласился Вадик.

– Только денег дай на такси.

Вадик тут же заелозил по карманам. Протянул первую бумажку, что попалась под руку.

– Две тысячи? Чувак, серьезно? – Голум сделал обиженное лицо.

Вадик, не раздумывая, выгреб все, что было в карманах, и передал Голуму. Тот довольно ухмыльнулся, деньги спрятал в карман на рукаве, а сникерс распаковал одним движением и откусил половину батончика.

– Моя прэлэсть, – с набитым ртом сказал Голум и закатил глаза от наслаждения.

5

Наташа пыталась понять, сколько времени на часах. Будильник поводил стрелками, будто таракан усами из щели. Какой сегодня день недели? Что, выходить на работу? Наташа представила себе бесконечных четыре подъезда. И в каждом окне черноволосая злыдня. Нет, она не боится. Она уже раз выгнала ведьму из квартиры…

Наташа медленно поднялась с кровати, потом снова села, кажется, на пол. Комната плыла перед глазами, она сосредоточилась и увидела рядом с комом одеяла спасительный сосуд. Подползла, сделала жгучий глоток. Сразу полегчало. Теперь бы водички. Наташе казалось, что она может выпить целое ведро, то самое ведро, в котором она жамкает тряпку перед тем, как возить ею по ступеням. Рабочие штаны и кофта нашлись почему-то на кухне под столом. Это точно Наташина одежда, но ей было неудобно. Будто она надела все задом наперед. Завязывала кроссовки десять минут, а может, полчаса. Все это время мозг в черепной коробке бултыхался, словно чайный гриб в банке. Ключи тяжеленькой гроздью легли в ладонь. Наташа не поняла, откуда они взялись. Так, надо на воздух. Погуляет, подышит. Потом поработает, может быть.

Наташа вышла во двор, точно актриса на сцену. Казалось, ее ослепили софиты. Хороший денек, солнечный денек… она попыталась сфокусироваться на происходящем, но ее нетвердые ноги в бледно-серых трениках напоминали переваренные макаронины, мутная картинка заваливалась то на один бок, то на другой. Слишком яркие для осени цветы вызывающе растопырили бутоны. Не бывает таких роз. Наташа качнулась и уперлась плечом в спасительную стенку деревянного теремка. Теперь не упадет. Присмотрелась: розы были странно прозрачными, ага, это настриженные пластиковые стаканчики. Рядом дебелый крашеный лебедь, склеенный из резаной резины, запускал оранжевый клюв в искусственный букет. Надо всей этой красотой нависали два темных расплывчатых пятна.

– Херня это все, надо было делать павлина! – громко выдало пятно, которое побольше.

– Ну что ты несешь, какой павлин? – возразило пятно поменьше, вдруг оно разогнулось, сузилось и стало теткой, потирающей поясницу.

– Да я видела во дворе, где почта, девки что учудили? Диски дома, видать, валялись всякие, там с хитами девяностых. Они их прилепили на хвост, и вот тебе, пожалуйста, не лебедь, а павлин!

– Еще чего, буду я диски тратить. Тем более та старая музыка – лутшая! – женщина снова расплылась в воздухе темной кляксой.

Сде-ла-ем-двор-ска-зоч-ным! Наташа кое-как сложила буквы с ватмана, прилепленного поверх объявлений на доску информации. В голове зазудело, будто не можешь что-то вспомнить и это что-то вертится на языке.

– Дамочка, вы или туда, или сюда, – прорычал незнакомый голос.

Толстый рябой мужик задел Наташино плечо и отбил ее от теремка. Теперь снова искать точку опоры. Она огляделась и поняла, что всюду люди. Одни трещат пластиком, мастерят богатырей из пятилитровых бутылок. Другие поправляют розовую перчатку – резиновое вымя фанерной крашеной коровы. Наташа замечает телевизионщика, он носится с камерой, как с игрушечным самолетом, кружа над поделками и возвращаясь на базу-штатив. Длинный и тощий, он странно зыблется на бегу, точно отражается в воде, по которой идет рябь.

Она вдруг вспомнила. Сегодня конкурс между жилищными компаниями. Обещали телевидение, и, видимо, этот волнистый и есть оператор. В ушах зазвучал сахарный голосок управляющей: «Наташа, ты самая молодая, красивая и говоришь хорошо. Давай ты будешь давать интервью, расскажешь, как мы своими силами украшаем двор…» Наташа трясет головой, в черепе плещется, будто в тазу, где замочено белье. Раз есть оператор, должен быть и журналист, тот, кто будет держать микрофон, задавать вопросы.

Она оборачивается и видит на фоне мокрой ели нечто, похожее на летающую подушку. Однако у подушки обнаружилась голова в коричневой вязаной шапке и рука, сжимающая что-то вроде мехового тапка на палочке.

Наташа закрывает глаза и хочет досчитать до десяти, но получается только до пяти. Открывает: подушка становится пуховиком. И ноги в зеленых вязаных брюках, точно хвойных, решительно направляются к ней.

Следом движется оператор, наставляя на Наташу сорочий глаз камеры. Они-то мне и нужны. Наташа набирается смелости и даже трезвеет на миг.

– Эй, я здесь! – Наташа хватает журналистку за локоть, крепче, чем нужно.

– Ты еще кто?! – журналистка вырывает локоть и микрофон, глазами выискивая подмогу.

– Я тут работаю. – Наташа махнула рукой в сторону лебедя и розочек. – У меня руки золотые, их мыть да воду пить.

– М-м, – журналистка отряхнула рукав, хотя он не был грязным.

– Так будешь у меня интервью брать?

– Нет пока.

– Пока, – ехидно повторила Наташа, – дома покакаешь.

Она хотела заржать, потому что над этой шуткой смеялись всегда, но журналистка скривила узенький рот и, развернувшись, о чем-то забубнила с оператором. Наташа оглянулась на припаркованный рядом черный автомобиль, нашла свое отражение в тонированном окне. Это Подрез сделал из нее серую лепешку. На черном глянце выросло еще одно большое серое пятно.

– А ну, алкашка, отойди! – послышалось из-за спины.

– Это что, движение «Трезвая Россия»? – враждебно спросила Наташа.

Она знала, что у нее проблемы с алкоголем, и, как всякий алкоголик, не любила об этом говорить. Тем более терпеть ругань от незнакомых людей, даже Костю окорачивала, рискуя ребрами.

– Зальют шары с утра пораньше и трутся возле машин! – фальцетом выкрикнул владелец джипа. – Пошла отсюда!

Наташа напряглась и опустила взгляд на свои покрытые цыпками кулачки. У нее не было образования и каких-нибудь навыков, ради которых ее взяли бы на работу, где не надо целыми днями убирать за людьми. Зато ее все считали рукастой. Владелец машины, потеряв терпение, попытался схватить Наташу за шкирку. Она извернулась как пружина и впилась ногтями в его небольшой, какой-то девчачий нос. Мужик от неожиданности попятился, завалился на спину и не сразу смог сбросить нападавшую.

– Пусти! – завопил он, больно вцепился Наташе в запястья и наконец отодрал ее пальцы от своего лица, на котором сливой набух пострадавший нос.

Чьи-то руки подхватили Наташу за подмышки, вознесли над сливоносым, поставили на нетвердые ноги и потянули в сторону. Хозяин джипа еще поерзал, точно перевернутый жук, кое-как встал на колени, плюнул вслед «алкашке», залез в блестящую свою черноту и, рыкнув мотором, уехал.

Наташа отряхнулась и только теперь узнала своего спасителя: муженек ее приятельницы, которого все ласково зовут Дениской. Дениска моложе приятельницы, моложе Наташки и, кажется, моложе всех, кого она знала. На детском лице – глаза теленка, и кудри, как у Иванушки с иллюстраций детских сказок.

Дениска отволок ее к крыльцу отеля, где под козырьком стояла, словно ждала новых гостей, его жена.

– Натали! – не сдержав улыбку, сказала приятельница. – Ты что устроила, сливу поставила мужичонке.

– Ну а че он?

– Да и правильно, – заявил Дениска, поставив Наташу рядом с супругой и убедившись, что она не упадет. – Он первый начал! Она ему ничего не сделала.

– Да никто не спорит, что правильно. Просто… – приятельница привалилась к Дениске, со стороны они выглядели как мать и сын. – Косте твоему, Наташ, наверное, доложат.

– Да уж найдутся добрые люди! – слишком бодро, будто речь шла о чем-то хорошем, подтвердил Дениска.

Он обнял жену сзади, запустив руки под ее большой беременный живот и как бы приподняв его. Приятельница выдохнула с облегчением.

– Боже, как хорошо!

Наташе вдруг показалось, что ее собственное лицо сереет от зависти, сливается цветом с подъездной дверью и тем самым обезглавливает ее. Так захотелось, чтобы это ее сейчас обнимали, чтобы в ее животе рос и пинался малыш. Вот Анька. На лицо обычная. А такого мальчишку урвала! Раньше Дениску никто не воспринимал всерьез. Пацан как пацан, из армии вернулся года два назад. А потом вдруг откуда ни возьмись появилась возрастная невеста, а следом четырехкомнатная квартира от бабки в наследство. И вот уже молодые взяли в ипотеку еще квартирку да и оформили свои владения как гостиницу и вьют любовное гнездышко для себя и с почасовой оплатой для других парочек. Она представила на месте Дениски Костю, и сразу заболели все синяки. Нет, этот и замуж не возьмет и другому ее, Наташу, не отдаст. А может, в кризисном центре, куда бежали ее ночные гостьи, найдется какой-нибудь работящий мужичок. Часто заморгав, отгоняя подступающие слезы, она заявила:

– Ань, а я еду в кризисный центр.

Решив так, Наташа протрезвела и вдруг встала ровно.

– Да ты что? – воскликнула Аня и накренилась вперед так, будто живот перевесил. – И правильно, на тебе, наверное, места живого нет.

Наташа пожала плечами и открыла на телефоне сфотканную накануне визитку, что оставили приезжие девчонки.

– Меня первый муж тоже бил, – обыденным тоном сказала Аня и, ласково погладив Денискины руки, отвела их в стороны, чтобы рассмотреть экран.

– А по тебе и не скажешь, – буркнула Наташа.

– У тебя есть деньги? – руководящим голосом спросила Аня. – Надо туда на автобусе, на междугороднем.

Наташа помотала головой. Вспомнила, что интервью сорвалось, стало стыдно и грустно.

– Дениска, дай ей денег, – приказала Аня и положила руку на живот, будто обращалась к малышу.

– Жену отдай дяде, а сам иди к… – заржал Дениска.

Аня строго посмотрела на мужа, тот сразу все понял, вздохнул, вытянул из кармана потертый бумажник и заелозил пальцами по купюрам, забубнил под нос нечленораздельное-тихое.

– Но до получки больше никаких трат, – Дениска протянул Наташе две мятые сотни.

Аня поджала губы, запустила опухшие пальцы в бумажник Дениски и вытащила оттуда еще несколько сотен.

– Вот, бери, – Аня посмотрела на Наташу строгими глазами и обратилась к мужу, теперь ласково. – Посади Натали на автобус.

Наташа еще раз взглянула на двор. Казалось, она видит его в последний раз. Поредевшие кусты, похожие на старые банные веники, дрожали на ветру. Журналистка, уже измазавшая в какой-то краске рукав пуховика, с досадой смотрела на фанерную корову, чье сдувшееся вымя уже лежало на земле. Наташа подумала, что и ей надо было поставить на нос сливу. Аня между тем шарилась в своих одежках, откуда жужжал телефон. Наконец она выудила мобильник.

– Мам, пгррривет! – картаво поздоровалась приятельница.

Наташе иногда казалось, что Аня не может быть простой администраторшей захолустного отеля. Вот и сейчас одутловатое ее лицо облагородилось, голос зазвучал не по-здешнему. Дениска уже волок Наташу с крыльца.

– А это кто говорит? – послышался сзади голос совсем чужой Ани.

6

Выскочив из подъезда, оставив за спиной труп Угаренки, Кыса опрометью бросился домой. Нужный номер электробуса где-то застрял. Переминаясь на остановке, Кыса ловил на себе подозрительные взгляды. Наконец электробус подвалил – оказался полным. Кыса, стиснутый теми же людьми, что косились на него пять минут назад, никак не мог найти глазами точку, где не было бы опасности. Ему хотелось поскорее скрыться в собственном жилье, куда никто чужой не мог войти иначе как с ордером.

Вот он уже почти у себя. Постоял немного перед дверью, чтобы принять обычный, повседневный вид. Полез в карман за ключами. Тут за спиной послышался слабый извиняющийся кашель. Кыса вздрогнул, как если бы раздался выстрел, и выронил связку.

– Ой, ой, Ванечка, прости ради бога, не хотела тебя пугать, – запищал женский голосок.

– Да ничего-ничего, – Кыса на автомате спрятал ключи в карман и обернулся, будто вор-домушник, пойманный с поличным, но делающий вид, что ничего не происходит.

– У меня нет твоего номера, я хотела позвонить…

На площадке стояла соседка Лариса, полная и гладкая, точно надувная. Голос ее всегда напоминал Кысе пикульку резиновой игрушки. Она что, караулила его? Смотрела в глазок? Кыса приготовился было отвечать, что сейчас у него много заказов и все расписано, но, как найдет время, придет, все починит и настроит.

– Тетю Любу увезли на скорой в четвертую городскую.

– Что? Почему? – Кыса с подозрением покосился на соседку, в своем ли она уме.

Лариса была моложе матери, но сильно старше Кысы. Двое взрослых детей подарили ей много маленьких внуков. Кажется, Кыса впервые видел ее без коляски. Они никогда не разговаривали, обменивались дежурным «здравствуйте».

– Так ноги же! – соседка передернула округлыми плечами. – Ты вообще их видел?

Кысе поплохело. Вспомнилось утро, ну точно, он еще подумал, что надо что-то делать: мать уходила к себе, оставляла в коридоре мокрые липкие следы.

– Конечно, вот собирались к врачу. Но мама такая… – Кысе вдруг захотелось плакать. – Такая упрямая.

– Она и сейчас не поехала бы, просто не в себе была, видать, от боли, – соседка просканировала пролет, не выходит ли кто, и стала говорить чуть тише, – она мне позвонила и спросила, нет ли у меня спичек.

– Спичек?

– Да! Я тоже удивилась, но у меня был коробок, приношу, она кричит, мол, сейчас-сейчас открою, видать, добиралась все это время к двери. Открывает, щель вот такая. – Соседка показала согнутыми пальцы несколько сантиметров. – А потом выглянула из-за двери, я ее не узнала даже, просто другой человек. Я так растерялась!

– Спасибо, что вызвали скорую! – Кыса почувствовал, что в глазах накопилась влага и он больше не может себя сдерживать.

Отвернулся к двери, дрожащей рукой полез в карман за ключами и вместе со связкой выронил на бетонный пол платок с уже высохшей кровью Угаренки. Хлопковый комок распустился бордовым пионом. Кыса быстро поднял платок, спрятал в кулаке красное, оставив тоненькую нетронутую полоску ткани и промокнул ей глаза. Казалось, соседка не заметила крови.

– И я ей говорю: «Теть Люб, вам плохо? Давайте скорую вызову?!» А она мне: «Ванечка придет, суп захочет, а у меня лапша закончилась, я спички брошу, они покипят подольше и разбухнут как надо!» Ну, тут я и поняла, что надо срочно врача.

Кыса почувствовал слабость в ногах. Слезы лились, как горячая вода из протекающего крана. Соседка мячиком скакнула к двери Петровских и сжала Кысу в упругих объятиях. От нее успокаивающе пахло куриным бульоном и луковой зажаркой на сливочном масле. Кыса постоял, подышал, затем нехотя высвободился и, еле различая сквозь муть дверной замок, все-таки справился с ним и шагнул в прихожую.

Дома все выглядело так же, как утром. На миг поверил, что ничего не произошло и мать, как обычно, сидит за компьютером. Не разуваясь, Кыса рванул в комнату. На выключенном мониторе возникло его вытянутое отражение. Оперся на спинку компьютерного кресла, то скрипнуло и чуть отъехало от стола, как бы приглашая. Он быстро сел и мышкой оживил монитор, смотреть на собственное лицо было невыносимо. А что, если это расплата? Бедная мама, она-то тут при чем? Кликнул на значок часов, вспомнил, что снова опаздывает. Надо позвонить и отменить заказ, теперь у него есть уважительная причина. Никто не станет оставлять гневных отзывов за неявку, если больна мать. Где-то была визитка. Кыса, не вставая, переваливаясь с боку на бок, проверил карманы джинсов, вытащил и аккуратно, боясь порвать, расправил злосчастную кабальную расписку. Только бы все было не зря. Решил, что сначала уладит дело с заказчицей, потом сразу в больницу. Вскочил, обшарил рюкзак, каждое отделение – ничего, пошел по второму кругу, теперь уже выложил все барахло на стол, просунул палец в дырку подклада и пропальпировал рюкзак снова. Да и черт с ней. Сама позвонит. Поеду сразу в больницу. Кыса вырубил компьютер и в темном отражении рядом со своей рукой заметил кровавый платок. Схватил его за краешек, словно дохлую летучую мышь, и потащил на кухню. Надо его уничтожить.

На плите стояла пустая эмалевая кастрюлька. Обычно мать варила в ней мойву для себя и дворовых кошек, которых она подкармливала из разрезанной коробки из-под молока. Под ногой у Кысы мягко хрустнуло: тот самый злосчастный коробок. Надо позвонить в больницу. Загуглил номер четвертой городской и нажал иконку вызова. Пока шли гудки, пустил газ в конфорке и щелкнул розжигом. Прозрачное голубое пламя затанцевало под смятым платком. Кыса опустил руку ниже, и темные края ткани тут же занялись, заплясали рыжие языки, поползли вверх. Кыса ловко сбросил горящий шар в кастрюльку. Запахло жареной картошкой.

Когда в больнице взяли трубку, Кыса растерялся. Он почему-то думал, что, как только позвонит, там сразу поймут, кто он, и все расскажут. А тут пришлось, заикаясь, тараторить, потому что по тону дежурной сестры было понятно, что ей не до светских бесед и надо быстрее сообщить, чье состояние его интересует.

– Любовь Петровская? – переспросила медсестра уже не так деловито, а как будто с сожалением. – Ее на операцию повезли.

– На какую?

– Сейчас уточню, – сестра снова заговорила деловито. – Я только приняла смену.

Кыса догадывался, что за операция. Смотрел на черные, похожие на рваные крылья бабочек, складки догорающего платка, а видел мамины ноги, усеянные страшными пятнами. Кто-то в перчатках цвета молочной пенки схватил их, взвалил на плечо как поленья и понес прочь от тела.

– Ясно, – ответил Кыса, нажал на отбой, выключил плиту.

Теперь торопиться некуда, мать не скоро придет в себя. Кыса сначала забил гвоздь в ванной, затем перешел в гостиную, уселся за компьютерный стол и полез в историю браузера. Нажал «Восстановить все вкладки». Видимо, мать вела активную жизнь в социальных сетях.

Кыса регулярно чинил компьютеры пожилых людей, его часто просили создать страницы «ВКонтакте» или на «Одноклассниках». Заказчики тыкали пальцем в папку на рабочем столе с названием какого-нибудь семейного праздника и даты, типа «крестины Маши 27 июля 2018», выбирали оттуда фотографии, где больше народу и хорошо и богато получился стол, и заливали все в сеть.

Кыса приготовился было увидеть на странице матери немногочисленные семейные карточки, где он всегда получался смазанно, но нет. Ни его, ни Аньки, ни внучек. Даже с аватарки на него смотрела незнакомка. Кыса обновился, перепроверил. Да, Любовь Петровская. Но перед ним молодая женщина, ей нет и тридцати пяти; русые волосы до плеч, большие серо-зеленые глаза, крупный силиконовый рот. В шапке профиля указано, что она начинающая актриса. Вот уж точно звезда без «Оскара»! Кыса не сдержал ухмылку.

В углу экрана вылезло сообщение. Кыса смутился. Глаза выхватили строчки, ему не предназначенные. Мамин виртуальный друг соскучился. Следом еще одно уведомление и еще. Надо все позакрывать, самому Кысе не понравилось бы, что кто-то роется в его переписке. А что он вообще сюда полез? Анька!

С сестрой он давно перестал общаться. И более того, когда обзавелся новым телефоном, запретил матери давать номер. Раздобыть его, конечно, не составляло труда, контакт есть у девчонок Угаренко, вот только Анька не общалась и с дочками. «Ну и семейка», – подумал Кыса и полез в чаты. Переписка пестрела мужскими именами и снимками.

Наконец долистал до иконки сестры. На аватарке молодая Анька, такой она сбежала в свой Париж. А красивая все-таки, смотришь и понимаешь, что не зря она укатила, достойна большего, чем брак с этим жлобом Угаренкой.

Он не собирался читать переписку сестры с матерью, только глянул, есть ли фотографии. Какая она сейчас, родила ли еще детей, маленьких лягушатников? Хотя мать наверняка сообщила бы о французских внуках. Да, фоток из французской жизни не так уж много. Анька на фоне Эйфелевой башни (ну куда ж без нее), на фоне симпатичного штукатурного домика со ставнями, похожими на стиральные доски, полусидит на капоте шикарного алого спорткара, в каком-то кафе под полосатым тентом с белыми усиками от капучино. Ну и просто пейзажи, как с открытки, да круассаны. Стоп, кажется, этот замок на вершине небольшой горы он видел в рекламе какой-то турфирмы, и другие снимки слишком красивые и слишком профессиональные. Вот ведь как Анька любит хвастаться! Странно, но за годы почти не изменилась. А мать показывала свои больные ноги и пересылала селфи своих «бойфрендов»: все молодые, один совсем щенок за рулем крузака, другой – хипстер в кафе за ноутбуком, а вот еще парочка качков, пресс, как лоток со слойками из советской булошной.

Кыса решил звонить. Надел мамины наушники, отрегулировал их и кликнул мышкой по значку телефонной трубки. Аня ответила быстро, гудка два-три, и такое бодрое:

– Мам, пгррривет!

А какая у нас с Парижем разница во времени вообще? Ладно, неважно.

– Привет, Ань, – бормотнул неразборчиво, тут же добавил вопросительное. – Аня?

– А кто это говорит? – родным голосом ответила сестра.

– Иван.

Пауза. Наверное, смотрит на экран, соображает, что за глюк.

– Петровский, брат твой! – воскликнул Кыса и откинулся в кресле.

– Что случилось, Вань? – говорит раздраженно, будто брат надоедает ей с утра до вечера. – Где мама?

– В больнице. Ты же видела ее ноги.

– Видела. И что теперь? Отрежут? – буднично, словно речь шла о стрижке, спросила Анька.

– Отрезали. Поэтому и звоню, – Кыса втянул сквозь зубы воздух, – ты вообще как сама?

– Нормально. А ты?

– В долгах перед бывшим твоим, – сказал и снова испытал чувство облегчения, больше никакой кабалы. – А теперь нужна будет реабилитация, сиделка.

– Мама сиделку к себе не подпустит.

– Я, что ль, буду ее подмывать и всякие процедуры проделывать? – вспыхнул Кыса. – Она же твоя мать.

– Такая же моя, как и твоя. И твою задницу она тоже мыла, не нанимала для этого гувернера.

– Что ты несешь?

– А что ты мне звонишь? Я должна бросить все и приехать, чтобы что?

– Да не приезжай! – психанул Кыса и зажевал до мяса щеку.

– Нет у меня денег, – спустя несколько секунд ответила Анька.

– Ну, у француза своего попроси, разок не поест устрицы, а матери помощь.

– Вань, все не так. – Аня тяжко вздохнула. – Француз мой беден как церковная мышь.

– А как же спортивная машина? Дом? Я видел фотки… Или? Ты что, матери пыль в глаза пускала? Это не твой спорткар, получается? На чужое авто жопу взгромоздила.

– А ты чужие деньги не считай!

– И что, доказала матери что-нибудь? Самоутвердилась за счет больной старухи?

– Она не старуха!

Кыса молчал, покачиваясь на скрипучем кресле. Анька продолжила настырно.

– Слушай, как же государство, какая-то поддержка же должна быть? Пенсия? По инвалидности она должна быть выше. Тебе нужно всем этим заняться как можно скорее.

– Ладно, мне пора. Я так понимаю, ты ходишь в лохмотьях и живешь под мостом? – устало бросил Кыса и, сняв наушники, нажал отбой.

Всю ночь он видел сны.

Безногая мать, подключенная прозрачными проводами к жужжащим приборам, стонала и корчилась. Напротив койки на стене висел телевизор, вместо шоу он показывал кривую сердцебиения. Кыса почему-то решил, что это его пульс во время убийства Угаренки. Ринулся было просить прощения у матери, мол, это она за сына расплачивается. Но палата как будто пересобралась кубиком Рубика и выбросила Кысу. Теперь он наблюдал откуда-то сверху.

Мать вся в белом лежит на сбитых простынях, словно в снегу. У Кысы перед глазами воспоминание. Сколько же лет прошло? Вот молодая мама пробирается по сугробам, за ней утятами еле поспевают Кыса и Анька. Мама со смехом падает на спину, дети тоже смеются и тоже падают в сугроб. Возят по снегу раскинутыми руками. Кыса высунул язык, чтобы ловить снежинки. Мама встает первой и вытягивает детей, она улыбается, и ее розовые щеки с ямочками светятся здоровьем. Втроем они замерли над своими отпечатками, где вместо рук получились крылышки. Они это называли «следами ангелов». У мамы, как всегда, самый большой и аккуратный.

Тут мать, прямая, как доска, взмыла над постелью, простыня с нее свесилась флагом. В глазах у нее странный электрический свет.

Кыса проснулся липкий и холодный, заранее готовый, что ничего хорошего новый день не принесет. Перевернулся на бок, облокотился на подушку и наконец сел. В одних трусах – раз матери нет дома, то можно – прошел в ванную. Мать говорила, что вода смывает плохие сны. Кыса умывается несколько раз, разбрызгивая ледяную струю. Легче не становится. В голове звенит. Вставил в уши мизинцы, покрутил ими, как ершиками. Точно, это мелодия на входящие. Кыса рванул к телефону, мокрыми пальцами несколько раз безуспешно тапнул по экрану, затем вытер ладонь о трусы и наконец ответил на звонок.

Минут через тридцать после разговора с врачом на номер Кысы обрушились похоронные агенты. Они были одинаково вежливы. Выражали соболезнования, тихими голосами давали «ценные советы». Мол, крематорий при больнице дорогой, а работают там студенты медучилища – второгодники, наркоманы и даже извращенцы. Одни советовали закопать, другие сжечь. Будто речь шла о какой-то улике, а не о человеке. Надо съездить в больницу, убедиться лично. Если это все не его ночной кошмар, может, путаница? Вот бы увидеть мать живой.

Палата была такая же, как во сне Кысы. Кровать-трансформер с пультом на проводе, измятая простыня с серым казенным штампом, рядом стойка с капельницей, на тумбе пакет с домашними тапочками. Кыса заглянул внутрь, узнал велюровые розовые полоски и потемневшие непросохшие стельки, наверное, соседка собирала маму в больницу. На бледной стене выключенный телевизор, на экране отражение окна. В окне здание какого-то института. А внутри наверняка есть аудитория, в которой висит телевизор, в котором отражается окно, за которым стоит осиротевший Кыса.

– А вы что здесь делаете? Вам сюда нельзя!

В дверях стояла девушка в синей сестринской робе и сердито сверлила взглядом посетителя. Кыса оробел и не сразу нашел что сказать.

– Вы к кому? Часы приема видели?

– Я к Петровской, – дрожащим голосом сказал Кыса и схватился за пакет с тапочками, будто он, как пес, их сюда и приволок.

– А она в операционной?

– Вы мне скажите, – с надеждой произнес Кыса, а сам подумал, ну вот, врачи точно все перепутали.

Медсестричка открыла было рот, но тут ей на плечо опустилась костлявая рука. Следом вынырнула узенькая голова, демонстрирующая дежурную улыбку. Медсестра обернулась, стушевалась, видимо, узнав женщину.

– Иван Петровский? Здравствуйте, – произнесла костлявая хриплым контральто. – Меня зовут Елена, я директор агентства «Вечность». Сочувствую вашей утрате.

Кыса кивнул и еще крепче сжал в руке пакет.

– Поговорим? – Елена крепко ухватила Кысу за локоть и потянула из палаты.

Они молча прошли по длинному коридору. Елена шагала быстро, наверное, торопилась в свою вечность. Встречные медсестры прятали глаза куда попало, в карту больного или в телефон. Только вальяжный врач не отвел взгляд, наоборот, поздоровался, расплылся в улыбке, затем что-то шепнул Елене на ухо и снова улыбнулся. Кысе достался еле заметный кивок.

На парковке встали у ярко-красного «мини-купера».

– Давайте я вас отвезу домой? К маме вас сейчас все равно не пустят. – Елена поежилась.

Кыса был в куртке, и ему было жарко. Как дурак, уставился на ее коленки, тоже острые. Наверняка покраснел, как же это неуместно! Откажется сесть к ней в машину, она решит, что он смутился.

– Поехали, – нервно укусил себя за щеку.

Елена ободряюще улыбнулась. Нажала на брелок, машинка пикнула. Она ящерицей юркнула в салон. Кыса плюхнулся рядом, пристегнулся, положил руки на колени. Краем глаза следил за Еленой: она завела мотор, включила подогрев сидений себе и ему, проверила зеркала. Профиль как у Ахматовой.

– Нужен гроб, – тихо сказал Кыса.

– Какой рост был при жизни у мамы? – сдавая назад, спросила Елена.

– Ну, на голову ниже меня. Но это теперь неважно, нет у нее больше ног. – Кыса провел рукой по ключице, затем ниже, как бы примеряясь, где могла быть теперь мамина макушка.

– Гробы всегда в полный рост.

– Ну, тогда как у вас примерно, – сказал и зло посмотрел на Елену.

Елена отвлеклась, вырулила к шлагбауму, открыла окно, пискнула пропуском, махнула рукой охраннику и продолжила.

– А вес какой?

– А это-то зачем?

– Если тяжелая, значит, нужна колода. Легкая – стандарт.

– Легкая, – быстро ответил Кыса, прикинув, что стандарт дешевле какой-то колоды, – тем более без ног.

– И вещи нужно купить… – Елена терпеливо вздохнула, как если бы собиралась инструктировать новенького сотрудника. – Хотите, можем проехать ко мне в агентство? Я вам все покажу и расскажу.

Кыса замешкался.

– Или говорите адрес, это не проблема. Отвезу вас домой.

– Да поехали в агентство, дома не по себе теперь.

– Крещеная мама была?

– Крестик носила, – отчетливо вспомнил Кыса.

– Тогда вам нужен крестик. Ее или новый. Нижнее белье: трусы, комбинация или ночная рубашка, лифчик никакой не нужен, это понятно?

Кыса кивнул. Елена продолжила.

– Чулки хэбэ, не кружевные…

– Говорю же, нет ног у нее, какие чулки? – психанул Кыса, резким движением отключил нагрев сиденья.

– Докуда отрезали? – устало спросила Елена.

– Выше колена, – полоснул пальцами по бедру, показывая.

– Ну, так есть на что надевать, значит, надо чулки.

– Но не видно же их будет под сорочкой, – Кыса усмехнулся. – Может, еще и тапки нужны?

– Конечно, нужны. На тот свет мы провожаем с соблюдением всех приличий.

– Под землю? Там нет света.

– Иван, Ваня – можно я вас так буду называть, ничего?

Кыса пожал плечами.

– По-другому никак. Любой серьезный человек вам это скажет. Иначе зачем вообще гробы. Иногда и тела-то нет…

Елена осеклась, покосилась на Кысу, острые скулы порозовели, потом продолжила:

– Нужно платье, не короткое, с длинным рукавом, платок или шарф на голову. Что-нибудь красивое тонкое, чтобы закрывало шею.

Кыса хотел было спросить, зачем закрывать шею, но понял, каким будет ответ: «Так надо».

– Небольшое полотенце, расческу, кусковое мыло обычное, платочек в руку.

– Так надо? – с иронией спросил Кыса.

– Так надо.

– Ладно, это если закапывать. А если сжигать?

– И так и так!

– Мертвой безногой женщине нужны тапки, чтобы что?

– Иван, я вас ни к чему не принуждаю. Услуги свои не навязываю. Вы вообще мне сына напомнили, поэтому захотела вас подвезти.

– Сколько же это все стоит?

– Надо посчитать, – мечтательно произнесла Елена.

– Кредиткой можно оплатить?

– Ну, разумеется.

– А место на кладбище? Это тоже не задаром. – Кыса потер виски. – Оградка, крест, копальщики.

– Я советую крематорий. Если мама не была против. И там есть что-то вроде общей могилы.

– Фу, она точно не хотела бы терпеть людей по соседству еще и после смерти.

До «Вечности» ехали недолго. Елена большей частью отвечала на звонки. Кыса поймал себя на мысли, что с ней чувствует себя спокойно, в безопасности. Даже показалось, что он ребенок и едет с мамой в торговый центр. Справа запестрел ряд прилавков с искусственными цветами. Кыса вспомнил, как в детстве занимался латиноамериканскими танцами и его партнерша, хихикая, раскрыла секрет: тропические гирлянды на ее костюме куплены в похоронном магазинчике. С тех пор Кыса не любил Латинскую Америку и пластиковые цветы.

Вывеска ООО «Вечность» помещалась на дощатом доме, похожем на товарный вагон, к нему примыкало современное, видно, недавно построенное здание. Бизнес старый, может, достался от родителей, подумал Кыса, и прибыльный, раз есть деньги на расширение.

Елена подъехала к кладбищенским воротам, коротко просигналила. Из сторожевой будки выскочил старичок, просеменил и, рьяно жестикулируя, откатил створу. Елена припарковалась за сторожкой. Рядом с белейшим, идеально чистым фургоном «мерседеса», по бокам которого шла черная полоса.

– Наш катафалк, – как бы между прочим сообщила она Кысе, легко выпрыгивая из «мини-купера».

Долговязый Кыса, всю поездку просидевший в сложенном виде, вылез из крохотной машинки едва ли не на четвереньках.

– Елена Сергеевна, здравствуйте! А мы что-то вас не ждали, – выцарапывая крошки из бороды, прохрипел старик.

– Ничего-ничего, вы обедайте, я сама со всем разберусь. – Елена Сергеевна посмотрела через плечо старика на сторожку. – Сережа там?

– Ага, приехал… – виновато пробормотал дед.

– А вот он пусть поторопится, мне он нужен в торговом зале. – Елена Сергеевна дернула ртом и заспешила к двери.

Кыса несмело шагнул через порог. Во-первых, после солнечной улицы в полумраке было плохо видно. Во-вторых, он сразу наткнулся на гробы. Поморщился, отметил пошлое сходство торгового зала с вампирской спальней из второсортных ужастиков.

– Ваня, я вас оставлю на минутку, вы пока осмотритесь, – бросила Елена и скрылась за офисного вида пластмассовой дверью.

Кыса нехотя огляделся. Он с чего-то решил, что гробы пахнут деревом. Но из форточки густо тянуло жареным мясом. Наверняка и обивка гробов провоняла. Кыса склонился к открытому торговому образцу, к белоснежной, похожей на взбитые сливки, внутренности, и со всей силы втянул воздух. Защекотало пылью. Хотел чихнуть, но сдержался. Понюхал лакированный гроб цвета коньяка, украшенный серебристыми накладками. Вообще никакого запаха. На ценнике печатными буквами выведено: «Гроб элитный двухкрышечный из ясеня Сенатор».

– Я спросил у ясеня… – прошептал Кыса и перевернул ценник. – Сколько-сколько?

Надо бежать. Елена его разорит. Мать он любит и жалеет, что так вышло. Но триста пятьдесят тысяч за гроб – перебор. Нет таких денег, а новая долговая кабала ему не нужна. Не для того он…

Тут в торговый зал вбежал пацан лет шестнадцати. Он на ходу вытирал тылом ладони маленький ротик, зарозовевший от еды. Елена Сергеевна выскочила из своего офиса, и Кыса отошел подальше от дорогих гробов.

– Сереж, помоги нам, – Елена протянула парню лист, исписанный мелким почерком, – собери все по этому списку, прикинь по цене со скидкой.

– Мне не нужен такой гроб, – Кыса кивнул в сторону элитного ясеня.

– Я поняла, Ваня, да. Подберем дешевле вариант.

– Но не самый дешевый, – тут же добавил Кыса, испугавшись вдруг, что Елена подумает о нем плохо. Но вообще ему жуть как не хотелось тратиться на похороны. На лечение матери он бы раскошелился.

Елена предложила чай. Кыса пил только кофе, но почему-то согласился на каркаде. Она указала сухонькой рукой на массивный Т-образный стол в другом конце зала. Кыса обогнул его и уселся так, чтобы видеть все передвижения Елениного помощника. Тот носился со списком, словно единственный продавец в провинциальном магазинчике в день зарплаты на градообразующем предприятии.

Елена поставила перед Кысой маленький фигурный поднос с двумя чашками и сахарницу.

– Я вам на выбор сделала два разных чая, а вы уж решите, какой вам нравится больше, – предложила Елена и села в свое руководительское кожаное кресло, будто принимала новенького на работу. – Или оба выпейте, это полезно.

Кыса взял первую чашку и медленно нагнулся. Успокаивающе запахло мятой. Заглянул внутрь, бледно-зеленый кипяток с каким-то мусором, казалось, в бульон покромсали лавровый лист. Скривил рот и поставил обратно на поднос. Во второй кружке красный чай, неприятно напоминающий кровь, ничем не пах. Пригубил его и откинулся на деревянном полукресле с грубыми подлокотниками.

Сережа, сам весь в черном, хотя траур в данном случае изображал спортивный костюм, подогнал в центр зала рейлик с разноцветным тряпьем. Он вдруг замялся, посмотрел огромными, младенческими, голубыми глазами сначала на Кысу, потом на Елену Сергеевну. Та понимающе кивнула и обратилась к Ивану:

– Какой размер одежды носила мама?

Кыса беспомощно покосился на Сережу. Паренек вмиг стал серьезным и теперь, уловив немой крик клиента о помощи, сделался совладельцем магазина или вообще всей конторы. Он пробежался пальцами по вешалкам, точно сыграл на пианино и выудил черное платье с сизыми разводами, казалось, цветущее плесенью.

– Больше или меньше? – Сережа приложил к себе балахон, замер с каменным лицом, сам точно покойник.

– Меньше, – твердо заявил Кыса.

– А это? – взмахнул зеленым платьем в цветочек, мелкий, будто крупа.

– Думаю, да, как раз, – неуверенно сказал Кыса, – но само платье, этот фасон, точно нет.

– Тогда так, – Сережа вытянул из тряпья сразу две вешалки. Одно платье было фиолетовой копией предыдущего, другое – плотное черное с большой золотой аппликацией не то солнца, не то подсолнуха.

Кыса поморщился и кивнул в сторону фиолетового с воротником.

– К нему еще шарфик есть, – Сережа прыгнул к картонной коробке и, зашуршав пакетами, извлек оттуда свекольного цвета платок, подвесил его к платью.

Кыса молчал. Прикидывал в голове, сколько примерно может стоить погребальный наряд.

– Тапочки любого же размера? – Сережа поглядывая в список, зашебуршил по коробкам. – Я положу тридцать пятого, у нас их до фига.

Елена поджала губы. Листок был писан не для клиента, вдруг сочтет про тапки неуважительным. Она поспешно подтолкнула к Ивану пухлый альбом.

– Иван, у нас есть гробы по доступной цене. – Елена раскрыла каталог почти в самом конце. – Вот взгляните! Лично я рекомендую этот вариант.

Елена ткнула бледным ногтем в глянцевую фотографию гроба, обитого изнутри розовыми рюшами, точно люлька.

– Я что, мать из роддома встречаю? – усмехнулся Иван.

– Тогда рассмотрите эти варианты, – Елена Сергеевна немного пролистала альбом в начало. – Кстати, у вас есть семейное кладбище?

Кыса замотал головой. О конкретном участке под могилу он еще даже не думал. Залпом выпил остывший каркаде.

– А как это вообще делается? Надо обязательно с родственниками хоронить?

– Нет, вовсе нет. Если от покойной не было специальных указаний, то можно и на нашем кладбище. Хоть оно переполнено, я найду для мамы местечко. А обед на сколько человек делать?

– Какой еще обед? Не надо обеда. Я один буду хоронить, – Кыса запнулся, вспомнив про сестру и племянниц. – Ну, может, с семьей, но кафе нам не нужно.

– Конечно-конечно, можно дома помянуть.

– Но вот в «Андерсоне» очень вкусный борщ, – встрял паренек и тут же стушевался. – Правда, это детское кафе, там много спиногрызов.

Кыса кивнул, быстро пролистал каталог и ткнул пальцем в снимок гроба, похожего на большой ящик для инструментов. Елена поморщилась, но вслух ничего не сказала. Достала из-под стола калькулятор и застучала по кнопкам. Многовато позиций по ощущениям Кысы. Что она там насчитала-то?

– В триста тридцать восемь тысяч, Ваня, обойдутся похороны под ключ, – Елена Сергеевна развернула калькулятор к Кысе.

– Сколько? – он оторопело уставился в цифры.

– Это со скидкой и все по минимуму, вы же видите.

– Нет-нет, я пойду в другое агентство. Я видел гробы по две-три тысячи, – выпалил Кыса, но сам тут же засомневался, что выдержит поход в еще одну подобную контору.

– Три тысячи? – Елена усмехнулась. – Это, наверное, для крематория. Но в таких никто не будет закапывать, только сжигать.

– Ну, а если крематорий? – с надеждой спросил Кыса.

– Все то же самое, разве что гроб можно совсем дешевый, но потребуется урна и место в колумбарии, если, конечно, не хотите оставить маму дома, хранить в шкафу.

Елена Сергеевна покосилась на полку, заставленную грубыми коренастыми вазами, судя по всему, это и были урны.

– Нет-нет, не надо сжигать, – содрогнулся Кыса. – Покажите самый дешевый гроб.

Елена Сергеевна подцепила миндалевидным ногтем целлофан альбома и вытащила из-под последней фотографии еще несколько снимков. Разложила перед Кысой словно карты Таро. Брезгливо ткнула в ромбовидную коробку, обшитую красным ситчиком и тонкой полоской черного кружева.

– Как вам этот? – Елена выжидала, будто сама с собой заключила пари.

– В нем уже кого-то хоронили? – грустно спросил Кыса. – Какую-нибудь танцовщицу канкана.

– У меня нет цели нажиться на вашем горе, – Елена вздохнула и захлопнула каталог.

– Хорошо, давайте тот, что раньше показывали, а платье и всякое белье я из дома принесу, у мамы был хороший гардероб.

– Правильное решение, – Елена улыбнулась профессионально, очень уместно и застучала по калькулятору. – Двести восемьдесят тысяч. Это со всеми возможными нашими скидками. Дешевле на найдете.

Кыса кивнул. Хотя, конечно, не поверил. Ладно, хоть немного сторговал. Может, у Аньки проснется совесть. Пришлет сколько-нибудь денег. Подумал, как бы вел дело Угаренко. Этот кровосос не то что скидку бы выбил, он все забрал бы по себестоимости.

– Картой будете платить? – Елена Сергеевна с готовностью достала беленький нарядный терминал.

– Да, – тут же осекся, – только не сегодня.

– Нужно сегодня, Иван, чтобы все успеть.

– В больничном морге вашу маму держать никто не будет, – вмешался Сережа, выговорив слово «мама» совершенно по-детски. – Как бы ее не вытащили на тепло.

– Да у меня нет с собой кредитки, – сказал Кыса и встал. – Надо домой смотаться.

– А пойдемте на участок? – спросил Сережа примерным голоском.

Елена Сергеевна одобрительно кивнула, будто паренек выдал гениальную идею.

– Да, Иван, давайте мы вам все покажем, – бодро вскочила и, обогнув Ивана, поцокала к выходу.

«О, как засуетилась, – подумал Кыса. – Боится, что не вернусь к ним».

– Этих наркоман пришил, – деловито сообщил Сережа, кивнув на двухместную могилу. – Из-за видика или что-то типа того. Они ему дверь квартиры открыли, хотя папа с мамой не разрешали. Сейчас бы на работу уже ходили, как все…

Кыса взглянул на детские лица в медальонах, почти одинаковые и бесполые, по датам высчитал возраст. Шестилетки.

– Жесть… – Кыса поморщился.

Ему была неприятна густая и жирная кладбищенская зелень. Тени от листьев, которые ощупывали лицо, словно пальцы слепого. Сережа, наоборот, наконец почувствовал себя в своей тарелке и суетился на могилке, как гостеприимная хозяйка, пока Елена Сергеевна отвечала на звонки и все высказывала кому-то соболезнования.

– В детстве я приходил сюда с ними играть. – Сережа ласково посмотрел на опухшие от дождей личики близнецов и согнулся над оградкой. – Смотри сюда, что покажу.

Кыса оглянулся на Елену, расхаживавшую неподалеку взад-вперед, и, убедившись, что она не смотрит, тоже наклонился над могилой. Щупленькой рукой пацан подцепил выцветший пластиковый кустик, крепившийся к маленькому коврику из того же материала. Под ковриком пряталась мозаика из пропыленных осколков стекла.

– Моя пре-е-елесть! – прогундосил Сережа и протер пальцем свою «сокровищницу». – Играл в секретики в детстве?

– Нет, – честно ответил Кыса, – впервые вижу вообще.

– Копаешь ямку, туда самое ценное, что у тебя есть, и прикрываешь стеклышком.

– И что будет? – Кыса сощурился, рассматривая пестренькие экспонаты.

– В смысле?

– Ну, исполнится желание, или станешь богаче, или еще что?

– А, ты об этом! – догадался Сережа. – Не, это чтоб никто не нашел. У тебя, видимо, была своя комната в детстве, где ты мог хранить что-то ценное, ну или всякий хлам, раз не знаешь эту игру.

Кыса пожал плечами. У него и правда всегда была своя комната.

– Так, а почему на кладбище?

– А где еще? – удивился Сережа. – К тому же кто станет рыться возле чужих памятников.

– Ну да, – согласился Кыса.

Он наклонился пониже, чтобы рассмотреть Сережины ценности: наклейка с Человеком-пауком, такие обычно шли бонусом к жвачке, деталь от металлического конструктора или что-то вроде того, кристалл канифоли, миниатюрный складной ножик с белым швейцарский крестом на алой эмали, что-то золотое…

– Это, кароч, мамкина коронка, – Сережа ухмыльнулся, тыча пальцем в донышко бутылки, центральное в композиции, под которым тускло взблескивало нечто, действительно похожее на человеческие зубы.

Кыса всмотрелся и, пораженный, обернулся на Елену.

– Да не-е, это ж не мамка, – хихикнул Сережа. – Елена – мачеха моя, мать умерла давно.

– А это кто? – Кыса ткнул пальцем в малюсенькую фотографию девушки, от которой, как от Чеширского Кота, осталась одна улыбка.

– Не знаю. – Сережа пожал плечами. – Из журнала вырезал, понравилась просто. Была бы она в медальоне на памятнике, я бы ее больше всех любил.

Тут Сережа помрачнел, собрал брови в холмик и поспешно накрыл сокровища искусственным кустом. Выпрямился.

– Здаров! – крикнул куда-то в сторону и дернул Кысу за рукав, мол, разогнись.

Кыса отошел от ограды и метрах в двух заметил движение. Из-за большого коричневого креста выглянул мелкий мужичок, на плече у него переминался с лапы на лапу здоровенный ворон, отливающий черненой сталью.

– О, Голум! – выкрикнул мужичок и приветственно приподнял складной стаканчик. – Твое здоровье!

Кыса заценил прозвище Сережи. А он все ломал голову, кого же напоминает этот лупоглазый парнишка.

– Это наш копальщик Васек, – тихо сказал Сережа Кысе, а мужику махнул кулаком, то ли пригрозив, то ли поддержав. – Ворон у него ручной, бедной птичке кто-то треть клюва отрубил, болтался кусок, а Вася сделал операцию, и теперь они бухают вместе. Серьезно, Васек этому чудовищу прямо в дырявый клюв самогон льет, ну а сегодня похороны просто, видать, заранее персонал спаивать начали.

Сережа погладил оградку и, отвернувшись от мертвеньких близнецов, быстро зашагал вглубь кладбища. Время от времени он останавливался, выдирал какой-нибудь сорняк, хватал мусор, всматривался в фотографии на свежих могилах.

– Почти пришли, – сообщил Голум и вдруг замер.

Впереди кого-то хоронили, но порядок был нарушен. Провожающие все в черном заглядывали в могилу и едва сами туда не падали. Рядом стоял открытый гроб, из него торчал длинным носом всеми забытый покойник. Вдруг раздался женский крик, потом еще один, перекрытый отборным матом. Кыса покосился на Сережу, тот выглядел напуганным ребенком. Из-за спины послышались торопливые шаги. Елена Сергеевна наконец закончила переговоры и догнала клиента:

– Да вы не пугайтесь, Иван, наверное, лопатой нечаянно крысу или ежика расчленили…

Тут скорбящие резко отпрянули от ямы. Копальщики поволокли снизу что-то длинное, замотанное в полиэтиленовые пакеты для мусора.

– Кладбище старое, – затараторила Елена Сергеевна, – иногда вскрываются вот такие давние захоронения.

– Да там не давнее! – рявкнул Сережа и бешено покосился на мачеху.

Кыса, как загипнотизированный, сделал несколько шагов к яме. Черный сверток лопнул, из него вывалилась подгнившая рука в очень знакомом рукаве.

Приличного мужчину в солидном двубортном костюме внезапно выворотило прямо на незаконный труп. Потянуло ветерком, и по запаху Кыса понял, что облеванный покойник – отнюдь не давнее захоронение. Сердце его заколотилось. Да нет, не может этого быть.

– Да ладно тебе, чего побледнел весь? – спросил Голум со взрослой интонацией. – Такое случается, иногда в готовые могилы подхоранивают бомжей. Это норма.

– Что ты говоришь такое, Сережа? – вспыхнула Елена Сергеевна и попыталась встать между клиентом и неприятным зрелищем.

В гневе ее лицо сделалось еще более костлявым, она вдруг стала похожа на мачеху из диснеевских мультфильмов.

– А что не так? На любом кладбище могут быть эти, как их там, – Сережа почесал затылок, – эксцессы.

– В «Вечности» такое впервые, Иван! – Елена словно гипнотизировала Кысу, поглаживая его по рукаву. – В вашем случае, обещаю, будет полный контроль, и Сережа вон проверит.

Сережа кивнул и сощурился, чтобы разглядеть подробности. Кыса вытянул рукав из острых коготков Елены Сергеевны и, как сомнамбула, направился к свертку.

Скорбящие тем временем шарахнулись к соседней могиле, под защиту памятника в полтора человеческих роста. Он представлял собой не то ангела, не то богородицу. И казалось, взирал на все безобразие с полной индифферентностью. На незаконном трупе полиэтилен окончательно сбился. Стала видна белая спина в проступивших сливами трупных пятнах, приспущенные штаны и заскорузлое пятно на подгнивающей кофте ровно в том месте, куда Кыса ударил ножом. Законный мертвец по-прежнему почивал в шелках, а мертвый Угаренко выглядел как собака у кровати хозяина. Кыса все смотрел и не верил. В глазах сделалось мутно.

Из ямы показалась перепачканная рука, а в ней нож с оранжевой рукояткой. Толпа снова ахнула. Ко всеобщему ужасу, на плечо одного из копальщиков, в котором Кыса узнал Васька, вдруг опустился громадный черный ворон, словно составивший с мужичонкой одно существо. Существо склонилось над ямой, протянуло туда черенок лопаты и выцепило напарника, похожего на гнома. Кыса развернулся и пошел прочь. Нет, этого не может быть, надо просто поспать. Домой, скорее домой. Елена Сергеевна попыталась заступить ему дорогу, но Кыса бросил на бегу, что спешит за кредиткой. Чуть не сбил с ног сторожа, который костлявостью и развевающейся на ветру белой бородой походил на призрака.

– Некуда так торопиться, – недовольно обронил старик и выпустил из бороды облачко табачного дыма.

7

Аннушка прошлась влажной салфеткой по выщербленным перилам, скомкала ткань и убрала в отдельный кармашек новой сумочки. Прислонилась к перилам спиной. Поясница ноет, будто вот-вот начнутся схватки, или это уже они и пора тужиться? Аня уже забыла, как это – рожать. Прикрыла глаза и попыталась вспомнить розовощеких своих девчонок в младенческом возрасте, но не смогла.

Никогда они не были маменькиными дочками. Обе жались к отцу. Особенно когда подросли. Мелкая Изи мордашкой вылитый папа Угаренко, смазливая Нюкта походила на мать. Анна смотрела на нее, а словно в зеркало.

Бывают же такие зеркала, в отражении которых выглядишь лучше, чем на самом деле. Так и было с Нюктой. Сначала это сходство льстило. Аннушке казалось, что она выполнила какую-то важную функцию размножения. Выносила и родила на свет улучшенную версию себя. Но потом, когда резко уменьшился приток денег молодого мужа, а вторую дочь вместо частного детского сада пришлось отдать в государственный, когда мечты о загородном доме во Франции стали казаться больной фантазией, Аннушка перестала спать с мужем.

Тогда Федя начал как-то не по-отцовски сажать тринадцатилетнюю Нюкту на колени, тереться острым своим подбородком о девичье плечо и блаженно прикрывать глаза. Смотреть на дочь, всю такую гладкую и юную, в объятиях мужа было невыносимо и страшно. Аннушка отворачивалась и уходила из комнаты.

– Анька? – вдруг послышался удивленный возглас.

– Ты чего подкрадываешься? – Аня испуганно схватилась за сердце, сунув руку под тяжелую грудь.

Родной брат. Ну надо же. Странно он как-то стареет, точно нарисованный на бумаге. Обтерханный, полустертый, но в общем такой, как и был.

– Привет, Анька, – Кыса раскинул руки. Брата не подпустил к Анне ее тугой живот.

– Вот это да! – воскликнул Ваня, похоже, только сейчас заметил беременность сестры.

– Я все знаю про маму, позвонила в больницу… – Аня всхлипнула. – Когда похороны?

– Послезавтра. Но надо еще все там оплатить. Деньги нужны.

– Может, зайдем домой? – Аннушка поежилась под оценивающим взглядом брата.

Он медленно отсканировал ее широкие тапки на липучках, толстое платье с начесом, серебристую ветровку, якобы «Монклер», и новую сумочку из элитного кожзама. Все, за исключением обуви, было куплено специально для этой встречи с братом.

– Похоже, ни в каком Париже ты не живешь…

– В Клермон-Ферране я живу, в Париже видел цены? – быстро парировала Аня.

Брат молча открыл знакомую до последней царапинки дверь квартиры и прошел первым. Аня проковыляла следом. Пахло мамой.

– Я не прилетела в тот же день, подумала, мама ведь в больнице, какой от меня толк? Лучше поспею к выписке, тогда и помогу.

– Вот и выписывают, – мрачно бросил Ваня, глядя, как сестра неуклюже пытается ухватить липучку на обуви.

Аннушка шмыгнула разбухшим носом, смахнула слезу.

– Девчонок видела уже? – фальшиво спросил Кыса и предусмотрительно придвинул сестре обшарпанный пуфик.

– Нет, как они? – спросила Аня, оглядывая прихожую.

Ваня пожал плечами:

– Ну, Изи – типичный угрюмый подросток, Нюкта – себе на уме, очень на тебя похожа.

Не дождавшись реакции сестры, скрылся на кухне. Зашумела вода из отвернутого крана.

– Чай, кофе будешь? – крикнул оттуда.

– Да! – Аня наконец с облегчением скинула обувь.

В прихожей еще раз глянула на себя в зеркало. Конечно, брат все поймет. Как она ни старалась принарядиться на те деньги, что удалось заначить от мужа, выглядела все равно дешево и провинциально. Никакой брелок в виде Эйфелевой башни не спасет ситуацию. Аня прошла в ванную, сделала свои дела и решила, что надо просто во всем сознаться. Тогда брат сообразит, что денег у нее нет, ни в евро, ни в рублях.

– Ну, рассказывай, – Кыса указал на стул.

Аня умостилась как могла. Разбухшие ноги разложила под столом. Тяжело вздохнула. Не знала, с чего начать. С ее скоротечного романа, который увял раньше, чем закончилась виза. Или с Нюкты, которая, сама того не подозревая, вытеснила мать из дома. Брат наверняка ничего не поймет. Все сведет к бабьей глупости и ревности. Покосилась на окно.

От петунии, которая всегда цвела в большом керамическом вазоне, остались сухие веревки да отпечатки венчиков на грязном стекле. На этом подоконнике однажды стояла хрустальная ваза с розовыми яблоками…

Было лето. Раскрасневшийся Угаренко с носом цвета жгучего перца приволок домой покупки с рынка: ведерко пахучих яблок, с десяток кругляшей цвета ярко-желтого сливочного масла, початки отварной кукурузы, мясо, пахнущее кровью и молоком, бочковые огурцы в целлофановом пакете. Под мышкой он зажимал газетный кулек с зеленью, длинные перья лука щекотали его мокрое лицо. Но все внимание домочадцев привлек мешок из выцветшего пододеяльника. Федя перевел дыхание и улыбнулся девчонкам. Они обступили отца, будто ждали новогодние подарки.

– Да там ничего такого! – Федя притопнул, прихлопнул, словно он и правда был Дедом Морозом. – Подушка там!

– Подушка? – разочарованно в один голос спросили девочки.

– Гигантская! У старушки купил, не знаю, как она вообще доперла ее до базара.

– Федя, не выражайся! – скривилась Аня и, подхватив ведерко и кулек с зеленью, унесла на кухню.

– А что я такого сказал-то? – Федя свалил остальные продукты в кучу на полу и развязал узлы пододеяльника.

– Это подушка от царского трона! – засмеялась Нюкта. – Пап, можно я ее себе заберу?

Аня на секунду высунулась в коридор, стало интересно, что там за царский подарок. Подушка оказалась огромной, в ярко-коралловой бархатной наволочке с кистями по углам. Очередная безвкусица. Аня не знала, что ее бесило больше. То, что Угаренко приволок в дом хлам, или что он получает удовольствие от таких простых занятий. Зачем тратить время на рынок? Лучше бы сидел работал, добывал денег на помощницу по дому, которую Федя уволил аккурат в день рождения Ани. Вот тебе подарок, любимая, готовь-убирайся сама.

– Конечно, – Федя повысил голос, чтобы жена наверняка услышала. – Вот! Доброе дело сделал, и старушке помог, и дочке угодил!

Изи, потеряв интерес к мешку, ускакала на кухню за яблоками. Царскую подушку Нюкта уволокла к себе в комнату и приспособила под пуф.

То воскресенье Аня много раз прокручивала в голове. Вечер прошел как обычно, а среди ночи она проснулась от жажды. Не надо было есть огурцы, одна соль! Но залить в себя литр и наутро проснуться опухшей – ну уж нет! Аня повернулась на бок, но теперь заснуть мешал храп мужа и какое-то постукивание. Приподнялась на локте и прислушалась: показалось, в комнате Нюкты кто-то бормочет. Неохотно вылезла из постели, приоткрыла дверь спальни, увешанную халатами. Голос стал четче, это Нюкта повторяла: «Фьють, фьють, фьють…»

Аня испугалась. Она слышала много страшилок про лунатиков: во сне бьются головой об стену или, того хуже, выходят на улицу в чем мать родила. Надо проверить, но важно не напугать спящего ребенка. Аня на цыпочках прошла по коридору к комнате Нюкты, тихо надавила на ручку, чтобы та не скрежетнула. В коридор проникла блеклая полоска света от ночника. В центре комнаты спиной к двери Нюкта скакала на царской подушке. Голова запрокинута, маленькие коленки бьются о паркет, из горла вырывается хриплое: «Федя, Федя, Федя».

Аня вскрикнула и тут же прикрыла рот ладошкой.

Нюкта выскочила из комнаты, как нашкодившая кошка, и заперлась в ванной. Аня застыла, не в силах прийти в себя от увиденного. Сдерживая дурноту, смотрела, как медленно расправляются вмятины от дочкиных утех. Увиденное Аня трактовала как измену, двойное предательство. Не только муж засматривался на Анезаменитель, но и улучшенная версия Ани, Нюкта, грезила об отце.

Потом, через годы, до нее дошло, конечно, что Нюкта просто копировала ее саму, возможно, «играла в маму», но значит, она подглядывала? Разве так она воспитывала дочь?

На следующее утро Аня сделала вид, что ничего не произошло, но сама потеряла покой. Бессонница терзала ее несколько месяцев, и наконец Федя купил путевку в Париж на двоих.

«Вам нужно отдохнуть от детей», – мама пообещала забрать девочек к себе на время второго медового месяца.

В последний момент Угаренко не смог полететь, но благодушно отпустил жену одну. Анна увидела в этом знак. И все, что происходило дальше, она воспринимала как судьбу. Будто смотрела кино, в котором сама исполняла главную роль, воображая себя похожей на какую-то французскую актрису.

– Я встретила Гийома в Шереметьево, – тихо сказала Аня, не сводя глаз с засохшей петунии.

– Это мы знаем, – кивнул Кыса, разливая кипяток в кузнецовские чашки, оставшиеся от фамильного сервиза. – Кофе закончился, есть чай в пакетиках.

– Да все равно, давай чай, – устало ответила Аня и продолжила, – ровно через три месяца мы расстались в аэропорту Шарль-де-Голль.

Кыса удивленно посмотрел на сестру, но перебивать не стал.

– Чертов лягушатник свозил в Ниццу, подарил два-три дешевых букетика, а потом объявил, что ему надо работать. Отель у него в Клермон-Ферране. Знаешь такой город?

– Клермон-Ферран? Не-а. Знаю только ланфрен-ланфра, – Кыса усмехнулся собственной шутке и пропел невнятное: – Лан-тати-та.

– Ну, неважно, милый городок, там фестивали проходят, приезжает богема, – Анна вздохнула. – Так вот я поехала с ним. И привела этот сраный отель в божеский вид. Заменила окна, завтраки сделала нормальные, обновила номера, насколько позволила кредитка Гийома.

Будто сто лет назад было: она неспешно бродит по пестрому рынку на площади и высматривает для отеля настоящие сокровища за бесценок. Разговаривает на еще не прижившемся французском с пожилыми европейцами. Тогда она была счастлива.

– А он мне знаешь что сказал? – Аня зло усмехнулась. – Ну и долго ты будешь еще меня разорять? Возвращайся к своим миньончикам.

– Лети в свой сад, голубка, так сказать. Так и что дальше было? – Кыса неловко повернулся и случайно включил посудомойку.

Аня вздохнула: давным-давно все моет руками, уже даже без перчаток. А руки Кысы кажутся молодыми. Он вообще неплохо сохранился. И в придачу теперь брат – хозяин роскошной квартиры в центре Москвы.

– У Гийома пошли нормальные отзывы, гостей стало больше. Я думала о замужестве, о гражданстве! Так все вышло глупо. И стыдно. Когда мои деньги и виза закончились, Гийом купил мне билет под расписку, что я, как прилечу, сразу в «Вестерн Юнион», отправлю ему должок, ну-ну. И вот я в Шереметьево поняла: мне без вас всех так хорошо. А дома этот, приеду – набросится.

– Федя же тебя не бил, – с сомнением сказал Кыса.

– Не бил, но я про другое, – Аннушка раскраснелась, с братом она никогда не обсуждала сексуальную жизнь. – Это ведь еще хуже, лежать, терпеть, изображать там что-то, отсчитывать секунду, запах этот куриный от него.

От неожиданности Кыса прыснул.

– Вот когда курицу вареную разделываешь – так же пахнет. Мне уже начало казаться, что это от меня несет, но с другими нет этой вони. И главное, чего ради? Помнишь, он мне ламбик обещал? А купил только себе, и то «лексус» уродливый, и не новый.

– Классно, – съязвил Кыса, про себя подумав, что Угаренко удавился бы, но обещания такого не дал. – А девок ты кому рожала? Нам всем?

– Не твое дело, – отчеканила Аня и погладила живот, успокаивая еще не рожденного малыша, мол, с ним она так не поступит, – ты все равно не поймешь.

– Ну конечно, куда мне. А жила ты где все это время?

– В Москве, – быстро ответила Аня, решив не рассказывать ни о дешевом отельчике, где прожила четыре месяца, ни о маленькой гостинице в захолустье, которую она пыталась облагородить подержанными вещами с «Авито».

– Шутишь! – воскликнул Ваня с восхищением, с каким обычно смотрят на обаятельных подлецов, которым сходят с рук аферы.

Чай был безвкусным и обжигающим. Брат с сестрой наблюдали за увядающей дымкой над чашками. Иван, похоже, ждал подробностей, но Аня не торопилась сочинять свою московскую жизнь. Теперь ей казалось, что между ней и братом тысячи километров. Будто она до сих пор не вернулась из Парижа.

Можно было, конечно, рассказать правду. Как нашла в Измайлове отельчик две звезды и забилась, как в нору, в номер размером с ванную в квартире Угаренко. Еще не выветрились духи «Мадемуазель Коко», подаренные Гийомом. Рубли и пачечка евро, что Аня вытащила из кошелька Гийома, когда собиралась в Шарль-де-Голль, таяла на глазах. Она старалась как-то пережить, перетерпеть свою французскую неудачу. Вспоминала, что Гийом в постели источал запах французских соленых огурцов. Как он был груб и нетерпелив. Как требовал от Ани немыслимой акробатики, нисколько не заботясь, получает ли она удовольствие. Но всякий раз сердился, если после секса Аннет не выражала ему восхищения и признательности.

Аня гуляла поздними вечерами, старалась настроиться на возвращение в семью. Но тут же вспоминала свои мечты о красивой жизни с настоящим бизнесменом и с досадой впивалась ногтями в ладони. Сколько же она не делала маникюр? Некогда ухоженные ногти превратились в бледные лопатки.

А потом к ней в номер постучал веселый молодой ремонтник. Он смотрел на нее как на иностранку, с восхищением. Она нарочито путала слова и кокетливо переходила на французский, точно так, как ранее поступала во Франции с русским языком, надеясь удержать экзотикой Гийома.

Близость случилась внезапно, стихийно. Через десять минут после того, как была заменена лампочка в болезненной люстре. И это было непохоже на все, что Аня чувствовала раньше. В объятиях парня она ощущала себя жемчужиной в нежнейшей раковине. Она наконец поняла, что у нее есть живое женское тело – чувствилище. В эту ночь все переменилось. Дениска прибегал к ней при первой возможности, хоть на полчаса, хоть на целую ночь. И никакой Париж не мог соревноваться с молодой широкой грудью, где крепко и мерно билось мужское сердце.

Сначала Аня считала связь с Дениской продолжением курортного романа, но само присутствие его делало возвращение к Угаренко невозможным. Аня коротала дни в ожидании своего мужчины. Изредка звонила на домашний, но говорила меньше минуты, мол, международная связь, дорого. Пытались оформиться мысли о разводе, объясниться бы по-человечески, девчонок забрать. Но перед глазами тут же возникала юная Нюкта с острыми лопатками, кожей, нетронутой временем, странным лунным отблеском в глазах. Копия матери, какой она была лет пятнадцать назад. Вот кто хорошо бы смотрелся с Дениской. Стоит Нюкте появиться в Аниной жизни, как женское ее счастье тут же закончится. От этих мыслей Аня чахла, а ночами ей снилось, как Нюкта скачет на подушке, выкрикивая: «Дениска! Дениска! Дениска!»

Нет, пусть уж девчонки остаются с отцом. Тем более Федя не какой-то там изверг, он на Аню руки не поднимал никогда, хотя она и любила говорить обратное, чтобы ее жалели и не осуждали. У них с Дениской даже получилась сладостная игра, когда Аня показывала якобы местечки полученных от мужа синяков, а Дениска ласкал и целовал туда. Он-то, простая душа, сразу поверил, что Угаренко чудовище. Все порывался ехать разбираться, но Аня его всякий раз удерживала, крепко обнимала и вела в постель.

Но даже новость о том, что она не вернется, Угаренко принял стойко. Так ей показалось тогда по телефону.

– Надо мать собрать, – наконец сказала Аня.

– Ну, давай тогда, ты в женском лучше понимаешь, – сказал Иван, хлопнул себя по коленям и, шаркая, ушел к себе.

Аня обошла квартиру. Господи, почтенная жилплощадь Петровских в сталинке стоит дороже, чем вся гостиничка, которую они с Дениской устроили из двух квартир обычной хрущевки. Раньше думала про родительскую квартиру: старье, нафталин, а теперь она казалась Ане невероятной роскошью. Вот бы ее продать, раз уж сто двадцать квадратов Угаренко отойдут девчонкам. Все честно. Это ее отступные.

Опытным взглядом администратора Аня подметила все поломки и недочеты материнской квартиры: поцарапана стена, шатается стол, светильник без лампочки, вздулся паркет. В книжном шкафу бардак, надо бы расставить все тома и проверить, нет ли внутри каких заначек. Зеркало на трюмо серое, пыль, наверное, год не вытирали. А ведь это все раритеты. Аня представила было, как забирает эту мебель себе в съемную квартиру, а потом решила, что лучше они с Дениской заживут среди этой мебели в родительских хоромах. Посидела на кушетке перед трюмо, потом принялась открывать поочередно маленькие, как в библиотечной картотеке, ящички. Внутри старые фотографии, рецепты на лекарства, мелочь, в одном наплевано косточек от вишни. Аня брезгливо поморщилась.

На глаза попалась мамина цепочка, запутавшаяся в иголках расчески. Аня, не задумываясь, убрала ее себе в карман. Брату-то она зачем! Под подсвечником, который перевернула посмотреть, нет ли на нем пробы, нашлись сережки и крестик. На мгновение задумалась, быстро приложила висюльки к ушам, но смотреться в зеркало не стала, отправила в карман к цепочке, а крестик положила на видное место, не забыть бы подобрать для него шнурок.

Потом надо будет здесь все хорошенько осмотреть, у мамы всегда было много ценных вещей. А сейчас, пожалуй, пора сосредоточиться на одежде для похорон.

Пузатый шкаф скрипнул тяжелыми дверьми. Анна даже охнула от такого количества шмоток. Одних только бежевых пиджаков было три штуки. И мама любила насыщенный зеленый. Анна по очереди выуживала плечики с изумрудными сарафанами и блузками, прикладывала к большому своему животу и вешала на место. «Вряд ли так похудею. А впрочем, почему бы и нет». Расхрабрившись, Аня решила забрать весь мамин гардероб. Похоронить можно в том, что сама точно не наденет, вот в этом блеклом… Анна вытянула из плотного трикотажного ряда землистого цвета платье. Улыбнулась и понесла показывать находку брату.

– Вот это, – Анна взмахнула вешалкой, точно продавщица с рынка.

Кыса от ее выбора поморщился.

– Ты головой ударилась?

– Ну, что не так?

– Не помню, чтобы она носила этот балахон.

– А кто носил тогда? Ты? – съехидничала Анна.

– Оно не слишком… – Ваня подбирал слова. – Простенькое?

– А какая теперь разница?

– Не знаю. Может, стоило что-то понаряднее, в этом только мусор выносить.

– Я тебя умоляю. Красивый цвет кофе с молоком, и удобно надевать будет, – перевернула платье, ткнув пальцем в длинную молнию.

– Ладно, как знаешь, – согласился Иван. – А с деньгами что?

– А что с ними?

– Ой, пожалуйста, не валяй дурака, моя кредитка не резиновая, не может же быть, чтобы ты была нищей. Нужны деньги на похороны.

– У меня правда нет, но вот Угаренко можно раскулачить, – задумчиво произнесла Анна и погладила живот.

– Думаешь, после всего он даст тебе денег?

– Нет, конечно! Он меня убьет и не посмотрит, что беременна, – вздрогнула, испугавшись собственных слов. – Даже еще больше разозлится, если увидит меня такой.

Кыса помолчал с минутку, а потом вдруг выдал:

– А они уехали отдыхать. На неделю, не меньше. Сгоняй в квартиру, если тебе там что-то нужно. Ключ Изи оставляла нам… на всякий случай.

– Посреди учебного года?

– Угу, такие у них вот порядки. Сам удивился, – ухмыльнулся Кыса и зажевал губу.

Анна, придерживая тугой беременный живот и ковыряя ключом в замочной скважине, налегает бедром на дверь. Замок послушно щелкает и впускает хозяйку внутрь. Как брат и сказал, в квартире никого. Здесь как будто ничего не поменялось за все годы. Наклоняется, чтобы расстегнуть липучки на некрасивых и неудобных ботинках. Нет, это невозможно. Садится на пуфик и только теперь кое-как дотягивается пальцами. За последний месяц этот освобождающий треск стал приятен. Сегодня ноги отекли сильнее обычного, правда неизвестно, сможет ли Анна запихнуть разбухшие ступни обратно в китайскую обувку. Ну да если что, уедет отсюда прямо в мужниных тапках.

Анна смотрится в зеркало. Ее некогда узкое лицо раздуто так, что мелкие морщины исчезли, а крупные превратились в жирные штрихи. Такой она себе не нравится. Поджимает бесформенные губы и отворачивается. Легче не становится, потому что на глаза попадается ее старое пальто. Вот что значит качество, столько лет, а висит как новое. Интересно, чего его не выбросили до сих пор. Тихонько касается шерстяного рукава, прикидывает размер.

– Неужели оно мне было как раз? – тихо спрашивает Анна у женщины в зеркале. Та отводит взгляд и молчит.

Анна со вздохом ставит на подзеркальник новую сумку, остро пахнущую кожзамом, поправляет блескучий брелок в виде Эйфелевой башни.

В комнате дочек непривычно светло. Анна подходит к незашторенному окну. Точно, спилили дерево, которое много лет затеняло детскую. Вспомнилась соседка, тетя Валя, что поливала его из шланга прямо из окна третьего этажа. Наверняка заботливая старушка и погубила дерево: без таких обильных поливов оно стояло бы до сих пор. Анна вспоминает плеск воды в листве и думает о туалете, она бегает справлять нужду, наверное, каждые полчаса. Крепится, заглядывает в большой шкаф с зеркальными (и зачем так много зеркал?) дверцами. Внутри удивительно мало вещей. На перекладине болтается пара вешалок с белыми рубашками. По размеру и не скажешь, старшей или младшей. Внизу вывернутые капроновые колготки, снятые вместе с носками. Наверное, все-таки младшая. Старшая – очень аккуратная девочка. А где же ее вещи?

Интересно, куда они уехали, но еще интереснее, когда вернутся. Пора действовать, забрать то, за чем пришла. Мальчик в животе будто хочет того же и сучит ножками. Анна положила оладью ладони на теплый, почти горячий бугорок под грудью, унимая тянущую боль.

– Ну, малыш, ну! – кругами заскользила по всему животу. – Мамочка заберет свое, не переживай.

Анна осторожно опустила руку на пухлый лобок. Надо же, как низко головка! Представилось, что еще один толчок, еще один такой вот удар пяткой, и малыш оттолкнется, вылетит клецкой на потертый линолеум. Анна уткой проковыляла по коридору, открыла дверь ванной и сжала ноги крестом, еще не хватало обоссаться в квартире бывшего мужа. И почему здесь пол такой грязный, в ржавых разводах? По ногам заструилось тепло.

Анна, бормоча ругательства (а ведь раньше она так не выражалась!) и уже не пытаясь сдерживаться, протащилась к унитазу. Живот резко стал тугим и словно чужим. «Что это? Неужели рожаю? Как не вовремя. И что теперь, звонить Дениске?» Анна закончила с туалетом, не подтираясь, натянула растянутые трусы и сползла на колени перед кафельной стенкой.

– Где-то, где-то здесь, – бубнила Анна, ощупывая плитку за унитазом. – Феденька слишком ленивый, чтобы перепрятать.

Тут под пальцами слабо щелкнуло, и несколько плиток, наклеенных на фанеру, отошло от стены. Большая вспотевшая Анна хихикнула и запустила руку в тайник, как медведица в улей. Еще в молодости они с мужем хранили документы и кое-какие деньги компании в сейфе, но большие суммы отправляли в секретную нишу в ванной комнате. Анна зашуршала целлофаном, размазывая пальцами темную плесень.

Хотела было пересчитать, да решила не рассиживаться в квартире. Вцепилась рыхлыми руками в край белоснежной ванны и, подтянув тело, кое-как встала. Тут же взвизгнула от боли. В поясницу будто всадили топор. Внизу заныло и закровило. Пол запестрел красными брызгами. Добраться бы до телефона, чтобы вызвать скорую, а если повезет, на месте она быстренько договорится о платной палате. С деньгами это легко сделать.

Анна запихала деньги в карман толстовки и завыла по-звериному. В ответ откуда-то из прихожей послышалось тявканье. На слабых ногах роженица вышла из ванной и чуть не наступила на лохматую собачонку.

– Мася, ты меня с ума сведешь! А ну, быстро ко мне! – послышалось в подъезде.

Анна отпихнула непрошеную гостью ногой и, стиснув зубы, заскулила вместе с ней.

– Ой, а тут не заперто! – на пороге против света возникла маленькая старушка.

8

Маленький дьявол как с цепи сорвался! Мася рычала на дверь квартиры Угаренко, скаля желтенькие зубки. Валентина Степановна строго заглянула в бусины собачьих глаз, но в носу аллергически защекотало. Под «апчхи» зверек прикусил хозяйский палец и, полоснув ее когтями задних лап, вырвался на свободу.

– Это мне вместо «будь здорова», да? – крикнула Валентина Степановна вслед собачке. – Вот переломаешь лапы, я ни рубля на тебя не потрачу.

Масе, видимо, было все равно на хозяйку. Она заливисто облаяла дверь и вдруг исчезла. Валентина Степановна испуганно вскрикнула, и тут приоткрытая дверь пригласительно растворилась.

– Мася, ты меня с ума сведешь! А ну, быстро ко мне! – Валентина Степановна заглянула в прихожую. – Эй, а тут не заперто!

Она замешкалась, решая, можно ли войти. А вдруг соседей ограбили? Не зря тут ошивались незнакомые парни. А девчонки Угаренко? Когда я их видела в последний раз? Они вообще живы? Темнота квартиры взревела в ответ человеческим голосом. Валентина Степановна с неожиданной резвостью скакнула через порог. Мася, скулящая и перепачканная кровью, тут же бросилась к хозяйке. Сердце сжалось.

– Ты моя маленькая! – запричитала Валентина Степановна и бегло осмотрела собачонку. – Слава богу, цела, я уже думала, тебя прирезали!

Поверх вертлявой Маси она наконец разглядела незнакомую пузатую женщину, распирающую руками стены узкого коридорчика.

– Как ты сюда попала? В чужой квартире рожать – это кем надо быть!

– Скорую, теть Валь, – выдохнула беременная и зажмурилась.

– Да что же это? – Валентина Степановна поставила собачонку в угол, словно предмет мебели. – Аннушка, ты, что ль?

Беременная кивнула, Валентина Степановна схватилась за сердце, потом, опомнившись, скинула с себя пальто и подбежала к полузабытой соседке.

– А ты чего не в Париже? – нырнула под мышку беременной. – Нашла где рожать. Там небось медицина лучше.

– Мне бы скорую, – сквозь зубы процедила Аня и, стянув трусы, оставила их болтаться на одной ноге.

– Да из тебя уже лезет дите, – проговорила Валентина Степановна материнским тоном. – Упадешь и шею ему свернешь. Надо хотя бы до спальни доковылять.

Валентина Степановна под грузом еле переставляла ноги. Ей начинало казаться, что беременная весит тонну. На пороге в спальню та вцепилась в косяк и громко задышала, стягивая ноздри в узенькие полоски.

– Анечка, девочка моя милая, – Валентина вынырнула из-под горы плоти и встала лицом к роженице. – Еще немного осталось, давай приляжем, ты же не из этих, кто там в поле стоя рожает.

– Пфффф, – Аня дышала и таращила глаза, окрашенные кляксами лопнувших сосудов.

Роженица зарычала, широко расставив ноги. Валентина поняла, что до кровати они уже не дойдут.

– Ой-ой, да я же не умею роды принимать, мне что – ловить уже? Может, приляжем? – снова нырнула под мышку и, обняв горячий плотный бок, подтолкнула к постели.

Роженица сделала два шага и с грохотом упала на четвереньки, чудом не ударившись большим животом об пол. Валентина Степановна взвизгнула, стащила с постели подушку и попыталась уложить бывшую соседку на спину. Пока та вгрызалась зубами в наволочку, Валентина Степановна вызвала скорую с мобильника, который синим кирпичиком висел на шее, и сбегала помыть руки с мылом.

– Я рожаю, – взвыла Аня.

– Да я поняла уже, милочка, – спокойно сказала Валентина Степановна, усаживаясь на ковре между ног соседки. – Я уже вызвала врача.

– Я прямо сейчас рожаю, – прошелестела Аня сухим и бледным ртом.

Колени Валентины Степановны вдруг стали теплыми и мокрыми. Она посмотрела вниз. Так и есть. Пропитанный насквозь кровью и водами ковер источал зловещий кислый запах. Кровь свежая и как будто водянистая растекалась по темным задубевшим пятнам. Трясущимися руками Валентина Степановна задрала подол Аниной юбки и не сразу поняла, что перед ней – голубое круглое с белым налетом. Как загипнотизированная, она вцепилась зубами в пеструю ткань, выплюнула нитки и рванула платье в стороны, оголив живот до самой груди и задрав толстовку с набитыми чем-то карманами.

– Анечка, ты только оставайся в сознании, девочка моя милая, – Валентина Степановна беспомощно всхлипнула. – Ой-ой-ой, что же делать.

Она положила руку на громадный живот, ходивший ходуном, и растерянно оглядела комнату. Только сейчас заметила распахнутый сейф и бардак возле него: какие-то бумаги, папки… Что тут происходит вообще? Роженица заскулила собакой. Валентина Степановна нащупала, как ей казалось, попку плода и принялась подталкивать. Анечка вцепилась в круглые, похожие на маленькие лысые головы, колени и потянула их на себя. Живот, теперь квадратный, медленно избавлялся от ребенка, плоть между ног разошлась, и Валентина Степановна еле успела поймать младенца, похожего на кусок какого-нибудь камамбера в плесени. Уверенно, она это видела не раз в кино, шлепнула малыша по попе. Комнату заполнил сиплый плач. Собачонка, почуяв присутствие существа слабее себя, снова отчаянно затявкала.

Валентина Степановна, как завороженная, положила ребенка вместе с пуповиной на грудь матери.

– Держишь? – спросила сначала тихо, а потом громко приказала: – Держи крепко!

– Мальчик? – Аня целовала макушку, будто измазанную жиденьким тестом.

– Да мальчик, мальчик. Братик твоим девчонкам.

Валентина Степановна резво вскочила, загремела дверцами шкафов в поисках чистого белья. Выудила два полотенца, одним накрыла малыша.

– Надо родить послед, – прохрипела Аня.

– Эм, так врачи едут уже, им и родишь, не? – Валентина Степановна оттирала руки вторым накрахмаленным полотенцем.

Аня сморщила лоб, прикрыла глаза, со вздохом облегчения выпустила из себя чавкающую плаценту. Штуковина напоминала моллюска. Почти черная, вонючая, она сочилась кровью. Валентина не помнила, что делали с плацентой в фильмах, но на всякий случай побежала на кухню за ножом – перерезать пуповину. Правда, ножи все оказались тупыми, но в ящике со всякой мелочью нашлись маникюрные ножницы. Пока Валентина Степановна ставила чайник и обдавала инструмент кипятком, из спальни донесся пронзительный крик.

– Убери эту суку! – кричала Аня, каракатицей отпинывая собачонку.

Мася целилась круглыми зубками в лепешку плаценты, но каждый раз толстая нога оказывалась проворнее и позорно лягала собачонку в морду.

– Скорая! – послышалось из коридора. – Здесь рожают?

Женщины в один голос крикнули: «Да!»

Пока врачи собирали Аню, запрашивая то паспорт, то обменную карту, потроша обнаруженную в коридоре дешевую сумку, Валентина Степановна молча сидела в стороне и смотрела в одну точку. Она до конца не верила, что это происходит наяву. Квартира противного, всегда злого Угаренко высасывала из нее жизнь. Так все же где он? И где девчонки? Как только дверь за врачами захлопнулась, она сползла со стула на ковер и принялась ощупывать ворс. В нос бил мерзкий запах акушерской крови, но некоторые пятна, уже заскорузлые, пахли иначе. Ковер залили дня два назад. Чем? Валентина Степановна растерла в пальцах вязкий бурый комочек. Тоже кровь, но засохшая? Ее чутье, подпитанное телевизионными сериалами, подсказывало: что-то здесь не так.

Валентина Степановна подумала, что надо бы вызвать участкового. Но прежде решила бегло осмотреть квартиру. Перебрала папки возле сейфа, потом сложила аккуратной стопкой. Пооткрывала ящички туалетного столика, нашла там только флакончик из-под духов с желтой пленкой внутри. На углу зеркала висели пыльные янтарные бусики. Валентина Степановна захотела примерить, но вдруг почему-то побрезговала. Прошла на кухню. Шкафчики гарнитура были в разводах после плохой уборки. То же самое на дверцах хорошего холодильника. Валентина Степановна решила проверить, нет ли внутри загнивших продуктов. Тяжело груженная дверца, брякая бутылками, распахнулась. Внутри пахло моргом.

Тут Валентина Степановна увидела торчавший из-под холодильника золоченый уголок. Выцарапала пыльную визитку: Людмила Александровна Маслякова, и внизу мелконько телефон. На всякий случай сунула визитку в карман. С этим холодильником уборки на полдня. Махнула рукой, напоследок решила заглянуть к девчонкам. Пусто и пыльно. Над кроватью криво висел, качаясь на одной клепке, самодельный плакат с трафаретной надписью «Свободу сестрам Хачатурян!».

9

Руки Нюкты, казалось, навсегда приклеились к рулю. Эта трасса не освещалась. Слева, отражая свет фар, текли столбики ограждения, справа мятным пунктиром бежала дорожная разметка. Вспыхнул предупреждающий знак «Дорожные работы». Человечек с лопатой соскочил на проезжую часть и принялся миниатюрными движениями копать асфальт. Нюкта моргнула несколько раз, наваждение исчезло. Сбавила скорость до шестидесяти. В салоне было душно, калорифер гнал теплый воздух, от которого лицо стягивалось будто паутиной и сохли глаза. Впереди над трассой показался крытый переход, пластик его напоминал сброшенную кожу гигантской змеи. Начался слабенький дождь. Ветровое стекло покрылось дрожащим мелким бисером, вбирающим свет и нестерпимым для глаз. Нюкта приоткрыла окно.

Интересно, как знак «Искусственная неровность» похож на живот беременной. Какая-то другая вселенная – материнство и все, что с этим связано. Она думала иногда, а если забеременеет от папки, то что? Какая из нее вышла бы мать? Она вспомнила, как четыре года назад в тот черный выходной затрещал домашний телефон. Папа снял трубку, улыбнулся широко, тут же переменился в лице и плюхнулся на пуф. Слушал и все крутил спираль провода, точно хотел его выпрямить или вовсе вырвать. Нюкта поняла, что звонит мама и сообщает что-то плохое. Наверное, опять скандалит, что папа недостаточно зарабатывает. Потом отец поднялся на ноги, минуту стоял как истукан, шарахнул телефонный аппарат об стену, что-то сдернул с вешалки и ушел, хлопнув дверью. Они с Изи еще, наивные, решили, что в автосалон покупать маме автомобиль. Отца не было больше суток. Пришел он весь черный, со страшно заросшей щетиной, и пахло от него перегаром и бедой. Тогда Нюкта лишилась и мамы, и того любимого папки, которого знала всю жизнь.

Впервые он пришел к ней в спальню в ночь, когда исполнился год с маминого отъезда в Париж. Он запер верещавшую Изи в кабинете, а Нюкту за волосы затащил в свою кровать. Кричал: «Ты бросила меня, тварь» – и вдалбливал в дочь всего себя.

Наутро Нюкта ползла по стенке в туалет, ноги ее дрожали и точно сделались кривыми, вся она казалась себе странно низкорослой. Тогда она подумала, что это пьяная выходка, какая-то ошибка. В школу Нюкта не пошла, таскалась по квартире как старуха, мысленно пыталась поговорить с матерью, но та молчала. Захотелось просто на нее посмотреть. Нюкта села к маминому туалетному столику, придвинула золоченую рамку с портретом: фото молодой Анны Петровской, заключенное в овал, в точности повторяло черты Нюкты, отраженные в овальном зеркале. Разве что волосы у мамы крашеные и не такие длинные.

Вечером история повторилась. Волосы на кулак, и в постель.

Было еще больнее, чем в прошлый раз. Отец приказал: «Не смотри на меня». И Нюкта отвернулась. Ей попадались в журналах для взрослых фотографии женщин, чьи лица с целомудренно прикрытыми глазами светились глянцевым удовольствием.

Поэтому она не закрывала глаза. Сжимала зубы до боли. И, задыхаясь от запаха теплой курицы, смотрела вбок на тумбочку, на мамину фотографию. Мама на снимке казалась очень грустной, и это было уместно на похоронах дочкиного детства.

Нюкту закапывали в землистую постель. На нее наваливались тяжкие смертные пласты. Нюкта уже не чувствовала собственного тела. Из бедер больно вытягивали жилы. Казалось, отец на живую делает ей какую-то хирургическую операцию. Затылок больно бьется о дерево кроватной спинки. Наконец тяжелый зверь, который недавно был родным и любимым папкой, отваливается и спихивает Нюкту на пол. Через минуту раздается густой, пропитанный перегаром храп. Нюкта отползает на четвереньках от кровати. Ищет что-нибудь длинное, пояс от материнского халата либо ремень отцовских брюк. За Нюктой надменно следит люстра на мощном крюке. Ну ничего, удавиться можно и сидя, на дверной ручке. Но нужен ремень.

Может, стоит посмотреть в шкафу.

Нюкта медленно встает, тихо, чтобы не скрипнуть, откатывает створку, видит плечики с маминой одеждой: пиджак в елочку, платье «золотой песок», бархатная юбка, шелковые сорочки. Прикладывает к себе старое платье из креп-сатина в мелкий цветочек. Из зеркала на Нюкту смотрит вернувшаяся мама. Вдруг Нюкта понимает, что должна делать. Она и станет мамой. Временно. А когда мама вернется, а она обязательно вернется, Нюкта продолжит жить.

Папка вдруг застонал и тоненько заплакал, обняв подушку. Нюкта, стараясь не шуметь, собрала в охапку всю одежду матери и тихо унесла ворох себе.

С тех пор отец регулярно спал с Нюктой как с женой. Родить от него еще одно беззащитное существо? Хватит и того, что надо заботиться об Изи, которая сейчас убаюкивает ее монотонным отцовским храпом.

Вдруг ей кажется, что все это сон, и Нюкта отпускает руль. Да, ничего не происходит, машина едет сама по себе. И тут же в зеркале заднего вида какое-то темное движение. «Лексус» виляет, Нюкта вздрагивает и подхватывает руль. Наперегонки с «лексусом» скачет крупный олень, из мощной шеи его торчит топорик. Тот самый, что Изи откопала в багажнике и всадила в горло бедному сбитому животному. Нюкта пугается и смотрит только вперед. Вдруг на встречной полосе фары, фары, целый караван. Ослепленная Нюкта притормаживает еще. Вот наконец и блаженная тьма. Стоп! Впереди на полосе гигантский квадрат, габариты пылают как уголья. Фура! Нюкта отчаянно жмет на тормоз. В каком-то трансе читает номер М123УК. Мук, маленький Мук из толстой книги сказок. Зеркала заднего вида заливает слепящий свет, сзади гудят, обходят слева. Впереди никакой фуры. Кажется, ее размыло дождем. Еще бы секунда – и авария.

До Мары по навигатору всего-то двести шестьдесят километров. Нюкта собиралась ехать всю ночь, но теперь понимает, что беда просвистела над самым ухом и снова караулит где-то в темноте.

Нюкта медленно минует стихийную стоянку огромных машин. Зачем-то ищет пригрезившийся номер. Но механические чудовища, некоторые с откинутыми кабинами, погружены в усталый сон. Вот наконец и спасение. Справа внизу какой-то городок. Нюкта находит съезд. Осторожно катит по спящей улице и видит горящую вывеску: «Гостевой дом "Гармония"». Поворачивает на мокрый гравий.

«Гармония» оказалась длинным сараем со множеством хлипких белых дверей и мерцающих желтым окон. Нюкта заглушила двигатель, Изи всхрапнула и открыла глаза, сонные и детские.

– Это что, тот самый центр? Выглядит не очень.

– Нет, мы не доехали, придется здесь заночевать, не могу больше рулить.

За стойкой притулился парнишка, на вид одноклассник Изи. Даже за ноутбуком сидит так же, как сестренка, весь ссутулился, точно молится на монитор, на котором бегает с топором обезумевший Николсон из «Сияния». Изи заинтересованно покосилась на парня, при этом глаза ее потемнели, сверкнули и снова стали взрослыми.

– Привет! – поздоровалась Изи, сощурившись на бейджик. – Федерико? Какое интересное имя! – И, усмехнувшись, добавила: – Нашей маме бы понравилось.

– Привет, – кивнула аккуратно стриженная голова, быстрые изящно татуированные пальцы заблокировали экран ноутбука. – Спасибо! И мне нравится. Надолго к нам?

Левый глаз парня сильно косил, поэтому Нюкта старалась смотреть только в правый.

– На одну ночь, пожалуйста.

– Оке-ей, – чуть растягивая гласные, сказал юный администратор и обернулся к стене, на которой висела дощатая, явно самодельная ключница.

Гавайская рубашка Федерико, странно летняя при промозглой погоде, рифмовалась с постером, на котором из-за джунглей вставало оранжевое солнце и крупными буквами было написано Apocalypse Now. Все это выглядело так экзотично, что Нюкта на миг представила, что приехала с сестрой на курорт.

– Паспорт? – парень выложил на стойку простенький ключ.

– А можно без документов как-то оформить? – спросила Нюкта, понизив голос, прозвучавший неестественно.

– Оу! Деньги украли и скрываетесь? – Федерико оживился. – Ну, как в «Психо».

– Если как в «Психо», тогда нам точно не стоит останавливаться в отеле, где консьерж молодой мужчина.

– Оу, вы в теме, – парень подмигнул здоровым глазом, и симпатичное его лицо расплылось в улыбке, предназначенной, должно быть, только для своих. – Две пятьсот за номер с двуспальной кроватью.

Нюкта отсчитала несколько купюр и быстро сунула деньги киноману. Интересно, его настоящее имя Федя?

– Ну нет, бери два номера! – встряла Изи. – Надо же выспаться нормально, а то в гостях у этой алкоголички я как будто йогой занималась всю ночь на кресле.

Федерико догадался, кто победит в этом споре: положил деньги на стойку и полез за вторым ключом. Нюкта почувствовала, что нет сил сопротивляться. Непослушными пальцами достала пятитысячную купюру и обменяла ее на пару ключей, на вид ничем не отличавшихся друг от друга. Изи тут же выхватила один, ускакала первой и исчезла в номере. Нюкта провозилась с ключиком, который упорно не попадал в скважину. Казалось, она отпирает не комнату, а шкаф. Наконец вошла. Пахнет чистящим средством, уже неплохо. Не стала зажигать свет, побоялась, что неприятная обстановка помешает заснуть, и тут же поплатилась за это – ударилась бедром об угол какой-то мебели. Чертыхнулась, взвыла и, найдя на ощупь кровать, рухнула.

Сны ее были хлипкими, как двери гостевого дома. Нюкта вроде бы просыпалась, стягивала одежду и, замерзнув, заворачивалась в скользкий искусственный шелк покрывала. Потом вольно раскидывалась, наслаждаясь, что спит одна на большой кровати, и проваливалась в новый сон. Раскрывалась, мерзла. И все время ей казалось, что дверь этой фанерной комнаты вот-вот распахнется, и на пороге встанет то ли отец, то ли киношный маньяк. Она бы, конечно, спряталась под кроватью и, зажимая крик ладонью, следила за его ботинками. Почему они шуршат, как бахилы?

Кажется, завелся «лексус». Нюкта вскочила, потрясла головой, натянула джинсы, набросила валявшееся на полу пальто. Чертов пацан, почему не следит за тачкой? Хотя Нюкта даже не спросила, охраняется ли парковка. Облегчение. Машина там же, где Нюкта ее оставила. Где-то за углом удаляется рокот чужого двигателя. Холодный ветер пробрался под пальто, рванул волосы ледяным гребнем. Нюкта, стуча зубами, побежала обратно в номер, только сейчас осознав, что под пальто у нее только не очень свежий лифчик.

Соседняя дверь не заперта, неужели Изи тоже встала? Хорошо бы, тогда они могут быстро позавтракать и выехать к Маре. Заглянула внутрь: тихо, никого. Решив, что спросонья перепутала комнаты, Нюкта попятилась, но тут заметила на полу дурацкий мохнатый брелок сестры.

– Изи?! – крикнула Нюкта и теперь уже уверенно распахнула дверь, легкую, будто картонка.

Скомканное полотенце на кровати, какой-то мусор в пластиковой корзине. И куда она делась? Может, с Федерико где любезничает, хотя почему тогда вещи забрала из номера? Вернувшись к себе, Нюкта решила быстро умыться и пуститься на поиски сестры. Из-за плотных штор еле просачивался бледный свет. Стало тревожно, как в сегодняшнем сне. Она включила свет и осмотрелась. Сумка с вещами лежит расстегнутая и перерытая, нижнее белье, где она прятала все свои сбережения и что удалось стащить у отца, торчит комом. Нюкта дрожащими руками перетрясла все свои штопаные трусы. Ни жалких рублей, ни пятидесяти тысяч долларов, извлеченных из сейфа. Под трусами обнаружилась открытка с черной кошкой. Сначала Нюкте показалось, что это их Мина, но она пригляделась и поняла, что это постер какого-то фильма-хоррора. Точно Федерико услужил. Нюкта перевернула открытку и сразу узнала волнистый, нитяной почерк Изи: «Нюкта! Не ищи меня, я уехала с Вадиком. Как сбежим за границу, дам большое интервью, расскажу нашу историю. А пока не переживай, Вадик обо всем позаботился и спрятал труп».

Перечитала несколько раз. При чем здесь Вадик и, главное, чей труп он спрятал? Рванула на рецепцию – никого. В сарайчике для завтраков Федерико возился с кофеваркой. Заметив Нюкту, выпрямился и радостно улыбнулся.

– А я думал, вы уехали! Хотите кофе?

– Можно позвонить с вашего мобильного?

Федерико подмигнул косящим глазом, зачем-то посмотрел по сторонам, будто за ними могли следить, и протянул Нюкте кнопочный телефон.

– Не люблю айфоны, – произнес он, как бы оправдываясь.

Нюкта несколько раз набрала номер сестры. Звучали длинные гудки и тут же прерывались: негодяйка сбрасывала вызов. Вот дрянь! Не избавилась от телефона все-таки. А ведь Нюкта заметила на той заправке, что Изи что-то прячет в рюкзак. Зря не проверила.

– Мы вчера заселились вдвоем, а сегодня кто-то еще приехал к моей сестре? – спросила Нюкта, точно вела следствие о пропаже человека.

– Вчера же и прибыл какой-то, часа через три вас нагнал. Изи сказала, ваш друг. Все в порядке?

– Да, – Нюкта хотела было набрать Маре, но подумала, что и так зря звонила с телефона этого Федерико, и вернула мобильник. – Спасибо.

– Останетесь на завтрак? – спросил юный администратор и тихо добавил, не уверенный в уместности шутки. – У Тиффани.

– Спасибо, Федерико, вы очень добры. Но я поеду.

Ветер утих, но небо потемнело и опустилось, город накрыло синим пуховиком. Вот-вот посыплется ранний снег. Нюкта выходила из гостиницы как выписавшаяся из роддома женщина без ребенка. Спиной почувствовала взгляд администратора. Обернулась убедиться: так и есть. Федерико стоял перед дверью офиса и, по-птичьи наклонив голову, сверлил ее темным зрачком.

Нюкта села в выстуженную машину и поежилась. Завела мотор, включила подогрев сидений. Бензина должно хватить до самого конца маршрута. В боковом зеркале фуры, казавшиеся яркими игрушками, одна за другой трогались с места. Надо уезжать отсюда, только бы эта дурочка не вернулась домой и не попала отцу под горячую руку. Хотя бьет он совсем не рукой. Ладно, они с Марой что-нибудь придумают.

Пришла же ей в голову идея инсценировать убийство отца для сестры, чтобы спасти его от нее и ее от него. Хотя в то утро, когда на кухне шумел чайник и трещала яичница, Нюкта жадно поглядывала на нож с пластиковой неуместно оранжевой рукояткой и длинным хищным лезвием. Изи говорила, что в шею он войдет как в сливочное масло.

Иногда Нюкта и правда желала смерти отцу, особенно когда везла его, безобразно расхристанного, после пьянки домой. Бывало, представляла, как на скорости въезжает в столб или в дерево, как на месте работают спасатели и все перешептываются, что пассажир всмятку, а водитель чудом не пострадал. Но потом ей становилось стыдно за такие фантазии. И образ злого отца тускнел, возвращался беззащитный папка, которого мать шпыняла за то, что неправильно держит вилку и нож. Нюкта тряхнула головой: никогда бы она не смогла использовать нож настолько неправильно. Но что там написала Изи? Чье тело спрятал Вадик?

10

Обратный путь до Москвы растянулся для Вадика и Изи на трое суток.

Старая «девятка» постанывала и поскрипывала. Вадик, судорожно вцепившись в руль, держался в крайнем правом ряду. Сзади сигналили. «Девятку» то и дело обгоняли фуры, забрызгивая окна мутной водой.

В первый раз ночевали на автозаправке. Изи сопела и всхрапывала, скорчившись на заднем сиденье, сам Вадик в своем водительском кресле то погружался в зыбкую дрему, то выныривал из нее, ненадолго запускал двигатель, чтобы печка прогрела выстуженный салон. В шесть утра он растолкал Изи, потащил в кафетерий, где подруга с аппетитом умяла штуки четыре теплых круассанов, а сам Вадик едва запихнул в себя, вытащив из булки, горячую сосиску.

Следующий отрезок преодолевали со скоростью пятьдесят, «девятку» водило по полосе, ревматические дворники не справлялись с дождем. Искали гостиницу, но заведение под тропически-зеленой вывеской «Отель» на деле оказалось хостелом: обшарпанными квартирами на площадке первого этажа, где постояльцам предоставлялись места на двухъярусной койке. Романтического вечера и, что желаннее, ночи, какая была в гостинице «Гармония», не вышло.

Единственная комната со свободными спальными местами уже приютила мужичонку, который спал, укрывшись одеялком так, что торчали одни ноги, и казалось, это ступни в дырявых носках издают утробный храп. Изи, свешиваясь со второго яруса, несколько раз порывалась растолкать ненавистного соседа, чтобы он хотя бы перевернулся на другой бок, но Вадик ее останавливал и только крепче сжимал в объятиях, почти сливался с ее хрупким тельцем. Она сразу притихала, задерживала дыхание. Вадик дожидался хруста косточек, немного ослаблял хватку, но следил, чтобы Изи, лежавшая с краю, не свалилась. Его возбуждала эта хрусткость и хрупкость, но желания своего он смутно стыдился. Может, это ненормально. Телом Изи почти ребенок.

Той сладостной ночью в картонном номере «Гармонии» Вадик впервые увидел обнаженную Изи: тело ее, бледное, будто молоко, разведенное водой, было испятнано желто-зелеными и бледно-фиолетовыми синяками.

– Кто это сделал с тобой? – спросил ошарашенный Вадик.

– Папенька, – просто ответила Изи и натянула на грудь простыню.

– Ты не говорила, что он поднимает на тебя руку.

– Не руку, а ногу. – Изи прижалась к Вадику и жарко зашептала: – Ты думаешь, я ему просто так нож в спину всандалила?

– Бедная моя Изи. – Вадик поцеловал белесую макушку.

– С Нюктой он вообще как с женой, ну, ты понимаешь. А она еще внешне вылитая мать в молодости. Вот кто бедный! Каждую ночь!

– А с тобой? – Вадик схватил Изи за плечи и отодвинул так резко, что голова Изи мотнулась словно держалась на ниточках.

– Меня он только поколачивал, слава богу.

– А это? – Вадик коснулся белых гладких шрамов на запястьях.

– Все зажило уже, – словно отбиваясь от назойливой мухи, ответила Изи.

Вадик вспомнил труп отца Угаренко и представил, как он поднимается на нетвердые ноги, медленно поворачивается вокруг своей оси, пытаясь вырвать из спины оранжевую рукоятку. Вот бы убить его заново! Или еще лучше, заживо закопать на кладбище Голума.

– Я тебя не дам в обиду, – прошептал в горьковатое ухо.

После первой ночи с Изи Вадик почувствовал себя мужчиной. Хотя у него уже был кое-какой опыт в этом деле, но с Изи все по-другому, по-настоящему. От этих мыслей, пока рулил по дождливой трассе, теплело в паху. Свинцовое от усталости тело наполнялось энергией и вибрировало от одной мысли, что скоро он вновь будет с Изи. И вот тебе пожалуйста. Узкая койка под самым, желтым от протечки, потолком, а внизу дергается храпящая нога.

Утром по хостелу поплыл сытный запах подгорелой каши. Получив на грязноватой кухне по пластиковой миске суховатой пшенки и по маленькому, на два глотка, стаканчику растворимого кофе, Вадик с Изи кое-как позавтракали. Потом Изи встала в длинную очередь к туалету, а Вадик, быстро обогнув строение, оказавшееся при свете дня панельной хрущевкой, отлил в кустах.

Чумазая, в потеках «девятка» зябла на крошечной парковке. Вадик, чувствуя себя ревматическим стариком, по частям забрался на водительское место и вдруг испугался, что машина не заведется. «Девятка» и правда покапризничала, постонала спросонья. Но Вадик все-таки ее разбудил. Из печки пахнуло пластиковым теплом.

Возле пассажирской дверцы уже стояла Изи и смотрела на него обиженно.

– И почему мы не остановились в нормальной гостинице? – сказала, заглядывая в салон, будто не решалась сесть к незнакомцу.

– А ты с сестрой прям в пятизвездочной жила!

– Ну, по крайней мере, в комнате никто не храпел! Тем более у нас деньги есть, могли бы снять что-то нормальное.

Вадик вспомнил, как ловко Изи открыла дверь Нюкты ключом от своего номера, как скользнула в темноту, провела там не больше пяти минут и вернулась довольная. Показала Вадику пять полновесных долларовых кирпичиков в банковских упаковках и тощенькую пачку пятитысячных, перехваченную резинкой.

– Нам же надо будет на что-то жить в Европе, – сообщила так просто, будто уже все оговорено и решено.

В этот момент Вадик почувствовал странное: шелковый ветерок прошел по ноге. Посмотрел вниз: никого. Но Изи с улыбкой, ласковой и безумной, наклонилась и погладила пустоту. Вадик тряхнул головой, мало ли что им обоим померещилось. Спали-то не больше четырех часов.

– Садись уже в машину, отвезу тебя в нормальное место! – примирительно сказал Вадик.

– Так куда едем? – залезла и тут же поцеловала Вадика сухими губами.

– Все туда же, в Москву!

– Это я поняла, а куда именно? – клюнула как птичка в щеки и в лоб.

– Предки квартиру купили на Дмитровском, вот только ремонт закончили.

– Ух ты! А там есть спальня? – Изи посмотрела на Вадика со взрослой коварной улыбкой.

– Я там еще не был, – ответил и впился пальцами в острую коленку, мол, сиди спокойно. – Но спальня ведь есть в каждой квартире.

До Москвы ехали весь световой день. Вадик вел «девятку» уже увереннее. Пару раз даже перестроился влево, но мотор не тянул, и он благоразумно возвращался на тихоходную полосу. Чем ближе к Москве, тем плотнее становилось движение, тем ярче пылало в сгущавшихся сумерках разноцветное электричество. До трех разновеликих башен, похожих на светящиеся вафли, добрались уже ночью. Замурзанная «девятка» нырнула на подземную парковку. Вадик поставил ее между обтекаемым, как черная оливка, «мерседесом» и спортивной машинкой, по-киношному красной и глянцевой, стоившей наверняка целое состояние. Усталая перегретая коняга выглядела здесь не ко двору. На минуту Вадик засомневался, а не откатить ли «девятку» на городскую парковку, но победила усталость.

Лифт, еще обшитый гипсокартоном и расписанный телефонами грузчиков и ремонтников, резво рванул вверх. Уши заложило. Изи вслух зачитывала номера, будто учила наизусть, чтобы потом позвонить и воспользоваться услугами. Двери лифта, запачканные известкой, разошлись. Вадик поозирался, неуверенно пошел направо и остановился перед нарядной светлой дверью. Он впервые открывал новую квартиру своими ключами. Ему хотелось произвести впечатление, но нижний замок заартачился. Наконец ключ вошел по самую головку, чавкнул, дверь открылась. Из темноты пахнуло мебельным магазином.

Изи нетерпеливо наступала Вадику на пятки, и он посторонился, пропуская подругу вперед. Посветил фонариком телефона на распределительную коробку в стене. Щелчок, и квартиру залило теплым светом.

– Вау-у-уч! Вот это флэт, Вадичка! – Изи скинула запачканные кеды и крутанулась на месте.

– Ага, – важно улыбнулся Вадик. – Вообще надо было кошку первой пустить в дом, но будем считать, что ты, львенок, принесешь мне удачу.

Первым делом Изи сунулась в зеркало. Послюнявила палец, пригладила брови. Стянула с хвостика резинку, растрепала пальцами тонкие волосенки. Короткий коридор открывался в гостиную, еще полупустую. Изи подошла к стеллажу с книгами и перебрала пальцами, будто клавиши, одинаково светлые корешки. Мама за такое бы убила, подумал Вадик, и решил потом протереть книги, чтобы на них не осталось следов. Распахнул первую попавшуюся дверь, думая, что это гардероб. Внутри коралловые стены туалета. Изи тут как тут.

– Руки мыть! – выкрутился Вадик и пустил воду в каменную раковину.

– Я впервые в таком доме, – тихо проговорила Изи, не скрывая зависти.

– Почти год ремонт делали, – Вадик ласково взял в свои ладони лапки Изи и принялся их намыливать.

– Чего ты со мной как с дитем? – из зеркала на Вадика в упор смотрела совсем другая Изи. Девочка-убийца.

– Ну а ты что, взрослая тетка? – примирительно спросил Вадик и смыл пену с рук, а затем бережно ополоснул раковину.

– Дите может заколоть взрослого мужика? – Изи проигнорировала пушистое полотенце, с которого еще не срезали этикетку, и тряхнула кистями, разбрызгивая капли на глянцевый мрамор.

– Слушай, не надо об этом здесь.

– Это еще почему? Что такого?

– Ну, ты уже все рассказала мне в мотеле, чего опять. – Вадик приобнял Изи и повел в гостиную. – Давай покажу тебе нашу комнату.

Изи снова собрала волосы в жидкий кустик, выпрямила спину и заскользила по паркету в танце. Дверь в комнату сливалась с декоративной темно-малахитового цвета штукатуркой: бугры и полосы, если отступить от стены подальше, составляли образ какой-то кинодивы. Вадик надавил на ручку, распахнул дверь, и стена стала похожа на пазл с недостающей деталью.

Комната оказалась небольшой и, в отличие от изящной гостиной, напоминала гараж: стеллаж, железная тумба с плазмой, стена за ней тоже обшита металлическим листом. Вадик подтвердил это, присандалив к ней магнитный брелок с ключами от тачки. Напротив окна голая кровать-полуторка, напоминающая мат в спортзале, и сварной стол, на котором веером лежат какие-то рекламные брошюрки на английском.

– Нам надо выучить французский! – воскликнула Изи и упала ничком на кровать. – Мы же полетим к маман в Париж.

Вадик молча прилег рядом, и тельце Изи тут же съехало ему на грудь.

– Когда будем в безопасности, я все расскажу в интервью, – жарко прошептала она. – Нам дадут убежище, надо только выбраться отсюда.

– Почему ты так хочешь уехать, львенок? Со мной ты в безопасности.

– Здесь нас не простят, – Изи прикрыла глаза, и ее голова, до этого как будто ничего не весившая, стала невыносимо тяжелой. – Особенно Нюкту. Наоборот, добрые люди скажут: сама виновата, сама провоцировала, курва, вертихвостка! Наша же вон классуха первая так и заявит, – Изи сверкнула глазами и просипела, подражая учительнице: – Федор Михайлович такой хороший был мужчина, он бы никогда-а-а!

– Ну а если мы просто переждем? Труп я спрятал, мало ли, куда твой отец мог уехать и где пропасть.

– И ему сойдет с рук все, что он с нами делал все эти годы?

– Но ты его уже и так наказала.

– Но моей истории никто не знает! Мы должны уехать отсюда и там все рассказать.

– Чтобы что? – осторожно поинтересовался Вадик и тут же пожалел, что затеял спор.

– Бо-о-оже, чел! – Изи закатила глаза. – Ты меня достал. Сразу видно, что ты из другого теста, весь такой благополучный.

– Я?

– Ты! Что это за комната вообще? Лофт? Ты что, собирал картинки на пинтересте? – Изи презрительно наморщилась и передразнила Вадика: – Мам, я хочу комнату как на этой фоточке, чтобы все было из железа, чтобы я мог херачить магнитики прямо на стену.

– Изи, – Вадик приподнялся на локте и легонько коснулся холодного плеча, – я же с тобой. Хочешь уехать – уедем.

Верхняя губа Изи с бледным растушеванным контуром дрогнула. Вадик впился в нее поцелуем, пососал ротик, точно ириску, и нехотя отстранился. Осознал, что телефон давно зв1онит.

– Кому это ты понадобился в такое время? – Изи замерла и стала похожа на восковую куклу.

Вадик дернул плечом: лишь бы не Голум. Тот просто так никогда не объявляется. И точно, он.

– Привет, братан, – послышался в трубке дребезжащий голосишко. – Слышь, а мужика того, которого мы в ямке присыпали, откопали все-таки. Прикинь? Разорили наш секретик.

Вадик дернулся, оглянулся на Изи, которая пальцем расковыривала дырку на покрывале.

Так, если папу Угаренко обнаружили на кладбище, никто уже не свяжет труп с его безбашенными дочками. Единственная ниточка к Изи – вот этот Голум. Тоже его грохнуть на всякий случай? Не смешно.

– Так мне, братишка, денег надо, – продолжил Голум примерным детским голоском. Вот прям очень, пятерочку подкинешь?

– Тебе по номеру телефона?

– Ну да, – засуетился обрадованный Голум.

Вадик сбросил вызов и перевел шантажисту пять тысяч. На карте осталось четыреста рублей.

И снова звонок. Что, мало ему? Но на экране высветилось «Мама».

– Родители, – буркнул Вадик и, нажав «Ответить», сутуло заходил по комнате, закрываясь от Изи спиной.

Мать была недовольна. Претензии высказывала ласково, но за этим Вадик угадывал почти что бешенство. Да, пропал на несколько дней. Да, он привел девицу в новенькую, с иголочки квартиру, будто дал ей поносить мамино дорогущее пальто, ни разу хозяйкой не надетое. А самое главное, мама все это время наблюдала за ними. Сбросив вызов, Вадик обернулся на стеллаж. И как он сразу не заметил! Миниатюрная камера, напоминающая робота BB-8 из «Звездных войн», светила с полки синим глазом. Вадика окатило ужасом. Что мать могла услышать? Упоминалось ли в разговоре убийство Угаренко. Вадик быстро нашел приложение в телефоне, открыл: да, все камеры уже подключены. Кликнул на ту, что подписана «Вадик рум», и увидел на экране сутулого себя и на кровати Изи, напряженно привставшую на коленки. Слава богу, значок звука перечеркнут. Вадик облегченно выдохнул и выдернул провод. Вот чертов умный дом! И как он мог забыть! Как только они вошли в квартиру, мать получила уведомление на телефон. И вот теперь вызывает на дачу. Вероятно, для серьезного родительского внушения. Но все могло быть еще хуже, если бы она не только видела, но и слышала.

– Изи, мне надо к родакам съездить, отметиться. Они за городом. Я завтра утром сгоняю, пока ты спишь.

– Я не так уж поздно встаю, – Изи, стоя на коленках, озиралась в поисках других камер слежения.

– Ну, останься, позалипаешь в видеоигры, отдохнешь.

– Отдохнешь в этом реалити-шоу, как же. – Покосилась на BB-8 с погасшим глазом.

Он не хотел брать Изи с собой, но ее нежелание оставаться в квартире, за которой следят родаки, вызвало у него понимание.

– Ладно, поедем вместе. – Погладил Изи по спине и запустил ладонь в болтавшиеся на талии джинсы.

Всю ночь они провели как взрослые, бегая по очереди в душ мимо камеры, завешанной полотенцем.

Ольга Владимировна суетилась на кухне. Поглядывала на духовой шкаф, где в половинках груши плавилась горгонзола. Сдувала пылинки с тонких ножек бокалов для вина и все укорачивала стебли магазинных гербер, которые, с одной стороны, украшали сервировку, но с другой – почти вываливались из единственной уцелевшей на даче низенькой вазы. Компанию Ольге Владимировне составлял лишь Мартин, пес крупной породы, а какой именно, никто не знал. Он был похож на немецкую овчарку, но один голубой глаз и светлое пятно шерсти прямо на морде выдавали в нем метиса. Муж забрал Мартина щенком у соседей, приволок в дом взамен сорвавшейся с цепи и тут же угодившей под машину Герды и сказал: «Вот, Хельга, красивый, как ты». Имя Хельга он произносил всегда с каким-то забавным акцентом и вызывал улыбку у жены.

Мартин приподнял ухо и заскулил. Ольга Владимировна выглянула в окно: во дворе сын открывал ворота. Как она и думала, в «девятке» сидела пигалица. Мартин умоляюще посмотрел на хозяйку.

– Ну нет, дружок, потом опять лапы тебе мыть. Посиди уже, сейчас они зайдут, – быстро почесала белое пятно на собачьей макушке и улыбнулась сыну через стеклянную дверь.

Ольга Владимировна не так себе представляла знакомство с новой подружкой Вадима. В прошлый раз, когда он привел на дачу Леночку, все было честь по чести. Ольга Владимировна знала родителей девочки, их дача и дом – на соседней улице, и сама Леночка показалась вежливой и воспитанной, чинно сидела перед Ольгой Владимировной, потупив глаза, тесно сдвинув круглые коленки, и все время краснела до самых корней густых рыжеватых кудряшек. Родители Леночки оба работали в Министерстве культуры на невысоких, правда, должностях, но были, как аккуратно выяснила Ольга Владимировна, на хорошем счету. О девицах Угаренко она успела узнать только то, что взрослели они без матери. Можно, конечно, и в этом найти плюс, при таком раскладе мнение Ольги Владимировны, как старшей женщины в семье, оспаривать будет некому. Но кто знает, что там за гены.

Мартин налег передними лапами на дверь и залаял, увидев за спиной Вадима незнакомку. Сын потянул дверь на себя и выпустил ошалевшего от радости пса. Девчонка с визгом забежала внутрь.

– Ой, я так боюсь собак! – выпалила пигалица.

– Здравствуйте. Меня зовут Ольга Владимировна, – приветствие прозвучало нарочито вежливо.

– Здравствуйте, а я Луиза. – Пигалица нервно улыбнулась, шоркая кедиками о половичок.

– Вы разувайтесь, проходите.

Ольга Владимировна вздохнула. Хорош сынок, оставил барышню, сам носится как пацан по двору с собакой. Да он и есть ребенок, рано ему женихаться. Вадим запустил свою девицу сразу на кухню. Теперь надо идти в прихожую за тапочками для гостьи.

Ольга Владимировна выудила из обувницы шлепанцы с помпонами и пошла обратно. В гостиной застала идиллию: Вадик целовал Луизу. Девчонка присоской висела на сыне, обвив его шею ручонками и топчась на его ступнях запачканными носками. Ольга Владимировна бросила тапочки на пол и пошла отключать духовой шкаф.

– Мама! – Вадим отскочил от подруги и увязался следом. – Привет! – Чмокнул в щеку и заглянул в чугунную кастрюльку на плите.

– Привет-привет! Голодный?

– Да, мы со вчерашнего дня ничего не ели толком.

От этого «мы» Ольге Владимировне стало не по себе. Она приподняла верхнюю губу и сощурилась. Эта гримаса появилась у нее во время ремонта и означала: ей неприятна сама мысль, что увиденное может ей понравиться. Так она смотрела на образцы дешевой потолочной лепнины, на мебель, которую заколхозили эпоксидной смолой. Теперь гримаса относилась к Луизе.

– Кстати, с Изи мы уже полгода. – Потеплел глазами сын.

– Изи? Как «тэйк ит изи»? – полюбопытствовала Ольга Владимировна.

– Это версия моего имени для своих, – вмешалась особа. – Вам лучше называть меня Луизой.

– Собственно, мы уже познакомились, – бесстрастно заявила Ольга Владимировна. – А где Мартин?

– Я оставил его во дворе, Изи боится собак. – Вадим проверил взглядом количество приборов на столе. – А где папа?

– Ох, его выдернули на работу в последний момент. – Ольга отключила газовую плиту. – Но мы его дожидаться не будем. Луиза, вы едите мясо?

– Да, я не вегетарианка, – насупилась эта особа, – но я всегда так выгляжу, а не потому, что воздерживаюсь в еде.

– Нет-нет, я спросила только, чтобы вы у меня не остались голодной, – терпеливо пояснила Ольга Владимировна. – Мойте руки и за стол.

Пока Вадим и Луиза перешептывались о чем-то в ванной, Ольга Владимировна не спеша раскладывала по тарелкам мясо на косточках и картофельное пюре. Переставив блюда на обеденный стол, спохватилась, что до сих пор в фартуке. Промокнула им сухой лоб и повесила на ручку кухонного шкафа. Отключила духовку с размякшими грушами и посмотрелась в электрический самовар. Поправила быстрой рукой недавно окрашенные в жемчужно-русый перья волос.

– Ничего себе! Ты приготовила оссобуко! – воскликнул Вадим, как показалось Ольге Владимировне, с преувеличенным энтузиазмом и тут же обратился к девице с пояснениями. – Это итальянское блюдо, не проглоти язык!

– Ну, я готовилась к вашему приезду, – с натянутой улыбкой сказала Ольга Владимировна. – Кстати, как квартира?

– Шикарно, мам, – коротко ответил Вадим, со скрежетом терзая мясо мельхиоровым лезвием.

Луиза проигнорировала сервировочный ножик, взяла острый для стейков, что Ольга Владимировна оставила в центре стола рядом с закусками. Ловко порезала себе мясо на слайсы и то же самое проделала в тарелке Вадима. Вдруг она широко улыбнулась, будто увидела кого-то родного, и бросила на пол ломоть, измазанный пюре.

– Мина! Кушай мясо, моя девочка!

От неожиданности Ольга Владимировна вздрогнула. Кошка вошла на кухню? Но почему Мина? Пигалица что, посмела переименовать Мадонну, их породистую блондинку? Сын заглянул под стол, а потом обеспокоенно посмотрел на подругу.

– Миночка, как хорошо, что и ты здесь! Никогда ты нас не бросаешь! – умильно ворковала девчонка, чуть не сползая под скатерть.

Ольга Владимировна не выдержала и тоже опустила взгляд. Мясо на паркете лежало нетронутым, а Мадонны нигде не было.

– Ну, какие у вас планы, молодые люди? – спросила Ольга Владимировна, стараясь вернуть застольную беседу в нормальное русло.

Между тем в душу закрался какой-то неприятный холодок.

– Мы собираемся за границу! Для начала в Париж, – выдала Луиза, энергично стуча костью по ложке и выбивая оттуда мозг.

– А мы – это кто? Ваша семья? – Ольга Владимировна покосилась на сына, тот заморгал и спрятал взгляд в тарелку.

– Мы с Вадиком! – торжественно провозгласила девчонка.

– А что вы планируете там делать? – Ольга Владимировна поднялась из-за стола и достала из шкафа бутылку кьянти.

Бокалы для вина, уже стоявшие на столе, радовали чистотой. Ну хоть что-то в этом мире в порядке.

– Как что? Жить! – Луиза облизала кость и кивнула в сторону Мартина, который юлил за стеклянной дверью. – Собака будет грызть?

– Нет-нет, это вредно для зубов, – вмешался Вадим и забрал со стола тарелки.

– Вадим, ты за рулем. Луиза, вам сколько лет? Вино еще нельзя, наверное? – с улыбкой поинтересовалась Ольга Владимировна.

– Мне шестнадцать, – хихикнула Луиза.

– Погодите, тогда как вы, Луиза, собрались лететь в Париж? Родители ваши в курсе? – Ольга Владимировна вонзила штопор в пробку и медленно провернула.

– Так у меня мама во Франции живет!

– Это замечательно! – Ольга Владимировна напряглась и с хлопком вытащила пробку из горлышка. – Но на паспортном контроле вас одну не пропустят. Может, есть разрешение отца?

– А папа уехал, – быстро сказала Луиза и отправила в рот мини-брускетту.

– Тогда от нотариуса?

Ольга Владимировна плеснула в свой бокал немного вина, изящно приподняла его за тоненькую ножку и посмотрела на пигалицу сквозь стекло. В таком ракурсе лицо пигалицы сделалось лягушачьим.

– Да нет у нас никакого разрешения! – с полным ртом возмутилась Луиза. – Но кто нас остановит?

– Видишь ли, дорогая, – Ольга Владимировна вращала бокал, глядя на рубиновое покачивание вина, – Вадим учится в престижном вузе, и максимум, что он может себе позволить, это уик-энд за городом, то есть здесь. Никакие поездки в наши планы не входили.

– Ну, это раньше не входили! До знакомства со мной, – самодовольно заявила Луиза и, выйдя из-за стола, бесцеремонно полезла разглядывать баночки со специями, стоявшие на открытой полке.

– Луиза, вы должны понимать, что планы так не меняются. – Ольга Владимировна сделала глоток, подняла взгляд на сына. – Вадим, если ты так хочешь учиться за границей, давай рассмотрим программы студенческих обменов. Варианты всегда есть, но вот так срываться в начале семестра очень глупо.

Луиза между тем оживленно сновала по гостиной. Хватала фотографии в рамках, водила пальцем по древесным узорам мебели. Ольга Владимировна почувствовала, как накатывает раздражение. Ну надо же, осваивает территорию, будто какое-то мелкое животное. Еще, чего доброго, метить начнет.

– Луиза, а вы хотите совсем бросить школу или взять академический отпуск? – Чтобы успокоиться, Ольга Владимировна сделала сразу два больших глотка. Язык приятно стянуло.

– А? – рассеянно переспросила Луиза.

– Как же школа, Луиза?

– Вы не понимаете! Нам надо бежать! – пигалица вдруг рванула рулон бумажных полотенец и принялась рвать на мелкие клочки отмотавшуюся ленту.

Ольга Владимировна чуть дрогнувшей рукой поставила бокал и обратилась к сыну.

– Вадим, впусти Мартина. Что он там один, бедный, трется. Только через черный вход, и помой ему лапы.

Вадим пихнул тарелки в посудомойку и, не глядя на подругу, потопал в прихожую. Ольга Владимировна подошла к духовому шкафу, открыла, выпустив остывающий жар себе в лицо. Вдруг ей показалось, что в присутствии пигалицы раскаленные предметы становятся небезопасны.

– Так почему вам надо бежать, Луиза? – Ольга Владимировна потянула противень, его неприятный скрежет резанул по нервам.

– Хочу к маме, – тихо ответила Луиза примерным детским голоском.

– А ты можешь ей сейчас позвонить? – произнесла Ольга Владимировна с неестественным спокойствием, перекладывая мягкие груши на ажурное блюдо.

Луиза зло помотала головой и тут же вся смягчилась, растеклась в счастливой улыбке.

– Мина!

Из недавно переоборудованного в спортзал подвала поднималась по лестнице белоснежная Мадонна. Луиза подбежала и присела перед кошкой на корточки.

– Она жила у нас в подъезде, – пояснила девица и потянулась почесать кошку за ухом.

Мадонна припала к полу, заломила уши и ощерилась.

– Но это не Мина! – испуганно воскликнула Ольга Владимировна.

В этот момент из дальней ванной комнаты выскочил Мартин и, не глядя на гостью, сразу рванул под стол, где все еще темнел, присыхая к паркету, кусочек мяса. Мадонна брезгливо приподняла переднюю лапку, точно сомневалась, стоит ли теперь входить на кухню. Но тут показался Вадим, и кошка, выскользнув из-под руки Луизы, принялась тереться белой спинкой о его штанину.

– Но я узнаю Мину из тысячи, – ласково пролепетала Луиза, – вы только посмотрите, какая у нее изумительная черная шерстка!

Вадим побледнел. Ольга Владимировна поставила на стол десерт, сильно стукнув блюдом.

– Кошка белая, моя дорогая, – выдохнула она, чувствуя, как тревога уже буквально ревет в ушах.

Луиза фыркнула, схватила зашипевшую Мадонну поперек живота и тут же взвизгнула. Кошка вывернулась у нее из руки и стреканула в подвал.

– Ну-ка, что она тебе сделала? – Вадим схватил Луизу за руку, задрал рукав, на свежих розовых царапинках набухали бусинки крови.

– А где здесь туалет? Ранки надо промыть, – напряженным голосом спросила Луиза.

– Давай я помогу, – Вадим выудил из ящика белый баллончик с перекисью.

– Я сама, – ответила сердито и выхватила спрей.

– Вон та дверь, не доходя до прихожей, направо.

Луиза кивнула и скрылась в ванной. Вадим посмотрел на мать с тревогой. Ольге Владимировне почудился в этом взгляде крик о помощи.

– Вадим, ты уверен, что с Луизой все в порядке? – Ольга Владимировна постаралась напустить в голос побольше строгости.

– Прям все нормально, мам. – Вадим потянулся за бутылкой и плюхнул в бокал матери столько кьянти, что пролилось на скатерть.

– Ты пропускаешь занятия в институте, и я не говорю уже о боксе.

– Да всего ничего пропустил-то.

– У тебя есть номер ее родителей?

– Мам, что за допросы?

– Она несовершеннолетняя, мало ли что. Может выйти скандал.

– Хотите позвонить моему папеньке? – пропела Луиза, выплывая из-за угла привидением.

– А можно? – спросила Ольга Владимировна, поняв, что очень устала от этого ужина.

Луиза вытряхнула из чехла айфон, разблокировала, сделав перед экраном строгую мордочку. Нажала пару раз на экран, передала телефон Ольге Владимировне. Экран засветился незнакомым ФИО.

– Угаренко Федор Михайлович, – прочитала вслух Ольга Владимировна, пока шел вызов. – Сынок, а я у тебя тоже так официально записана?

– Нет, конечно. – Вадим беспокойно заходил по комнате, косясь по очереди на мать и подругу.

– Алло? – Ольге Владимировне послышалось, что кто-то взял трубку.

Вадим и Луиза замерли.

– Аппарат вызываемого абонента выключен… – произнес механический голос.

Ольга Владимировна нажала на отбой и всмотрелась во взволнованные лица. Похоже, Вадик испуган. Теперь ей еще больше захотелось сбагрить девицу.

– Может, Нюкте наберешь, – обратился Вадим к своей пассии, которая расслабленно вытирала ладони краем скатерти, и тут же спохватился. – Или она без телефона?

– Если вам так нужно, могу ей ВК по видео позвонить.

Луиза снова взяла телефон и быстро, как это умеют подростки, заклацала по экрану, щеголяя ловкостью.

– Да вот, пожалуйста, не жалко, – сказала обиженно и уселась за стол между Ольгой Владимировной и Вадимом, – я вас познакомлю.

Вадим в рассеянности запихнул в рот половину груши и, не стесняясь матери, облизал пальцы. В это время экран сначала потемнел, а потом показал серьезную девушку, чью красоту портили отросшие корни волос, крашенных в цвет воронова крыла. Особа по ту сторону экрана была неподвижна, точно фотография, лицо ее испускало печальный лунный свет.

– Сестренка, приветик! – взвизгнула девица нарочито радостно.

– Ты почему не выбросила телефон? Где деньги? – холодно перебила ее старшая сестра.

– Что сразу деньги? Тебя только они интересуют? – все так же игриво проговорила Луиза. – Не спросишь, где я?

– Где ты, Изи? – треугольное лицо старшей сестры от негодования сделалось совсем острым.

– У хороших людей. – Луиза навела камеру сначала на жующего Вадика, затем на Ольгу Владимировну.

Ольга Владимировна едва успела кивнуть, Вадим чуть не подавился десертом.

– А чего ты такая гру-у-устная? – протянула Луиза и тут же переключилась: – Ой! Наташа! А ты что там делаешь?

Ольга Владимировна через острое плечо девицы посмотрела в телефон. Одутловатая женщина непонятного возраста, по виду алкоголичка, лезла в камеру всем рылом и притиралась к Луизиной сестре.

– Приве-е-ет! – расплылась одутловатая в идиотской улыбке. – Подрез теперь точно в тюрьму сядет.

– Ну так давно пора! Что он на этот раз сделал?

Алкоголичка определенно была неадекватна. А строгая девушка выглядела убитой горем. Прятала подбородок в черной водолазке. За ее спиной стоял стеллаж с зеркальной дверью и отражал скромную обстановку помещения. Ольге Владимировне этот интерьер напомнил кабинет школьного психолога, не хватало только портрета президента.

– Мара мертва. Ее сбил Подрез, – одутловатая шмыгнула носом и положила кудлатую голову на хрупкое плечо Луизиной сестры, – завтра похороны.

Ольга Владимировна заерзала на стуле. Ну и компания собралась вокруг ее сына. Его надо срочно вызволять.

– Ого! Хорошо, что Вадик меня увез! – выпалила Луиза. – Нюкт, тут с тобой хотят поговорить!

Она передала телефон Ольге Владимировне, а сама потянулась за грушей. Ольга Владимировна пристально вгляделась в телефонную сестру Луизы.

– Очень приятно, я Аня, – девушка оживилась и, дернув плечом, вытеснила одутловатую из кадра.

– Ведьма, – обиженно прозвучало за кадром.

– Я, как вы поняли, мама Вадима. И я крайне обеспокоена тем, что сейчас происходит.

– А что происходит? – спросила Аня так, будто ее незаслуженно отчитывают на родительском собрании.

– Ну как же, ваша сестра собралась за границу, еще и сына моего тащит с собой. А у него, между прочим, учеба!

Аня замерла, обдумывая, что сказать.

– Я пыталась дозвониться до вашего отца…

Тут Луиза вскочила, грубо толкнув Ольгу Владимировну под руку, и снова устремилась к семейным фотографиям. Почему-то одна центральная, где Ольга Владимировна под руку с мужем позирует на фоне Лувра, вызвала у нее истерический смех.

– Вы взрослая, Аня, – продолжила Ольга Владимировна, не обращая внимания на хамские звуки. – И пока рядом нет ваших родителей, вы обязаны следить за девочкой. Хотя я понимаю, вы сами еще молоды, но кто-то должен…

– Она в порядке? – неожиданно перебила Аня.

Ольга Владимировна не знала, как ответить. С девицей явно было что-то не то. Она беспомощно пожала плечами.

– Хорошо, я приеду за ней, не отпускайте ее никуда, пожалуйста, дождитесь меня, – деловито проговорила Аня. – И напишите адрес, а то до Изи бывает не дозвониться.

Ольга Владимировна не успела толком попрощаться, как экран схлопнулся и открылась переписка Изи с сестрой. Стараясь не читать, она быстро сбросила адрес дачи и передала телефон сыну.

– Вадичка, давай с утра купим билеты в Париж, – Луиза закружилась, раскинув руки, и, покачнувшись, едва не грохнулась на пол.

Вадим не бросился подхватить свою девицу, а принялся убирать со стола. Его усталое лицо показалось Ольге Владимировне каким-то чужим. Она одним глотком допила остатки вина и передала бокал сыну.

– Вадичка, а где та зеленая стена? – спросила девица, стоя на четвереньках.

– Ты о чем? – недоумевающе спросил Вадим.

– Ну, с теткой какой-то на штукатурке. В твою комнату-то как попасть отсюда?

– Она про квартиру, Вадим, – усмехнулась Ольга Владимировна и схватилась за виски.

11

Нюкта разъединилась с непутевой сестренкой. Подождала пару минут, пока на экране не высветился обещанный адрес. Записала его в блокнот, прямо на страницу, где еще жил размашистый почерк Мары. Оторвала полоску с адресом и сунула в карман трико. Дача этой Ольги Владимировны совсем недалеко от МКАДа. Надо возвращаться. Только что делать потом? Как вообще теперь жить без все знающей и умеющей Мары. Если бы погибла Нюкта, Мара уже хлопотала бы с похоронами, нашла бы родственников и даже подала документы на похоронное пособие. А тут даже родителям не сообщить. Тонкий телефон Мары, превращенный автомобильным колесом почти что в тряпочку, буквально рассыпался в руках у подъехавшего следователя, когда тело подруги грузили на носилки скорой помощи.

Пьяненький Пуховичок храпела в углу на мешках, плотно набитых теплыми вещами, которые добрые люди собрали для несчастных женщин. От вида черных пакетов Нюкте стало нехорошо. Казалось, они шевелились, еле слышно дышали. Будто в фильме ужасов. Когда только и, главное, где Наташа добывает алкоголь? Из ее раззявленного рта шел жаркий резкий запах, как из печки, в которую плеснули спирт. Нюкта скривилась: вот бы вернуть ту ночь, когда они с Изи остановились и спасли Наташу от побоев. Не притащи Нюкта алкоголичку в Марин центр, не помчись за ней Подрез на джипе-убийце…

В коридоре послышались шаркающие шаги. Это наверняка Андрей. Парень Мары. Невзрачный, узкоплечий, по нему не скажешь, что работает в следственном комитете. Нюкта потрясла похрапывающую Наташу за плечи. Удивительно худая, алкоголичка каким-то образом гасила в теле тряску и толчки. Плюнув на затею, Нюкта выскочила в коридор.

– Привет! – бросила она Андрею на бегу и открыла соседнюю дверь. – Кабинет Мары занят.

Андрей вздрогнул всем телом. Кабинет Мары занят! Звучит ужасно. Нюкта включила верхний свет и солевую лампу на тумбе перед диваном. Андрей двигался как-то замедленно. Лямки рюкзака придерживал большими пальцами, точно школьник. Руки у него белые и странно бесформенные, похожие на старую лепнину, не раз оштукатуренную. И лицо тоже неживое. Встав посреди комнаты, Андрей безвольно поник, и рюкзак сполз на пол.

– Удалось? – нетерпеливо спросила Нюкта и даже подалась к рюкзаку, будто собиралась пошарить там сама.

– Да, – хрипло ответил Андрей и прокашлялся. – Взял распечатку со звонками. Пока это единственное, что удалось раздобыть. От дела меня отстранили. Конфликт интересов.

– Понимаю, распечатка – это отлично, – деловито сказала Нюкта и требовательно протянула руку.

– Давай обзванивать, игнорируя всякие восемь-восемьсот, смотри на те, что повторяются. – Андрей выудил из рюкзака кипу листов, покрытых мелкими строчками, разделил на две части и уселся рядом на диван.

Нюкта изучала строки, как до этого сканировала номера машин на трассе. Если какая-то комбинация повторялась, ставила напротив строчки галочку. Управилась за полчаса. Взяла с чужого административного стола телефонный аппарат и набрала тот номер, возле которого собралась целая стая чернильных птичек. Пока шли гудки, рассматривала профиль Андрея, склоненного над бумагами. Профиль был некрасивый, будто грубо вырезанный ножницами. Сплошь острые углы. Но ресницы кукольные – длинные, шелковистые, с тенью на щеках. Парню явно не больше тридцати, но на лбу ранние морщины, возле рта горестные складки. Время от времени Андрей переглатывал, кадык, выпирающий из ворота клетчатой рубашки, ходил ходуном.

– Департамент социальной защиты, слушаю вас, – наконец ответил на звонок сердитый женский голос.

– Извините, – глухо сказала Нюкта и положила трубку. – Соцзащита, – сообщила Андрею.

Его красные глаза смотрели на нее без особой надежды.

– Ну да, – усмехнулся он. – По опыту скажу, номера родителей не самые частые в распечатках. Нужно смотреть что-то среднее.

Андрей хлопнул себя по колену и прошелся ладонью по серой штанине, разглаживая невидимые складки.

– Давай я из коридора буду звонить, чтобы не мешать тебе.

Нюкта не успела ничего ответить. Андрей выскочил из кабинета, взмахнув кипой лохматых листов. Может, так и лучше.

Следующие абоненты сообщили Нюкте, что Мара должна была дать реквизиты центра для участия в благотворительном проекте, забрать вещи со склада или продлить аренду, собеседовать юристку. И почему Мара не так активна в соцсетях, как некоторые, как Изи например, чтобы можно было одним репостом решить все проблемы.

– Алло! Слушаю вас! – ответил очередной номер приятным женским голосом.

– Простите, я прозваниваю контакты своей подруги Мары, вам знаком центр «Спаси сестру»? – в груди затрепетало от предвкушения.

– Конечно! Я знаю центр и Мару, а что случилось? – поинтересовались встревоженно.

– А вы ей кем приходитесь? – осторожно спросила Нюкта и поняла, что на самом деле хочет, чтобы до родителей Мары дозвонился Андрей и взял на себя роль черного вестника.

– Подруга и коллега. А вы? Так что все-таки стряслось? – собеседница разозлилась, голос сделался жестче.

– Я подруга тоже, – Нюкта сделала вдох и выпалила. – Я ищу родителей Мары, чтобы сообщить: ее больше нет с нами, она умерла.

– Боже, – голос треснул и задрожал. – Как это произошло?

Нюкта крепко зажмурилась. Вот Мара переходит дорогу наискосок от зебры метрах в пяти. Нюкта видит ее из окна кабинета. Распахивает створу. В комнату врывается ветер вместе с мокрым бурым листом. «Мара!» – кричит Нюкта и машет-машет, изо всех сил машет.

Мара поднимает к Нюкте родное лицо, миг – и оно озаряется улыбкой. Приостановившись, Мара машет в ответ. И тут на переходе загорается красный глаз. Дьявольский глаз. Огромный черный джип, похожий на кабана, срывается на свой зеленый. Мара улыбается. Мара улыбается и медлит. Удар. Тело Мары, будто кукла, нелепо взмахивает ногами, еще миг – и колеса с отвратительной мягкостью… Мара еще жива или уже не жива?

– Алло? Вы здесь?

– Да, простите, – Нюкта посмотрела в окно, точно в телевизор, но наезд на Мару там больше не показывали. – Попала под автомобиль.

Собеседница на том конце провода сдавленно охнула.

Всего-то пять часов назад…

Нюкта перед шлагбаумом бывшего пансионата. Мара, конечно, заказала пропуск, но хочется пройтись. Симпатичный двухэтажный домик отделан сайдингом цвета мокрого песка. Вот Мара сейчас обрадуется, выбежит навстречу. Все вокруг залито желтым осенним солнцем. И домик, и кустики в вазонах с львиными мордами. Даже огромные коробки, которые таскают грузчики, смешно перебирая худыми ногами, кажутся чем-то знакомым и родным. На крыльцо выходит круглолицая плотная девчонка.

– А Мара здесь? – спрашивает Нюкта.

– Она выбежала в магазин, а вы Аня? – приветливо интересуется девушка. – Я Лена, ассистентка Мары.

Нюкта на минуту почувствовала себя ребенком. Показалось, что не Мара, а отец отлучился за вкусностями в минимаркет.

– Примите мои соболезнования, – голос из телефона вырвал Нюкту из воспоминаний.

– Да, – просто ответила Нюкта, не зная, как закончить разговор. И тут дверь распахнулась. – Я вам перезвоню!

– Нашел брата, скоро прилетит, – деловым тоном отчитался Андрей, будто перед начальством в своем следственном комитете.

– А родители?

– Брат им сообщит.

Нюкта чуть не сказала вслух «слава богу» и скрутила распечатки в трубочку.

– Ты как? – Андрей выглядел обеспокоенно.

– Я не смогу остаться на похороны, – сделала паузу, чтобы понять, нужно ли объяснять Андрею причину.

Андрей сел напротив и поддернул рукава рубашки, словно готовился голыми руками разобраться с проблемами Нюкты.

– У меня отец пропал, и я подозреваю, что его убили.

Андрей вскинул реденькие брови, морщины на лбу превратились в напряженные складки.

– А у кого-то есть причины убивать твоего отца?

– Да, он бизнесмен, – выкрутилась Нюкта, – партнеры у него люди неприятные.

– Понятно. У меня дядя на Петровке, давай пробью по базе, – гипсовые пальцы взялись за телефон. – Скажи его возраст, рост, вес, во что был одет.

– Ой, а это удобно о таком просить? – Нюкта заерзала на диване.

– Это его работа как раз, без вести пропавшие и неопознанные. Мы же только спросим, если найдется кто-то похожий, хотя бы будешь знать, куда бежать.

Нюкта оживилась. А если и правда Андрей поможет? Вон как быстро он нашел родных Мары. Итак, описать отца. Нюкта попыталась сосредоточиться. Но в памяти возник молодой, румяный папа… лет тридцать, крепкий и подтянутый, прямой нос, такие добрые серые глаза, на подбородке смешная ямочка.

– Пятьдесят два года, рост около ста восьмидесяти, вес примерно девяносто, волосы редкие русые, щеки впалые, высокий лоб, нависшие веки, между бровей складка. – Нюкта нахмурилась и ткнула пальцем в переносицу. – Хотя если мертв, наверное, складка не видна?

– Во что был одет? – Андрей сосредоточенно записывал.

– Темная водолазка, джинсы, куртка песочного цвета с капюшоном, – Нюкта как будто заново собирала отца в командировку. – Портфель кожаный, потертый, ботинки коричневые спортивные.

– Понял. Фото есть? – Андрей убрал мобильник и мятые листы с детализацией в рюкзак.

С минуту Нюкта молчала.

– Я по дороге сюда потеряла телефон.

– Стопроцентную гарантию не дам, что найду, но сделаю все возможное. – Андрей рывком закинул рюкзак на плечи и еле заметно улыбнулся, сдвинув брови домиком. – Но лучше, конечно, чтобы я не нашел ничего и твой отец был бы жив.

– Да. Спасибо.

Нюкта часто заморгала, прогоняя слезы, поднялась и предупредительно открыла дверь. От Андрея слабо пахло шершавым парфюмом. Нюкта вспомнила отца, плотный запах его туалетной воды: бергамот и сандал. Где он сейчас? Невозможно представить его неживого в какой-нибудь грязной канаве. Или закопали в лесочке неглубоко? Бродячие псы роют землю, добираются… Изи заявила бы: «Собаке собачья смерть». Неужели сестренка и правда способна убить? Надо чем-то себя занять. Нюкта вернулась в кабинет, где храпела Пуховичок, развалившись на мешках и отравляя воздух кислым запахом изо рта. Нюкта с грохотом распахнула окно. Еще не хватало, чтобы кабинет Мары, которая терпеть не могла алкоголь, провонял перегаром. Щелкнула несколько раз переключателем. Пуховичок не среагировала на вспышки света, но, когда Нюкта с силой сжала ее плечо, разлепила глаза.

– Эй, ты чего? – возмутилась Наташа сквозь сон и скинула руку Нюкты. – Больно же.

– Извини, – ответила Нюкта, сквозь зубы. – Давай провожу тебя в твою спальню?

Наташа громко сглотнула, сдерживая рвотный позыв.

– Пойдем лучше подышим на улице.

Нюкта кивнула и, сняв с вешалки Марино пальто, накинула его на плечи. Наташа медленно влезла в куртку и посмотрелась в маленькое зеркальце у двери. После недолгого сна она выглядела еще более пьяной. Пощипала себя за дряблые щеки до появления румянца и сгрызла с губ шелушину сухой кожи. Пригладила бесцветные волосы, по-хозяйски дернула дверь, шагнула в коридор. На первом этаже кто-то рыдал, на миг Нюкта подумала, что это кто-то из Мариных родственников. Пуховичок приостановилась. Нюкта напряглась: а может, опять что-то стряслось? Похоже, эта Наташа притягивает несчастья.

– Будете писать заявление?

Лена, ассистентка Мары, поддерживала за локоть рыдающую женщину в распахнутом плаще и опущенном капюшоне.

– Нет! – женщина дернулась как от удара. – Я домой пойду! Этот изверг меня убьет, а не убьет, так покалечит. Как же больно.

Женщина схватилась за бок и сползла по стенке на пол. Плащ ее оставил на гипсокартоне влажный след. Скинула капюшон: из макушки был явно выдран клок волос, по иронии, набухшее розовое пятно по форме напоминало сердце. Красивое большеглазое лицо с породистой горбинкой на тонком носу походило на маску. В ноздрях запеклись кровавые корочки.

– Давайте наша медсестра вас осмотрит хотя бы. – Лена присела рядом на корточки, ее полные ноги сделались похожи на куриные бедрышки. – Убедиться, что ничего не сломано.

Женщина всмотрелась в темноту коридора. Сделалась совсем белой и неживой. Из дальнего крыла шел высокий молодой человек в растянутом спортивном костюме и грубых ботинках.

– Не бойтесь! – поймав взгляд женщины, воскликнула Лена. – Это наш подопечный.

– Мне сказали, что это женский центр, – прошелестела гостья и снова накинула капюшон. – Только женский!

– Конечно, – затараторила Лена, – но у женщин бывают дети! Подростки-мальчики в том числе, не отцам же их оставлять.

Пацан, не обращая внимания на драму возле рецепции, с выражением лица, какое часто бывает у Изи, вышел на крыльцо и хлопнул дверью.

– Пойдем тоже, – Наташа подтолкнула Нюкту в спину.

Снаружи было ветрено, шел мелкий дождь. Пуховичок оттащила Нюкту подальше от ступенек. При виде избитой женщины она как-то притихла, а теперь, как только та пропала из поля зрения, вновь стала собой. Подцепила толстыми сухими губами сигарету и, резко откинув голову, вытянула ее из пачки.

– Если Бог есть, у него злое чувство юмора, – философски заметила Наташа, терзая дохлую зажигалку. – Ты меня спасла ценой Мариной жизни.

Как же хочется надавать оплеух этой самодовольной дуре!

– А Подреза теперь посадят! – продолжила Наташа, наконец втянув слабенький огонек в сигарету. – Так ему и надо, суке. Я ему такие проводы устрою, вот это будет праздник. Кстати, Ань, а как думаешь, мне может его машина достаться?

– Да на каком основании? – грубо ответила Нюкта.

– А кому? – Наташа выпучила глаза и выпустила дым из бледной пасти.

Какая жаба!

– Ты говорила, у него бабушка живая есть.

Наташа заржала и притопнула ногой.

– И ты думаешь этой чеканутой нужен его джип? Пусть к гробам лучше приценивается! – Наташа посмотрела на небо, все еще сомневаясь, что идет дождь. – Пойдем под козырек.

Тут крупная капля угодила прямо на сигарету. Наташа чертыхнулась и растерла табачного червяка грязной подошвой.

– А вообще я буду скучать по Костику.

Ну вот, уже Костик, а не сука.

– Хрен знает, как будет с другими теперь. Особенно в этом деле, – Наташа погладила себя между бедер. – У тебя есть мужик?

Нюкта не ответила, только скривилась.

Тут в нахохленных кустах мелькнул гибкий черный силуэт. Мина! Два больших лунных глаза посмотрели Нюкте прямо в душу. Нюкта хотела броситься к кошке, подхватить ее под брюшко, унести из-под дождя. Оскользнулась на мокрой траве. Какое бесцветное небо, какие лысые кроны.

– Эй, ты что, пьяная? – мужской голос прорезал гул в ушах Нюкты.

Наташа хихикнула, помогла Нюкте встать на ноги, и в какой-то момент они обе чуть не завалились в лужу.

– Да она пол-литра высосала на моих глазах, – развязно заявила Пуховичок и полезла в пачку за второй сигаретой.

Давешний пацан – на вид лет пятнадцать, басок как у тридцатилетнего, потоптался на месте, погладил льва на вазоне и вошел в центр. Оттуда сразу же выскочила Лена.

– Простите, здесь не курят! – голос у помощницы Мары дрожал, она явно вымоталась здесь одна.

– Господи, ну и стервоза, – шепотом сказала Наташа, обняла руку Нюкты, повисла всем весом и продолжила громко: – Здесь хуже, чем в вытрезвителе, эти девки как надзирательницы в тюрьме.

– Аня, а вы не поможете мне с бухгалтерией?

– Да, конечно. – Нюкта высвободилась из Наташиной хватки и, потирая плечо, пошла за Леной.

Нюкта не любила смотреть новости. Но сейчас, закрывшись в Мариной комнате отдыха, включила телевизор и защелкала пультом, вдруг там покажут сюжет про отца: найден труп, жестокое убийство, разыскиваются дочери жертвы. Телевизор залил белую каморку мерцающими всполохами. Нюкта устроилась на кушетке и убавила звук на минимум. За стеной была общая спальня, новенькая, у которой выдраны волосы, вздрагивала и кричала во сне, даже приняв успокоительное. Пуховичок там же дрыхнет как убитая. Кажется, ее не разбудят ни вскрики, ни бормочущий телевизор. В новостях про отца ничего. Ни на Первом, ни на НТВ, ни на «России»… Нюкта из-за этого то приходила в ярость и металась по комнатушке из угла в угол, то апатично, не моргая, смотрела на экран. Что-то похожее она чувствовала, когда отец сказал, что мама не вернется к ним из Парижа.

Громче телевизора заурчал живот. Когда она ела в последний раз? Нюкта стала рыскать по комнате теперь с конкретной целью – найти что-нибудь съедобное. В узком стеллаже шампунь и икеевское полотенце, свернутое валиком. Нюкта откупорила пластиковую бутылку и вдохнула запах эфирных масел – запах Мариных волос. У окна, заваленная бумагами, на которых тут и там мелькала курчавая Марина подпись, стояла низкая тумбочка, похожая на советское радио. Внутри кипятильник, литровая банка с белым налетом и окаменелые пряники. Нюкта схватила один и, снова усевшись перед экраном, поскоблила добычу зубами. Крошки глазури усыпали хлопковую рубашку и пижамные штаны в голубую полоску. Их Нюкта одолжила в центре – в ее гардеробе никогда не было одежды для дома: мать пижам не признавала. Сгрызла только половину пряника. Обмусоленный остаток отложила на тумбочку. Легкий мятный холодок раскрылся во рту. Сделать бы чай, но уже нет сил вставать.

По сравнению с водительским креслом кушетка казалась пуховым лежбищем. Нюкта опустила звенящую и неспокойную голову на кожаный подлокотник. Сонная усталость тут же залепила веки. Последнее, что она слышала, перед тем как провалиться в сон, – повтор репортажа с какого-то праздника в подмосковном «Жилищнике». Какими ничтожными кажутся усилия людей из говна и палок делать красоту.

Во сне Нюкта стала Марой. Она это поняла сразу – по тому, как свободно двигается тело. Прежде зажатое, сутулое под вечно сползающими плечами материнской одежды, оно теперь распрямилось и казалось невесомым.

Мара бежит на цыпочках, не желая причинять земле боль своими каблучками. Ее короткие волосы взъерошены и похожи на высохший цветок. Маре (или Нюкте) ужасно интересно посмотреться в зеркало. Она оглядывается по сторонам: блик на стекле, за ним бледное пятно – человеческое лицо. Это Изи. Сестра страшно скалится за рулем джипа. От вида этой улыбки Мара вся наливается свинцом и больше не может бежать. Джип ревет кабаном, подскакивает к Маре и свирепо бодает ее бампером. Боли нет, только вспышка и новая картинка: Изи, словно краб, обходит Мару и томагавком прицеливается к горлу.

Шея, неудобно устроенная на подлокотнике, затекла. Перед глазами Нюкты все еще стояла жуткая улыбка Изи. Сестра всегда была такой? Может, из-за нее мать уехала? А что, если Изи убила отца? Нюкта потерла шею, помотала головой и потянулась. Тело ноет, будто ночевало в багажнике «лексуса». Порылась в сумке в поисках зубной щетки, под руку попалась мятая открытка. Снова перечитала записку сестры. Нет, Изи всего лишь подросток.

Нюкта вышла в коридор, миновала общую спальню, из которой доносились храп и тоненькие всхлипы, и нырнула в туалет. Из зеркала над раковиной за Нюктой наблюдало какое-то незнакомое лицо. Это была еще не прежняя Нюкта, но уже и не мать. Она пыталась понять, что изменилось. С шеи совсем сошли синячки. Ну да, отросли светлые корни, появились лиловые полумесяцы под глазами, нос усыпан темными точками. Нюкта поморщилась и принялась сцарапывать их намыленными ногтями. Только когда тщательно умылась, почистила зубы и причесалась бесхозным пластмассовым гребнем, поняла, что дело во взгляде. Один в один как у Изи в сегодняшнем сне.

Если бы Нюкта не провожала отца, не делала бы вид, что не слышит очередную пошлость, что он вытворит с ее тельцем, когда вернется, не видела бы собственными глазами, как тот прошел регистрацию и исчез в зоне досмотра… Нет, невозможно. Ровно в это время Изи сидела на уроках.

В кабинете Нюкту уже ждал Андрей. Раскачивался на диване и отрывал катышки от своего зеленого мохнатого свитера. Быстро и неловко обнял Нюкту и скакнул обратно к дивану за рюкзаком.

– У меня есть новости, – как бы извиняясь, сообщил он. – У меня фотографии. Будешь смотреть?

На миг Нюкта забылась. Словно она в гостях и приветливый хозяин предложил полистать фотоальбом. Она даже улыбнулась, присела на краешек рядом с раскрытым рюкзаком. Андрей разблокировал экран телефона. Медлил, тяжело вздыхая. Нюкта тянула время, фокусировала зрение то на обмахрившемся зеленом рукаве Андрея, то на его волнистом, как после ожога, ногте большого пальца. Цифра наверху экрана сообщала, что у Андрея в телефоне двадцать восемь тысяч фотографий. Дальше прятать взгляд было некуда.

Снято с монитора компьютера. Изображение не четкое, а как бы подернутое мелкой-мелкой рябью.

Мужское лицо, отекшее и поплывшее, будто мыло в мокрой мыльнице. Ощеренные маленькие зубки. Куцые бровки криво наклеены на лоб. Слава богу, не папа. Смахнула снимок вправо. Следующий.

И сразу он!

Нюкта крепко зажмурилась, но все равно продолжала видеть отца. Не мертвого, а живого папу с фотографии, которая стояла когда-то на его звонке. Растерянная улыбка, добрые глаза. Рука Андрея легонько тронула плечо.

– Это твой?

Как ужасна смерть, что угодно лучше смерти, подумала Нюкта и заставила себя посмотреть снова. Дрожащими пальцами раздвинула пугающий снимок. Лицо стекало с костей, словно его сняли с родного черепа и поместили на чужой поменьше. Коротенькие, как ворс зубной щетки, ресницы топорщились, приоткрывая полоски вареных белков. Рот закрыт неестественно, похоже на косо вставший выдвижной ящик. На щеке ближе к уху пятно. И еще одно. И еще…

– Папка…

Нюкта отбросила телефон, вскочила и схватилась за горло. Пол уплывает по кругу, как на карусели. Остановить стены, ухватиться за что-нибудь. Нюкта сделала два неверных шага в никуда. Так шатаясь, шел бы отец по квартире, если бы предприимчивые дочери воткнули ему нож под лопатку. Ему бы не хватало воздуха. Слезы текли бы по его не тронутым пока что смертью щекам…

Нюкта сидит на полу и рыдает в голос. Не закрывает свое ужасное лицо. Звуки, что рвутся из нее, не похожи ни на что человеческое. Время от времени широко открывает рот, точно хочет зевнуть, но воздух не идет в легкие.

Где-то рядом перепуганная Леночка: сует стакан, какие-то белые комья, возможно салфетки. Заявилась Пуховичок. Села перед Нюктой на корточки. Попыталась погладить по голове и мягко завалилась на задницу. До Нюкты доносится их тревожное «бу-бу-бу». Потом слова становятся разборчивее. Обе решили, что это смерть Мары наконец накрыла Нюкту, мол, только сейчас она осознала потерю. Шелковое дуновение прошло по руке. Сквозь розовый слезный туман Нюкта увидала, как Мина трется о джинсы Андрея. Обнюхивает свалившийся на пол рюкзак. Андрей помогает подняться. Потолок косо валится навстречу. Умница Андрей никого ни в чем не разубеждает.

Холодная струя из крана. Еще холоднее. Еще добавить напор. Весь свитер забрызган, но это неважно. Нюкта в Мариной комнатушке собирает вещи. Прихватывает шампунь: пусть запах Мары побудет с ней. Кто же убил папу? Кто пытался похоронить его в чужой могиле? Все, Нюкта твердо стоит на ногах.

Спускается на первый этаж, выходит на крыльцо. Бледное солнце окрашивает голые деревья сепией, как на старой фотографии. Лужицы подернуты игольчатым льдом. На крыльцо выбегает Леночка. Явно хочет догнать, но замирает, закусив кулачок. Ледок сопит под подошвами. Железные прутья ворот посверкивают первым инеем. Кажется, на Нюкте мамино пальто, а может быть, она забыла его в приюте. На ветровом стекле «лексуса» раскисший бурый лист. Водительское сиденье холодное до дрожи.

На пассажирском – Мина. Потягивается, выгибается, смотрит глазами цвета луны. Ключ в зажигание. Печку на полную. Неживой горячий воздух касается щек. На всякий случай Нюкта проверяет сумку. Остатки денег, паспорт, а в нем листочек с адресом судебного морга и номером телефона следователя.

Кто же убил папу? Нюкта обязательно выяснит.

Мина мурчит в такт работающему двигателю. «Лексус», набирая скорость, перестраивается в левый ряд.

12

Кыса никогда раньше не бывал в роддоме. На его удивление, все вокруг были приветливые: и гардеробщица в белых перчатках, что бережно приняла его куртку, и сутулая уборщица, что, налегая на швабру, намывала и без того чистые полы. Все были рады Кысе, не то что в маминой больнице, где только похоронный работник проявила к нему сострадание. Хотя теперь уже он и в этом сомневался: Елена Сергеевна наверняка была милой, только чтобы заполучить клиента в свою «Вечность». Мысли о пустой кредитке тут же расстроили Кысу. Хоть бы Анька нашла заначку бывшего мужа.

На шестом этаже, где лежала сестра, посетителей встречала девушка, похожая на хостес из ресторана на Патриках. На бейджике значилось: «Инга Администратор».

– Зачастил я в медучреждения в последнее время! – ляпнул Кыса и зажевал щеку.

Инга мило улыбнулась, словно знала о финансовых проблемах Кысы и сочувствовала ему.

– А вы к Лепешкиной, наверное?

– Нет, – твердо возразил Кыса, – к Угаренко.

– У нас нет такой мамочки, – мягко ответила Инга и поправила русую прядь. Браслет с подвесками звякнул на запястье.

Интересно, какие расценки здесь. Не будет такая красотка работать в захудалом роддоме.

– А Петровская? – с сомнением предположил Кыса.

– Да Лепешкина она, – раздался баритон из-за спины.

Кыса обернулся. Перед ним стоял парнишка с простецким букетом в крупных лапах. На вид подросток-переросток. Спортивный костюм цвета пожарной машины. На голове фетровая кепка. И что он не сдал ее в гардероб? Детина ухмыльнулся и протянул Кысе руку.

– Денис, супруг Ани, – представился важно. – А ты мой родственничек, значит.

– А ты Анькин новый сожитель, значит.

Кыса тиснул мозолистую ладонь. Это что за пацан с района? Это с Угаренко-то был мезальянс? Да кровопийца Федя – принц по сравнению с этим пролетарием.

– Мы к Лепешкиным, – повернулся Денис к Инге и радостно ухмыльнулся.

Инга в ответ сверкнула белыми зубками. Как из гребаной рекламы зубной пасты. Не хватает солнечного зайчика на идеальной эмали. Потом выудила непонятно откуда грушевидную вазу и, выйдя из-за стойки рецепции, зашагала белыми кроксами по серому ковролину. Замелькали яркие джибитсы в форме сердечек. Кыса пропустил родственника вперед, и вместе они зашуршали бахилами.

Из-за закрытых одинаковых дверей время от времени доносилось мяуканье младенцев. Денис вертел головой, наверное, гадал, не его ли это чадо, – тоже мне отцовский инстинкт.

Инга постучала костяшками по дверной филенке и, не дожидаясь ответа, нажала на ручку.

– Мамочка, у вас гости!

У Аньки оказалась шикарная одноместная палата. Маленькая прихожая. Душевая кабина в уборной, куда Инга завела мужчин мыть руки. Но сперва набрала воду в вазу и взяла букет у пролетария. Тот быстро сполоснул лапищи, протер прозрачным гелем, обдал Кысу спиртовым запахом санитайзера и оставил наедине с застиранными, размером с наволочку трусами на полотенцесушителе.

– У вас все хорошо, мамочка? – послышался голос Инги из коридора.

– Ком си ком са, – Аня кокетливо дернула плечами и убрала под подушку ком одежды.

– Вы говорили, что дополнительные расходы оплатите, когда приедет супруг.

Кыса протиснулся мимо администраторши и без приглашения уселся на стул в углу. Его тут не замечали. Крупная румяная, будто все еще беременная Аня сидела в подушках боярыней и ласково смотрела то на молодого мужа, то на кряхтящую личинку в прозрачной пластиковой люльке.

Денис вцепился в бумаги и зашелестел страницами, к каждой из которых степлером был прикреплен чек. Наверное, такая физиономия была у Кысы, когда он оставлял расписку Угаренко.

– Я не понял, откуда такие деньжищи взялись?

– Вы заключали договор на размещение в общей палате, а вчера мамочка передумала и попросила отдельную.

– ВИП-обслуживание, дежурный педиатр! – Денис оторвал взгляд от бумаги и укоризненно взглянул на размаянную Аньку.

– Дениска, давай не при людях, – мягко сказала она и, уже обращаясь к Инге, добавила: – Мы рассчитаемся, не волнуйтесь.

Рассчитается она, конечно. Пусть эта Инга в очередь встает выбивать долги из ушлой сестрицы.

– Ну и цены, ни-фи-ка-се-бе! – по слогам произнес Денис, надул губы и сделался школьником, не готовым к контрольной работе.

– Ань, да самый роскошный номер в нашей гостинке стоит дешевле этой палаты. Может, нам тоже брать такие деньги?

– Ну, если ты планируешь принимать там роды, то да, почему нет? – отрезала Аня.

Денис сделал виноватое лицо и отложил бумаги. Теперь все его внимание было сосредоточено на личинке. Несколько минут молодые родители ворковали, целовались, заглядывали в люльку и, только когда с третьего раза не получилось сделать селфи на телефон, вспомнили о присутствии Кысы.

– Ваня, сфотографируй нас! – скомандовала сестра и протянула Кысе мужнин мобильник.

– Ну, поздравляю… – сказал Кыса, протирая камеру футболкой. – Раз-два-три…

– Еще пофотай, – потребовал Денис.

Кыса положил телефон на кровать. От Угаренки он еще мог терпеть такой тон, но от этого…

– Как сходила в квартиру свою бывшую? – начал Кыса допрос.

– Да никак, – Аня пожала плечами. – Дениска, покачай Леона.

– Ань, ну какой Леон? Все же будут Леней звать, – неуверенно возразил Денис.

– Кто все?

– Ну, мои все. Давай не Леон, а?

– Ладно, – смягчилась мамаша.

– Ань, я всю кредитку на похороны матери потратил, – вмешался Кыса. – Теперь в долгу, как в шелку.

– Вань, ты что думаешь, родить человека дешевле, чем похоронить?

– А ничего, что это твоя мать тоже? – зло спросил Кыса, чем вызвал неодобрительный взгляд родственничка.

– Палехче, ладно?

– Да, и моя мать. Поэтому я тоже претендую на наследство, – нагло заявила Анька. – Как будем квартирный вопрос решать, братец? Может, ты съедешь? Уступишь благородно мамину жилплощадь. У меня все-таки малыш, чего нам по съемным мотаться.

Кыса обомлел. Он ведь считал Аньку богатой парижанкой и забыл, что она может заинтересоваться престижной московской трешкой. Раньше нос воротила от родительских хором, а теперь желает туда заселиться. Получается, он сейчас в худшем положении, чем до убийства Угаренко?

– С какой стати я должен тебе уступать?

– Ну, как хочешь, – сестра сузила и без того опухшие глаза. – Но имей в виду, как вступим в наследство, я свою долю продам. Через суд или как угодно. Дениска, а давай купим «ламборджини»?

– А давай! – с легкостью ответил Дениска, будто это не он только что расстраивался из-за счета в родильном отделении.

Личинка запищала. Анька тут же превратилась из озлобленной суки в заботливую мамашу.

– Иди ко мне, мой котеночек, – приторно так заворковала она и вынула дряблыми руками младенца из люльки.

– А знаешь, я уступлю свою долю, если девчонок себе заберешь, – выпалил Кыса.

Анька усмехнулась.

– Если тебя так беспокоит судьба девчонок, сам с ними живи.

Дениска тем временем встал, потянулся, испуская запах молодого здорового пота. Открыл маленький холодильник и тут же чем-то зачавкал. Выпрямился, вытер пальцы о пожарно-алые брюки.

Кыса молча наблюдал, точно смотрел сериал.

– Ну, если еда включена, то, может, и не сильно дорого, – Денис нашел пульт и направил его в телевизор. – Ань, а можно включу чего-нибудь? Дети же глухие в этом возрасте.

Заклацал кнопками. Палата наполнилась веселым шипением мяса на сковороде, шло кулинарное шоу. Дениска поплыл в улыбке. Анька глянула на него как на щенка и медленно спустила похудевшие ноги с кровати. В белых плотных чулках они были похожи на аккуратные кегли, даже обрисовались щиколотки. А вот спина… круглая спина была такой же пухлой, даже лопатки не проступали. Реши Кыса повторить свой подвиг, пришлось бы сантиметров на десять глубже проталкивать нож и бить наугад в однородный плотный жир.

– А ты пробовала фрикасе? – внезапно спросил Дениска у жены.

– Конечно, – деловито ответила Анька, – но во Франции есть блюда и повкуснее.

– А вот я не ел такое, – Дениска снова нырнул в холодильник, словно там располагался целый французский ресторан.

– Ну, мы теперь москвичи, можем себе позволить, – Анька пытливо посмотрела на брата. – Фрикасе-курасе.

Кыса вскочил со стула. Три энергичных шага, и вот он уже в прихожей, хлопнул дверью что есть силы. В ответ заныли коридорные окна. Тут же откуда ни возьмись появилась Инга.

– Вы что делаете? – смерила Кысу холодным взглядом высокомерной хостес. – Тут нельзя так себя вести!

Теперь уже никто не рад Кысе.

13

Лимонное здание с красными воротами, где на синей табличке значился нужный Нюкте адрес, походило на детский сад. Она даже несколько раз моргнула и сощурилась, сверяя номер корпуса с запиской Андрея. Да, это оно – то самое отделение полиции. Пришлось объехать здание несколько раз, чтобы найти место для парковки. Кружение убаюкивало Нюкту, и встречные машины, которые обыкновенно куда-то спешили, сейчас казались непроснувшимися. Притершись колесами к новенькому бордюру, Нюкта выползла из «лексуса». За ней выскочила тенью и тут же исчезла Мина.

Хорошенькие, аккуратно крашенные железные ворота были распахнуты. В маленьком квадратном дворе вышагивал туда-сюда мужчина-мальчик неопределенного возраста. Худые ноги в трениках, объемная теплая куртка, шапка с надписью Sport наезжала на кустистые бровищи. Время от времени худой заглядывал в желтую курьерскую термосумку, которая стояла на земле раскрытой и зияла пустотой. Курьер тяжко вздыхал и разговаривал сам с собой на шипящем языке. Завидев Нюкту, он сдвинул Sport на лоб. На крошечной смуглой мордочке влажно заблестели синяки, похожие на переспелую хурму. Ему можно было дать и двадцать, и сорок лет.

Из арочного окна за происходящим следило серое мужское лицо. Видимо, охранник. Окинул посетительницу быстрым служебным взглядом и запищал магнитным замком. Нюкта поежилась и потянула дверь на себя. Избитый курьер юркнул за ней. Охранник в камуфляжной форме и сланцах на шерстяной носок загородил ему проход.

– Ну, а ты куда? Сказал же, обожди. Понимаешь по-русски? – лицо мужчины было теперь красным, а не серым.

Мужчина-мальчик кивнул и задом вывалился на улицу. Дверь за ним закрывалась медленно, и было слышно, как под шипящее ругательство нога ударила по термосундуку.

– Эти косоглазые достали, их грабят и бьют через день, а они все никак не свалят… – бурчал охранник.

– Я к следователю на опознание, – перебила Нюкта и протянула раскрытый на фотографии паспорт.

Охранник развернулся, отпер хлипкую дверь, и рядом с Нюктой на стене, увешанной формами заявлений и фотороботами, распахнулось квадратное окошко. Камуфляжный скрипнул стулом, пошуршал журналом, старательно записал в нем серию и номер документа. Нюкта подумала: тяжело сидеть целый день в такой каморке, она бы тоже выходила поразмяться и встречала бы посетителей лично.

– Вас ждут уже, – охранник высунул в окно руку, поплясал ею, точно то была марионетка в кукольном театре, и наконец указал куда-то в коридор. – Вам прямо, потом налево и там упретесь в холодильник. Скажете, что к Ренате Искандеровне. А обратно вас потом проводят.

Нюкта сунула паспорт в карман и двинулась, куда указал охранник. Внутри здание не имело ничего общего с детским садом: бледно-зеленого цвета стены, кое-где сбита штукатурка, пол искусственного камня в белую крапинку, напоминающую гранулы жира в холодце. И еще запах… Что-то знакомое, холодное, сладковатое. Будто мороженое с заплесневелым вареньем.

Нюкта остановилась перед дверью с табличкой «Холодильная камера 1» и постучалась. Услышала плаксивый скрип каких-то колесиков. Дверь распахнулась. Она хотела было войти, но ей навстречу двинулась белая каталка, напоминающая сушилку для белья. А может, это и есть сушилка…

– Осторожнее, – буркнул хмурый мужик и нравоучительно поднял кривой указательный палец. – Рената Искандеровна-а-а! Это к вам, наверное.

Мужик придержал для Нюкты дверь и, дождавшись кивка сухопарой дамы, стоявшей возле рассохшегося, до половины закрашенного окна, скрылся вместе с каталкой.

– Добрый день! Угаренко? – резко спросила накрашенным ртом долговязая дама. – Я Рената Искандеровна Хабибуллина, следователь.

– Здравствуйте, да, я Угаренко Анна Федоровна, – ответила Нюкта.

Женщины просканировали друг друга. Нюкте не было стыдно за свой помятый с дороги вид. Она не отводила взгляд, не ссутулилась, осматривала Ренату Искандеровну от крашеной макушки до брендовых балеток и обратно. Сухощавая, большие, как у лошади, раскосые глаза, зубы тоже лошадиные, испачканные помадой. Макияж слишком яркий, нарисован на морщинах, точно мелками на бетонной стене.

Следовательница провела Нюкту в небольшое помещение, все в белом кафеле. В центре два металлических стола цвета папиного «лексуса». На одном тело, укрытое грубой простыней так, что торчат ступни, похожие на корки старого сыра. На голове тщательно затянутый пластиковый пакет с надписью «Пятерочка выручает!».

– Это чтобы лицо не высыхало, – пояснила Рената Искандеровна и по-мужицки крикнула: – Эй, гоблины, неопознанного номер четыреста тринадцать сюда.

Значит, это не отец лежит. Нюкта обернулась. Видимо, гоблинами следовательница называла хмурого мужика и совсем молодого, похожего на интерна, мальчишку в круглых очках. Мужик что-то шепнул очкастому и указал на Нюкту пальцем, делая вид, что целится. Рената Искандеровна предупреждающе кашлянула – так строгая мать посылает сигнал ребенку, мол, я все вижу, веди себя прилично.

– Вы не подумайте чего, – буркнул мужик, – сухожилие перебито, меня даже Лехой-пистолетом из-за этого кличут.

Нюкта кивнула. Леха-пистолет и юноша распахнули двери еще одного помещения и ушли в темноту, толкая перед собой жалобно ноющую каталку. Нюкта тоже двинулась к черной дыре, так медленно, точно плитки пола цвета старой крови могли провалиться под ногами. Запах гнилого мороженого вместе с холодом выползал из комнатушки и проникал в Нюкту. Она поежилась и прикрыла нос рукой. Леха-пистолет стукнул по выключателю. Загорелись две слабосильные лампочки на голых шнурах. Гоблины остановили каталку и завозились рядом со стеллажом, похожим на икеевский, разве что на полках вместо стопок постельного белья стыли тела с бирками на больших пальцах ног, точно с ценниками.

Юноша в очках задел щекой мертвую ступню человека на верхней полке. Это было похоже на сцену в купе поезда. Потом прочитал бирку и почти радостно кивнул. Привычной ухваткой Леха-пистолет взялся за щиколотки, потянул. Юноша подхватил, и вдвоем они бросили голое мерзлое тело на каталку.

– Белье у нас где? – спросил Леха-пистолет, озираясь по сторонам.

– Да в прачечной все, – промямлил напарник и зыркнул на Нюкту сквозь очки.

Нюкта отвела взгляд, а затем и отвернулась. Рената Искандеровна кончиками пальцев подцепила с вешалки полотенце и швырнула его гоблинам. Скрип колесиков. Каталка проезжает мимо. Нечистое розовое полотенце висит углом.

– Да, это он, – торопливо подтвердила Нюкта.

– Еще раз гляньте, – скомандовала Рената Искандеровна, и в ушах сверкнули маленькие фианиты. – Крови много потерял, потому сохранился неплохо, точно он?

Нюкта не хотела больше смотреть, она знала, что теперь этот запах, этот холод и этот костяной профиль будут сниться ей долгие годы. Но следовательница права, нужно убедиться. Она послушно скользнула взглядом от морщинистых подошв до свалявшихся волосин с комочками земли. Какой маленькой стала голова. Нюкта зарыдала. Перед глазами заплясали кляксы, а в голове зашумело и горячо запульсировало. Потом Нюкта обмякла и поняла, что у нее нет больше костей, нет каркаса, а жидкая плоть стекает на пол цвета высохших алых роз. В наступившей темноте было тепло и даже уютно.

Но тут в голове взорвалась холодная бомба. Нюкта дернулась, отвердела и вскочила, отбросив руку Ренаты Искандеровны, державшую ватку с нашатырем. Сжалилась наконец-то. Кинула вонючий комок в ведро и, ухватив под локоть, вывела Нюкту из кафельного ада.

– Сейчас пройдем в мой кабинет, ответите на несколько вопросов, подпишете документы и поедете домой, – в голосе следовательницы прозвучало что-то вроде сочувствия.

В слабо освещенном коридоре на длинной батарее, похожей на скелет доисторической рыбины, лежала Мина в компании двух серых кошек с белыми нарядными воротничками. Нюкта тряхнула головой, наваждение никуда не делось.

– Это наши охранники, – ласково заметила следовательница, – чтобы крысы тела не погрызли.

Рената Искандеровна ускорила шаг. Миновали кабинет с табличкой «Гримерная». Нюкте показалось, что они в театре. Сейчас раздастся звонок и любезный голос попросит занять места в зрительном зале. Где-то загремел лифт, Нюкта сначала удивилась, зачем он нужен в двухэтажном здании, потом вспомнила скрипучую каталку и Леху-пистолета.

Рената Искандеровна остановилась напротив двери без всякой таблички. Ловко провернула ключ. Запахло кофе со сладкими примесями.

Нюкта без приглашения упала на гостевой стул, обмотанный пленкой, и почувствовала себя покойницей. Следовательница стянула приталенный пиджачок, повесила его на спинку кресла и уселась. Пошевелила мышкой, погладила ею стол. Нетерпеливо протянула ухоженную руку, Нюкта догадалась и сунула свой паспорт.

– ФИО и дату рождения вашего отца, пожалуйста, – следовательница щурилась в монитор.

– Угаренко Федор Михайлович, двенадцатое ноября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

– Когда вы видели отца в последний раз?

– Дней десять назад.

– Вы не помните точно?

– Да просто не знаю, понедельник сегодня или среда.

Рената Искандеровна поджала губы, подведенные карандашом, и заклацала по клавиатуре крашеными когтями.

– Я проводила отца в командировку, – Нюкта поерзала на стуле, пленка под ней заскрежетала. – Он на моих глазах прошел контроль в аэропорту.

– Какое было число? Это вы помните?

Нюкта уставилась на настенный календарь и стала отсчитывать дни от сегодняшней даты в красном квадратике.

– Девятого сентября.

Следовательница молча набирала текст. Взгляд сосредоточенный, брови дергаются, но лоб мертвецки неподвижен. Наверное, что-то колет, подумала Нюкта.

– Вскрытие установило время смерти, поясните, где вы были десятого сентября в период с пятнадцати до двадцати двух? – следовательница просверлила Нюкту глазками цвета ржавого металла.

На следующий день после нашего побега!

– Девятого сентября мы с сестрой поехали…

– Сколько лет сестре? – перебила следовательница.

– Пятнадцать. Мы с сестрой поехали к моей подруге в гости. Были в дороге…

Нюкта вспомнила грушевидную беременную администраторшу, Наташу, комнату с мягкими стенами, Подреза… Вот кого нужно посадить! Сколько ему дадут за убийство Мары?

– И? По дороге останавливались? Кто-то может подтвердить ваше местоположение?

– Да, в мотеле «Гармония». Там еще администратор-киноман, думаю, он нас запомнил. И там повсюду были камеры, ну как везде сейчас.

– У вас есть его контакт?

– Ой, нет, я не брала! У него прозвище Федерико, наверное, несложно его найти.

– Насмотрятся детективов со своими Макконахами и делают выводы, что сложно, а что несложно. Адрес «Гармонии» помните? Москва?

– Мне нужен интернет. Вот так навскидку не скажу. Это где-то тысяча километров от Москвы.

– Далеко подруга живет, – голос Ренаты Искандеровны звучал вкрадчиво.

– Ну да.

– Имя и адрес подруги?

Нюкта замешкалась – сказать о Маре? Следовательница ведь тотчас задумается, не слишком ли много смертей вокруг Нюкты. Это и Нюкте не давало покоя.

– Но мы не доехали, – соврала она, – разминулись. А потом такие новости об отце…

– Кто вам сообщил?

– Деловые партнеры отца его потеряли, начали набирать меня, – Нюкта придумывала на ходу. – Ну, а потом жених приятельницы попросил дядю, он служит на Петровке, скинуть сведения о пропавших без вести.

– Понятно, он с нами связывался, – ответила следовательница, потеряв интерес к этому делу. – Вы проживали с отцом?

– Да, папа и мы с сестрой.

– А мама жива?

– Да.

– Почему вы не живете с ней?

– Она уехала давным-давно из страны. Нас воспитывал отец.

– У вас есть ее контакт?

– Нет.

– Не удивлена, – следовательница откинулась в кресле и посмотрела прямо в глаза Нюкте. – Скажите, Анна, вы сами подозреваете кого-нибудь?

– Вообще отец был жесток в делах, а ему много кто денег был должен.

Тут Нюкта точно наяву услыхала злой отцовский голос. Он ведь даже с маминым братом не сюсюкался, так и говорил: «Ты мне всю жизнь выплачивать будешь!»

– А с вами как отец обращался? – лоб все так же неподвижен, а зрачки выцеливают.

Нюкта не знала, как правильно ответить, и представила, что ее допрашивает какой-нибудь Макконахи в детективном сериале.

– А вы что, меня подозреваете?

– Работа у меня такая. В первую очередь под подозрением родственники. Но вообще вы не очень похожи на человека, который может ударить ножом в спину.

Нюкта вздрогнула. Это был план Изи.

– Если только вам никто не помогал… но, по вашим словам, у вас есть алиби. Все проверим. Не волнуйтесь. – Рената Искандеровна щелкнула мышкой и, оттолкнувшись от стола, на кресле подъехала к тумбочке, на которой принтер уже выплевывал бумагу.

– А когда отца можно будет похоронить?

– О, это непросто, милочка! – Рената Искандеровна положила перед Нюктой листок из принтера. – Прочитайте, пожалуйста.

Нюкта склонилась над расшифровкой допроса. Много незнакомых оборотов. Таким языком говорят в государственных учреждениях. Устные сбивчивые ответы на бумаге складывались в холодные, логичные, чужие абзацы. Это правда она все говорила?

– Если нет возражений, напишите внизу: «С моих слов записано верно, мной прочитано». – Рената Искандеровна выудила из принтера еще один листок, встала и сделалась прямая, как палка.

Нюкта всегда была послушной девочкой. Сделала так, как велела следовательница. Подписала один документ, молча изучила второй, в котором разъяснялись последствия неявки на следующий допрос. Заверила, что все поняла и обязательно придет. Поставила скупую подпись и еще одну в том, что получила повестку. Словно что-то ценное, приняла от Ренаты Искандеровны софттачную визитку с кондитерскими завитушками.

Как только Нюкта вышла из кабинета, ее охватила мелкая дрожь. Это все холодильник. Принял Нюкту за мертвую, проморозил ей косточки, сердце припорошил мерзлой землей. Еще один рывок до дома, и спать.

Нюктино парковочное место во дворе оказалось занято длинным, как катер, некогда белым «крайслером». Она кое-как приткнулась возле трансформаторной будки. Ноги после трехсот с гаком километров за рулем держали плохо. Голое дерево, будто увешанное черными тряпками, шевельнулось и обдало Нюкту насмешками – стая ворон с хриплым хохотом рванула вверх. Нюкта посмотрела на окна своей квартиры и почувствовала себя беспомощной…

Раздалось истошное тявканье. Какой-то псинке вороны не понравились. Нюкта обернулась: соседская собачка рвалась с поводка. Хозяйка ее, Валентина Степановна, упиралась, придерживая на голове берет. Нюкта присела на корточки, погладила лохматое сердитое существо. Словно вернулась в прошлое, которое теперь не казалось таким уж мрачным. Изи на уроках, наверху ждет отец.

– Нюкта, привет дорогая! – воскликнула Валентина Степановна, подергивая поводок. – Вы куда пропали все?

– Ох, долгая история, – устало ответила Нюкта, щурясь и подставляя пальцы под шершавый собачий язычок.

– Ты была в роддоме? – соседка щепотью сжала ноздри, глазки ее заслезились.

– Что? – не поняла Нюкта.

– Ду у матери быда?

Нюкта поднялась, подхватив визгливый комок шерсти, как кошку, под живот.

– Да ды не здаешь, – прогундосила соседка и наконец чихнула, потерла указательным завилявший кончик носа. – Ой, извини, эта аллергия загонит меня в могилу раньше времени. Мать тут твоя была!

– Из Франции?

– Да как же! Выглядела будто живет в каком-нибудь Жюлебино, Бигрюлево, – Валентина Степановна саркастически изобразила французский акцент.

– Она нас искала? – осторожно поинтересовалась Нюкта.

– Не знаю, дорогая, честно говоря, не думаю. Она на сносях явилась в квартиру, и что-то мне подсказывает, не для того, чтобы выпустить на свет божий французика в родных пенатах, – соседка усмехнулась.

– Мама беременна? Ничего не понимаю!

– Да уже нет! – Валентина Степановна сложила ковшиком дряблые ладони. – Вот прям сюда мне родила!

Нюкта молчала. Заподозрила, что все это сон. Как же она вымоталась… Единственное, что можно сделать сейчас, – это лечь спать во сне.

– А где Луиза? С отцом? – не отставала соседка.

Нюкта молча спустила собачку на асфальт и потрепала ее за ухом.

– Знаешь, в квартире что-то не то… Там было столько крови… И смотри, что я нашла! – соседка запустила руку в карман пальто, похожего на стеганое одеяло. – Вот! Валялась… в странном месте. Представь, под холодильником. Может, что-то важное…

Валентину Степановну явно раздражала Нюктина безучастность. Она, должно быть, ждала поощрения за бдительность. Но Нюкта сунула визитку в карман и молча пошла к подъезду.

Квартира сразу показалась чужой. Из зеркала напротив дверей за настороженной гостьей наблюдала настороженная хозяйка. Мол, что тебе здесь надо? Нюкта отвела взгляд. Все предметы забыли, кто она такая. Следы грязных подошв на светлом полу складывались в странный узор. А вокруг потертой банкетки, которая тоже стоит не на своем месте, кто-то явно водил хоровод.

Нюкта стянула пальто и отправилась осматривать квартиру. О какой крови говорила соседка? Первым делом прошла в комнату Изи. Обстановка такая же, как до их отъезда, как того требовал отец – чисто и ничего лишнего. Нюкта замерла, прислушиваясь. В ушах отдавал только стук собственного сердца. По привычке тихо, на цыпочках проскользнула в отцовскую спальню. Обстановка вроде та же: усталый гарнитур, увядший ковер, но при этом ощущение, что Нюкта все еще в дорожном мотеле. Шкаф распахнут, дверца сейфа приоткрыта, на полу папки с документами, некоторые выпотрошены. Здесь точно что-то искали. На ковре по центру заскорузлый ворс, Нюкта наклонилась, запустила пальцы в пятно, будто от пролитой кофейной гущи. Под ногти забилось бурое, пахучее.

Нюкта понюхала пальцы и уловила в пыльном трельяже свое неясное отражение. Сомнений нет, отца убили именно здесь. Он, видимо, искал деньги, которые забрала Нюкта. Если, как сказала следовательница, его ударили ножом в спину, значит, убийца стоял на этом самом месте, смотрел на отца сверху вниз и вот так же отражался в зеркале. А потом, когда дело было сделано и отец рухнул умирать, посмотрел ли убийца себе в глаза? Нюкта отпрыгнула с ковра, как если бы угодила в лужу в новенькой обуви. Или это кровь от родов? В любом случае скорее смыть с рук липкое ощущение преступного. Но сначала проверить, на месте ли дружок Изи. Растопырив руки, точно хирург в стерильных перчатках, Нюкта прошла на кухню. Прихватив полотенцем, выдернула загремевший ящик. Вилки, ложки, среди них две тусклые мельхиоровые, нож для хлеба, нож для масла… Самый большой, с длинным лезвием и оранжевой ручкой, отсутствует.

Зажгла свет в ванной и тут же отшатнулась: померещился отец. Всего лишь его махровый халат на крючке. Внутри шершаво воняло мочой и сладковатой сыростью. Пол в пятнах. Интересно, можно ли убираться в квартире или надо сначала дождаться криминалистов, чтобы они все осмотрели и зафиксировали. Наверное, правильно ничего здесь не трогать, но Нюкта слишком устала, чтобы поступать правильно. Подошла к закисшему унитазу, нажала кнопку смыва, затем еще раз. Сыпанула пемолюкса. Пусть пока так постоит. Рядом валялись две кафельные плитки, наклеенные на вспухшую фанеру. Нюкта заглянула в нишу за унитазом, вроде ничего, наклонилась еще ниже. На цементе черные пятна. Вдруг одно шевельнулось, рвануло, извиваясь и моргая ножками-ресничками, сначала к Нюкте, потом обратно в темноту. Нюкта брезгливо поморщилась и прикрыла дыру фанерой.

Горячая вода успокаивала. Несколько раз смыв с рук кружево пены, Нюкта повернула кран в ванне и быстро скинула с себя пропотевшую одежду. Улеглась в чугунную кроватку, наконец расслабилась. Вода кралась по спине, прибывала, добралась до горла, в ухе пощекотало, будто туда забежала сороконожка. Нюкта дотянулась до мыла и принялась полировать им живот: круг по часовой, круг против. Мыло выскользнуло как живое. Нюкта насилу его словила. В горячей воде она впитала влагу и стала тяжелее.

Кое-как выбралась из ванны, закуталась в отцовский халат и скорее в комнату Изи, в постель, главное, не спугнуть дрему, главное, ни о чем не думать. Положила затуманенную голову на прохладную подушку, та в ответ зашуршала, опять обертка от шоколада или чипсов, подумала Нюкта и не стала проверять. Уже засыпая, почувствовала чье-то присутствие, Мина, шелковая спинка, одна ты всегда рядом…

14

Голубой глаз делал пса похожим на робота. Нюкта отступила на шаг от калитки и снова помахала камере. Во дворе хлопнула дверь, пес бросился к заборной решетке и царственно залаял, как бы соревнуясь с хозяином за право решать, кто может входить в их загородный дом.

– Мартин, свои! – розовощекий Вадим, похожий на пупса-переростка, широко улыбнулся гостье и строго посмотрел на собаку. – Сидеть!

Пес еще раз просканировал чужачку голубым глазом, черным подмигнул и уселся на плитки дорожки. Вадим щелкнул замком и впустил Нюкту. Мартин нетерпеливо замахал хвостом, как метлой.

– Си-и-идеть! – повторил команду Вадим и обратился к Нюкте. – Привет!

Внезапно он сцапал гостью и приподнял над землей, так обычно делают парни со своими девушками. На мгновение это было даже приятно. От Вадима пахнуло тушеным мясом и чесноком. Нюкта тут же захотела есть. Когда она в последний раз нормально обедала? Пса заботил тот же вопрос. Он юлил, поскуливал, бодал Вадика под коленки. Наконец парень ослабил хватку и Нюкта вновь ощутила под подошвами твердую землю.

– Как добралась? – спросил Вадим, проверяя, закрылась ли автоматическая дверь.

– Нормально. – Нюкта быстро стерла неуместную улыбку, все-таки Вадим увез сестренку без спроса, нечего с ним любезничать. – Как Изи?

– Да не очень, – неуверенно произнес Вадим. – Мама говорит, надо психушку вызывать. Но я думаю, решать тебе.

– А мама знает, что это ты украл несовершеннолетнюю? – вспыхнула Нюкта.

– Да никого я не крал! – Вадим вытащил из кармана куртки магазинную вкусняшку, бросил Мартину и двинулся в сторону дома. – Пойдем!

– Мы одни? – Нюкта обошла довольного добычей пса и нагнала Вадима.

– Мама сейчас вернется, она по делам отъехала.

Они прошли по узкой, мощенной камнем дорожке, потоптались перед крыльцом на резиновом коврике, сбивая грязь, и поднялись на светлую веранду. Вадик уселся на уродливый диван, сколоченный из поддонов и облагороженный морилкой. Сделался серьезным и указал Нюкте на рахитичное кресло-качалку. «А здесь миленько», – подумала Нюкта, но садиться не стала.

– Я должен тебя предупредить. Ты это… лучше соглашайся со всем, что Изи будет говорить, иначе она… как бы выходит из себя. Помешалась на своем Париже.

Нюкта не удивилась. Наоборот, ей даже показалось, что наконец-то все встало на свои места. Изи не выдержала, сознание ее замутнено. Нюкта хотела прислониться к стенке, но сбила с крючка решетку-гриль. Та с грохотом упала и опрокинула что-то еще, по полу рассыпались кованые шампуры.

Мартин предупреждающе гавкнул, но с места не поднялся. На Нюкту снова накатила усталость.

– Где Изи?

– В доме, – Вадик встревоженно оглянулся на ворота. – Просто хотел сперва поговорить без свидетелей.

– Ты убил нашего отца? – спросила Нюкта в лоб.

– Нет! – крикнул Вадим, на что Мартин подскочил и тихо зарычал. – Изи сказала, что это вы вдвоем сделали!

– Ни я, ни Изи отца не убивали! – прошипела Нюкта так, что Мартин припал на полусогнутые лапы и попятился.

– Я знаю, что он вас бил и все такое… – Вадим сделался пунцовым от смущения. – Изи рассказала, что он с тобой делал…

– Я увезла Изи от отца, чтобы она… – Нюкта осеклась, подбирая слова. – Не натворила глупостей. Спасала их друг от друга.

– Но я-то думал… Дня через два вонь из квартиры пошла бы такая, что соседи вызвали бы полицию, а раз вы уехали, на вас бы сразу и подумали. Ну, я и решил вмешаться, закопал труп. Хотел как лучше.

Нюкта секунду помолчала, вдохнула и выдохнула. Потом аккуратно повесила на крючок липкую от жира решетку, собрала с пола витые железки, сунула их в подставку, мельком подумав, что шампуры тоже вполне годятся для убийства.

– Я могу место показать, где он закопан, – оправдывался Вадим.

– Тело уже обнаружено, я была в морге на опознании.

– Охренеть, – Вадим поерзал на грубом диване, умягченном стеганым одеялком.

Нюкта, отвергнув качалку, в которой чувствовала бы себя слишком зыбко, подвинула к дивану табурет.

– Давай вспоминай, что было подозрительного в тот день, кого видел во дворе, в подъезде…

– Да вроде все как обычно.

– Для тебя обычное дело закапывать мертвецов?

– Ну нет, что сразу? Ты же о другом спросила.

Вадик был готов провалиться сквозь одеялко, сквозь диван, сквозь доски пола глубоко под землю.

– Вообще-то ты сейчас главный подозреваемый. – Нюкта вдруг ощутила себя Ренатой Искандеровной. – Вспоминай, это в твоих интересах.

Нюкта вела допрос не просто так. В ушах эхом звучала фамилия, которую она боялась услышать теперь и от Вадика.

– Еще раз говорю, я не убивал вашего отца. – Вадим обернулся на преданного Мартина, ища у собаки поддержки. – Я хотел спасти Изи, никто бы вам не поверил, дали бы лет двадцать за убийство в сговоре.

– Так, сосредоточься, – приказала Нюкта, гипнотизируя дурака.

Вадик весь напрягся. Лоб его набух и заалел.

– А, стоп, говорил с соседкой вашей, такая старушенция в смешной шапке. У нее собачка злобная. – Вадим собрал брови в домик. – Ах да, перед этим из подъезда мужик выскочил, рыжий, длинный. Сиганул вбок, в кусты.

Нюкта тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Дома она спала чуть больше двух часов. Очнулась от завывания лифта и больше не смогла задремать. Бродила по квартире, кажется, зачем-то вытирала пыль. Потом вспомнила про визитку, что всучила соседка. Достала из бельевого ящика свой запасной телефон, на который принимала заказы по курсовым, воткнула в зарядку и набрала номер. Ответили сразу, будто ждали звонка.

– Госпожа Маслякова? Извините, что беспокою, но вашу визитку нашли на месте преступления. Не могли бы вы вспомнить, кому давали контакты в последние несколько недель? – Нюкта замерла.

На удивление, Маслякова не прервала разговор. Заявила, что уже давно на пенсии, а остатки своих шикарных (так и сказала) визиток раздавала только по бытовым нуждам, маникюрше или старшей по подъезду, и вот недавно мужчине-компьютерщику, а он так и не явился. Петровский. Запомнила фамилию, потому что жила когда-то на улице Академика Петровского.

Нюкта сдавленно поблагодарила и нажала на отбой. И сейчас худшие ее предположения, похоже, начинали сбываться.

– И ты только сейчас об этом вспомнил? – спросила Нюкта громко, чтобы заглушить в голове голос пенсионерки Масляковой.

– Ну, тогда-то я думал, что вы убили папку. Вот и не придал значения.

– Во что был одет? – Нюкта ощущала у себя на лице морщины Ренаты Искандеровны.

– Да не разглядел, говорю же, но вообще знакомая физиономия. Думаю, я его видел раньше, может, поэтому еще не обратил внимания, решил, что сосед ваш.

Нюкта выудила из кармана запасной телефон. После разговора с Масляковой она нашла в папке старенького самсунга несколько давних дядиных снимков. Повернула экран к Вадиму, наблюдая за реакцией. Вадик не врал, конечно же, не врал. Почувствовала, как сердце медленно превращается в кусок черного льда.

– Да, да! Это он. Сосед ваш? – Вадик теперь говорил с облегчением, будто все проблемы были решены.

– Потом объясню, пойдем к Изи. – Нюкта встала и, не обращая внимания на Мартина, по-хозяйски потянула дверь.

Запах готовки напомнил Нюкте об уюте, которого у них с Изи давным-давно не было. Вадик быстро переобулся сам и предложил Нюкте домашние тапочки. Прошли мимо просторной спальни, где на заправленной кровати саблей потягивалась белоснежная кошка. Нужная комната оказалась в самом торце. Вадим крупными пальцами подкрутил маленькую защелку на золоченой ручке и без стука толкнул дверь.

Комната квадратов пятнадцать, из мебели кресло, обитое зеленым гобеленом в мелкий цветочек, над ним в деревянных рамах, крашенных серебром, какие-то сертификаты, изящный письменный столик у окна, такой же хрупкий книжный шкаф, а у стены здоровый сундук с резной русалкой на крышке, рядом гора бархатных подушек. Над сундуком нависала Изи.

Ее перестал волновать собственный внешний вид. Безразмерная белая футболка, мужские боксерские шорты, скрывающие синяки от отцовских пинков, до сих пор не сошедшие, толстые черные носки, наверное, тоже принадлежат Вадиму. Изи двигается в них, точно в ластах. Резким движением она откидывает крышку сундука. Та бьется о крашеную стену. Нюкте по привычке стало страшно, как было всегда, стоило им с сестрой что-то испортить или поцарапать. Но теперь отец больше не устроит разборки.

Нюкта вдруг осознала, что вот теперь они действительно остались одни. Она подскочила к Изи, обняла ее и даже приподняла, как десять минут назад сделал Вадим. Но что-то было не так. Изи отстранилась, вся твердая, сведенная судорогой.

– Нюкта, ну ты где была? – спросила сестра деловым тоном. – Нам пора собираться в аэропорт. Отвезешь нас. Ты на «лексусе»?

– Да, Изи, – Нюкта, помня предупреждение Вадима, со всем соглашалась.

– Мерси! Я почти собрала чемодан! – радостно сообщила Изи, указав на барахло в распахнутом сундуке.

– Ты это планируешь взять с собой? – Нюкта смотрела на комья шмоток, гадая, есть ли под ними вещи Изи.

Вадик будто прочитал ее мысли, кашлянул и сказал вполголоса.

– Кстати, вещи ее все у меня, и деньги тоже, что Изи вытащила из твоей сумки. Мы ничего не тратили.

Нюкта кивнула.

Изи, казалось, не обратила на слова Вадика никакого внимания. Она вдруг вся выпрямилась, кончиками пальцев приподняла низ футболки, улыбнулась неестественно и страшно и в прыжке выбросила ногу высоко вперед. Затем согнула ее в коленке, повертела задницей и снова сделала кривой батман. Тапочек сверкнул бисерным блеском и отлетел в стену. Нюкта попятилась.

– Ну, как тебе? – Изи замерла и уставилась на Нюкту бешеными глазами отца.

– Что именно?

– Канкан! Мама нас учила в детстве, помнишь?

Нюкта не помнила, но кивнула. Похоже, мать Вадика права, сейчас Изи скорее поможет врач, чем вымотанная дорогой и смертью близких сестра. От этой проблемы не спастись бегством.

– Вместе спляшем потом, сейчас мне адски некогда, бо-о-оже, говно! – Изи заволновалась и заковыляла по комнате в одном тапке, с черной статуэткой египетской кошки в руке.

– Не выражайся, – сказала Нюкта по привычке.

– Мердэ! Тогда мердэ! – Изи замерла и с ужасом уставилась на сестру. – Или мэрдэ? Бо-о-оже, вот говно, я никогда не выучу этот язык!

Вадим явно уже бывал свидетелем подобной сцены. Он взял с кресла толстую книгу в мягкой обложке и протянул Изи. Как зверек, сестренка подскочила с томом к окну, уселась прямо на хрупкий, скрежетнувший суставами изящный стол и принялась листать страницы, слюнявя палец.

– Это русско-французский словарь, надолго теперь, – обреченно сказал Вадим.

Обессиленная Нюкта сползла по стене. Тут на пороге комнаты возникла мать Вадима. Как же ее зовут? Да, Ольга Владимировна! Хозяйка дома выглядела хищно: рубашка с тигриным принтом, кожаные брюки, ремень с ковбойской медной пряжкой. А домашние тапочки неожиданно в восточном стиле, долгоносые с маленьким каблучком, расшитые бисером.

– Вадик, ступай на кухню. Разбери пакет с продуктами, – велела Ольга Владимировна обманчиво-ласковым голосом. – Первым делом рыбу в холодильник убери.

Вадик выбежал из комнаты, как показалось Нюкте, с улыбкой облегчения. В дверях он столкнулся с невысоким мужчиной в белом халате. Выражение морщинистого лица мужчины было ироническое.

– Вот наша звезда, – саркастически произнесла мать Вадика и указала на Изи, скорченную над словарем. Заметив Нюкту, осеклась. – О, вы доехали наконец.

– Доехала, – Нюкта резко поднялась, протянула Ольге Владимировне руку для пожатия. – Здравствуйте.

Мама Вадика прощупала кисть Нюкты до самых косточек. Крашеный рот с острыми уголками чуть дрогнул в вежливой улыбке. Так улыбаются, когда делают одолжение. Вадик, наверное, похож на отца, подумала Нюкта.

– Я вызвала специализированную скорую. – Ольга Владимировна указала на мужчину в халате, который тем временем вольготно расположился в кресле. – Мне кажется, Луиза нездорова и, более того, может навредить себе и окружающим.

– Кхе-кхе, а это та самая сестра нашей милой пациентки? – Врач уставился на Нюкту глазами мутными, как плохой самогон. – Ну, рассказывайте.

Нюкта растерялась. Вдруг почувствовала себя пятиклассницей перед взрослыми, которые обвиняют ее в том, чего она не делала. Снова вспомнилась история, как их с Изи продержали в полиции. Может, этот зверек снова врет? Сейчас ее покормят бутербродиками, и они смогут уехать? Нет, в этот раз Изи никого не обманывает. Рассказать ли доктору про нож с оранжевой рукояткой, про страшненькие сайты, на которых сидела Изи весь последний год? Неожиданно на помощь пришла Ольга Владимировна. Она заговорила тоном спокойным и властным, как если бы давала задание подчиненному. Описала, как Изи потеряла ориентацию в пространстве, как ее помрачила воображаемая поездка в Париж.

Доктор вытащил из дешевенькой, захватанной и даже будто затоптанной сумки чистую медицинскую карточку, принялся заполнять ее мелким, мышиным почерком. На вид врачу лет пятьдесят, может больше. Халат его точно склеен из картона. Под ним какие-то джинсы, забрызганные сзади до самых подколенок, и коричневый свитер с высоким горлом, из которого седая кудрявая голова торчит, как завядшая астра из глиняной вазочки. Возраст ему прибавляет лиловая густая тень под глазами. Он все пишет и пишет, дергая локтем, попеременно взглядывая на сестер, но слушая Ольгу Владимировну.

Наконец мать Вадика продиктовала доктору все, что имела сказать, и обеспокоенно заглянула в сундук. Видимо, Изи успела свалить туда все, что нашла на письменном столике и в узком платяном шкафу, который стоял распахнутый и пустой, с какой-то голубенькой тряпочкой на дне.

Доктор тем временем убрал карточку в сумку и мягко подступил к Изи. Лицо его, прежде скучающее, на миг озарилось интересом. Вылавливая взгляд пациентки, он даже стал похож на кота, что охотится за солнечным зайчиком.

– Как тебя зовут? – елейно спросил доктор.

Изи хмуро глянула на седовласого и продолжила остервенело листать словарь, едва не выдирая тонкие страницы. Доктор сыто прижмурился, и на его щеках образовались глубокие мясистые морщины. С лицом скорее довольным, будто подтвердились его догадки, он неспешно вернулся в кресло.

– А вам, значит, повезло! – неожиданно обратился он к Нюкте.

– В каком смысле?

– Выиграли в генетическую лотерею, говорю. Ведь кто-то у вас в роду страдал шизофренией, – мурлыкнул доктор.

– Нет, не знаю такого.

Врач посмотрел на нее с мягкой укоризной и почему-то облизнулся. Ольга Владимировна тем временем извлекала из сундука части бронзового письменного прибора, керамический стаканчик, из которого выпала последняя скрепка. Остальные, должно быть, застряли в одежде, утрамбованной как попало вместе с плечистыми вешалками. Ольга Владимировна только цокала языком, вознося над головой то измятый розовый пиджак, то платье, полузадушенное собственным пояском.

Щеки Нюкты горели. Глаза набухли. Она молилась только об одном, чтобы при всех этих людях не пролились слезы. Доктор покосился на Нюкту с насмешливым удивлением и осклабился, на секунду показав желтые клычки.

– Радоваться надо, милая, что вы здоровы. Слава богу, вот эта умная женщина сразу поняла, что без медиков не обойтись. – Доктор с уважением посмотрел на Ольгу Владимировну, со стуком вешавшую в шкаф свой пострадавший гардероб. – Состояние пациентки контролируемо, нужна терапия, будете пару раз в год лежать в больничке, в остальное время принимать таблетки и жить обычной жизнью.

– А разве вы можете так на глаз ставить диагноз? Нужны же обследования, анализы там всякие, верно? – спросила Нюкта, промокая влажные щеки рукавом многострадального пальто.

– Вот насмотрятся всяких докторов Хаусов и считают, что у них онлайн медицинское образование, – сердито ответил врач. – Полис есть у девочки, паспорт? Готовьте ее, мы едем в больницу.

– В аэропорт! Ура! – крикнула Изи, соскочив с подпрыгнувшего столика.

15

Нюкта, положив голову на руль, смотрела на пустое пассажирское кресло. Так лучше для Изи, успокаивала она себя. Хотя откуда она может знать, как лучше. Она старше Изи всего лишь на четыре года. Она не ее мать. А мама, где она сейчас? Вдыхает младенческий запах своего нового ребенка и думает, что уж его-то не бросит?

Психоневрологический корпус казался с парковки сплошь зарешеченным. Светлые железобетонные плиты, между ними черные швы. На тусклых окнах решетки в клетку помельче. Понять отсюда, где палата Изи, невозможно. Заводя мотор, Нюкта почувствовала неприятную тяжесть. Что-то жгучее и черное росло в груди, лепилось к ребрам. Тряхнула головой. Еще утром у нее был план. Вернуться домой, позвонить Андрею, спросить, как прошли похороны Мары, заехать к бабушке, забрать Изи от Вадика…

Забрала.

Теперь совсем не осталось сил. Нужно поесть и снова попытаться уснуть. Навигатор показывал время в пути час, Нюкта на остатках адреналина доехала за сорок минут. Развернулась на трамвайном кольце, сбросила скорость, чтобы не обдать грязью людей, что жались от ветра и машин под крышей новенькой, но уже с разбитым стеклом остановки. Проехала с десяток одинаковых домов, различавшихся только количеством хлама на балконах. У магазина «Ведьмино счастье» вспомнила маму. В детстве, в прошлой жизни, они покупали здесь свечи со смешными названиями: «от пьяни», «на богатство». Мама не верила в их чудодейственную силу, но говорила, что во всей Москве они самые красивые. Особенно ей нравились с травами и двойным фитилем, которые трещали и сгорали так быстро, что уже через час от них оставались только ломкие потеки на подсвечнике.

По пути Нюкта свернула к большому супермаркету. Припарковалась в дальнем углу территории и, выудив из сумки смятые купюры, не считая, сунула их в карман пальто. Автоматические двери открылись не сразу, Нюкта несколько раз шагнула взад-вперед, задирая руки над головой, со стороны это было похоже на странную физкультуру. Наконец датчики сработали и створы разошлись, обдав Нюкту теплым запахом хлеба и курицы гриль.

Полки ломились от продуктов. Всегда так было? Или Нюкте так кажется из-за голода? Полированные красные яблоки соседствовали с крупным, будто пластмассовым виноградом. Дальше красовались какие-то тропические фрукты в резных бумажных юбочках, с какими в детских книжках изображались добрые папуасы. Из отдела с готовой едой плыл аромат жареного мяса, толстых пирогов, расплавленных сыров. Пахло не свежим, но подогретым. Нюкта схватила корзину и прибавила шагу, мысленно она уже была на своей кухне, следила за вращающейся в микроволновке тарелкой.

В соседнем проходе мелькнул кто-то знакомый. Нюкта остановилась и выпала из реальности. Так бывает, когда, например, что-то хотел сделать, отвлекся и забыл. Стоишь и не понимаешь, где ты и как здесь оказался. Нюкта заозиралась по сторонам. Затем увидела свое большеголовое отражение в круглом, высоко подвешенном зеркале, внимательно следившем за покупателями. Ах да, соседний ряд! Поспешно перестроилась, протиснувшись мимо чьей-то переполненной корзины-тележки.

Впереди, чуть опережая, двигалась долговязая мужская фигура с ярким пятном волос. Забыв про еду, Нюкта медленно последовала за мужчиной.

Шевельнулось воспоминание. Нюкта на кухне ставит тарелки в посудомойку, невольно прислушиваясь к происходящему в гостиной. Голос дяди совсем пацанский, будто ему лет как Вадику: «Я тебе не должен. Ты из меня все высосал». И слова отца негромкие, но мрачные и, кажется, весят тонну: «Ты мне по гроб обязан».

Значит, это дядя. Дядя освободил их с Изи от безумного насильника. И дядя убил папу, когда-то любимого, но по-прежнему родного. Что с этим знанием делать? И зачем Нюкта крадется за дядей в магазине. Позвонить Ренате Искандеровне? Догнать дядю, как-то задержать, заболтать до приезда полиции? Выпалить в глаза, мол, знаю, что убил ты? И что дальше?

Дядя, длинный, прямой, с пылающими цветом волосами, сам сейчас напоминает тот нож с оранжевой ручкой. Один его шаг – это два с половиной шага Нюкты. Болтая пустыми руками, дядя размашисто идет в хозяйственный отдел. Нюкта семенит, давно оставив где-то корзину с пирогом и сыром. Иногда дядя мешкает, пропуская встречного покупателя, и тогда Нюкта, пугаясь, что вот он сейчас обернется, хватает с полки товар и делает вид, что выискивает на упаковке срок годности.

Дядя не оборачивается. В хозяйственном у него явно определенная цель. Вот он останавливается перед стендом со столовыми приборами, берет что-то длинное и решительно направляется к кассам. Нюкта растерянно смотрит ему в спину, не решаясь ни окликнуть, ни последовать за ним.

В спину под левую лопатку.

Вместо того чтобы побежать за дядей, Нюкта идет туда, где он только что стоял. Замирает напротив стеллажа. Видит желтый ценник с жирными цифрами «399 руб. Нож хозяйственный».

В упаковке он совсем не страшный.

Нюкта берет новую корзину, кладет туда покупку и тоже направляется к кассе.

Рекомендуем книги по теме

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Одиночка

Маргарита Ронжина

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Побег куманики

Лена Элтанг

Content

Екатерина Манойло
Ветер уносит мертвые листья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Рекомендуем книги по теме