Арен Ванян

Демонтаж

© Арен Ванян, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

Маше,

Родителям

Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое.

Уильям Фолкнер

1

Нина держала Седу за локоть и умоляла ее вернуться домой. Они стояли в гуще многотысячной толпы на площади Республики. За их спинами находился Музей истории, и Нина с надеждой оглядывалась на него, словно хотела там укрыться. Шел апрель девяносто первого года. Разгневанная толпа жаждала демонтировать статую Ленина, которая возвышалась над их головами.

Когда слышались выкрики, Нина съеживалась. «Седа, вокруг одни мужчины, – говорила она, трусливо сжимая ее руку. – Седа, прошу тебя…» Но Седа была занята: объясняла приземистому старику, почему Ленин не имеет отношения к их истории. Старик возражал, что она слишком молода и не понимает, что снос памятника ничего не изменит, и вообще, почему она, женщина, да еще в положении, здесь, а не дома? На это Седа отвечала, спокойно и безоговорочно: «Потому что это мой долг».

Нину не покидало тяжелое чувство. Она словно присутствовала на публичной казни. Страх усилился, когда кто-то вскрикнул, указав на подъемный кран. Нина еще раз, уже сильнее, дернула Седу за руку. Седа не реагировала.

Голова Ленина оторвалась от туловища. Из нее хлынула жидкость, мутная дождевая вода. Люди замерли, словно только сейчас осознали, что натворили. Многотысячная толпа глядела на полую голову, повисшую в воздухе, истекавшую мутью. Голову медленно опустили на землю, и с места, откуда Седа и Нина смотрели, открылась надпись «Армения». Толпа тут же победоносно взревела, словно рухнула тюрьма или пали оковы. Надпись была всего-навсего названием гостиницы, но для толпы это не имело значения. Людям хотелось еще. Под их радостный вопль обезглавленного Ленина уложили у подножия постамента и повезли с площади. Уверенные, что он никогда больше к ним не вернется, они осыпáли его монетами и руганью, били его, плевали ему в ноги и смеясь провожали в преисподнюю.

Не успела наступить тишина, как один из митингующих подхватил мегафон и предложил двинуться к зданию Оперы. После недолгих переговоров, не придумав ничего лучше, люди послушно двинулись в сторону Театральной площади. «Седа, идем же домой, нас ждут», – взмолилась Нина. Седа согласно кивнула, но в тот же миг увидела знакомого. Она потянулась к нему, коснулась плеча, и мужчина обернулся – это был Манвел, ее одноклассник из Пушкинской школы, которого она давно не видела. Они обменялись поцелуями, и Седа, держа его за плечо, чтобы их не расцепила толпа, спросила, как он поживает, и сразу добавила: «Приходи вечером к нам, будут проводы друзей на фронт. Профессор тоже придет». Манвел засомневался, но все-таки поддался старому чувству, согласился, по-дружески сжал ее ладонь – и отпустил. Толпа тут же подхватила его и унесла с собой. Седа смотрела ему и уходящим людям вслед; ее тянуло за ними, словно там, куда они ушли, кипела настоящая жизнь. Ее руку еще крепче стиснула, напоминая о себе, Нина. Седа наконец уступила ей.

В молчании они ушли с площади, спустились по улице Абовяна, прошли квартал, свернули под потрескавшуюся арку и вошли в людный двор. Во дворе все было так, словно история шла своим чередом, а люди здесь жили своей жизнью: под широкими кронами акаций играли в нарды четыре старика, на проезжую часть выбегали за мячом дети, матери с балконов кричали на детей и на соседа, снова пригнавшего во двор автомобиль, сосед добродушно кричал им в ответ, а старики молча наблюдали за всеми и продолжали бросать кости.

За спинами стариков стоял ветхий двухэтажный дом из черного камня, возведенный еще до грандиозной реконструкции Таманяна[1]. Когда-то это был доходный дом, целиком принадлежавший прадедушке Седы, выходцу из Карса, княжескому купцу Порсаму Буртчиняну. Из-за причастности к дашнакской партии[2] его репрессировали еще в ленинские годы, а в бывший доходный дом вселили большевиков-пролетариев и беженцев-крестьян из Западной Армении. До самой смерти Порсама семья жила в Тбилиси, но затем была вынуждена переехать в Ереван, в одну из квартир в своем бывшем доме. Правда, пожили они в ней недолго. В тридцать седьмом году за антисоветские разговоры арестовали и отправили в лагеря сына Порсама, дедушку Седы, и семью выселили. В пятьдесят седьмом году дедушка вернулся, и они получили обратно квартиру в доме на Абовяна, но по семейным причинам возвращение пришлось отложить еще на тридцать лет. Так на протяжении почти полувека последние из Буртчинянов скитались по чужим квартирам и домам. На заре горбачевской перестройки, закрыв глаза на горе, причиненное государством ее семье, Седа Буртчинян вселилась в фамильный дом, чтобы подарить ему новую жизнь.

Седа бросила взгляд на окно своей квартиры, откуда струился сигаретный дым, и ушла к тете Ануш, пожилой соседке, забрать своего четырехлетнего сына Амбо, за которым Ануш присматривала. Нина же поднялась прямиком в их квартиру и, отворив дверь, прислушалась к доносившимся мужским голосам. Стараясь не привлечь внимания, она замерла на пороге кухни и приложила к губам палец, когда Сако, ее брат, заметил ее. Он сидел, вальяжно развалившись, у плиты и приглядывала за кастрюлей, из которой поднимался пар от хашламы. Рядом с ним сидел, попивая сурдж[3], молчаливый коренастый Рубо. А перед ними – спиной к Нине – стоял Петро и театрально размахивал тощими руками. «Идет, значит, мужик, – говорил он, изображая шагающего человека. – Идет себе и видит большую яму, полную дерьма. И в этой яме стоит человек, стоит в дерьме по самый подбородок, и ему прямо тяжело, говно чуть ли не в ноздри лезет, он задыхается и еле держится на ногах. Мужик останавливается, озадаченно смотрит и тянет руку, чтобы вытащить его. Но человек в яме отнекивается. Мужик не понимает, снова тянет руку, чтобы вытащить утопающего в дерьме, а тот опять не подает руки. И он опять тянет руку, и опять утопающий не принимает помощь. „Да в чем дело, – удивляется мужик, – я же помочь хочу!“ – „Да как ты не понимаешь! – выкрикивает тонущий в дерьме. – Я здесь живу!“» Сако хлопнул кулаком по колену, залившись смехом, а Рубо весело сощурил глаза. «Вот где мы жили семьдесят лет и откуда боимся выбраться», – подытожил Петро. Нина вошла в кухню. Петро развернулся и тотчас принялся извиняться. Нина в ответ рассмеялась, направилась к плите, стала готовиться к наплыву гостей; и тогда же переглянулась с Рубо, который – она чувствовала – давно засматривался на нее. В ту же минуту в комнату влетела Седа, держа на руках малыша Амбо. Она поздоровалась со всеми сразу и оценивающе осмотрела каждого с ног до головы. «Значит, на фронт собрались? – усмехнулась она и как бы не веря потрясла головой. – Идемте в гостиную, патриоты, поможете перетащить стол».

К вечеру в их квартиру набились гости: одногруппники Сако, друзья Петро и Рубо, дюжина разношерстных знакомых Седы, от пожилого профессора истории Тер-Матевосяна до молчаливого драматурга Манвела, с которым Седа встретилась на площади. Их связывали особые отношения: они не только окончили одну и ту же школу, но и долгое время потом вместе находились под крылом Тер-Матевосяна в Ереванском университете, пока Манвел не принял решение уйти в монастырь. Седа встречала всех и представляла друг другу, а следом вниманием пришедших завладевал разговорчивый Петро, за которым давно закрепилось прозвище Громкоговоритель. Пока дети носились, как чертенята, по дому, бегали за новой бутылкой в лавку старика Артака или за стулом к соседке Ануш, взрослые без умолку говорили – о Ленине, Арцахе[4], Черном январе[5], Москве, Горбачеве, возможном референдуме – и заодно поднимали очередной тост за независимость или воссоединение. Нина тем временем присматривала за столом: вслед за хашламой добавила кастрюлю с шашлыком из свиных ребрышек, тарелку с петрушкой, луком и козьим сыром, блюдо с инжиром, сливами и абрикосами, а когда заговорили о сурдже и чае – поднос с медовой пахлавой, гатой с мацони и наполеоном с кислой вишней. Сако поймал сестру за руку и сделал умоляющий жест, прося ее усесться со всеми за стол. «Ну сколько можно, сколько можно! – наигранно гремел он. – В конце концов, неси лучше вино!» – «А еще лучше, – сказал профессор Тер-Матевосян, – садись, Нина-джан». Нина под общие просьбы послушно села рядом с братом, прислушалась к разговорам и выверенно добавила две-три политически заостренные фразы, услышанные от Седы. Исчерпав свой запас, она затихла и выпала из общего словесного потока. Она не вслушивалась в слова окружающих, а внимательно наблюдала: с завистью – за Седой, которая уделяла внимание каждому гостю, и с грустью – за Сако, который с веселым лицом поправлял сползавшие очки; он пересел за пианино и собирался что-то сыграть, но постоянно прерывался, подливая себе и остальным деревенского вина. «Опять перебрал», – подумала Нина, и ее взгляд скользнул на другой конец стола, на Рубо, сидевшего отстраненно, скрестив руки. Она заметила шрам у него на лбу; в настороженном взгляде ей мерещилось то ли безразличие к происходящему, то ли недоверие; она не могла разобрать.

Речь снова зашла о событиях на площади, и Петро поднялся с бокалом и сигаретой и во весь голос загорланил о национальном возрождении и дальнейших необратимых переменах. Он в очередной раз громогласно объявил, что Армения отсоединяется наконец от богомерзких коммунистов, от лицемерного имперского покровительства, что теперь армянский народ прислушается не к чужакам, а к родной интеллигенции, поверит в нее, последует за ней, и вот-вот они, народ и интеллигенция, одно нерушимое целое, возвысят голос и вернут свои земли, воссоединятся, станут прежней Великой Арменией, которая сможет сама за себя постоять и больше никому никогда не уступит ни клочка земли. Все завороженно слушали Петро, пока он, устремив горящие глаза в пустоту, не воскликнул: «Мы отомстим! Мы им обязательно отомстим!» Нина, Сако и Седа, как и почти все собравшиеся в квартире, согласно и воодушевленно закивали и зазвенели рюмками и стаканами.

Только Манвел, до этого молчавший, не поддержал их. Спокойным отрезвляющим голосом он произнес: «Радоваться рано. Надо запастись терпением. Наши испытания только начинаются». На него тут же обрушился шквал негодования, и громче всех возмущался разгорячившийся Петро. «Мы мало страдали по-твоему? – выпалил он. – Мы не заслужили права на свободу?» У профессора, внимательно следившего за Манвелом, и у Седы, словно забывшей, какими важными только что казались ей слова Петро, слова Манвела вызвали сочувствие. Нине и вовсе захотелось вступиться и поддержать его, но она не придумала, что сказать, и тихонько сидела, приоткрыв рот. «После всего, что случилось, – ответил Манвел, – мы должны еще усерднее трудиться. Терпеть и трудиться. Должны бодрствовать, пока нам отведено время. А иначе время накажет нас». Сако с издевкой отозвался, что кому-то, похоже, не хватило семидесяти лет социалистического труда, а один из гостей съязвил, что терпение понадобится в монастыре, а не здесь, в разгар перемен. Нина снова перевела взгляд на Рубо: шрам на его лице казался еще резче; он молча подносил к губам сигарету и с прищуром глядел на Манвела, который почесывал черную бороду и глядел в пол. Спустя несколько минут, когда собравшиеся снова заговорили о национальном духе и патриотическом сознании, Манвел поднялся, поискал взглядом Седу, не нашел и, попрощавшись только с профессором, покинул квартиру.

Стоило разговору вернуться к приятным для всех национальным темам, как Сако по-дирижерски взмахнул рукой. Всеобщее внимание устремилось на него. Седа с опаской оглянулась на мужа – чувствовала, что сейчас он что-то вытворит. Сако прижал одну руку к сердцу, а другой – осторожно, точно не веря в отклик, – заиграл национальный гимн. Сначала все, в том числе он сам, молча прислушивались; затем гости узнали мелодию и растерялись, перепугались, что сейчас исчезнет их приподнятое настроение. Но все вышло наоборот: Сако встретился глазами с Петро, нашел в них одобрение, и они запели вместе, к ним присодинились остальные, вселяя друг в друга уверенность. Сако доиграл гимн и взмахнул рукой, рассекая воздух. Собравшиеся бросились обниматься, целоваться и заново наполнять рюмки. Они не могли поверить: что это они сейчас сделали, что это они сейчас спели. Снова, как в часы воодушевления на площади, они удивлялись тому, что это происходит с ними здесь и сейчас. Это была наивысшая точка, на которую поднялся их дух. Никто из них не думал, что это последний раз, когда они так гордятся собой, что это последний раз, когда они поют: «Родина наша, свободная, независимая».

Рубо опрокинул со всеми рюмку и потушил сигарету. Он подошел к Сако и заявил, что уходит. Сако уставился на него, поправляя очки, будто не веря, что можно уйти сейчас. Он поднялся и дошел с другом до дверей, расплескав по пути бокал, пристально вгляделся в него и настойчиво попросил писать с фронта. На прощание они крепко обнялись. «Присматривай за Петро, присматривай внимательно, – прошептал Сако, схватив Рубо за плечи и шею, а затем, помолчав, проговорил быстро и виновато: – И простите меня». Рубо было как будто все равно. Его бесцветные глаза все это время глядели на сестру друга, на Нину, которая смущенно посматривала в их сторону. Рубо задержался, будто желая сказать что-то еще, но раздумал, похлопал Сако по плечу и ушел.

Остальные гости разошлись глубокой ночью.

Седа с ребенком уже спали, Сако только ложился. Нина же за всеми убирала. Подмела в гостиной, собрала остатки еды, часть выбросила, кости вынесла дворовым собакам, а грязную посуду сложила в раковину. Поглядела с минуту на стопку и все-таки помыла ее, стараясь не шуметь. Затем ушла в гостиную и открыла форточку, чтобы проветрить. Несмотря на усталость, ее переполняла смутная надежда. Она взяла с полки сборник рассказов известного писателя, дружившего с отцом Седы, открыла на истории о буйволице, сбежавшей из села, и успела прочесть пару страниц, когда ее отвлек шум в коридоре. Она прислушалась и поняла, что это Сако бежит в туалет, а еще пару секунд спустя ясно расслышала, как его тошнит.

Нина отложила книгу, подошла к туалету, дождалась, когда брат выйдет, проводила его опечаленным взглядом и вымыла за ним унитаз. Опустошенная, она вернулась к себе, переоделась в пижаму, легла и мигом уснула. Ей приснился двор родного деревенского дома, где она жила ребенком. Была весна, теплело, и отец еще был жив, и расцветал домашний сад, где они разводили розы и хризантемы. Затем она вмиг очутилась в городе, во дворе ереванского дома Седы. Перед домом образовалась толчея людей и череда машин. Нина подошла, выглянула из-за людских спин и увидела посреди дороги буйволицу, из-за которой образовалась пробка. Никто не мог сдвинуть ее с места, она стояла, вызывая шум и смех. «Бедная, перепугалась, – подумала Нина, – оторвалась от стада, где они, а где она. Потерялась, одна, бедная, в этом сумасшедшем месте». Кто-то предложил осыпать буйволицу монетами или отрубить ей голову. Кто-то настоял на том, чтобы пойти к Театральной площади и там выяснить, что с ней делать. Нина сначала воодушевилась, зашагала вместе со всеми, а затем страшно расстроилась, когда поняла, что оставила за спиной и родной дом, и сад с цветами, и отца с братом. Тогда же посреди людского и сигнального шума кто-то окликнул ее – это были Седа и Манвел. Они поздоровались с Ниной, держась за руки, как влюбленные подростки, и Седа представила ей Манвела, хотя Нина знала его. Но затем Манвел исчез, а вместо него возник коренастый мужчина с лицом, будто скрытым тенью. Нина хотела, но не могла разглядеть его. Седа заговорила с мужчиной о чем-то политически важном, о единении народа и интеллигенции, но Нине не хотелось говорить о политике; ей хотелось как-то незаметно шепнуть им, что в детстве ее отец говорил: «У моей дочурки – и красота, и ум, и сердце». А затем Нина открыла глаза. Встревоженным сонным рассудком она перебирала все, что приснилось, добралась до скрытого в тени лица и по ощущениям угадала, что это был Рубо. В груди что-то поднялось. «Вот оно как, – проговорила Нина про себя, не смыкая озаренных глаз, – вот оно как случается, раз – и влюбилась. Так просто, а я-то думала, что никогда больше не полюблю».

Опять послышались быстрые шаги, и донеслись звуки рвоты, громкие и продолжительные, точно Сако извергал самого себя. «Зачем так много пить, зачем», – безразлично подумала Нина и поднялась с постели, чтобы снова убрать за братом.

2

Через полтора года вдохновленные высоким долгом интеллигенты уже не пели патриотических песен. Теперь вдохновленные высоким долгом интеллигенты остались без работы. Нужда в архитекторах отпала, и Сако изо дня в день плутал по опустевшему Еревану в поисках молока для детей, в поисках теневого электрика, который подключил бы свет, в поисках дров, которые не дали бы окоченеть ночью. Веерные отключения газа и электричества достигли пика: в зиму девяносто второго-девяносто третьего газ и свет давали на час-полтора, не дольше. Исключениями были новогодняя ночь и похороны. Поскольку шла война за Арцах, хоронили часто – так часто, что дети носились по улицам с шутейкой: «Нам завтра свет нужен, у вас не найдется покойника?» Ирония – вторая отличительная черта армян. Первая – слепая гордость. Весь двадцатый век этот народ убеждал себя, что страдания – его удел, а унижения – его награда; но теперь, вместе с войной, к нему вернулось чувство, что нация жива. «Нет борьбы – нет и нации», – говорили, гордо задрав голову, армяне. Но отнюдь не каждый армянин задумывался в те годы, что жажда жизни требует не только смелости и твердости духа, но и ума, предусмотрительности, ответственности. Азербайджан, с которым воевали за Арцах, перекрыл поставку газа и движение по железным дорогам с востока; Турция, которая всегда поддерживала азербайджанцев, объявила о сухопутной и воздушной блокаде с запада и юга; а войны в Абхазии и Осетии отрезали Армению от северного сообщения с Россией и Грузией. Так, в очередной раз разорвав отношения с исламским миром и потеряв связь с православным, Армения оказалась в одиночестве. У нее не было ни друзей, ни тепла, ни света, ни еды.

Если Сако что-то радовало, так это фронтовые письма Петро – длинные, красочно описывающие, как армия продвигается на восток. Седа год назад родила второго мальчика, Гришу, и теперь была поглощена заботами о детях, но она не меньше Сако радовалась вестям с фронта. Изредка заходил Манвел, принося церковные свечи. В темной гостиной, заполненной мерцающими огоньками, они ютились вокруг дровяной печи, заменявшей им алтарь, и все еще говорили о текущей политике, но уже иначе, чем раньше: новыми темами стали война, безработица, повсеместная разруха. Они еще слабо представляли, что их ожидает, но не утрачивали надежду. Олицетворением этой надежды была Седа: оторванная от преподавания, от исчезавших друзей, от любимой среды, она продолжала верить, уговаривать себя и остальных, что они все еще на пути к независимости; что, несмотря на трудности, страна все преодолеет; что для народа ничего не потеряно. Ее противоположностью была Нина. Она все реже участвовала в разговорах о политике. Она все чаще предпочитала роль наблюдательницы, молча сидя в углу или присматривая за детьми. И втайне от всех она желала не свободы или отвоевания родных земель, а материального благополучия.

В двадцать три года Нина работала секретарем-переводчиком на коньячном заводе. В основном разбирала корреспонденцию на русском и английском языках. Она была человеком долга и потому старалась изо всех сил отблагодарить за приют, когда-то предложенный ей братом и Седой. В блокадную зиму сотрудникам завода разрешалось пользоваться керосинкой, и в очередной день она, выстояв очередь, разогрела обед из столовой и в спешке понесла его брату. Спустившись по заснеженной мостовой, пересекла опустевшую дорогу – не было ни автомобилей, ни трамваев, ни автобусов, миновала переулок, очищенный от торговых рядов. «Как странно, – думала она, прижав теплый обед к животу, – что улицы так оголились, рынки закрылись, притихли роддома. Еще пару лет назад отовсюду доносился людской гул, кипела жизнь, дети с рюкзаками шумели, и вот – тишина, и с каких пор и кто виноват?» Со стороны Английского парка ковылял сгорбившийся старик – несчастный, оборванный до невозможности, закутанный весь в лохмотья: на голове лохмотья, на ногах лохмотья, словно он подбирал на улице каждую рваную тряпку и накручивал ее на себя, – и тащил на детских санках полено. «Очередной сквер рубят», – поняла Нина и, задержав дыхание – от старика понесло вонью, – зашагала быстрее.

У светофора через дорогу столпились мужчины с мешками, пилами, санками. Один из них, помоложе, в распахнутой куртке, обрушился с руганью на электрика, которого сопровождали двое охранников в черных плащах. Ножницами на длинном шесте электрик живо обрезал провода, протянутые от светофора прямо в квартиру. «Режь сколько хочешь, проворному это не беда», – подумала Нина. Кому бы хоть чуточку проворности, хоть немного ловкости, так это ее бедному братцу. Она вспомнила, как Сако радовался – намеренно громко, чтобы повеселить вечно печального Амбо, – когда накануне им дали электричество. «Ур-р-ра!» – заразительно вопил он. Седа тогда покрутила пальцем у виска, а Нина смеялась: понимала, что если что-то и вытащит их со дна разрухи, так это надежда. «Армяне впали в язычество, – сказала Седа, – поклоняются свету». – «А я думаю, – отвечала про себя Нина, – ты не права, Седа, что насмехаешься над нами. Потому что наличие света важнее религии». Электрик обернулся к молодому парню, замахнулся на него тяжелым кулаком, чтобы отстал, и засеменил с охранниками к следующей точке. Нина снова вернулась мыслями к брату, который радоваться-то мастер, но и от ответственности отбиться тоже не промах. «Не пойду, – говорит, – электриком работать, зря, что ли, столько лет рисовал?» Нина усмехнулась, опустив веки: «Кто не трудится, тот не ест, так?»

Она прошла мимо неработающего светофора с понуро свисающими проводами, мимо мужчин, обступивших бедолагу, оставшегося без света. «Ах, двадцать долларов заплатил подонку, двадцать долларов!» – горевал тот, пока остальные поддакивали. Нина, не задерживаясь, углубилась в парк. Думала о поступке Вазгена, своего начальника, который провел себе линию «левого» света прямо от завода – конечно, тайком от руководства. Сейчас все делается тайком, все живут втихаря. Нина уже наслушалась этих историй, как ловкачи проводят «левый» свет от больниц, метро, зданий министерств. «Господи, даже от троллейбусных линий», – вспомнила она и со всей непосредственностью покачала головой. Вазген вечно по-змеиному подкрадывался и, будто делая одолжение, предлагал Нине помощь с «левым» светом, а порой наглел и прямо приглашал к себе в гости. Нина отвечала угрюмым молчанием. «Написать об этом Рубо? – задумалась она, проходя мимо вереницы обрубленных деревьев. – Что он скажет?»

Если Сако и Седа радовались письмам Петро, то Нина жила письмами Рубо – тайными, о содержании которых не знал никто, кроме них двоих. Письма приходили раз в месяц, иногда реже. Первое было просто запиской, вложенной в конверт с чужим письмом. Незнакомый Нине человек навестил ее в рабочий день на заводе и передал послание. Рубо интересовался, как она поживает. Неделю Нина носила сложенную вчетверо записку в кармашке сумки. Лишь на седьмой день села за стол и написала суховатое письмо, сообщив, что «дела в порядке, все здоровы и беспокоятся за тех, кто на фронте». Отнеся записку на почту, она была уверена, что на этом их переписке конец. Но через месяц она получила второе письмо. Теперь Рубо, не вдаваясь в подробности, рассказывал, как у него дела на фронте. Нина снова не спешила с ответом. Спустя шесть дней написала сдержанное письмо со списком дел, которыми она занималась в течение дня, и каждый пункт обрывался дисциплинированной точкой ровно в том месте, где могло бы обнаружиться чувство: надежды, тоски, неудовлетворенности. Третье письмо Рубо начиналось так: «Ты спрашиваешь, какой у меня распорядок. Отвечаю: встаю в полпятого утра, завтракаю с товарищами. Завтракаем десять минут, не дольше…» Затем следовало скупое описание типичного дня армянского фидаина в добровольческом джокате[6]. И в самом конце: «Вот сейчас заканчиваю письмо, Нина. Надеюсь, тебе было интересно. Расскажи теперь, что ты делаешь. Жду с нетерпением». Его трижды подчеркнутое «с нетерпением» пробило брешь в той стене, которой окружила себя Нина. Пять дней она размышляла, чтó ответить, и наконец осмелилась не обрывать себя точкой. Она слегка волновалась, когда к сухим фактам – что ели, какая погода, как дела на заводе, – добавила: «снова ели картошку», «погода расстраивает», «Эмилия (коллега) ворчит на мужа, хотя мне не хочется ее слушать». Рубо поддержал ее начинание: просил рассказать, почему снова картошка, что там с погодой и с коллегой. Нина набралась смелости и ответила в тот же день: объясняла, что в стране – голод, что погода – серая и слякотная, что Эмилию слушать не хочется, потому что ее муж – из новых чиновников, то есть бандит, который платит электрикам за обрывы кабелей. Зачем? Затем, чтобы бедолаги, оставшиеся без света, снова платили ему – сборщику долларовой подати – за новый «левый» свет.

Спустя год письма стали откровеннее. Нина прятала их в кожаном портфеле, оставшемся ей от отца, где держала дорогие для себя вещи. Особенно она дорожила тоненькой салатовой тетрадкой со стихами, которые сочиняла в юности. Последнее стихотворение, «Чинар в рассветный час», о боязни счастья, которую она ощутила при виде платанового деревца во дворе дома, она написала семь лет назад, за два дня до того, как Сако забрал ее из деревни. Но даже Сако не знал о стихах. Только ему, «воину с мальчишеским сердцем», она, подавив тревогу, осмелилась признаться. «Мой отец был учителем. Он читал нам по памяти стихи Чаренца[7]: „Ты видела сотни сотен ран – и увидишь опять. Ты видела иго чуждых стран – и увидишь опять…“[8] Благодаря отцу я полюбила поэзию». От стихов они перешли к полунамекам. Нина уже писала Рубо о своей «жажде настоящего всепоглощающего чувства», которое «оторвало бы ее от земли и вознесло к луне, к звездам, к бесконечности», «заслонило бы серую, скучную, холодную реальность». Находясь во власти незажившей сердечной раны, Нина снова, как и раньше, была готова пожертвовать всем ради любви. И Рубо, не лишенный инстинктивного слуха, верно уловил эту новую интонацию. В конце очередного письма он призывал ее к следующему шагу: «Я хочу скорее вернуться, – писал он, – и обрести свою половинку. Лежать с ней в одной постели, забыть о войне. Водить кончиками пальцев по розовым губам, по тонкой шее, по мягким плечам. Опускаться ниже, кружить пальцем, пока не зажгу огонек в ее глазах. Любить ее каждую ночь». Сколько раз Нина перечитала это письмо, впитывая слова, строки, признания? И все равно проморгала перемену, которая могла бы отрезвить ее. Она безудержно отдалась нахлынувшей любви – пока еще воображаемой, но уже такой возможной. Словно у героини американских мелодрам, ее мир раскололся на два: в одном жил ее рассудок, занятый повседневными заботами о близких, в другом – уединенном, закрытом, оторванном от реальности – жила душа, когда-то запятнанная грязью, а теперь разбуженная новой надеждой.

Сако ожидал сестру в пока еще не вырубленном сквере Шаумяна, недалеко от Министерства культуры. Очередная его вылазка к приятелю из бывших диссидентов, внезапно получившему государственную должность, прошла впустую. Новая административная шишка запамятовал, как Сако с Седой передавали ему в тюрьму посылки, как провожали в мир иной его отца, как давали взятку узколобому главврачу психбольницы, чтобы избавить слишком свободно мыслящего человека от префронтальной лоботомии. Сако вспомнил очередь из таких же, как он, олухов, столпившихся у кабинета, двери которого загораживал, стоя со скрещенными у паха руками, пучеглазый охранник в черном костюме. Сако знал, что его старый друг в курсе, кто ожидает за дверью. «Если того требует демократия… И кому ты, дурак, помогал, кто тебе спасибо скажет?» – горевал Сако, уперев взгляд в мокрый асфальт, когда послышались шаги. Нина шла к нему, поджав подбородок, с покрасневшим от ветра лицом. В руках у нее был газетный сверток с обедом. У Сако заныло в животе. «Ну, как прошло? – спросила Нина, поцеловав его в щеку. Она развернула сверток и, не дожидаясь ответа, примолвила: – Не тяни, ешь сразу, успеешь отнести детям. Я разделила пополам, тебе и Седе с детьми». Сако послушно кивнул и принялся за обед. В сквере стояла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Пока Сако быстро, жадно ел, Нина снова спросила, как он сходил к другу. Ответы были короткими: да, пришел, да, ждал, да, он обещал, но нет, он не вышел. Почему? Не знаю. «Совести нет. Сколько ты для него сделал. Медленнее ешь, не спеши, – запричитала Нина. – Кто организовал похороны его отца, пока он в тюрьме сидел? А он чем ответил? Сако-джан, пожалуйста, ешь спокойно. Ты же ничего не поймешь от съеденного, если будешь так торопиться». – «Дети, – буркнул Сако и поднялся. – Надо скорее покормить детей. Ты обратно на работу?» – «Куда же еще?» Сако пожал плечами. «Не видел я его, – прибавил он. – Завтра еще одну попытку сделаю, последнюю». Нина кивнула. Они снова поцеловались и разошлись по своим делам.

Снег прекратился, но ветер не стихал. Сако, склонив голову, шагал в сторону гастронома. «А что я ему предложу? – спросил он себя. – Я никто, безработный». Из-за поворота выехал накренившийся переполненный автобус. Сако забыл, когда последний раз ездил на автомобиле, трамвае или автобусе. Он бы многое сейчас отдал, чтобы уехать куда-нибудь подальше от разрухи, хоть в деревню. В ту же секунду раздался раскатистый шум – рухнуло спиленное дерево. Следом поднялся людской гул. «Согреются собаки, да, – подумал он, не сбавляя шага. – Кто как может, так и греется». Сако вспомнил, что его сосед этажом ниже, которому он заплатил за электричество, подумывал о Калифорнии, где жили его родственники, потомки уехавших еще в двадцатые годы. Этот же сосед с интеллигентным лицом вывел ему формулу нового категорического императива: «Сако, мы живем во времена, когда нет больше „можно“ и „нельзя“, когда надо забыть про „хорошо“ и „плохо“. Это времена, когда приходится думать только о том, как прокормить ребенка». Автобус проехал мимо Сако. Снаружи за его бока цеплялись дети, внутри же толпились одни женщины и старики. Все мужчины, не обремененные семьей или старостью, уехали на фронт. Все лучшие друзья уехали. Сдержанный Рубо и энергичный Петро. Рискуют жизнью на фронте. Ради кого? Ради тех, кто прячется в кабинетах? Или тех, кто подумывает о Калифорнии? Или тех, кто слоняется по улицам без дела изо дня в день? Может, и ему надо было пойти с ними? Последние месяцы Сако часто спрашивал себя, что бы изменилось, если бы он уехал. Чувство вины не давало покоя. Иногда на ум приходила мысль, что было бы лучше, если бы все исчезло – и чувства, и друзья.

Он отгонял эту мысль, но тень ее оставалась. «Все оттого, что мне нечего делать, – сказал он себе. – Одно достойное дело могло бы все исправить». День или два назад Манвел, сидя с ним у растопленной печки, склонил голову к огню и произнес: «Прошлой ночью, чтобы не замерзнуть, чтобы отвлечь мозги от холода, я зажег свечу и стал писать. Всю ночь писал, чтобы не оледенеть». Сако нахмурился. «И не обледенел, пока писал?» – «Нет, напротив. Забыл, что за окном зима». О чем он писал, Сако не спросил – зависть заслонила все вопросы и мысли. «Конечно, – подумал он, когда издалека увидел толпу перед гастрономом, – Манвел-то один, мать умерла, вообще никого. Он-то может писать, он не обременен долгами, детьми, семьей». Люди стояли в беспорядочной очереди к дверям гастронома. Хлеб еще не подвезли. «Сколько разговоров было, что собирается в монастырь, а все никак не доедет. Да и какой монастырь, когда война».

Сако не сразу разглядел Седу. Гордая, независимая, она стояла отдельно от толпы. Ее лицо оживилось, когда она заметила его, хмурого и недовольного. Еще ни о чем не спросив, она уже поняла, что очередной день не принес новостей. Сако неуверенно, как школьник у доски, замер перед женой, отдал сверток с обедом и перевел взгляд на людей в очереди. Он так и стоял бы, рассматривая их, если бы она не спросила, как он сходил. «На завтра перенес, – ответил Сако, стараясь придать голосу твердости. – Обещал, что завтра встретимся». – «А что еще?» – спросила Седа. – «Это все, – ответил он. – Он был занят. Мы и двух минут не проговорили». Седа не верила. «За две минуты можно было многое сказать», – отрезала она. «Он не сказал», – резко ответил Сако, стараясь подавить раздражение. Седа коснулась плеча старушки, стоявшей впереди нее, и предупредила, кивнув на Сако, что ее подменит этот человек. Женщина добродушно кивнула.

Он не глядел Седе вслед. «Катись, куда хочешь, – подумал он, давая волю злобе. – Стараюсь, шатаюсь по городу, рисуюсь перед подонками, унижаюсь, а ты обижаешься, значит, молча уходишь». Сако вспомнил об электричестве, проведенном накануне, и о том, что Седа не выказала ни радости, ни благодарности. Перебрал в уме имена и лица друзей и родственников, к которым обращался за помощью, у которых просил дров, к которым стучался в дверь, пряча за спиной кастрюлю. «Почему это случилось со мной?» – ему сделалось жалко себя. В нем накопилось слишком много жалости к себе. Кто его выслушает, кому он откроется? Он ненавидел эти вопросы, терпеть не мог эту жалость. Жалость разъедала его. Он всегда бежал от нее. Неожиданно в памяти всплыл образ Манвела, спасающегося от холода сочинительством, и Сако вспомнил собственный нереализованный проект – Музей Комитаса[9]. Бесформенное серо-бетонное здание, которое будто распадалось на части, но визуально уравновешивалось строгим сухим орнаментом, двенадцатью графическими рисунками, повествующими о пути Комитаса: юноша, подслушивающий песни крестьян; музыкант, создавший на основе этих песен национальную литургию; безумный святой, сгинувший во французской провинции. Но главное украшение музея – то, что принесло Сако освобождение, что сделало его произведение гармоничным, дало визуальные границы рассыпающемуся, как человеческая личность, зданию, – металлические платаны, родные чинары, как бы рассаженные вокруг здания, – такие же чинары незадолго до гибели сажал во дворе их дома отец. Тонкие, хрупкие деревца, которые только-только собираются расцвести, почки которых едва набухают, чтобы выпустить на свет бледно-зеленые листья. Работа над этим проектом словно освобождала Сако от собственного дикого легкомысленного нрава, принимавшего форму жалости к себе – жалости, разрушавшей его личность.

Послышался грохот грузовика. Толпа загудела, очередь мигом распалась. Милая старушка, недавно улыбавшаяся Седе, растолкала всех локтями, чтобы пробиться вперед. Грузовик остановился. За рулем сидел густоволосый паренек в дубленке. Он бегло оглядел толпу, пересчитал людей. Пока он складывал буханки в мешок, толпа проклинала – его, страну, правительство. Наконец паренек спрыгнул к людям и пробрался к гастроному. Одной рукой он крепко держал мешок с хлебом, другой рыскал в кармане в поисках ключей и затем долго ковырялся в дверном замке. Когда стало казаться, что толпа сейчас разорвет его на куски, железные двери со скрипом отворились. Паренек вбежал внутрь, быстро встал за кассу, разложил перед собой буханки и начальническим тоном приказал заново выстроиться в очередь. Люди, чувствуя запах желанного хлеба, покорно встали друг за другом в холодном пустом помещении. Сако стоял в самом хвосте очереди, в дверях гастронома.

«Почему же я не довел проект до конца?» – спросил он себя. Память не спешила с ответом. Ему пришлось вспомнить, какая погода стояла за окном в дни, когда он работал над музеем. Ему казалось, это было недавно, но нет: почти два года назад, весной, в апреле. Пока мальчишки прыгали по крышам гаражей, пока старики ворчали на перестройку, пока весна оживляла улицы цветами и зеленью, Сако сидел за столом, сгорбившись над огромным чертежным листом. Здание смотрело на него, и пора было набраться храбрости и отправиться вглубь, в интерьер, в колодец души этого музея. Он слишком долго отвлекался на сторонние дела, пора было сделать этот шаг. Но в комнату вошла, как обычно не постучав, Седа и села перед ним. Сако нехотя поднял вопрошающий взгляд. Первый шаг – ворваться в комнату и отвлечь от работы – сделан. Он ожидал второго. Но Седа молчала. Это был знак, который ему пришлось толковать. По ее глазам, по тому, как несмело она оглядывала комнату, словно искала опору, точку, где можно было бы остановиться и наконец-то успокоиться, по взгляду, выражавшему не страх, но встревоженную надежду, он понял: что-то произошло. Он спросил, она ответила. Сако встал перед ней и обнял, крепко прижав к себе ее голову. А рассудок подсчитывал: да, месяц, прошел ровно месяц с той ночи. «А через восемь месяцев, – считал Сако, двигаясь теперь в очереди за хлебом, – родился Гриша». Он заново представил роддом, шумный и людный; в те годы перевозбужденные патриотизмом армяне рожали охотно, в семьях было по двое-трое детей, и они с Седой не отстали. «Как так лихо все закрутилось, господи», – подумал Сако. Воспоминания теснились в нем, разворачивая лепестки памяти: как легко, в отличие от Амбо, родился Гриша, с каким аппетитом, в отличие от брата, он ел, как быстро, в отличие от старшего, усвоил жесты и слова. В полтора года зашагал, в два заговорил. «Папа, мари́», – говорил он, имея в виду «смотри», и указывал раскрытой ладонью на солнце: просил отца разделить с ним его завороженность светом. Амбо, старший, был не менее прекрасен и нежен. Сако вспомнил, как они с Амбо и Седой отправились на Севан, и Амбо упрямо хотел произнести название озера, но вместо «Севан» у него выходило «сван», а Седа, умиленная, передразнивала его английским swan, и, кажется, тогда они решили, что их старший сын – робкий, красивый, неуверенный – лишь по какой-то случайности родился человеком, а не лебедем. «Брат, давай же купон!» – нетерпеливо воскликнул паренек в дубленке. Сако не заметил, как очередь дошла до него. Никого больше не осталось в опустевшем гастрономе. «Ну, давай же» – повторил паренек. Растерянный, словно очнувшись от сна, Сако заморгал, захлопал по карманам и протянул смятую бумажку. Паренек схватил ее, сунул в кассу и выдал Сако половинку черствого матнакаша[10]. Сако вынул из кармана авоську, спрятал в нее хлеб, кивнул пареньку и вышел из гастронома. «Что теперь, домой?» – спросил он себя, и ветер обдал его лицо.

Он втянул голову в плечи и поплелся в сторону дома. Воспоминания, расцветшие в нем точно весеннее деревце, улеглись. Но в душе остался след: какая-то новая дверца, ранее невидимая, отворилась и приглашала войти. Сако уже сворачивал в сторону улицы Абовяна, когда снова спросил себя: «Так почему я не довел проект музея до конца?» «Потому что родился Гриша, – ответил разум, ступивший в темную комнату. – Потому что уже был Амбо. Потому что Седа больше не работала. Потому что Нина уже жила с нами. Потому что страна перевернулась. Потому что отключили свет. Потому что не стало газа. Потому что началась разруха. Потому что тебя вышвырнули с работы». Потребность в любви, желание обладать женским телом, беременность Седы, их ребенок, и быт, и нужда, и семья, его семья, мысли о которой крепко связывали его, словно смирительная рубашка, – все это обрекло его на жалкое существование нынешних дней. Страх перед несвободой вызвал новый вопрос: «Тогда, может, теперь, когда у тебя нет работы, ты доделаешь музей? Не важно, когда его построят, и построят ли вообще. Важно, что ты скинешь эту рубашку». Сако остановился и, набравшись смелости, прошептал: «Будешь свободен».

Сако все еще искал ответ, проходя мимо обветшалых домов старого Еревана. Его беспокойный ум столкнулся с выбором, семья или творчество. Снова, уже в который раз за день, он представил себе Манвела. Сако увидел его склонившимся к печке, к огню, и опять почувствовал неприязнь. Манвел казался ему человеком, который отворачивался от действительного мира и предпочитал ему вымышленный, который не впускал в свою жизнь других людей, который приближал к себе только те вещи, что не приносили пользы, вещи вроде литературы. «А разве это не то же самое, что грезить об архитектуре? – спросил Сако и остановился. – Не то же самое, что прятаться в кабинете от старых друзей? Бежать в Калифорнию?» Сако застыл рядом с ветхим домом с обледеневшим круглым окошком. «Да, – рассуждал он, – архитектура, творчество освобождают меня, я знаю это. Но семья, мои дети, может, и не дарят мне постоянную радость, но, господи, долг есть долг! Я просто не могу это объяснить». Сако всмотрелся в окошко, повторяя про себя: «Долг есть долг». И пока он нашептывал себе это, в отражении окна слабо блеснул свет, и на металлическую крышу дома слетел голубь. Сако шире открыл глаза. «Долг есть долг, – тверже повторил он. – Но долг тоже освобождает. Если буду думать о них, не будет меня, а будут только они. И если будут только они, то я наконец освобожусь от себя. Если забуду о себе, буду свободен».

С лицом человека, сделавшего самое важное открытие в жизни, он быстро, словно мальчишка, понесся к дому. «Как я раньше этого не понимал? – изумлялся он, вприпрыжку поднимаясь по улице. – Как просто все оказалось!» По пути, возбужденный открытием, он снова представил себе Манвела, к которому теперь обращался без злобы: «Да, я знаю, что творчество освобождает, но я еще знаю, что не могу жить без моего долга, моей семьи, тех, кого я люблю. Я приношу себя в жертву ради блага семьи, и это освобождает меня не меньше, чем творчество. Это освобождает меня в действительном, а не в вымышленном мире, и я не знаю, что лучше и важнее. Но я знаю, что наконец-то сделал выбор». Уже показалась старая арка, когда Сако, готовый радостно вбежать во двор, споткнулся о камень. Он чуть не упал и, слыша только свои мысли, снова удивился себе: «Нет, как я мог думать о себе, о своих желаниях, когда есть они! Это безнравственно, так просто нельзя».

А затем он вошел во двор. Толпа шумящих детей и злословящих стариков окружила милицейский автомобиль. Один из милиционеров, заполняя протокол, просил толпу умолкнуть и разойтись по домам, второй заталкивал в автомобиль Баграта – соседа Сако с первого этажа, того самого, который собирался в Калифорнию. Воодушевление мигом покинуло Сако. Инстинкт напомнил о страхе советских лет, когда милиция ходила по квартирам, раздавая повестки; затем подключился рассудок и задал более насущный вопрос: что будет со светом, оплаченным накануне?

И в ту же секунду из подвала дома вышел «человек-свет», самодовольный электрик. В одной руке он нес длинные ножницы на шесте, напоминавшие копье, в другой – груду электропроводов, красных и черных разорванных артерий. Сако прижал авоську с хлебом к груди: каждый удар сердца отдавал в голову. Его лицо исказилось: умиротворение, только что испытанное им, исчезло, уступив место прежней жалости к себе. Прилив беспомощности подталкивал Сако заговорить с соседями, с милиционерами, с интеллигентным Багратом, который уже провожал обреченным взглядом жену, детей, мечты о переезде. «Прощай, Калифорния», – говорили его невыразимо грустные глаза, когда толстобрюхие милиционеры уселись в автомобиль и завели мотор. Но Сако не таил обиду на Баграта. Тот лишь неудачно перекочевал из квантовых физиков в подпольные бизнесмены. Сако больше переживал из-за того, что уже на второй день его лишили электричества, пусть незаконно проведенного, но оплаченного из сбережений сестры. Как он посмотрит ей в глаза? Как посмотрит в глаза жене? А детям, Амбо, которому обещал, что они будут вместе смотреть «Драконий жемчуг»? Язык прилип к нёбу, стопы приросли к сырой брусчатке. Ему хотелось заерзать коленями по земле и зайтись в отчаянном крике. Ответа не было. Добрая весть оставила его. Он снова распадался на части.

Сако прошел мимо стариков и детей прямо к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. В дверях квартиры замер: внутренний голос, не отчаянно кричащий, а тихий и усталый, напомнил ему, что сейчас его ожидает то же, что вчера, то самое, от чего он хотел убежать. «Справлюсь или нет? – подумал он. – Хватит ли воли?» Он толкнул дверь. Из гостиной выглянул Амбо, одетый в водолазку и поверх нее в свитер. «Мама дома?» – спросил Сако, и Амбо ответил, что мама у тети Татев. Сако жестом подозвал сына, поцеловал в макушку и прошел на кухню. Он машинально стукнул по выключателю, теперь бесполезному, положил половинку матнакаша на стол, достал нож, отрезал себе маленький кусок и отломил ломтик козьего сыра.

Дверь заскрипела, и послышался голос Седы. Она с порога спросила Амбо, как там Гриша, и Амбо ответил, что он все еще спит. Не снимая куртки, она вошла в кухню с газетным свертком в руках и увидела Сако. «Видал, что стряслось? – спросила она, раскрывая на столе сверток с обедом. – Наш Баграт подался в криминальные авторитеты. А у него уже документы на всю семью в посольстве. Я была у Татевик, она в слезах, схватилась за голову, все боятся, что у нее будет припадок. Успокаивали как могли». Седа переложила сваренные баклажаны в две тарелки. Затем спросила Сако, будет ли он. Сако отмахнулся. «Я сыт», – добавил он, дожевывая хлеб с сыром. Седа наконец сбросила куртку, повесила ее на крючок у двери, проведала в гостиной спавшего Гришу, вернулась, собрав волосы на затылке, позвала Амбо к столу и села перед Сако. «Как малыш?» – спросил он. «Хорошо, – ответила Седа и посмотрела на него повеселевшим взглядом. – Знаешь, что Баграт натворил? Устроил в подвале подпольную распределительную электростанцию. Провел линию электричества от метро. Нет, ну придумал? – Седа снова позвала Амбо, на этот раз громко и строго. – А знаешь, как нашего Эйнштейна вычислили? Помнишь, пару дней назад случилась авария на проспекте Баграмяна? Так это на станции нашего Баграта произошло замыкание. Умник. Конечно, сейчас в метро никто не ездит, но о чем он думал? Мозги есть, а порядочность куда делась? Вот это годы, вот это времена мы застали».

Амбо шагнул на кухню, склонив голову и по-взрослому задумавшись. Седа попрослила его скорее садиться, пока еда не остыла. Она подвинула к нему тарелку, отломила хлеба и налила воды. Сако наблюдал за ее лицом – волевым, сильным, в котором читалось желание жить, – и снова отвел взгляд. Что могло сломить ее? Ничего. Он мысленно успокоил себя, восстановил дыхание и обратился к ней: «Мы тоже были подключены к этой станции». – «Что?» – сразу спросила Седа, качнув головой, точно не расслышала. «Мы тоже были подключены к станции Баграта», – повторил Сако, сосредоточенно глядя на жену, на ее руку, крепко вцепившуюся в вилку.

Амбо посмотрел на мать, избегавшую взглядом отца, и на отца, застывшего в ожидании катастрофы. Он чувствовал, что назревает что-то нехорошее. Все в его неокрепшем мире, полностью пока зависящем от старших, и тускнело от страха, и боролось со страхом, колеблясь между двумя родительскими настроениями, которые словно отражались на его лице. Буря чувств оставляла отпечаток на том, что станет его душой, – это были первые впечатления, которые в будущем, при взрослении, при столкновении с проблемами любви, признаний и отношений определят его поступки – в том числе самые роковые из них.

«Ну, что ты так смотришь на меня?» – проронил Сако. Седа устремила на него полный презрения взгляд. Не поведя бровью, она ответила: «Готовлюсь плеснуть содержимое этой тарелки тебе в лицо». Сако замер на секунду, затем молча встал и вышел из кухни. Повисло молчание. С полминуты Седа сидела, не двигаясь, прижав свободную руку к виску. «Мама…» – протянул Амбо. Седа перевела на него рассеянный взгляд. «Все остыло, – сказала она, обращаясь к тарелке. – Ешь, пожалуйста». Амбо вернулся к обеду, но чувствовал, что мать в эту секунду еле сдерживала себя. Седа действительно всеми силами старалась сохранить достоинство. Она ответила Сако почти без эмоций, лишь с легким презрением, почти не позволив сказанному вывести ее из себя. Никто из домашних не видел ее в истерике. Чтобы Седа завыла от боли, разбила тарелку, ударила рукой о стол, и затем еще раз, и еще, и еще, пока удары не превратились бы в барабанный бой, пока не запрыгали бы тарелки и вилки, пока не задрожал бы от страха Амбо, пока не подскочил бы с места Сако, чтобы взять ее за плечи и трясти, стараясь привести в чувство, – нет, ничего подобного с ней ни разу не случалось. Она не допускала возможности опуститься до такой пошлости. Иногда казалось, что даже смерть не сможет возмутить ее.

Седа уронила вилку и устало выдохнула. Она поднялась, собрала тарелки, сложила их в раковину. Затем, накинув на плечи шаль, вошла к Сако, который, как она знала, укрылся в спальной. Он сидел за рабочим столом и курил сигарету, опершись локтем на стол. «Сколько ты заплатил?» – спросила Седа, садясь на край кровати за его спиной. «Десять долларов», – ответил он, не поворачиваясь. «Нина в курсе?» – «Нет еще, – ответил Сако и стряхнул пепел. – Откуда ей знать?» Седа нахмурилась. «Пожалуйста, не вздумай ни с кем заговаривать об этом, – сказала она. – Не дай бог узнают, сразу донесут». – «Весь дом был с ним связан». – «Мне нет дела до всего дома. Знаешь, что будет, если эти звери узнают? – Сако молчал, но Седа знала, что он ждет продолжения. – Они придут к нам домой и будут нас шантажировать. И тогда ты, Сако, заплатишь не десять долларов, а все пятьдесят. А если не захочешь платить, то в одной камере с этим ослом окажешься, и тогда я посмотрю на вас, парочку умников». – «Седа…» – «Повернись ко мне, – Седа не дала ему договорить. – Посмотри мне в глаза». Сако повернулся и взглянул на нее отрешенным взглядом. «Другого пути не было, Сако? – спросила она, не сводя с него погрустневшие глаза. – Нельзя было по-другому? Что мы, не выживем без этого треклятого света?»

Послышался стук в дверь. Робкими шажками вошел Амбо. «Гриша проснулся», – вымолвил он. Седа ушла вслед за сыном. Сако остался за столом. Ему снова, как несколько часов назад, стало тоскливо и жалко себя. Чувства смешивались с табачным дымом, отравляли душу. Лепестки памяти, показавшие было ему путь, завяли, оставив после себя шипы. Сако позабыл об озарении, посетившем его. Как и в тот светлый апрельский день, проведенный за этим же столом, заботы заглушили в нем самое важное. Отвлекли от того, что могло спасти от смирительной рубашки. Его снова понесло по течению. Он затушил бычок в пепельнице из консервной банки и хотел уже подняться, но представил себе лицо Седы, вспомнил ее упреки, которые с каждым разом задевали все больнее, ощутил неизбывную скорбь и снова опустился на стул, закурив новую сигарету. «Что ни делаю, все прахом, – процедил он, – все не так». Ему вспомнилось, как он принес керосинку, уверенный, что Седа похвалит его. «Могли бы готовить у себя, а не попрошайничать. Но опять не понравилось: воняет, говорит, и следы копоти на стенах. Теперь провел свет, и оказывается, что прожили бы без него…» Дверь снова отворилась. Седа, держа на руках заспанного Гришку, просила его сходить за молоком. «На сегодня есть, – сказала она, пока малыш сонно глядел на отца. – На завтра не хватит. Возьми у старика Микаэля». – «Хорошо, – ответил Сако. – Схожу». – «Если получится, возьми еще дров, – добавила Седа. – И проведай, пожалуйста, моего отца, все ли у него есть?» – «Хорошо», – снова ответил Сако. «Я не знаю, чем он занят сейчас, он не отвечал на звонки… – Седа призадумалась. – Обязательно принеси только молоко, а дрова по возможности, ладно?» Сако кивнул. Он поднялся, захватил из кладовки санки Амбо и вышел из дома.

Седа вошла в гостиную и опустила Гришу в манеж. Ребенок тотчас погрузился в мир игрушек. Не то что Амбо, который встревоженным взглядом провожал мать. Седа прикрыла за собой дверь. Нужно было принести воды на вечер. Она взяла из ванной пару ведер, накинула на плечи платок и надела ботинки, вспомнила историю с электричеством и понадеялась, что все обойдется, а следом подумала, что если бы Сако слушался ее, то ничего бы не произошло. С этими мыслями Седа вышла из квартиры, прошла по холодному темному коридору, спустилась на первый этаж и увидела кусочек света в кромешной тьме подъезда. Сосед Артак веткой с подожженным концом осторожно подогревал оледеневшие канализационные трубы, чтобы, как он говорил, «не выплеснулось все это добро наружу». Седа кивнула старику, спросила, дома ли тетя Ануш, и он ответил, что дома. Седая бездетная Ануш дремала с вышивкой в руках перед неработающим телевизором. Шум разбудил ее. Она потрясла головой и, хотя Седа просила не беспокоиться, тяжело поднялась, прошла, чуть прихрамывая, в ванную и налила ей воды до краев ведер. «Артак все греет?» – спросила Ануш. Седа кивнула. «Ну, пусть греет. Ему тоже нечем заняться». Ануш всмотрелась в рассеянное лицо Седы и спросила, все ли в порядке. «Нормально, по-старому», – не раздумывая ответила Седа. «У почты видела вашу Нину, – поделилась Ануш. – Задумчивая. Пишет кому-нибудь? Не влюбилась ли» – «Ох, Ануш-тетя, не знаю, не знаю, – ответила Седа, взяла тяжелые ведра и зашагала к дверям. – Может, кому и пишет, а о чем, что, не знаю». – «Ну понятно, понятно, – усмехнулась Ануш. – Влюбилась». – «Ох, не дай бог, – покачала головой Седа, – как мне сейчас не до этого». Она переступила порог, прошла мимо старика Артака, который все еще держал факел у труб, и поднялась к себе на второй этаж, стараясь не расплескать воду. Дома поставила ведра с водой в гостиной у печки, велела Амбо принести кастрюлю и дрова. Седа перелила воду и снова спустилась к Ануш, снова набрала воды и снова потащила полные ведра на второй этаж. Амбо уже складывал дрова у печки, а Гриша задумчиво глядел на брата, когда Седа снова вошла, перелила воду и в третий раз спустилась к Ануш. Та ждала в ванной. Седа вновь набрала воды, поблагодарила соседку и потащила казавшиеся теперь гораздо тяжелее ведра к себе. Артак все еще стоял в одиночестве с огнем во тьме. Расплескивая воду она прошла мимо. Амбо уже поставил кастрюлю с водой на растопленную печку и грелся рядом. Седа оставила последние два ведра под раковиной на кухне, вернулась в гостиную и, стянув ботинки, встала на колени рядом с сыном, склонила раскрасневшееся от усталости лицо к огню, поднесла ладони к к слабому огоньку из печи, и с облегчением выдохнула.

Седа с детства любила приятный запах горящих дров, печное тепло. Она наотрез отказывалась жечь дома керосин. Не хотела, чтобы годовалый ребенок им дышал. «Керосин, может, и хорош для обогрева и готовить на нем быстро, но запах и следы копоти повсюду – нет, это чересчур. Да и кто бы отмывал? Сако? Ох да конечно. Нина? Нет уж». Да и сама Седа тоже, конечно, нет. Она не искала новых домашних хлопот. Заботы о доме, о детях, о муже – все это было ей в тягость. Она тяжело переносила одиночество, в которое ее замуровал декрет. Ее посещал страх, что время неумолимо проходит. Она все чаще вспоминала радостное студенчество, когда у нее не было других забот, кроме квартирников и новых книг. Или перестроечные годы, когда началось движение за независимость, и она стояла на площади, в гуще толпы, осознавая себя частью чего-то большего – частью огромной волны, несущей всех в неизвестное будущее. И ради памяти о тех днях протеста, ради веры в будущее, которое оправдает невзгоды настоящего, она терпела текущее тягост ное положение, свои «мытарства», как она про себя их называла. «Все это имеет смысл», – думала она, сидя перед огнем и поглядывая на Амбо, который подбрасывал в печь сухие ветки.

Седа поднялась, раздела Гришу, подхватила его на руки и пошла в ванную, окликнув Амбо, чтобы поскорее принес воду. Одной рукой она держала сына, другой доставала таз и табурет. Амбо, прежде натянув варежки, принес кастрюлю с нагретой водой и перелил в таз. Седа быстро, но старательно искупала Гришу, вытерла полотенцем, отнесла в гостиную и, укутав в два одеяла, уложила в кроватку рядом с печкой. Быстро переведя дух – весь ее распорядок зависел от остывающей воды, – вернулась в ванную, сделала замечание Амбо, кривлявшемуся в варежках перед зеркалом, опустилась на табуретку и почему-то вспомнила слова Ануш о Нине и почте. Амбо стянул с себя варежки, брюки, рейтузы, свитер, водолазку, майку, забрался в таз и трусливо склонил меж коленок голову. Седа бросила думать о словах соседки, погладила сына по худой спине с выпирающими позвонками, напомнила ему, какой он силач, помогающий матери, и взяла из-под ванной ковшик. Подвинула к себе кастрюлю, где осталось чуть меньше половины воды, и, поливая ковшом, искупала сына. Амбо взрагивал, когда вода лилась ему на костлявые плечи, грудь, руки, но Седа старалась приободрить его, ласково, не без горечи спрашивая: «Кто счастлив?» И Амбо, мотая головой, отвечал: «Кто купается двумя руками». Искупав старшего и велев ему скорее одеваться, она бросила взгляд на воду, оставшуюся в кастрюле, разделась по пояс, распустила волосы и вымыла голову.

Амбо уже сидел в гостиной, тепло одевшись и закутавшись в шерстяной плед, когда вошла Седа с головой, прикрытой полотенцем, и легла на диван. Следующие хлопоты ожидали ее с ужином, но до него еще было время, и она разрешила себе недолго вздремнуть. Она повернулась, потянув на себя шаль, оставленную не на месте Ниной, обратила внимание на потемневшее небо, с удивлением отметив, что день подходит к концу, и перевела взгляд на книжный шкаф, занимавший всю стену. Перед книгами стояли в рамках и на подставках черно-белые фотографии ее родных: дедушек и бабушек, брата и родителей, мужа и детей. Взгляд Седы блуждал по фотографиям, пока не замер на портрете родителей: молодые отец и мать смотрят в объектив счастливыми глазами двадцатилетних молодоженов. Отец, с идеально прямой спиной, сидит в глубоком кресле, заложив ногу на ногу и аккуратно сведя ладони на колене, а мать стоит за ним, опустив украшенные кольцами руки на его широкие плечи. Другую фотографию сделала сама Седа, в юбилейную, тридцатую годовщину свадьбы родителей: отец и мать стоят на берегу моря в Батуми. Последний отпуск, проведенный семьей вместе. У отца, как и положено советскому инженеру, очки в толстой оправе, рубашка, короткий галстук и легкий летний пиджак через плечо. Веселый взгляд и надменная улыбка. Рядом с ним мать, вцепившаяся в локоть его правой руки, – стоит босиком, и кажется, если отпустит руку отца, то волны, задевающие ее ступни, и ветер, треплющий края платья, унесут ее. Седа вспомнила, как в тот отпуск, выйдя из моря, опустилась на песок и закуталась в полотенце, прислушиваясь к русско-грузино-армянской речи, заполнившей пляж. Рядом лениво загорали ее родители, и Седа вздумала подразнить их, старых буржуа, историей, случившейся еще весной. «Один мой однокурсник, – заговорила она, – сделал мне предложение». Мать вскинула голову, отец настороженно покосился. «Он видел меня второй или третий раз в жизни. Мы сидели на веранде в кафе, и я мигом покраснела. Я отказала ему, – слукавила, смеясь, Седа. – Самое резкое „нет“ в моей жизни». Отец, как она и ожидала, быстро потерял интерес к этой истории, поняв, что продолжения не будет, но мать погрустнела, пожалев и дочку, и бедолагу-однокурсника. Седа тогда не придала значения волнению матери. Она снова всмотрелась в фотографию родителей; вспомнила, как ее раздражала вымученная улыбка, с которой мать смотрела в объектив. В те дни, не подозревая о серьезности маминой болезни – никто тогда не думал, что это ее последний отпуск, последнее лето, последний июнь, – Седа предпочитала смотреть в ясное, спокойное лицо отца и в нем искать ответы на тревожившие ее вопросы. Самый важный вопрос – «Как дальше быть?» – встал осенью, по возвращении в Ереван, когда матери сделалось плохо и ее положили в больницу, в которой она провела всего два дня, а на третий ее не стало.

Ранняя смерть жены ударила по Генриху Буртчиняну. Он замкнулся в себе, целыми днями ни с кем не разговаривал. Избрал себе в качестве наказания упрямое и унизительное одиночество. Повел себя так, словно опять превратился в сына арестованного, во врага народа, в человека, которого следует держать от окружающих подальше. Тоски и боли прибавилось после сороковин, когда Мисак, его сын, уехал в рыночную Москву – искать благополучия, денег, успеха. «Что толкнуло его покинуть меня в такую трудную минуту?» – думал Генрих, но не упрекал сына. Он смирился с его поступком, но был уязвлен. Сам он жил десятки лет на одну и ту же зарплату старшего инженера и не допускал мыслей о карьеризме и прочих низостях, как зараза распространившихся в распадавшемся советском обществе. Много позже он осознал, что не перемены в обществе раздражали его и что его счастье было не в политике или экономике, не в войне, патриотизме или воссоединении с родной землей и тем более не в деньгах. Его ежедневная тихая радость таилась в женщине, от которой он хотел избавиться большую часть супружеской жизни. И теперь ее не стало.

После всего случившегося – смерти матери, отъезда брата, затворничества отца, – чувствуя себя не менее одинокой, Седа нуждалась в человеке, который вернул бы ее к привычной жизни. И это была главная причина, по которой в ту ноябрьскую ночь она вышла из опустевшего дома на Абовяна и дошла пешком до общежития университета. Он не верил, что она пришла к нему, а она знала, что он будет принадлежать ей. Они соединились, подчинившись слепому влечению, во власти обещаний молодости. Но по-настоящему Седа узнала этого чудака – Саркиса Фузилияна – на следующее утро, когда он покинул ее, уехав в родную деревню, и через день вернулся в Ереван – и не один, а вместе с сестрой – шестнадцатилетней девушкой, обесчещенной, не имевшей при себе ничего, кроме отцовского портфеля. Не раздумывая, не сознавая, что творит контуры собственной судьбы, Седа тайком от отца приютила непутевых брата с сестрой в доме на Абовяна и гордо убедила себя, что вновь обрела семью. Но ее ждала куда более трудная миссия, требующая тонкости и расчета. Пока тот, кого она не без робости называла «любимым», корпел над дипломным проектом, а в свободное время выпивал с друзьями, слушая Pink Floyd – магнитофон был единственной вещью, которую он забрал из общежития, – Седа осмелилась признаться во всем отцу.

Она навестила его в квартире на Московской улице. Несмотря на ранний декабрь, было тепло, и они сидели на деревянных стульях у крыльца дома. «Папа, – сказала Седа, понизив голос, – я решила выйти замуж». Генрих повернулся к дочери, склонил голову и спросил за кого. «Он уже делал мне предложение», – призналась она. Генрих сощурил глаза, припомнил историю о предложении, сделанном на веранде кафе, и посмотрел на дочь с удивлением. «Да, – подтвердила Седа, – это он». Старик потянулся за табаком в нагрудный карман куртки. Он вспомнил, как Мисак – его Мисак, пропавший в Москве, – вернувшись на пляж с бутылкой пива и услышав в пересказе эту историю, расспросил сестру, кто этот чудак, и узнал в нем архитектора с выпускного курса. «Он архитектор, значит?» – спросил отец, сворачивая самокрутку. «Да». – «Он уже что-нибудь построил?» – «Нет, – ответила Седа, – он только выпускается». – «Ах да, – кивнул Генрих, доставая спички. – Вы сыграете свадьбу?» – «Вряд ли. Генрих нахмурился, покрутил мозолистыми пальцами самокрутку. «Значит, выходишь замуж, – протянул он и закурил. – Не рановато ли» – «Ты вообще хочешь увидеться с ним, прежде чем мы распишемся?» Старик уставился на лужицу перед собой – на безжизненное отражение своего лица. Дочь требовала от него слишком многого. Он не ожидал такого давления. «Я могу, – ответил он, пожав плечами. – Но будет лучше, если приедет Мисак». – «Он обещал приехать». – «Он приедет?» – «Он обещал, – повторила Седа. – А исполнит он свое обещание или нет, я не знаю. Это же Мисак». На лице старика впервые показалось что-то вроде интереса. Он неспешно поднес самокрутку. Глаза его заулыбались. Седа снова обратилась к нему: «Ты не возражаешь, если мы будем жить в доме на Абовяна?» Старик поднял брови. «Тоже не хочет жить со мной?» – подумал он и всмотрелся в настойчивые глаза дочери, словно испытывал ее на прочность. «Ты спрашиваешь у меня разрешения?» – уточнил он. «Да, папа. Я не хочу, чтобы жизнь в нашем родном доме прерывалась». – «А эта квартира разве не наш дом?» – спросил он, не отводя внимательного взгляда. «Ты понимаешь, о чем я говорю, – теряя терпение, ответила Седа. – Я уже привыкла к тому дому». Дочь как будто не шутила. Она была куда более похожа на него самого, чем ее брат. «Так что ты скажешь?» – спросила, еле сдерживаясь, Седа; казалось, она вот-вот сорвется. Генрих понимал, что ее гонит стыд, а не какое-либо срочное дело. Но что он мог поделать? Он одобрительно закивал. «Живите, – проговорил он, переводя взгляд на лужицу. – Теперь это будет ваш дом».

Получив согласие отца, Седа на правах хозяйки по-новому обставила фамильную квартиру на Абовяна: отполировала, а затем переставила бабушкино пианино и антикварную мебель, бережно хранившуюся матерью; вытащила из дубового шкафа картины дедушки – большого приятеля Сарьяна[11], рисовавшего натюрморты в духе Сезанна на maniere armenienne; разбавила скромной коллекцией Сако богатую семейную библиотеку; сдула пыль с дореволюционных фарфоровых статуэток, привезенных бабушкой еще в начале века из Тифлиса. А самое важное – впервые открыла толстый плетеный сундук, где лежали альбомы с выцветшими семейными фотокарточками, и пухлые конверты с бабушкиными письмами, и отдельно скрепленная стопка писем дедушки, отправленных им с этапа и из лагеря; а также особенно дорогой для нее документ – справка пятьдесят седьмого года о его реабилитации, которую Седа впервые держала в руках.

В следующие годы она успела не только выйти замуж, но и поступить в аспирантуру, родить ребенка, приступить к диссертации о пребывании Байрона на венецианском острове мхитаристов[12], родить второго ребенка, приветствовать новую независимую Армению, а затем проснуться в холодной и ободранной Армении. В течение этих лет отец всего пару раз съездил в Москву к сыну и изредка – после долгих уговоров – навещал дочь в квартире на Абовяна. Он проводил с ней и внуками от силы пару часов и поспешно уходил, словно боялся задержаться дольше положенного рядом с родными людьми, словно семья – это клетка, из которой следовало как можно скорее выбраться. Седа не понимала, что отпугивало его от родного дома. Может, гадала она, две тени, которые нависали над ним, едва он вступал в этот дом: тень жены, ушедшей так рано, и тень сына, уехавшего от него при первой возможности? «А может, что-то не так делаю я?» – спрашивала себя Седа, провожая отца до трамвайной остановки.

За окном стояла ночь и сыпал снег, когда она проснулась. Комнату слабо освещал огарок свечи на столе Амбо. Седа поднялась и по темному коридору, касаясь руками стен, дошла до кухни, умылась ледяной водой из ведра и вернулась к детям. Попросила Амбо зажечь пару свечей в прихожей и спросила, не голоден ли он. Амбо покачал головой. «Тогда подождем остальных», – сказала Седа и снова вспомнила плетеный сундук, в котором, помимо документов, хранила деньги. «Надо вернуть Нине за свет. Так будет правильнее», – подсказала ей гордость, и она полезла под кровать, где стоял сундук. Она потянулась к нему, открыла, нащупала тайник, вшитый в обивку, отсчитала деньги и вернула сундук на место. И тогда же ее взгляд упал на кожаный портфель Нины. Ну, понятно, понятно. Влюбилась. Не задавая себе лишних вопросов, Седа потянулась к чужому портфелю, вытащила его и ушла с ним в спальню. Заперев за собой дверь, она открыла портфель Нины, осторожно порылась в нем и нашла стопку писем от Рубо. Седа прочитала полностью только одно письмо. Про то, как он собирается кружить пальцами по женским бедрам. Затем она пробежалась по остальным: признания в любви, поцелуи, мечтания, тяга к звездам и так далее. Ануш была права. Седе сделалось сначала смешно, потом грустно и наконец противно. От писем разило пошлостью и мещанством. Давно говорила Сако, посмееваясь, что его сестра после полуночи тащит с книжной полки романы Мопассана. Но теперь она узнала то, чего Сако не знал, и комичного в этом было мало. В душе Седы поднялся вихрь. Сознание, что Нина спит рядом с ней, рядом с ее детьми, отчего-то встревожило ее. А еще Рубо. Этот неотесанный Рубо, который и двух слов связать не может. Покой оставил Седу. Она хотела разорвать эти письма, избавиться от них, сделать так, чтобы их никогда и не было, словно предчувствовала – они разрушат ее мир. Седа уже не хотела возвращать деньги. «Сами заварили, – решительно произнесла Седа, – сами расхлебывайте». Она вернулась в гостиную и отправила портфель Нины обратно под диван.

И застыла посреди комнаты, скрестив руки. Задумалась, что делать. Хотела, но не могла отгородиться от безответственного поступка мужа и простодушия его сестры. «Скверна, – внезапно подумала она. – Как они смеют осквернять мой дом». Она снова опустилась на пол и вытащила теперь фамильный плетеный сундук. «Мама, ты в порядке?» – спросил Амбо, озадаченный тем, что мать в который раз полезла под диван. «Подойди ко мне, – приказала Седа, – подойди скорее. Хочу тебе кое-что показать». Амбо подсел к матери. «Может, что-то по дому сделать, мама?» «Нет, сиди смирно». Седа вытащила сундук. «Видишь? – спросила она, указав на него. – Это самое важное, что у тебя есть». Амбо непонимающе глядел на мать. «Вся история твоей семьи хранится здесь, в этих вещах. Ты никого, кроме деда, не застал. Но эти вещи помнят всех». Амбо продолжал непонимающе смотреть на мать. Ее тревога нарастала. «Обещай мне, что сохранишь этот дом, – проговорила она. – Обещай, что не допустишь, чтобы этот дом прогнил». Амбо хотел улыбнуться, но мать смотрела на него предельно строго. Она открыла сундук и показала ему какие-то письма, какую-то справку, какие-то документы. Он впервые услышал слова «приговор» и «реабилитация». Мать раскрыла фотоальбом и показала ему фотографию его прапрадедушки Порсама – завитые усы, цилиндр, пенсне, – человека, построившего этот дом. Затем – фотографию прадедушки, чьи картины сейчас висели на стенах, и рассказала, что его несправедливо арестовали и выселили из дома. Показала фотографию, на которой прадедушка был запечатлен вместе с сухопарым мужчиной в брюках и заправленной рубахе, с улыбкой, добрее которой не сыщешь на всем Кавказе. Они сидели за столом с кувшином вина. «Видишь этого мужчину? – спросила Седа сына. – Это Мартирос Сарьян – главный художник Армении. А рядом с ним его ученик – твой прадедушка. Узнаешь комнату?» Амбо вгляделся. Он кивнул матери. «Самый великий художник Армении сидел в той же комнате, в который ты сидишь сейчас. Понятно?» Амбо кивнул во второй раз. «Встань, покажу тебе еще кое-что». Она взяла его за руку, подвела к книжному шкафу и показала фотографию молодых дедушки и бабушки. «Сорок лет назад, после смерти Сталина, – говорила она пятилетнему сыну, – твой прадедушка отвоевал у государства этот дом, с которым был связан наш род». – «То есть весь этот дом – наш?» – спросил Амбо. «Когда-то был весь, но сейчас – вот эта квартира, – поправила его Седа. – И твоя задача, и задача Гриши, когда он подрастет, не потерять это. Теперь ты понимаешь меня?» Амбо в третий раз кивнул. «Понимаю, мама», – отозвался он, не сводя взгляда с фотографии молодых дедушки и бабушки.

Заскрипела входная дверь. Седа быстро убрала документы и фотографии, отправила сундук под диван и вышла проверить, кто там. Нина, раскрасневшаяся от холода, держала в руках коробку, обклеенную скотчем. Она пришла с почты. Седа вопросительно глядела на нее. «От твоего брата, – пояснила Нина. – Тяжеленная». Седа молча взяла посылку и ушла с ней в гостиную. Амбо, позабывший все, что мать ему сейчас наговорила, закрутился вокруг коробки, уверенный, что дядя снова прислал ему подарок. Седа распаковала посылку: с десяток банок тушенки, банка красной икры, упаковки импортного риса, импортных макарон, японский «Тетрис» и теплые вещи: перчатки, шерстяные носки, шарф. Нина, обняв руками плечи, вошла в комнату и незаметно, боясь кого-нибудь потревожить своим присутствием, опустилась на стул рядом с кроватью Гриши. Он просился на руки. Но Нина не осмелилась взять его. Она замечала на себе недовольный взгляд Седы, но не понимала, в чем провинилась.

Следом за сестрой пришел Сако, продрогший, с промокшими ногами. «Сако?» – донесся голос Седы. «Я», – ответил он. Он опустил на пол банку с молоком, стянул с себя мокрое пальто и ботинки. Нагнулся над санками, отвязал дрова и отнес их в кладовку. Тело ломило. Он вошел в гостиную с парой пахучих дров и увидел на столе посылку с вещами. «От кого?» – спросил он, складывая дрова у печи. «От Мисака», – ответила Седа. Сако опустился на корточки перед печкой, открыл дверцу, собрал пепел, вынес на балкон и вернулся, захватив газетных листов. Седа все еще перебирала вещи. Сако сел за стол, перевел дух и расспросил, что прислал Мисак. Спросил сына, что за игра у него в руках. Потом взглянул на Нину, которая сидела, замерев, у кровати Гриши. Нина слабо пожала плечами. Сако перевел взгляд с сестры на жену. Седа молчала, и он чувствовал, что это намеренное молчание. Он снова взглянул на сестру, и та тоже не ответила ему. Шла непонятная ему молчаливая война.

Сако поднялся, задвинул стул, снова сел перед печкой и подкинул в нее веток и дров. Тело ломило все сильнее. «Твой отец сказал, что говорил с лесником, – обратился он к Седе, поджигая газетную бумагу. – Лавочку могут скоро прикрыть. Правительство, говорит, перекрыло им ход. Ждут сигнала из милиции». – «А сам он как?» – «Отец?» – «Не лесник же. Сако пропустил мимо ушей ее замечание. «Не жалуется, – ответил он. – Говорит, для него ничего не изменилось. Как жил последние годы, так и живет». Он снова поглядел на сестру. «Что-то точно произошло, – подумал Сако, отворачиваясь к дровам. – Надо бы их помирить». Гриша ухватился за бортик кровати, поднялся и что-то пробубнил. Нина все еще не осмеливалась взять его на руки. Седа повернулась к сыну, подмигнула ему и встала, чтобы отнести продукты на кухню. Нина поднялась вслед за ней, надеясь как-нибудь помочь с ужином. Через пару минут Седа вернулась одна. Огонь к этому времени наполнил комнату теплом.

Они ужинали в гостиной, почти в полном молчании, при свете церковных свечей. Седа сварила рис и добавила жирной, мягкой тушенки, растекавшейся по тарелкам. Сытный ужин – редкость небывалая – на время заслонил невзгоды. Только Нина ела без аппетита. Каждый раз, когда Седа вела себя так, как сейчас, она чувствовала себя ничтожеством. Чтобы как-то ободрить себя, она вернулась мыслями к своей надежде – к Рубо. «Только бы он выжил, только бы вернулся ко мне живой, – повторяла она про себя, ковыряя вилкой рис с редким мясом. – Вернулся и забрал. Больше ни о чем не прошу, только вернись. – Нина покосилась на брата, в молчании сгорбившегося над тарелкой. – И не буду никому в тягость».

После ужина Седа взяла на руки Гришу и опустилась с ним в кресло. Нина поняла это как знак. Она собрала и отнесла на кухню посуду, там же перелила остатки теплой воды в мацун и смешала, чтобы получилось молоко. Амбо тем временем расспрашивал отца, почему снова нет света. Сако, не вставая из-за стола, ответил сыну, что свет скоро вернут. «Интересно», – промолвила Седа, глядя на Сако, а затем на Нину, вернувшуюся в гостиную. «Не дали света? – удивилась Нина, собирая оставшиеся приборы и проводя тряпкой по столу. – Снова обрубили, мерзавцы?» Сако укоряюще посмотрел на жену. Нина заметила это. «Что-то произошло?» – спросила она. Сако вкратце пересказал ей, что случилось с Багратом. «Так весь дом был подключен к нему!» – покачала головой Нина. Лицо Седы сделалось непроницаемым. «Вы точно из одного теста сделаны», – произнесла она. Сако впервые за день повеселел. А Нина заключила, что именно это происшествие вызвало недовольство Седы. Она перестала переживать об этом. Теперь ее куда больше волновало, что брата постигла очередная неудача. Она почувствовала себя виноватой: это она рассказала Сако о подпольной электростанции. «Давайте-ка ложиться», – произнес Сако, вставая из-за стола; пот проступил на его спине и шее; он чувствовал, что заболевает. Нина разложила в гостиной диван, принесла одеяла с покрывалами и постелила, подвинув подушки ближе к печке. Себе она постелила на полу, также положив подушку ближе к огню. В эти годы, когда не было тепла, они спали все вместе в гостиной, ложась вокруг печки. Перед сном Сако снова затопил и заодно нагрел воды. «Завтра этой же водой умоемся, – сказал он, обкладывая постели бутылками с горячей водой. – Завтра будет новый день».

Гриша уже спал в детской кроватке. Нина лежала на полу, спрятавшись под грудами одеял. Амбо в шапке и перчатках, накрывшись еще и толстым шерстяным одеялом, спал на диване, уткнувшись лицом в стенку. Седа лежала рядом с сыном, тоже под двумя слоями одеял. Сако ложился по традиции последним. Он прикрыл дверцу печи, разделся, оставив на себе только водолазку, потушил свечи и лег с краю, не касаясь жены. Жар в теле сменился холодом. Накатила слабость. Он задрожал. Седа обернулась. «Что случилось?» – спросила она. «Не знаю, – ответил он. – Дрожь не унимается». – «Смотри, не заболей», – шепнула она. Он не ответил. Дрожь усиливалась. Холод окутал пальцы ног, кончик носа, ладони. Его трясло. Седа повернулась к нему и приподняла край своего одеяла. «Обними меня», – сказала она. Сако посмотрел на нее с удивлением. «Обними, чтобы согреться, – добавила она. – Давай». – «Седа?» – «Давай же, – настаивала она. – Скорее». Сако придвинулся к ней. С минуту она растирала руками его спину. «Стало теплее?» – спросила она. «Нет», – ответил Сако. Седа чувствовала, что его бьет озноб. Ей стало жалко его. Она приложила его ледяные руки к своему горячему животу. Он стучал зубами. Она уже целовала его лоб и кончик носа и изо всех сил растирала ему спину. Он полностью прижался к ней, положив руку на ее левую грудь. Но Седе было все равно. Она безучасно переводила взгляд со спящей Нины на печку, на мерцавший огонь, пока не остановилась на фотографии родителей на берегу моря. «Может быть, – подумала она, глядя на отца, – я так рано вышла замуж по твоей вине. Может быть, не будь ты таким эгоистом после маминой смерти, я бы не поспешила». Они лежали рядом, прижавшись друг к другу, пока Сако наконец не согрелся. Вскоре он уже мирно спал. Седа тоже закрыла глаза и постаралась отогнать от себя все мысли и чувства, все, что могло бы напомнить о прошедшем дне. Она уснула на удивление крепким сном, хотя изредка просыпалась из-за шума за окном.

В ту ночь кто-то спилил все деревья во дворе их дома.

3

Зимой девяносто четвертого года Рубо сбежал с карабахского фронта. Он поехал прямиком к сводному брату в Гюмри, бывший Ленинакан, не подозревая, что вместо счастливой семьи, жившей в просторном загородном особняке, он найдет обнищавших людей, ютящихся в пахнущей бедностью времянке без окон. Брат, несмотря на тяжкое положение, приютил Рубо; он, как и раньше, проводил дни в отрешенном молчании, не обращая ни на кого внимания и подавая голос только во время застольной молитвы. И все бы ничего, думал Рубо, если бы только изо дня в день его исхудавшая жена не косилась на приехавшего с подозрением; если бы жалкий вид его костлявой дочки не лишал покоя; если бы мать-старуха не стонала от болей в суставах. В первый же день Рубо осознал, чтó его ждет, когда старуха, вспомнив, как тело ее внука нашли под обломками старого дома, самозабвенно, с удовольствием, заревела. Желание сострадать пропало у него навсегда. Ложась спать, он нашел рядом с собой оставленный братом томик Нарекаци[13]. Изумлению Рубо не было предела: сетуют на холод, на отсутствие тепла, а дома столько макулатуры, которую можно было бы сжечь. Он снова поглядел на корешок «Книги скорбных песнопений». Он открыл ее и прочел: «В огне отчаяния сжечь овладевающие мной соблазны…» Руки зачесались разорвать эту дрянь, разодрать в клочья. Пришлось унять их иначе: он вытянулся на кровати, закрыл глаза и напряг воображение. Два месяца он прожил в Гюмри, в городе, которым правила гордо помирающая беднота. Пару раз вышел с братом на «работу»: ночью, тайком от милиции они рубили деревья, сваливали дрова в холщовые мешки и на рассвете продавали их в Ереване. Но Рубо терял самообладание. Дело было даже не в нищете: плевать на жену и дочь брата, плевать на старуху, на самого брата и его христианские штучки. Дело было в том, что в очередной вечер он не нашел на гюмрийских улицах ни одной женщины. Он не был готов прозябать в такой патриархальной дыре. В тот же вечер он занял у брата денег и, ничего не объяснив, уехал в Ереван.

День он рыскал в поисках жилья и снял койку на окраине Арабкира. Его соседом оказался несовершеннолетний парень, смуглый, смахивавший на езида. Его звали Вруйр. Он был красив, нахален, беспризорен – полная противоположность брату Рубо. Его потянуло к юноше с необъяснимой силой. Он точно видел знакомый образ из прошлого: легкомысленные жесты, броские фразы, пьяные выходки. В такие минуты ему хотелось поднять глаза и спросить у небес: «Зачем, зачем вы так испытываете меня?» Рубо понимал, что у него еще есть время избежать ошибки, что надо сделать решительный шаг: дать деру из этой проклятой страны. Но как же приятно было слушать этого сорванца. Он словно смотрел в лицо человека, которого навсегда потерял, но все еще надеялся вернуть. «Эти ублюдки не выследят меня, – говорил паренек, заложив ногу на ногу. – Я скорее к мудакам на фронт, чем обратно в тюрьму». Вруйр, казалось, был готов выложить все свое прошлое, но Рубо не торопил; ему было достаточно знать, что сосед занимался воровством. И на предложение влезть «в какое-нибудь дельце» отвечал, что пока предпочитает посидеть в тылу.

Как-то раз Вруйр вернулся пьяным вдребезги, а с утра попросил у Рубо в долг. Хотя отличить ложь от правды в его изложении было непросто, Рубо все же понял, что на последнем этаже их дома работает бордель, куда парень зачастил и из-за чего влез в долги. Рубо наконец-то вздохнул с облегчением: во мраке изгнания появились лучи нормальной жизни. Он согласился помочь и пошел с Вруйром в салон, в неопрятную многокомнатную квартиру, где вместо дверей покачивались шторы, а в комнатах без света девушки обслуживали клиентов. Смуглые, бледные, армянки, русские, африканки – рыночная экономика нашла себе место в ереванских борделях. Гостей принимала хромая женщина. Рубо рассчитался с ней за Вруйра и заодно, надеясь унять злобу, напросился за шторку к одной из женщин. Ее звали Диана, ей было за сорок. Рубо она понравилась. Потрепанная, крупная, бесформенная. Он и не заслуживал лучшего. Чувство вины понесло в постель. Рубо боялся отношений, но не с Дианой. К шлюхам привыкать можно, за этим ничего не последует: ни брака, ни семьи, ни детей, никакой дурацкой ответственности, ничего, о чем так печется озабоченная традициями шваль – вроде его братца, молитвенно складывающего руки за столом. В конце очередной любовной встречи Диана рассказала о себе: сын на волне национальной эйфории отправился на фронт и через неделю погиб; муж, получив черный конверт, спился насмерть; она, оставшись в одиночестве, тоже запила и дошла до того, что завела любовника-собутыльника, который выписал ее из квартиры. Так она очутилась на обочине, где ее подобрал один человек и отвел в бордель. Она лежала с Рубо в постели, лениво затягиваясь сигаретой. Он обнимал ее, лаская затылок, пока она, глядя на его поникший член, выпускала струйки белесоватого дыма. Он неохотно признался, что не знает, когда в следующий раз навестит ее. Она вопросительно поглядела на него. «Ты мой главный клиент», – сказала она с укоризной. «Кончаются деньги», – пояснил он. «Ты нашел себе девку?» – «Нет. Я безработный». Уже в дверях она спросила, за какую работу он готов взяться. «За любую», – ответил Рубо.

На следующий день Рубо сидел один в пустой квартире. Занимался тем же, чем в предыдущие дни: глядел от скуки в окно, тянул пиво. По полупустым улицам изредка проходили люди. Вруйр влез в какую-то новую авантюру и уже несколько дней не был дома. Рубо рассеянно думал о нем. Занимал мысли, гадая, куда на этот раз его понесло. В дверь робко постучали. Рубо насторожился, но открыл дверь. Перед ним стояла Диана. Он впервые увидел ее одетой, с неброским макияжем, в ботинках, а не в туфлях, в черном пуховике, а не в белье. «Привет», – протянул он и впустил ее. Диана прошла, оглядела голую комнату и вложила ему в руку лист бумаги: адрес, телефон, имя. «Камо», – прочитал Рубо и посмотрел на Диану. «Я тебе рассказывала о человеке, который устроил меня в бордель», – ответила Диана. Рубо медленно кивнул, припоминая. «Он заведует стройкой в центре города, говорил, что ищет рабочих. Сходи попытай удачу». – «Что с меня?» – спросил Рубо, убирая листок в карман. Она еще раз безнадежно осмотрела комнату и спросила: «Выпивка есть?»

Так Рубо устроился рабочим на стройку элитного жилого комплекса у Голубой мечети. Поначалу он приезжал рано, к семи утра, и вместе со всеми рыл землю, таскал мешки цемента и в грязи и поту пекся под солнцем, изредка потягивая кислую «Киликию». Он никому не рассказывал о своем инженерном образовании, о фронте, о котором вспоминал лишь иногда и со злостью. Лишь изредка сетовал на судьбу: «Вот к чему ты пришел, вот чего добился». Но судьба подмигнула ему: Камо – бывший сержант милиции, теперь заведовавший стройкой, – пригляделся к нему, отнесся дружески и назначил прорабом. На новой должности смирение с Рубо как ветром сдуло. Теперь он приезжал на стройку не к семи, а к одиннадцати. Собирал рабочих, раздавал указания, ставил вдали от всех раскладной стул, садился, будто князь, и, презрительно сузив глаза, поглядывал на бедолаг, корпевших над цементом и рытьем земли. Иногда приезжал Камо, и вечерами они подолгу сидели вдвоем, опустошая банки мягкого Budweiser. Камо был первым, с кем Рубо заговорил о фронте. «Каково было?» – спросил его новый приятель. Рубо показал на рабочих, тащивших огромную балку, и ответил: «Последнее, о чем думает рабочий, пока тащит это дерьмо, – для чего он все это делает. Футбол, женщины, иногда политика – вот о чем рабочий думает. Так и на войне. – Рубо покачал в руке банку пива, проверяя, много ли осталось. – В первые годы мы вешали в казармах портреты Андраника[14] и Нжде[15]. Но после взятия Агдама поменяли их на плакаты с девицами в бикини». Лукавые глаза Камо дали понять, что он принял ответ к сведению, оценил сказанное. За подобными разговорами они проводили вечера. Обоим нравилась эта дружба. Рубо был доволен своей новой ролью. Считал, что она ему подходит. Он отверг общество работяг и чувствовал себя теперь то ли зверем, то ли богом. Больше не было проблем с деньгами. «Получаю бабки, не вынимая рук из карманов», – докладывал он Диане. Даже подумывал вернуть брату долг, но вместо этого выручал Вруйрика. Бывало, закрадывалась мысль, что слишком рано он перестал скрываться, слишком быстро все завертелось. Но это были лишь слабые отголоски страха, не более. Рубо поддался вихрю, его унесшему, и подставлял затылок солнцу, сиявшему над его троном у Голубой мечети.

Шел май девяносто четвертого, война заканчивалась, но Рубо уже не было до нее никакого дела. В один из воскресных дней он проснулся с легким похмельем. Включил телевизор Sony, недавно приобретенный, сварил кофе на иранской керосинке. Вруйр еще вечером куда-то унесся: к девкам, а может, к мужикам. Рубо все допускал и все дозволял. Он заметил на полу пустую бутылку Black Label. Припомнил, как напрасно сходил ночью в бордель, но не застал Диану. К нему вернулось отвратительное чувство собственной ненужности. Да плевать. Его показное одиночество – не более чем вышедшая из-под контроля гордыня. Но Рубо эта поза была к лицу. Он пребывал в похмельном небытии и безразлично пялился в телевизор. Шел концерт в записи: толстобрюхий мужик в золотых цепях, окруженный школьницами в гольфах, играл на синтезаторе. Пел рабис[16] о вечной любви. Эстрадный урод, в которого воплотился странствующий певец-ашуг, когда-то читавший под аккомпанемент сантура лирические стихи. Рубо уменьшил громкость. Нужно сосредоточить ум, а не сердце. Жизнь обретала прежние черты устроенности. Накануне они с Камо сидели в баре с тотализатором. Мимо прошел худощавый мужчина: пальто в руках, неряшливо накинутый шарф, непослушные кудри, опущенная голова, неуклюжая походка, руки в карманах. Сако? Нет, показалось. Затем миланский «Интер», у которого были проблемы с составом, повел в счете в самом начале матча, не дав «Ювентусу», хоть и лучше сыгранному на тот момент, толком войти в игру. «Сыграли на опережение», – протянул Камо. Рубо вслушался в его слова. И заключил, что следует и ему сыграть на опережение.

Он допил кофе, выключил телевизор, надел белую рубашку и отправился в центр. По пути перелез через кованые ворота в соседский сад. Почувствовал укол в сердце, когда срывал охапку гортензий, вернулся на тротуар и дошел до бани на улице Баграмяна: там давали горячую воду для чиновников и милиции. Рубо сообщил броско накрашенной кассирше, что он от Карабахци Камо, попросил ее присмотреть за цветами и вошел в баню. В парной, облицованной потрескавшейся плиткой, сидел мужчина с густыми усами, висящим животом, толстыми ляжками и волосатым задом; он больше напоминал объевшегося турецкого пашу, нежели депутата армянского парламента. Рубо сел напротив. Пар поднимался от ног к животу, от живота – к подбородку, обволакивая шею. С паром пришло воспоминание. В молочном тумане в лесу хруст ломающихся веток, шум ветра, шелест листвы, и свист пуль, и крики товарищей. Что он здесь делает, куда бежит, кого преследует? И вдруг – будто по щелчку – они под обстрелом, и Рубо тянет за плечо Петро, а у того слезы и всхлипывания. Не то ребенок, не то подросток, за этим я пошел на фронт, детей убивать, детей? Заткнись! Заткнись! Он бьет Петро по лицу, брызжет кровь, и – всё, кончилась война. Рубо встряхнул головой. Довольно. Сосед по парилке все еще сидел неподвижно, опустив веки. Теперь он был похож на сытое и умиротворенное восточное божество. Рубо пошел в душ, окатил себя ледяной водой и вымылся, наслаждаясь сильным напором горячей. После душа оделся, расплатился валютой, взял под мышку букет и не спеша направился к двухэтажному дому на улице Абовяна.

Ветхая каменная арка, украшенная традиционным орнаментом, как и четыре года назад, возвышалась перед домом его друга. Рубо вошел во двор и на него нахлынули переживания, которые он немедленно отогнал от себя. «Нет, – сказал он сердцу, – не мешай». Двор предстал перед ним почти голым – ни машин, ни деревьев, ни детей. Никого, кроме старика, сидевшего на облезлой скамье, и двух голубей, тоскливо сновавших вокруг. Рубо узнал в старике Артака, продавца из соседнего магазина, и кивнул ему. Старик не обратил внимания. Рубо прошел мимо, поднялся на второй этаж и постучал в дверь Сако. Тишина. Он постучал еще раз. Никто не открыл. Рубо спустился обратно во двор. Артак сидел на том же месте. Рубо дотронулся до его плеча. «А где Сако?» – спросил он. Старик не разобрал его слов. Рубо повторил. Глаза старика слабо заблестели. «А-а-а… – выдохнул он, закивав. – Уехали, уехали они». – «Куда уехали?» – «Как куда? – удивился старик и поднял указательный палец. – В Америку!» – «В Америку?» – «Калифорния, или как там… Америка-Америка, сынок. Уехали». – «Давно?» – «Год или полтора будет». – «Всей семьей?» – «Всей», – ответил старик и печально качнул головой. Рубо наклонился к нему и шепотом спросил: «А меня ты помнишь?» Старик настороженно покосился. Рубо нахмурился. «Не помнишь? Рубо, друг Сако?» Старик молчал. Не понимал услышанного. Не узнавал увиденного. Рубо выпрямился. «Значит, – сказал он, уже не глядя на старика, – уехали». Старик уставился на землю. «Ладно, – добавил Рубо, выкидывая цветы в мусорку. – Оно и к лучшему».

Он покинул двор и неторопливо пошел прочь. Город не спеша просыпался. Выходили на улицу женщины, старики, дети. Рубо задумчиво опустил голову. Поначалу он почувствовал облегчение – одной проблемой меньше, уехал, ну и ладно, – но шаг за шагом, мысль за мыслью в нем пробуждалось недовольство. Из них троих Сако всегда был самым зацикленным на себе. Он был единственным, кто не пошел на фронт. Это не было предательством, но это было знаком. Сако всегда находил оправдание своим поступкам. И тогда он тоже подобрал красивые слова: дети, сестра, семья. Хотя, как подозревал Рубо, он просто не хотел бросать архитектуру. Он принял выбор Сако молча. Другое дело Петро – энергичный, наивный Петро, который хотел понять мотивы их общего друга, заговаривал о нем с Рубо, особенно подвыпив. Но Рубо отстранялся. Даже на фронте, когда они укрывались в лесной чаще и передавали друг другу флягу с самогоном, он одергивал Петро, если тот заговаривал о Сако. Ему было очевидно: трусость есть трусость, как ее ни назови. И поэтому теперь он чувствовал не удивление, а омерзение: человек, называвший себя их другом, сначала сдрейфил, а затем сбежал за границу. Злость захлестывала Рубо. «Моя жизнь – ничто, – говорил он себе, – плевок в землю, пепел, который забыли сдуть. Но мне обидно за Петро, за тех, кто отправился на фронт в патриотическом угаре, искренне веря, что будет убивать на благо друзей, родины, будущего». Рубо замедлил шаг. «Вот уж кому было бы горько узнать, что Сако сбежал в Америку». Теперь понятно: его самого, его товарищей на фронте, всех, кто поперся на эту войну, – всех обвели вокруг пальца.

Ему захотелось выпить. Он зашел в один из редких продуктовых за пивом. Отстоял десятиминутную очередь и услышал от дородной дамы с декольте, что алкоголь еще не завезли. Она предложила сходить в пивную рядом. Рубо вышел на улицу, спустился в подвал соседнего дома. В помещении, забитом табачным дымом, кучковались безработные мужики, сновала с подносом пожилая официантка и толпились, перекрикивая друг друга, молодые парни у стойки. Рубо пролез к бару и хотел позвать кассира, когда увидел перед собой парня, стоявшего к нему спиной; он рьяно что-то кому-то доказывал; знакомые кудри, повадка, речь. Рубо ухмыльнулся. Он проклял про себя полоумного старика Артака и дернул парня за плечо, чтобы поприветствовать. «Чего надо?» – спросил парень, обернувшись. «Извини, брат, – ответил Рубо, – обознался». Незнакомец отвел настороженный взгляд. Рубо заказал пива, расплатился, разом осушил кружку и снова вышел на улицу.

Рубо подставил лицо ветру, глядя на закатное солнце, ощущая отрезвляющее разочарование. «Можно, – сказал он себе, – можно обо всем забыть». Он глядел на редких прохожих, на обрубки деревьев. Ловить было нечего, идти некуда. Он пересек площадь, поплелся в сторону мечети, поглядеть, что творится на стройке. Шел, приподняв голову, щурясь на солнце, и в итоге проглядел свой поворот: поднялся по улице Амиряна до улицы Сарьяна и заплутал в бестолковых переулках древнего квартала Конд; так и не понял, как очутился в незнакомом районе. Ереван не подчинялся ему, в очередной раз выплевывал из себя. Рубо так и не освоился здесь, не обрел дома, которого был лишен с рождения. Но нельзя было стоять, надо было куда-то идти. Он увидел одноэтажное здание из бурого туфа, похожее на детский сад. На табурете у калитки сидел дворник, держа в руках метлу. Склонив голову, с сигаретой в углу рта, он поглядывал на детей, которые перекидывали друг другу мяч. Рубо подошел уточнить, как дойти до мечети. «Друг, подскажи», – обратился он, и дворник вмиг отозвался на его голос. Рубо замер с полуоткрытым ртом. С секунду они смотрели друг на друга. Сако рассмеялся, вскочил, бросил метлу и крепко обнял Рубо. А Рубо не верил происходящему. Стоял, не шевелясь, пригвожденный к земле. Его все-таки застали врасплох. Сколько ни пытайся сыграть на опережение, снова окажешься позади. Сако тем временем что-то громко затараторил. «Что… – наконец-то выговорил Рубо, стряхнув оцепенение. – Что ты здесь делаешь?!» Сако смешался, повертел головой и, словно на него снизошло озарение, громко рассмеялся: «Что ты здесь делаешь!» – «Я?» – «Ты!» – «Я… я…» – но Рубо не договорил. Сако хлопнул его по плечу. «Ты же никуда не спешишь?! – проговорил он, глядя ему в глаза. – Я сейчас предупрежу, что мне надо уйти, вот-вот вернусь, подожди, не уходи, не уходи никуда!» – добавил он, подобрал метлу и побежал к зданию детского сада.

Вскоре он вернулся, держа на руках ребенка двух-трех лет. «Гришка, мой младший, – гордо представил он и добавил: – Амбо тоже подрос, окреп. Седа придет с ним из школы, увидишь». Рубо забыл, что у Сако уже второй. Одно потрясение за другим. «Как тебя сюда занесло? Когда ты вернулся?» – спрашивал Сако по дороге домой. Рубо рассказал, что был у них, но никого не застал, кроме старика Артака, который сказал, что они уехали. «Эх, он после инфаркта совсем стал плох. – Сако энергично затряс головой. – Перепутал меня с Багратом, соседом с первого этажа. Это физик, занимался кибернетикой. В толстых очках, неопрятный, помнишь? Он в итоге уехал в Калифорнию». Они прошли по правильному, короткому пути к улице Абовяна, свернули к старой арке, и Рубо кивнул на опустевшую скамейку. «Да, – сказал Сако, – или сидит в одиночестве целыми днями, или прячется в каморке Мгера, сапожника. Знаешь, сколько людей уехало, скольких стариков не стало?» Они пересекли двор, поднялись по лестнице на второй этаж. «А я был уверен, – продолжал Сако, – что с вами что-то стряслось: прекратились письма, не было новостей». Он замолчал, надеясь наконец что-то услышать от Рубо. Но Рубо не знал, что сказать. Сако спустил Гришу с рук, поискал ключи и открыл дверь. Вдруг он замер. «А где Петро, Рубо?» – спросил он. «Нет Петро», – глухо ответил Рубо. Сако кивнул – на мгновение ему показалось, будто по лицу ударил холодный ветер, – он торопливо закивал, давая понять, что принял весть, и толкнул дверь. В тишине они прошли на кухню. Сако ощущал внимательный взгляд сына. Тот видел, что веселость отца исчезла. Каждая пауза причиняла ему боль. Но нельзя было стоять, надо было что-то делать. Сако поставил на стол пепельницу, достал пару рюмок, тарелку с сыром и принес с балкона бутылку яблочного самогона.

«Как это произошло?» – спросил Сако, разливая самогон по рюмкам. Глаза Рубо сузились, на лбу, возле шрама, пролегли морщины. «Мы стояли за Карвачаром», – заговорил он, вспоминая лагерь в горном лесу. В предрассветную разведку, как правило, отправляли их с Петро. В очередной раз, двигаясь в тишине по буковому лесу, в час, когда еще не отступила ночь и не подступил день, в мгновение, когда они сами были будто рубеж дня и ночи, они нашли труп девушки, лет четырнадцати. Еще совсем ребенок. «Было ясно, что ее изнасиловали, – произнес Рубо, отводя взгляд в сторону, – и не один человек, и не раз, и перед тем, как перерезать горло, даже не дали ей вытереться, в таком виде и бросили в лесу. Какие же твари, подумали мы». Петро стоял тогда с лицом, наполовину красным от нахлынувшей злобы, наполовину бледным от подступившего страха. Он не знал, что делать. Рубо велел ему замереть: поднес к губам палец и прислушался – но не услышал ничего, кроме мягкой тишины леса, кроме рокота горной реки. Только потом они подняли тело девушки и в молчании отнесли в лагерь. И в том же молчании положили на землю – перед остальными солдатами, оторвав их от костра, от смеха, от самодовольной болтовни. Все тотчас прервали разговоры, отложили котелки, обо всем позабыли. Уставились на оплеванную девушку, на чьем теле остались следы насилия и бесчестия. Старая, незалеченная, непризнанная рана, терзавшая очередное поколение армян, снова раскрылась, их сердца наполнились скорбью и гневом. Тени истребленных предков вновь поднялись. Солдаты вспомнили, зачем они здесь. Память о резне, может, и спала, под повседневными заботами или мечтами о справедливом будущем, но не исчезла; та память в действительности всегда жила в их сердцах, во всех армянских сердцах. «Я впервые понял, почему Петро столько говорил о мести. – Рубо покрутил сигарету. – Я понял, что все мы – ливанские армяне, греческие армяне, американские армяне, французские армяне, советские армяне – все мы отправились на эту войну не за землей, а за отмщением. Сумгаит и Баку были лишь поводом, толчком, выбившим землю из-под ног. – Он медленно затянулся, задумчиво отведя взгляд. – Нас, армян, может объединить только боль». Они вырыли могилу, опустили девушку в яму, вложили ей в руки флаг Армении, осенили прощальным крестом и засыпали землей. «Остаток дня мы растили свою злобу, размышляли, как отомстить. Затеяли маленькую операцию, никого ни о чем не предупредив». Утром следующего дня Рубо и Петро снова отправились на разведку. Лежала роса, бледная туманная пелена стелилась по склону леса, и они с Петро шли, растворяясь в тумане, шли, наклонив головы, туда, где вчера нашли труп поруганной девушки. И только они перешагнули тропу, как послышался шорох. Вдали блеснуло автоматное дуло, показалось смуглое лицо, юноша во вражеской форме. Рубо выпустил пулю, которая просвистела над его головой. Чужак дал деру. Бежал изо всех сил, сначала в одном направлении, потом, споткнувшись о камень, в другом, и было видно, что он бежит слепо, куда ноги несут. Рубо тотчас повернулся к Петро и дал ему знак: зови наших, – а сам понесся за беглецом. «Уже потом, – сказал Рубо, – я понял, что он был приманкой. Мы думали, что хитрее их». Отряд Рубо тут же выступил по периметру леса, окружив юношу. Рубо бежал за ним, видя издали, как он размахивает руками, как винтовка стучит по его спине, и понял – сейчас или никогда, и остановился ровно на миг – и в этот миг выпустил вторую пулю. Юноша повалился. Корчился в луже, держась за прострелянную ляжку. Рубо догнал его и увидел, что перед ним совсем ребенок, лет шестнадцати, может семнадцати, не старше, и подумал: «Не повезло тебе». Как его только не обозвали: мразь, животное, гнида, нечисть, антихрист. «А потом, – сказал Рубо, впервые за рассказ поворачиваясь лицом к Сако, – начался ад». Сако вопросительно посмотрел на него, не понимая. «Командир отряда приказал обвязать рот юноши тряпкой и привязать к дереву, – продолжил Рубо, не отрывая взгляда от Сако. – Он уже знал, что собирается сделать. Ему было не важно, кто именно обесчестил девушку. Он хотел отомстить первому же попавшемуся турку. – Рубо на секунду замолчал, постучав пальцем по столу. – Мне кажется, он хотел все сделать сам, но тут увидел Петро. Он протянул ему нож и приказал оскопить парня. – Сако изменился в лице. Рубо усмехнулся, заметив это. – Никто не поверил. Но командир не шутил. Он накричал на Петро, напомнив ему, где он и что они сделали с девушкой. „Сегодня они сделали это с ней, завтра сделают с твоей дочерью!“ А Петро стоял как вкопанный. Отступил, стукнулся затылком о дерево. Читал бы лучше свои книги, митинговал бы на улицах… Командир багровел, тряс ножом. „Они обесчестили девушку, – кричал он, – изнасиловали ее!“ А у Петро задрожали руки, затрясся подбородок. Я не выдержал, мне хотелось прекратить это», – добавил Рубо, взял наполненную рюмку, кивнул Сако и разом выпил. В подробностях, будто вымещая на слушателе пережитое, он рассказал, как выхватил у командира нож и дал тяжелую затрещину азербайджанскому мальчишке. Не успел тот опомниться, как получил кулаком в челюсть. Пока он выплевывал зуб, Рубо спустил с него брюки и трусы и, схватив обмякший член, ударил ножом по мошонке. Брызнула кровь, мальчишка забился в истерике. Рубо поднялся, со всей силы двинул лбом ему в лицо и снова, еще глубже вонзил нож, еще сильнее навалился плечом, чтобы разрезать сухожилия, и все-таки оскопил мальчишку. Затем поднялся и выкинул мертвый отросток в сторону. Голова юноши свесилась на грудь, и Рубо наблюдал, как медленно растекается по его ногам кровь, как дух, словно дым из кадильницы, медленно покидает тело, как в глазах умирающего застывает первородный ужас. «Петро стошнило, – промолвил Рубо. – И это было лучшее, что с ним могло произойти в ту минуту». Рубо тем временем выбросил нож, вытер руки краем майки, посмотрел командиру в лицо. «Вот она, цена любви к родине, а, командир?» Командир в ответ посмотрел на него как на бродягу, как на псину. Рубо и был покорным псом, исполнявшим чужие приказы. «И тогда раздались выстрелы, – добавил он, сильнее застучав по столу. – Я сразу сообразил: засада. И был прав: азербайджанцы мигом окружили нас. – Рубо попросил подлить самогона. – Дерьмо. Какое же все это дерьмо. – Рубо поднял рюмку, кивнул и выпил. – Уже потом я все понял. Они придумали этот ход, чтобы выманить нас из глухой обороны, очистить себе путь по лесу. Они поступили так, как всегда поступали, чтобы вывести нас, армян, из равновесия: взяли невинную девушку, отдали на растерзание солдатам, оплевали и бросили в лесу. Через сутки мы ее нашли, а они увидели, что приманка исчезла, и это был им знак, что пора действовать. И они, в отличие от нас, действовали с умом, а не ослепленные гневом. Они решили пожертвовать кем-то из своих и выбрали того юношу. Такого, знаешь, пылкого юношу, от которого больше шума, чем пользы. Спели, наверное, ему песню о патриотическом долге и отправили на благо родины в разведку. Мы его быстро поймали, а они, выждав, плотно окружили нас. И начался обстрел». Рубо стрелял куда попало, пока не вспомнил – слишком поздно вспомнил, – что он не один. Он подбежал к Петро, который сгорбился возле привязанного к дереву юноши, потянул друга за руку, что-то выкрикнул, ударил по лицу, а затем – новый выстрел. «Пуля влетела в правый висок и вылетела из левого, – сказал Рубо, сморщив губы. – Все произошло слишком быстро». Он в последний раз стукнул пальцами по столу, молча поднял рюмку и залпом выпил.

«А потом?» – спросил Сако, впервые подав голос. «Потом? – повторил Рубо, растерянно поглядев на него. Он подумал пару секунд. – Потом мы отбились. Я забрал тело Петро и похоронил в лесу. – Рубо выпрямился. – Но об этом в другой раз». Сако кивнул. А как еще это могло произойти? Только так: абсурдно, бессмысленно. Так и умирают любящие жизнь люди. «Я навестил его родителей, – прибавил, понизив голос, Рубо, – рассказал им все». – «Хорошо, – сказал Сако и, помедлив, добавил: – Я тоже съезжу». Он опрокинул еще рюмку. Все нутро, от желудка до горла, прожгло. Самогон понемногу смягчал тяжесть. Сознание меркло, боль утихала. Сако заметил, что Рубо внимательно разглядывает его. «Ты изменился», – сказал он. Сако выдавил улыбку, погладил стриженую голову, впалые щеки, заросшие щетиной. «А кто не изменился за эти годы?» Рубо усмехнулся. «Как давно работаешь в детском саду?» – спросил он. «Полгода», – ответил Сако. Боясь паузы, он налил еще по одной. Перед тем как чокнуться, почувствовал, что хочет выговориться. «Не мне жаловаться, но пойми: никто не знал и не знает, что делать. Нет работы. Совсем нет, понимаешь? Ее вообще нет. Нужно было себя чем-то занять. Я боялся сойти с ума». Рубо участливо кивнул и поднял рюмку. «Лучше выпьем», – сказал он. Они выпили. Сако морщился, а Рубо сидел с каменным лицом, словно пил воду. «А тебя так и не берет?» – ухмыльнулся Сако. Рубо помотал головой. «Так когда ты вернулся?» – спросил Сако, думая о том, что вот-вот должна прийти Седа. «Что?» – переспросил Рубо. «Когда ты вернулся? – повторил Сако. – Третий раз уже спрашиваю». Рубо потер лоб и рассказал, что приехал пару недель назад, но какое-то время гостил у фронтового друга, который устроил его прорабом на стройку у Голубой мечети. Только тогда он почувствовал себя готовым встретиться с друзьями. «Надо было сразу прийти», – сказал с укоризной Сако. «Столько всего случилось, я не знаю, – задумчиво выговорил Рубо. – Сегодня проснулся и понял, что смогу навестить».

Сако понимающе закивал. Потер лоб и поглядел на настенные часы. Он вспомнил, что Гриша еще не обедал, решил, что с очередной рюмкой лучше повременить, и открыл холодильник. «Седы все нет. Может, сами что-нибудь сварганим, а?» – спросил он. Рубо помедлил с ответом. «Как скажешь, Сако». Внутренний голос подсказывал ему, что холодильник его друга пуст, что он, Рубо, лишний в этом доме, что доставляет своим присутствием одни неудобства. Он уловил растерянность во взгляде Сако. Ему хотелось стянуть с себя эту некстати нарядную рубашку. Было невыносимо глядеть на чужую бедность. «Не нужно было тревожить их, – подумал он. – Какая дурость повела меня в этот дом?» Ему следовало уйти. Скорее. И в тот же миг раздался звонок. Сако, уверенный, что это Седа, поспешил открыть. Но на пороге стояла, устало склонив голову, Нина. Она прошла мимо брата. «Я неважно себя чувствовала, – пробормотала она, поднимая взгляд, – отпросилась с работы». На том же месте, что и четыре года назад, она увидела Рубо. «Здравствуй, Нина», – виновато произнес он. У нее перехватило дыхание. В глазах засияла надежда. «Здравствуй, Рубо», – ответила она, застыв перед ним. Они не знали, что еще сказать; так и стояли бы, глядя друг на друга, если бы Сако, ничего не подозревающий Сако, не спросил: «У вас все в порядке?» Нина закивала, передала брату свою сумку, чтобы он отнес на место, и немедля взялась за приготовления к обеду. Сако болтался по кухне, больше мешая сестре, чем помогая, пока Рубо сидел, не двигаясь, за столом и смотрел на Нину, и чувствовал пугающую, нарастающую тягу к ней. Слыша ее голос, видя ее затылок, присматриваясь к ее движениям – угловатым и решительным одновременно, – он понял, что это была за дурость, которая привела его в этот дом. Желание сыграть на опережение было лишь предлогом. Это был незначимый суетный страх на поверхности сознания. В глубине, там, где копошились желания, жил другой страх – страх лишиться женского внимания. «Вот куда дьявол пробрался, – с ухмылкой произнес голос в голове Рубо. – Вот что привело тебя сюда». Среди туманных, еле различимых воспоминаний проступили ее письма и слова, тянущие из него, из его нутра давно похороненное желание – желание быть любимым. Нина накрыла стол, скромный по сравнению со столом трехлетней давности: нарезанная зелень, сыр, вареный картофель, лоскут лаваша. Сако посадил Гришу на колени и покормил его. Нина попросила Рубо рассказать что-нибудь. Рубо коротко пересказал фронтовые события, добавив в конце, что получил несерьезное ранение, из-за которого его отправили в тыл. Нина делала вид, что внимательно слушает, но в действительности, не обращая внимания на присутствие брата, заглядывала Рубо в глаза – открыто, словно испытывая его. И даже история гибели Петро, неохотно, уже без деталей расказанная Рубо, – даже она не поколебала Нину: она не отводила взгляд, словно говорила: не отпущу тебя. И Рубо увидел это, увидел то, чего и желал, и боялся: что она жаждет, жаждет страшно; и понял, что он либо рискнет, либо струсит; и под сердцем заколотила тревога, а к горлу подступила тошнота. Мир раскололся. Ему хотелось поддаться Нине, ответить на ее надежду и в то же время ему хотелось как можно скорее сбежать от Нины, сбежать, прежде нагадив. И уже к вечеру, когда Нина зажгла свечи, а бутылка наполовину опустела и Сако нервно ерзал на стуле, потому что Рубо и не думал уходить, – к вечеру наконец-то вернулась Седа. Она вернулась, как и три года назад, вместе с Амбо, только теперь Амбо шел сам, а Седа не спешила пройти к гостям. Она услышала его голос еще стоя в прихожей, и сердце ее тотчас сжалось. Сако обрадовался, увидев жену и сына, но сразу же потушил в себе радость и изобразил равнодушие. Седа заметила его показное безразличие, но виду не подала – их ссорам за последние пару лет не было конца. Она тепло поздоровалась с Рубо и попросила разрешения присоединиться «к их маленькому застолью». «Хорошо выпили?» – добавила она, садясь между Рубо и Ниной. «Всего по стаканчику», – ответил Рубо. «Это видно», – сказала она, кивнув на мужа, развалившегося в углу стола. Седа оценивающе оглядела Рубо, обратив внимание на белую рубашку, и спросила, когда он вернулся. Все неловко рассмеялись. «Если что, – ответил Рубо, – я готов рассказать об этом и в третий раз». И он в третий раз рассказал историю, которая от повторения к повторению становилась все правдивее – как и всякая история. Седа, в отличие от Нины, слушала Рубо внимательно, но ее мужественное спокойствие покинуло ее, когда она узнала о смерти Петро; чувствуя, что ей трудно совладать с собой, она выпила с ними по рюмке, но лицо ее все равно дрогнуло, на глаза навернулись слезы. И тогда Нина впервые поняла, чтó случилось, а Сако еще острее почувствовал, что этого уже не изменить, и дети смотрели на родителей, не понимая, отчего такое выражение на их лицах, и только Рубо сидел, отвернувшись от всех и прикусив губу. Скованность, окутавшая комнату, отступила, когда Седа, вытерев слезы, бросила взгляд на рюмки и сказала мужу с внезапной нежностью: «Сако, налей еще».

Они допили бутылку, обсуждая горькую судьбу Петро и положение его несчастных родителей. Уже стемнело, Рубо собрался уходить. Сако проводил его до дверей, договорившись назавтра встретиться у Голубой мечети. Проводив Рубо, он поглядел, как Нина с Седой убирают со стола, как дети мешаются у них под ногами, и укрылся от всех в спальне. Он уселся у окна, облокотившись о деревянный стол, и раскурил сигарету. Сладковатый после водки табачный дым наполнил легкие. Он выдыхал его в форточку и, провожая взглядом, думал, где все-таки была Седа. Но ему не хватало смелости додумать эту мысль, и она сменилась другими. «А о Петро не забыл подумать? – спросил он себя и ответил: – Забыл». Теперь он думал о Петро. Человек-жизнь, человек-движение, человек-цель. «Надо навестить его родителей», – произнес он, опустив голову. Родители. Сладкое слово. Сквозь сигаретный дым пробилось воспоминание. Ему семь или восемь лет. Отец – невысокий, крепкий, энергичный, с глазами, вечно полными горечи, – берет в дорогу свежую гату и круто посоленную краюху матнакаша, набирает воды во флягу, гладит дочь по голове, обещая скоро вернуться, сажает сына на ишака и отправляется в город. Всю многочасовую дорогу он рассказывал ему истории: о черной церкви, в честь которой назвали соседний город[17], о бедолаге Несо, которого привязали к столбу за воровство[18]. «Старый дурак, рассказываю тебе то, что другие расскажут лучше», – проронил отец. Отец. Горожанин поневоле и крестьянин по духу. Родился в оковах, чтобы обрести свободу. Он шел, поглаживая осла по голове, спрятав другую руку за спину. В туфлях, изношенных до дыр, в бесформенном свитере поверх рубахи он выглядел как пастух, чабан, но Сако знал, что отец – самый чувствительный человек в округе. Он не знал никого, кто бы настолько дорожил своей независимостью. Кто был бы так предан вере в рай на земле. В расцвете сил, в годы оттепели, когда над империей пробились обманчивые лучи солнца, отец оставил должность на химзаводе с гарантированной жилплощадью и спустился в близлежащую деревню: учить крестьян грамоте. «Слишком внимательно читал Маркса», – говорили одни. «Ему никто не дает», – потешались другие. А третьи – товарищи по Политеху – кричали в спину: «Куда ты, дурак, собрался?» – «Буду учить крестьян письму и чтению», – отвечал он. Ему не верили. Смеялись вслед. А он не шутил. Он мечтал, чтобы каждый ребенок на армянской земле прочитал Туманяна[19]. «Как можно спокойно дышать, когда есть на земле дети, не умеющие читать?» Он отнесся к своей миссии всерьез: женился на безграмотной деревенской девке, молча сносил недоверие соседей, изо всех сил старался влюбить в себя босых детишек. Мирился с неиссякающим презрением мужиков. Прощал детям их нежелание учиться. Терпел измены глупой жены. За сорок лет деревня превратила его в изгоя, в местного дурачка. Босые дети, так и не узнавшие, какой свет исходит от поэзии, показывали на него немытыми пальцами, перебивали ругательствами, лузгали семечки на уроках. А он тихо, упорно, не поддаваясь сомнениям, следовал своему призванию. Сорок проклятых лет. За сорок лет он влюбил в поэзию, в чудо армянского языка, в речь, в которую, как говорил он, сам Господь вложил свое дыхание, только двух детей во всей деревне – своих родных. Они были его победой. Они разделяли с ним радость от Чаренца. Они стали выражением отцовской веры в несгибаемость человеческой воли. И теперь, сорок лет спустя, он вез сына в городскую школу. Будто говорил миру: я прошел круг жизни; отдал чужим людям все свое время, все свои силы. Я не жил для себя, я жил для земли, для людей. Сохранит ли это людская молва? Это не важно. Важно, что сорок лет спустя, под солнцепеком, мимо гор, по пыльной тропе, с мешочком, где лежали гата и краюха хлеба, шли отец и сын, шли из деревни обратно в город. «Ба-а-а… – прогудел отец себе под нос, глядя на горизонт, за которым показались трубы химзавода. – Почти пришли». За этим воспоминанием к Сако привычно подступило другое. Ему десять. Лето. Каникулы. Он приехал в деревню. Вернулся с родника с двумя канистрами воды, а за воротами – людской гул, во дворе – одни взрослые. Стоят, потупив головы, с горечью взглядывают на мальчишку с канистрами. «Ослепнуть мне, бедняжка», – проронила соседка, угощавшая его сладким изюмом. Из окна раздался плач. Это была бабушка. «Где папа? – спросил Сако, а в ответ – молчание. «Где мама?!» – и снова молчание. Он бросил канистры, вскочил по лестнице на второй этаж, толкнул дверь – и увидел бабушку, сгорбившуюся над кроватью. Рядом стоял, не находя себе места, участковый. «Дядя Арам, что стряслось?!» – «Беда, Сако-джан, – ответил участковый и отвел взгляд. – Беда…» И снова раздался старухин плач. И Сако потерял дар речи. Чья-то рука коснулась его плеча, увела в соседнюю комнату, где уже лежала, съежившись от страха, его маленькая сестра. И кончилось детство. Сако потушил сигарету. «Ну вот, опять, – подумал он, почувствовав, как ком подступил к горлу. – Стоит выпить чуть больше, и вот она, тоска…»

На следующий день Сако пришел к мечети. Рубо познакомил его с Камо – высоким, полным, широкоплечим мужчиной в лакированных туфлях, с золотой цепью на запястье и золотым крестом на шее. Говорил Камо не спеша, точно вытаскивал слова из внутреннего кармана; самое важное произносил так, словно выкладывал козырную карту; в каждом движении читалось, что он обладает властью. «Ты толковый, с мозгами, – сказал он Сако, когда они шли вдоль стройки. – Будете с Рубо в паре работать. Заодно возьмем тебя архитектором. Сейчас намечается одна работенка: жилые дома в Кировакане. Для семей, пострадавших от землетрясения. Проект нужен через месяц-полтора. В сентябре приступим. Что скажешь?» Сако замялся. Повисло неловкое молчание. Камо глядел на него выжидающе, с удивлением: о чем тут вообще думать? Подсуетился Рубо. «Насчет денег не беспокойся». Сако слегка ожил. Рубо озвучил сумму в несколько сотен долларов. Тогда Сако закивал. Они ударили по рукам. К обеду приехала секретарша Камо и выдала Сако кое-как составленный договор. Сако, к ее удивлению, поправил очки и вчитался в содержание. Нашел, что его указали инженером на полставки. «Так, постойте, – заговорил он. – Я должен быть прорабом – раз, а два – я думал, у вас своя фирма». Девушка, с башней из сплетенных волос, устало подняла брови, похлопала длинными ресницами, озадаченно поглядела на свою «хонду», припаркованную на тротуаре, и нетерпеливо ответила: «Все вопросы – к Камо». Сако не успел возразить, как она уже бежала к машине, оставив его с договором в руках. Камо и Рубо беседовали, стоя поодаль. Сако подошел к ним. «Смотрю, тебе понравилось у нас?» – спросил Камо. «Здесь указано, что меня берут инженером», – ответил Сако, подняв договор. «Можешь быть кем хочешь, – сказал Камо, добродушно улыбаясь. – Но числиться будешь инженером». Затем потрепал его плечу, извинился, кивнул Рубо – кивок, означавший уговор, – махнул им на прощание и ушел к автомобилю, за рулем которого его ожидал водитель. «Куда это он?» – спросил Сако, держа в руках помятый договор. «В Турцию, – ответил Рубо устало. – Вернется через три дня». Сако беспокойно завертел головой и захлопал по нагрудному карману в поисках сигарет. «Где ты нашел этого типа?» – спросил он, закуривая. «Знакомая свела». – «Подозрительный». – «Тебе кажется». – «Давно ты его знаешь?» – «Не особо». – «Понятно», – пробубнил Сако, поглядывая на строителей. Рубо был спокоен. «По общению – человек слова, – сказал он убежденно. – Это самое важное в наши дни». – «Согласен». – «Тем не менее у тебя в заднице застряло шило, которое не дает покоя?» – «Да». – «Выкладывай». – «Кто финансирует эту стройку?» – «Я откуда знаю?» – «Но ты же здесь работаешь!» – «И что?» – «А вдруг это бюджетные деньги? – Сако обратил на друга беспокойный взгляд. Он чувствовал, что дело нечисто. – Ты уже получал зарплату?» – «Получал». – «И ты не знаешь, откуда к тебе приходят деньги? Вдруг…» – «Я и не хочу этого знать, – оборвал его Рубо. – Это меня не касается. Мое дело, – продолжил он, указав пальцем на рабочих, – чтобы эти парни пахали и не тырили цемент». Сако потер лоб. Его взгляд беспокойно блуждал по земле, по лицам рабочих, по мешкам со стройматериалами. «Извини, мне не нравится этот тип». Рубо показал ему жестом: «Остынь». Недоверие Сако постепенно выводило его из себя. «Почему тебе он не нравится?» – «Он смахивает на дельца», – ответил Сако. – «И что в этом плохого?» Что в этом плохого, Сако не знал. Но внутреннее чувство подсказывало, что что-то не так. «О чем вы с ним шепчетесь?» – «Я с ним?» – «Да». – «О работе. Дела. Поручения». Конечно, подумал Рубо, уже начались поручения не только по стройке. Уже навалились дела помимо основной работы. Но об этом Сако знать не стоит. «Вся эта стройка, – снова заговорил Сако, – выглядит как прикрытие. Прикрытие для чего-то, что от этих работяг хотят скрыть». – «С каких пор ты такой проницательный?» – «Я просто различаю запах дерьма. Невольно научился этому за годы войны и блокады». В эту секунду один из рабочих задолбил молотом по бетонной стене. «Какого черта», – процедил Рубо, подскочил к рабочему, замахнулся и приказал вернуться к котловану, дальше рыть землю. Остыв, он вернулся к Сако, все еще стоящему с помятым договором в руке. «Сако, сколько лет ты без нормальной работы? – Сако опустил взгляд. – Два года? Три? На какие деньги ты кормишь детей?» – Рубо хотел добавить: детей, ради которых ты не пошел на фронт. Сако стоял перед ним словно провинившийся. Он проводил взглядом пепел, посыпавшийся на землю с сигареты. «Я даю тебе работу, гарантированную зарплату. – Он потер большим и указательным пальцем перед носом Сако. – Тебе даже толком работать не придется, а бабки будут. Что тут вообще обсуждать?» – «Не знаю». – «Какая тогда к черту разница, делец Камо или не делец?» – «Понимаешь, я… – Сако долго подбирал слова. В конце концов он рассказал историю об электростанции в подвале дома. Историю, как он остался в дураках. «Если Седа узнает, что я снова ввязался в аферу…» – «Какая афера?» Рубо тяжело вздохнул. «Сако-джан, я хочу тебе помочь, – сказал он, подавляя гнев. – Прошу тебя, будь мужиком и прими решение. Обсуди с Седой, если не можешь сам. И ответь мне. Если да, то да. Если нет, значит, нет. Я не обижусь, ты знаешь».

По пути домой Сако убеждал себя, что не задержится на этой работе. «Пусть провалятся под землю, – выпалил он, – но я не буду с ними работать. У меня есть достоинство. Лучше дальше подметать улицы, чем быть причастным к беззаконию. Моя честь не продается. Нет счастья, но есть покой. Есть моя воля». Так он рассуждал сам с собой, со страстью и пафосом. Ему хотелось знака свыше о том, что правда на его стороне. Но знаков не было. Была тишина. И безлюдье. Улицы с обрубками вместо деревьев. Ереван был выжженной землей. «Чем громче слова, – шептал ему внутренний голос, – тем меньше уверенности в душе». Показалась старая арка. Горло сдавило. Впереди ждал разговор с Седой. Он не может не рассказать ей. Но к чему он придет? Будет ли это его выбор? «Я должен показать ей, что я – мужчина». Чем ближе он подходил к дому, тем меньше его заботила сама работа и тем больше волновало, чтобы решение – соглашаться или нет – осталось за ним, а не за женой. Он вспомнил взгляд Рубо, глаза, полные презрения холостяка. Показалось? Нет. Волчий взгляд. Взгляд одиночки. Этот взгляд и подкидывал хвороста в костер. Подталкивал Сако проявить решимость, которой он был обделен.

Седа была дома, но собиралась выходить. Стояла перед зеркалом, в джинсах, жакете и белой футболке, с волосами, собранными в пучок. Взгляд – умный и сосредоточенный. Она наводила красоту. Подчеркивала карандашом контуры губ, бровей, акцентировала уголки глаз. Но все – в меру, зная себе цену. Улыбнулась, глянув на косметичку и стопку книг перед зеркалом. На верху стопки – сборник стихов Байрона и «Поэтика» Аристотеля. Ей нравился мир, в который она возвращалась после пустоты военных лет. Мир оживал. С новой силой пробуждалась жажда жизни. Заскрипела дверь. Стук снимаемой обуви. Шуршание куртки. Его фигура в отражении зеркала. Седа вопросительно взглянула на мужа. Сако вошел в спальню, присел на край кровати. «Что-то произошло?» Сако рассказал о встрече с Камо и Рубо. Седа поняла: нужно уделить Сако внимание. Она подвинула стул, села перед ним. Выслушала и спокойно уточнила: «А в чем именно проблема?» Сако не сразу ответил. Он заметил, что она накрасила ногти, впервые за долгое время. Это удивило его. «Сако?» – спросила она, заглядывая ему в глаза. Он очнулся. С растерянным лицом рассказал о своих подозрениях: мошенники, липовый договор, деньги налогоплательщиков. «Могут кинуть в любую минуту, – подытожил он. – Я вижу это по его физиономии». Седа спросила, над чем они работают. Он ответил: «Под снос попал жилой дом времен Демерчяна[20]. Вместо него строят безвкусицу типа бизнес-центра». С секунду помолчав, он резюмировал: «Эклектичное говно». – «Понятно, – сказала Седа и приблизила к нему лицо. – Ты не хочешь в этом участвовать, так? Считаешь эту работу низкой и недостойной?» Сако охотно закивал. Но Седа только собиралась задать самый важный вопрос: «И все же что-то не дает тебе покоя, да?» Сако отвел взгляд. «Скажешь?» – спросила она. Сако медлил. Обратил внимание, что она посматривает на часы. И ее накрашенные ногти… «Новый проект, в котором я могу принять участие, если соглашусь… Это жилые дома для семей, пострадавших от землетрясения. Ванадзор, затем Спитак…» Седа одобрительно кивала. «Но мне кажется, – продолжал Сако, – они как-то используют деньги, которые идут из бюджета. Вместо трех зданий для пострадавших построят только одно, оставшиеся деньги вложат в какую-нибудь безвкусицу в центре Еревана, а остаток, видимо, прикарманят, понимаешь?» – «А что Рубо говорит?» – «Рубо говорит, что с деньгами все в порядке, платят нормально, но откуда у них столько денег?» – «Сколько?» – уточнила Седа. Сако ответил. Седа слабо охнула, откинулась назад. Ее удивило услышанное. «Это правда?» – уточнила она. «Рубо говорит, что ему платят, причем вовремя. Но долго ли это будет продолжаться, я не знаю…» Седа склонила голову, ее взгляд застыл. «Откуда у них такие деньги?» – «Так я о том же. Я не верю ничему, что там творится. И не хочу, чтобы ты потом говорила, что я ввязался во что-то, тебя не предупредив. – Поколебавшись, Сако добавил: – Я получаю кое-какие деньги, и этих денег, в общем-то…» – «Сако, подожди», – прервала его Седа. Вот тут он промахнулся. Его нынешняя работа – последнее, о чем она хотела вспоминать. С такой работой у нее не хватало денег даже на молоко. С такой работой она могла только виновато смотреть в глаза окружающим. Уже третий год они жили на зарплату Нины и подачки Мисака. Кровь прилила Седе к лицу. Довольно. Она впилась взглядом в Сако. «У человека должна быть совесть, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – И гордость. Есть правила достойной жизни, Сако. Есть границы дозволенного». Сако втянул голову в плечи. Давление усиливалось. «Сколько лет мы живем на зарплату твоей сестры?» Сако понял: еще один шаг, толчок, удар – и он проиграл. Он ответил: «Седа, я все понимаю. Я согласен. Но ты пойми: там творится черт-те что… – Он снова заговорил о недоверии к Камо. – Мой нюх меня не обманывает. Это тебе не какая-нибудь подпольная электростанция». Седа взяла себя в руки. Если они затеют ссору, она никуда не успеет. День пойдет насмарку. Нужно зайти с другой стороны. Ее взгляд оживился. «А если, – начала она, осторожно подбирая слова, – а если какое-то время поработать? Скажем, полгода. Просто подкопить денег. Облегчить жизнь нам, твоей сестре». – «Ну, предположим», – ответил Сако, хмуря брови. «Только какое-то время. Что скажешь?» – «Ну, может, месяц или полтора». Седа усмехнулась. «Хотя бы полгода, Сако. Или год». – «Но Седа…» Но у Седы заканчивалось терпение. Она бросила взгляд на часы: уже опаздывает; очередной семинар у профессора начнется без нее. В глазах промелькнуло недовольство. Ей не хотелось напоминать ему, но выбора не осталось. «Сако, – заговорила она, выпрямляя спину и поднимаясь, – ты же не забыл, что у нас накопились долги? Ануш, Мисаку?» – «Не забыл», – ответил Сако. «Не забыл, что я почти каждый день вынуждена смотреть людям в глаза? Улыбаться им, по возможности избегать разговоров?» – «Не забыл». – «Что мне не всегда удается избежать разговоров и приходится снова обещать им, что мы отдадим долги?» Сако сдался. Мрачно покачал головой. Седа уже сунула Байрона и Аристотеля в сумку. Снова повернулась к Сако. Ее взгляд говорил, что она ждет от него согласия. «Хорошо, Седа, – сказал он. – Я согласен». – «Согласия мало, Сако. Нужно еще понимание». – «Я понимаю, Седа». Эта победа – очередная – досталась Седе почти без борьбы. Довольная, она направилась к дверям, но тотчас ее уколола жалость к нему – жалость, подменившая прежнюю нежность. Прощаясь, Седа снисходительно добавила: «Кроме того, подумай о том, что это твой шанс вернуться в архитектуру. Один из немногих». Сако изумился, точно он впервые всерьез задумался о том, что ему действительно предстоит вернуться к архитектуре. Он сжал губы, кивнул и запер за женой дверь.

Утром Сако отвел Гришу в детский сад, подошел к директрисе и сообщил, что увольняется. Та безразлично пожала плечами. Сако покинул ее кабинет. Глядя на сына, который уже резвился с детьми в игровой комнате, он подумал об архитектуре. Последние пару лет он почти не вспоминал о ней. Изредка задавал себе вопрос, была ли архитектура его призванием, и не мог ответить. Еще реже он вспоминал о том холодном декабрьском дне, когда он, окрыленный, словно подхваченный ангелами, несся в сторону дома, чтобы зажить новой, свободной от тревог жизнью – жизнью, в сердцевине которой было бы не его проклятое «я» или те занятия, за которыми его «я» пряталось от правды, а его семья: жена, дети, сестра, – но затем он столкнулся с грубой действительностью, с бытовыми проблемами, разом свалившимися на него, и снова потерял путь к свету, заблудившись в колючих зарослях. Отыскивая правду, он отошел от всех дел и забот и стал подметать улицы. Тайком от Седы. Отломился от семьи. Разрывался между желанием и долгом. Телом был мужем и родителем, а душой – монахом и странником. А в глазах окружающих – местным дурачком, который стоял с метлой во дворе детского сада, с улыбкой присматривая за детьми. Но ему было все равно. Работать дворником было не почетно, но была в этом какая-то новая свобода, которой он не знал раньше. Не свобода от чего-либо конкретного, а свобода сама по себе, свобода как она есть, свобода как воздух. Так незаметно пролетели два года. Теперь ему предстояло заново вернуться к делу, которому он посвятил свою молодость.

Сако отправился на стройку. По пути размышлял, что его ожидает. Деньги? Лицо этого дельца? Память о том, что он согласился на эту работу под давлением Седы? Сако пребывал в растерянности. Как ему снова обрести внутренний огонь? Как не потерять свободу? Доносились шум перфоратора и голоса рабочих. Показалась коренастая фигура Рубо, который развалился на своем стуле-троне, сложив руки на коленях. Сако позабыл о своих тревогах. «Какой нормальный человек будет так сидеть?» – весело подумал он и подошел к Рубо, пожал ему руку. Сознание, что они будут работать вместе, немного утешило. Словно слегка потускнела память о смерти Петро. «А может, – подумал он, – с деньгами придет спокойствие и можно будет полностью сосредоточиться на архитектуре?» Но в первый же рабочий день на Сако обрушился град насмешек. Все из-за оранжевого пиджака. Рабочие беззлобно высмеяли его. Они-то стояли в грязных, рваных комбинезонах. А этот, посмотрите-ка на него, вырядился, как Чарли Чаплин. Сако отмахивался. Беспомощно отшучивался: «Я свой, я один из вас!» Но классовая разница сказывалась. Пиджак был слишком яркий. Рубо развел руками. «А что ты хотел? – спросил он. – У мужиков своя правда, а у интеллигентов вроде тебя своя. – Но затем добавил: – Все равно я рад, что ты согласился. Не пожалеешь». Сако усмехнулся и опустился на раскладной стул рядом с ним. «Горы свернем?» – «Эти горы никто не свернет», – ответил Рубо.

В обед на стройплощадку приехала «делегация инвесторов», как их представил Рубо. Два чиновника в серых костюмах и цветастых галстуках и иностранец в летних брюках и рубашке поло. Их сопровождала невысокая переводчица в очках с толстой оправой. Сако узнал ее. Это была Мане, переводчица с фарси из Института переводов. Он окликнул ее, когда она освободились, и спросил, как дела, как поживает институт. Она быстро ответила, что оставила художественный перевод. «Ничего страшного, – подбодрил ее Сако, – в будущем можно будет вернуться». Девушка горько рассмеялась: она на это не рассчитывала. «Я уволилась из института, – произнесла она безразлично. – Надеюсь, навсегда». Сако посмотрел на нее с грустью. Остаток дня он размышлял, произойдет ли с ним подобное превращение. «Не совершаешь ли ты ошибку? – спрашивал внутренний голос. – Не растрачиваешь ли попусту свою жизнь?»

Вечером, поддавшись меланхолии, он поплелся, спрятав руки в карманы, по людному проспекту Маштоца; затем, дойдя до Оперы, свернул на улицу Туманяна и остановился на перекрестке у кинотеатра «Москва». Важное для него место: сюда он повел сестру, когда окончательно забрал ее в Ереван; здесь, в летнем зале, он коротал вечера с Петро и Рубо; здесь его сердце однажды дрогнуло перед Седой. Когда они еще были студентами, он узнал от нее историю этого кинотеатра: раньше тут стояла самая старая ереванская церковь, церковь Погос-Петроса, Святых апостолов Павла и Петра. Сако, не сказав ничего Седе, посетил Музей города, находившийся тогда в мечети на Маштоца, и спросил у сотрудницы, что можно узнать об исчезнувшей церкви. Сотрудница и опешила от внезапного вопроса, и обрадовалась ему. Она показала молодому человеку с непослушными кудрями черно-белые фотографии довольно простой по архитектуре церкви. «Пятый-шестой век, строгие формы, едва заметное византийское влияние», – объясняла она и следом рассказала, что творец нового Еревана, Александр Таманян, боролся за сохранение церкви, но в начале тридцатых ее все-таки снесли. «Так устроена архитектура, – прибавила сотрудница. – Уничтожает старое, чтобы возвести на его месте новое. Раньше люди нуждались в церкви, теперь – в кинотеатре». Во время сноса под штукатуркой церковных стен обнаружили фрески в несколько слоев – их и железную дверь удалось спасти, попрятав в разных музеях страны. «Что-то все-таки сохранилось, – подытожила сотрудница. – Какая-то материальная память осталась». Сако отвлекся от воспоминаний. Поглядел на детей, идущих со стаканчиками мороженого, и заметил через дорогу группу молодых людей, вывалившихся на улицу из соседнего с кинотеатром здания, Союза художников. Об этом здании он тоже тогда разузнал и спустя несколько дней после посещения музея уже он рассказывал Седе, что раньше там были персидский квартал и мечеть, и от них ничего, кроме памяти, не осталось; он же рассказал ей, что на месте Театра Станиславского, напротив кинотеатра, стояла русская церковь, от которой тоже ничего, кроме памяти, не осталось. «Я все больше убеждаюсь, – ответила тогда со свойственным ей высокомерием Седа, – что память – это неутихающая боль».

Сако вернулся домой. Поужинал в тишине с сестрой и детьми и уединился в спальне, заменявшей ему кабинет. Решил, что ответ на вопрос – есть смысл в архитектуре или нет – будет найден очень просто: он вернется к проектам, которые когда-то мечтал воплотить в жизнь, но не завершил. Сако достал из-под рабочего стола запылившуюся коробку, разложил перед собой самый важный, самый любимый проект – черновик Музея Комитаса – и долго, часа полтора, блуждал взглядом по рисункам, комментариям, подсчетам. Но так и не смог погрузиться в колодец души этого музея. Он не сумел вспомнить, почему этот проект когда-то так взволновал его. Он свернул старые листы и отправил их обратно в коробку.

Прошел день, второй, третий. Сако просыпался и заново задавал себе вопрос: «Почему мне было так важно построить в Ереване Музей Комитаса?» Ответа не было. Словно этот вопрос возвел в его сознании бетонную стену, которую Сако не мог ни обойти, ни перелезть, ни разбить, в которую он мог только уткнуться лбом и гадать, что находится за ней.

Зато он с удовольствием отвлекался: созерцал двор, выкуривал с десяток сигарет, насвистывал песни, играл на гитаре, рассеянно листал книги, помогал детям с уроками: обучал Гришу арифметике и читал с ним Гофмана и Туманяна, а с Амбо корпел над английским и бегал к соседям смотреть отборочный турнир чемпионата Европы. Его беззаботное времяпрепровождение, побег неудачника от действительности, прерывали вопросы сестры, жены, друзей: «Как продвигается проект?» – «Никак», – следовало ему ответить, но он говорил: «В процессе». Стоило ему вернуться за стол и взглянуть на исчерченные листы, напоминавшие ему о былом движении его ума и рук, он цепенел.

В эти дни ему часто снился отец: живой, здоровый, сильный. Стоял перед ним в окружении любимых платановых деревьев, за которыми он ухаживал с не меньшей любовью, чем за детьми, и говорил: «Вот это настоящее, сынок. Вот это не исчезнет». Затем отец переносился в его ереванскую комнату, сидел за его рабочим столом с шеей, крепко обмотанной шарфом, смотрел на сына, лежавшего в постели, и пел ему колыбельную. Но Сако не слышал слов. То ли он оглох, то ли отец, такой живой, такой сильный, издавал мычание вместо слов. Сако лежал под одеялом, смотрел на отца, сидевшего на его месте, и мучился оттого, что не слышал колыбельной.

Спустя неделю Сако достал с антресолей альбом с фотографиями. Нашел карточку, на которой они с Петро стояли, по-братски обнявшись за плечи, на фоне гор неподалеку от монастыря Гехард. Лицо Сако озарилось улыбкой. Он вложил фотографию в деревянную рамку и поставил в углу стола. Воспоминания о словах и поступках друга переплетались с настоящим. Тень Петро брала его за руку, уводила в воображении к Рубо и говорила: «С ним будь. Его обереги». Сако достал чистые листы. Сопровождаемый тенью Петро, он осторожно приступил к чертежам новых жилых домов. «Три здания, три многоэтажки, три дома, – проносилось в пробудившемся уме. – Три брата. Все разной высоты: самый низкий – впереди, справа от него – чуть повыше, а позади них, но между ними – самый высокий. Все невидимо связаны, образуют целостность». Он проработал над проектом всю ночь, отдавшись разгоравшемуся внутри огню. Седа все еще спала, когда он оторвал взгляд от свежих чертежей и с радостью осознал: к нему вернулось понимание, почему он когда-то связал себя с архитектурой, с искусством. Это было чудо. Желание творить вернулось к нему. И мир показался таким покладистым, верным. Сако смотрел на фотографию Петро, но не так, как раньше, с какой-то неестественной болью, с искусственным желанием скорбеть, а по-новому: он был благодарен, точно воскресла подлинная дружба, та самая идея дружбы, которая несла в себе печать чего-то неземного, божественного. «Ты возвращаешь меня к жизни», – сказал Сако мертвецу с фотографии. Сако склонил голову над листами. Силы кончались, но ум еще работал. «Осталось самое важное, – говорил он себе, – соблюсти изначальную гармонию». Теперь он понимал: опираясь на чувство долга, которое внезапно вспыхнуло в нем, когда он погрузился в новый проект, он доведет начатое до конца. «Но для этого нужна самодисциплина, – внезапно произнес голос, – только так у тебя получится». И с этой мыслью Сако лег спать.

От работы отвлекали близкие. Сако переживал из-за Рубо, подмечая неладное в его поведении. Особенно в присутствии Камо. Начальника стройки и Рубо связывала какая-то тайна, в которую они не посвящали посторонних. Сако часто приходил к мечети не в свою смену, а Рубо не было. Он мог уехать на целый день и вернуться только под вечер, молчаливый, неприступный, словно проделал грязную работу и искал одиночества. Выглядел как солдат, который так и не покинул фронта: в глазах – чувство вины, на руках – невидимая кровь. В подобные дни он держался от Сако подальше. Словно говорил ему: не переступай черту, это не для слабой души. Это территория мужчин, а не интеллигентов. Затем молча уезжал в свой Арабкир. Мог не выйти на работу на следующий день. Мог запропасть на неделю, и потом явиться как ни в чем не бывало. И никто не упрекал его. Сако замечал это не раз. Тревога за друга усиливалась, смешиваясь с завистью, беспокойство было отравлено обидой. Это напоминало школьные годы. Мальчишки делились на тех, кому можно нарушать правила, и тех, кому лучше оставаться паиньками, тех, на кого заглядывались девочки, и изгоев. Сако был из числа последних, но тянуло его к первым. Судьба одарила его проклятием – быть не в меру наивным. Простодушным. У каждого свой крест, и крестом Сако была его обостренная восприимчивость. Детская ранимость. «Тебе бы в миссионеры, а не в архитекторы», – говорил ему Петро. «Не повезло родиться в СССР», – отвечал ему Сако. Ранимость, наивность, простодушие были чрезмерны в нем с детства. Он страдал от них и в школе, и в университете: когда впервые влюбился и дрожал от страха, что потеряет предмет своей любви; когда впервые обрел друзей и вслух пообещал быть лучшим в дружбе. «Ибо дружба, – говорил он, сжимая в кулаке рюмку, – это не договор и взаимные интересы. Дружба – это долг, честь, обязанность». Так он думал тогда, сидя с друзьями за столом, так думал и сейчас, сидя в одиночестве. Но он даже не догадывался тогда, что есть вещи, о которых нельзя говорить вслух, о которых следует молчать. Что дружба не в высокопарных словах, произнесенных за рюмкой водки, а в молчании, осторожно оберегаемом, как пламя свечи. И теперь ему, тридцатилетнему простаку, хотелось выяснить, что творится с его старым другом. Он не сомневался, что Камо каким-то образом использует Рубо. Но не знал, как подступиться к этой теме. Может, боялся. Может, уже втянулся в работу и держался за иллюзорный покой. Ему оставалось лишь гадать: «То ли война нанесла Рубо неизлечимую рану, то ли этот делец подталкивает его к могиле».

В доме Сако Рубо становился прежним товарищем, прежним другом. Иногда они вместе возвращались, гуляя, от стройки к дому на Абовяна, а иногда Рубо сам, не предупредив, наведывался в гости. Они садились на просторном балконе, созерцая шумный двор, и в свете закатного июньского солнца играли в нарды, попивая тутовку, присланную отцом Седы. Накрепко запертая дверь внутреннего мира Рубо ненадолго отворялась, и Сако смутно чувствовал, что нет настоящего, есть только вечно настигающее прошлое. Наивный, простодушный, рассеянный, он не понимал причин, по которым ежевечернее присутствие друга, бывало, растягивалось на часы. Не обращал внимания на то, что Рубо засиживался у них, дожидаясь, пока придет Нина. Не замечал, что только с ее приходом он по-настоящему пробуждался, проявлял ко всему интерес. Не видел, что его сестра отвечала Рубо взаимностью, подавляя страх, борясь с влечением, которое пока еще казалось ей липкой тенью прошлого, и подсаживалась к ним, интересуясь их игрой, разговорами, настроением, и смотрела на Рубо. Нина воскрешала в памяти его слова, намеки, обещания, заново переживала их, и лицо ее покрывалось румянцем, а глаза становились по-детски простодушными, поскольку ее мысли заново растворялись в надеждах и мечтаниях. Но ее мечтания пресекала Седа. Она создавала границу, линию, которую эта мечтательная пошлость не должна была пересекать. В ее присутствии и Рубо, и Нина чувствовали себя лишними, отвергнутыми, незначительными. Им казалось, что Седа владеет искусством невидимых знаков, что любое ее движение – отсесть от них, деловито шепнуть что-то Амбо, переставить безделушку со стола на полку, – выражало нежелание находиться с ними рядом. Однажды Рубо спросил у Сако, кто эти люди на фотографии, и Седа вмешалась в их разговор и со слишком вежливой улыбкой ответила: «Человек слева – мой прадед, а справа – как же ты не знаешь?! – Ованес Абелян[21]». То, что Седе казалось вежливостью, для Нины было выражением презрения, а для Рубо – плевком. Он поднимался, прощался, молча уходил. Обещал себе, что больше не вернется. Но возвращался, ведь даже он – солдат, беглец, сирота – был зависим от перебоев сердца. Две сущности сталкивались и боролись в нем: одна желала стать частью семьи Сако, обрести счастье с Ниной, а вторая, задетая высокомерием Седы, задыхалась от ненависти к себе, слепо металась и искала самоистязаний.

А Седе даже в голову не приходило, что она кого-то обижает. Она не оскорбляла Рубо намеренно. То, что в одном кругу было язвительностью, в другом считалось остроумием. В те июньские дни Седу занимало другое. В ней стремительно возрождалось, отбрасывая все лишнее на своем пути, чувство, что она принадлежит другому миру, что ее жизнь могла – да кого она обманывает? – должна была сложиться иначе. Она ощущала это особенно остро сейчас, когда, уложив детей, стояла, обнаженная, готовясь ко сну, и глядела на открытку с обломками Берлинской стены и дружеским посланием на обратной стороне: «Дорогой Седе. С наилучшими пожеланиями из Берлина. Манвел». Тоже армянская судьба: собрался в монастырь, а очутился в Берлине; один из друзей, эмигрантов перестроечных лет, позвал его к себе, и он, ничего не сказав ей, уехал; подробности она узнала потом от профессора. Седу тоже потянуло туда – в Берлин, в Германию, в Европу. Ее душила мысль, что с долгожданными политическими переменами не изменилось ничего. Она так же, как и четыре или пять лет назад, не могла никуда выехать. Но если раньше дело было в политических границах, то теперь в деньгах. За спиной раздался голос Сако. Седа набросила на себя халат, но притворилась, что не расслышала мужа. «Где ты была?» – повторил он. «В школе задержалась, – ответила она, пряча открытку между страницами книги. – Разговорилась с директрисой об Амбо». – «О чем?» – «О его успеваемости». – «Четыре часа?» – «Потом навестила профессора, – ответила она невозмутимым голосом. – Обсуждали диссертацию». Это было правдой. Она была в гостях у профессора Тер-Матевосяна. После пятилетней паузы возобновились встречи их филологического кружка, хотя былой мистики встреч, как в советские годы, уже не было. Проклинаемое прошлое превратилось в belle époque. Они больше не ощущали себя избранными, не чувствовали, что им принадлежит какая-то особая роль в судьбе родины, порабощенной коммунистами, безбожниками и палачами. Ни чтение Евангелия или Сиаманто[22], ни увлекательные споры о романах Кафки или работах Ортеги-и-Гассета, ни рассуждения об исторической несправедливости или ядерной опасности не доставляли им былой радости, не давали чувства, что они, в отличие от презираемых масс, знают нечто ценное, неповторимое, недоступное. Сегодняшнюю встречу они собирались посвятить теме Byron and Mekhitarists, обсудить диссертацию Седы, но вместо этого говорили о том, от чего в действительности бежали: о бытовых проблемах, которые демократически избранное правительство не решало, а, напротив, увеличивало. «И как продвигается диссертация?» – спросил Сако. Седа – как это произошло, почему? – разучилась говорить с ним, не находила слов; словно к ней обращались на иностранном языке, который она отлично понимала, но заговорить на котором не могла. Их отношения испортились. Последней каплей стало известие от третьих лиц, что он подметает улицы. Как же она рассвирепела, как вскипела ее кровь, как забилось ее гордое сердце! Ненависть схлынула, когда она увидела, как он сидит во дворе детского сада, крутит метлой или носится с детьми. Что можно поделать с человеком, который остался в душе ребенком? Как можно на него злиться? Такого не перевоспитать. Бессмысленно. Седа пыталась вылепить из него приличного человека, свободного, но ее постигла неудача. И дело даже не в деревенском нраве. Дело в генах. В отсутствии привычки. В нежелании свободы. Трудно определяемое человеческое свойство. Есть люди, которые так и остаются детьми, а есть те, кто изо всех сил преодолевают детскую зависимость, взрослеют, освобождаются. Седа относила себя ко вторым. Так или иначе, она никому не рассказывала, что ее муж работал дворником. Стыдилась. Изо всех сил отвергала это знание. Это не могло быть правдой. Но правдой – и неоспоримой – было то, что прямо сейчас Сако подозревал ее в неверности. Она все еще не знала, что ему ответить. Ей было неприятно рядом с ним и одновременно жалко его. Да, ненависть отхлынула, когда она увидела его в окружении детей, но место ненависти заняла неуместная жалость. Нет ничего бессмысленнее жалости. Жалость, надежда – пустые чувства. Но Седа этого еще не понимала. Сейчас она думала исключительно о себе. О том, что жалость к мужу, трата на него времени, сил и нервов отнимали у нее законное право на творческое отношение к собственной жизни. Лишали неоспоримого права на свободную любовь – к людям, знаниям, миру. Никто не предупреждал ее, что брак, помимо взаимопомощи, предполагает еще взаимопотерю. Она только теперь поняла, что семья – ловушка, а ее освобождение – среди друзей-интеллигентов, в университете; что надо изо всех сил следовать этому пути, не отвлекаться на неурядицы личной жизни; что только диссертация, которую она откладывала из-за декрета, вернет ее к осмысленной жизни, подтолкнет к осуществлению ее «я». Только теперь она это поняла. А Сако по-прежнему стоял в дверях и ожидал от нее ответа. Седа бросила на него хитрый взгляд. «А ты не заметил, – спросила она, осторожно подбирая слова, – что Рубо засиживается у нас?» – «Я заметил, что ты не слишком рада его присутствию». – «Неправда, – ответила она, вскинув брови. – Я к нему хорошо отношусь». – «Особенно когда оскорбляешь его». – «Оскорбляю тридцатилетнего мужчину? – Седа вопросительно склонила голову. – В самом деле?» Сако по-ребячески нахмурился. Искренне не знал, что ответить. «Так ты в самом деле не обратил внимания, что он засиживается у нас?» – повторила Седа. «Потому что он мой друг? – попытался съязвить Сако. – Потому что друзья навещают друзей?» Седа усмехнулась. «Что тут смешного?» – «А ты не обратил внимания, что он сидит у нас, пока не дождется Нины?» Сако пригвоздило к земле. «Да, не», – ответил он. «Да, да», – настаивала Седа. «Не может быть», – сказал Сако, попятился к кровати и опустился на ее край. «Почему же? – спросила Седа и положила, не стесняясь, книгу с открыткой на тумбочку у кровати. Сако поднял лицо к ней. «Ты уверена в этом?» – «Как никогда». – «А вдруг это правда?» – спросил себя Сако, понуро глядя в пол. Седа уставилась на него. Новый прилив жалости уколол ее сердце. «Ну что ты загрустил, – сказала она. – Разве это плохо?» – «Похоже на правду. В самом деле, – растерянно произнес Сако. – Но что-то во мне сопротивляется этому. Мне надо хорошо обдумать твои слова». В нем сработал странный механизм, неведомый ему закон. Он не был уверен, что это тот самый выбор для его сестры. Слишком велика его тревога за нее. Слишком памятно прошлое. Лицо его сделалось задумчивым, в глазах появился незнакомый блеск. «Мне надо хорошо все обдумать», – произнес он с расстановкой, обращаясь скорее к себе, чем к Седе.

Ночью Седе приснилось, что она в Берлине. Она собиралась встретиться с Манвелом после почти двухлетней разлуки и шла к нему по воображаемым улицам, держа в руках фотооткрытку. Она никогда не бывала в Берлине, но почему-то точно знала, как подойти к месту у Берлинской стены на открытке, где они должны были встретиться. Она была так уверена в себе, что не спрашивала дорогу у местных, которые радушно улыбались. Она взглянула на наручные часы, которые вдруг стали очень тяжелыми и большими, размером с кулак, и увидела, что время, отведенное ей на встречу с Манвелом, уже истекает. Седа ускорила шаг. Она спешила на желанную встречу, как вдруг увидела человека в разбитых башмаках и полинявшем костюме. Она задержала дыхание, предчувствуя его вонь, и, сгорая от стыда, поняла, что этот бездомный – Сако, и он шел вместе с ней. «Надо хорошо все обдумать», – сказал он, а Седа, взглянув на запястье, где больше не было часов, подумала с раздражением, что встречу придется отменить. И тут же проснулась. Раздражение сменилось печалью: было так сладко оказаться в новом, незнакомом месте. Больше часа она пролежала, то пытаясь уснуть, то отдаваясь воспоминаниям о вымышленном Берлине. Затем поднялась, набросила на себя халат, проведала детей, прошлась по кухне и вышла на балкон, постояла, глядя на город, полный неработающих фонарей и обрубков деревьев. Задумалась о вчерашнем дне: семинар у профессора, слова Манвела на открытке, стихи Байрона, мхитаристы, уединившиеся на венецианском острове, сон, в котором ее душил стыд, – и неожиданно ясно поняла, что ей необходимо от чего-то освободиться. «Скверна. – произнесла она тихонько. – Надо очистить мой дом – мой дух, мою память – от скверны». Ей внезапно захотелось рассказать Сако о письмах Нины. Показать ему пошлость, сквозящую в ее словах, намерениях, мыслях. Сунуть ему под нос эти пожелтевшие, пропахшие скверной листки. Но она подавила это желание. «Не стоит. С его-то чувствительностью. Убьется. Надо как-то иначе». Седа вернулась в дом. Она шагнула в гостиную, где спала на диване, спрятавшись под одеялом, Нина. В ночной тишине слышалось только ее детское сопение. Седа прикрыла дверь и вернулась в спальню. Посмотрела на мужа. Спит с ангельским лицом. Она шагнула к шкафу, взяла с книжной полки томик писем Байрона на английском, села за стол, включила лампу. Вот он снова радуется, что прибыл в Венецию. Вот рассказывает друзьям об армянском острове и скромном отце Паскале Ошере[23], хранителе мхитаристской библиотеки. Вот вспоминает бывшую жену, их скандальный, провалившийся брак. И как он сбежал из Лондона, как добрался до Венеции, как спрятался от невзгод личной жизни на армянском островке, окружив себя древними книгами, занялся уроками армянского и переводами из «Истории» Мовсеса Хоренаци[24]. И все было хорошо, пока реальность не вторглась в его жизнь, – пока не пришли дурные новости из Лондона, пока он не узнал, что вновь стал отцом, хотя не собирался, пока не осознал, что его воображаемый покой – покой на острове, вдали от пошлого и суетного мира – исчез. Седа призадумалась и подняла взгляд от книги. Ночь за окном молчала. Мир погрузился в тишину. Ей предстояло принять важное решение. Решение, которое предопределит судьбу. Только ночью, в одиночестве, наедине с собой, оставшись один на один с миром, человек волен принимать решения, которые повлияют на будущее. «Сако не уверен, что Рубо подходит Нине?» Осознание этого всколыхнуло Седу. «А если да?» – Глаза Седы лукаво вспыхнули; еще немного, и она бы позволила себе заулыбаться. «А если да, то они будут жить вместе, – продолжила она. – Отдельно от нас. Так ведь получается?»

В субботу, на следующий день, Седа оставила детей на Сако, корпевшего с очередной чашкой кофе и переполненной пепельницей над «чертежной мазней для этих бандитов», и пошла с Ниной в сквер у здания Оперы. «Сегодня на один час дали горячую воду, представляешь?» – сказала она, под руку с Ниной пересекая широкую голую площадь. «А я привыкла к холодной воде, – ответила Нина. – Почему ты не привыкнешь?» – «Нет, лучше прилюдно опозориться, чем под холодный душ», – сказала Седа, садясь с Ниной на скамейку. Они поговорили минут десять – о новой работе Сако, о делах Нины на заводе, – прежде чем Седа, решившись, пошла в наступление. «Нина, ты знаешь мое мнение: мы живем во времена, когда женщина может разговаривать с мужчиной, может флиртовать и выходить замуж по своей воле. Я тебе прямо в глаза скажу, что думаю: забудь ты свою скромность. – И уже спокойнее добавила: – Ведь люди видят все». Нина растерялась, Седа застала ее врасплох. «Нравится он тебе?» – спросила Седа. Нина кивнула. «Тогда в чем дело?» Нина неуверенно молчала. Седа нахмурилась. Глянешь на Нину со стороны, подумаешь: женщина прошлого века – терпеливая, стыдливая. Большинству это нравилось, они находили это правильным. А Седу это раздражало. Она-то знала, что есть и другая Нина: та, внутри которой живет пламя, готовое вспыхнуть, если подкинуть хвороста, если сказать Нине: можно, гори. Седа верила, что подлинная жизнь человека – в этом пламени, которое просится из тела на волю, и потому презирала бытовое, приземленное человеческое счастье, внешнюю условность, покорность, мещанство. А еще Седа знала из сбивчивых рассказов Сако, что случилось с Ниной накануне возвращения в Ереван, знала, что Нина уже поддалась этому пламени, и Седе стоило бы опасаться, что Нина снова не справится со своим огнем. Но надо очиститься. Отбросив сомнения, Седа приобняла Нину. «Разве ты не ждала его?» – спросила Седа доверительным тоном. «Ждала», – подтвердила Нина. «Чего тогда боишься?» Нина снова замялась. Но Седу уже было не остановить. «По-моему, Рубо серьезный человек. Он не из тех, Нина. Я это умею распознавать». Взгляд Нины изменился, стал внимательным. Седа заметила это. Она нащупывала слабое место. Дала Нине время обдумать последние слова и только затем добавила: «Сако не возражает, Нина. Ведь столько лет прошло, пора отпустить уже. Надо пробовать, действовать. Надо жить дальше, Нина». В глазах Нины промелькнул страх. Но Седа усилила давление: «Если не сейчас, то когда?» Теперь в глазах Нины засветилась надежда. Седа продолжала: «Надо жить, Нина. Тебе нечего бояться». – «Жить, не бояться», – повторила Нина. «Да, моя дорогая. Тебе нечего бояться». Нина менялась на глазах. Испуг уступал место надежде. «Сако точно не против?» – «А с чего ему быть против?» Седа понимала, что должна развеять последние сомнения Нины. Она пожала ее ладонь и мягко, по-матерински, так, как никто не обращался к Нине большую часть ее сиротской жизни, прошептала: «Обещаешь попробовать?» Нина промолчала. «Обещаешь?» – настойчивее переспросила Седа. «Попробую», – ответила Нина. «Обещай мне». – «Обещаю, – подтвердила Нина. – Я обещаю».

В первых числах июля Седа и Сако впервые за долгое время собрали большую дружескую компанию и поехали на озеро. В пыльном желтом пазике, под несмолкающую гитару Сако, под строго-радостным наблюдением Седы, постоянно останавливаясь, чтобы кого-то подобрать, они без конца пели, смеялись, ели – кто поделится тетушкиной бастурмой, кто развернет во всю длину лист лаваша, – пока за окном проносились родные пейзажи: пастух с отарой овец на вершине холма, дилижанские леса, склоны гор под снежным покрывалом. Вскоре показалась холодная бирюзовая гладь Севана, и все наполнились трепетом ожидания. Не только они, все армяне, раскиданные по земле, от Мельбурна до Буэнос-Айреса, испытывали к этому озеру пронзительную нежность, любовь, сравнимую с любовью родителя к единственному ребенку. Севан – все, что у них осталось; холодное озеро, спрятавшееся в окружении гор. Выйдя из машины, они тотчас засуетились у громадного дымящегося мангала, покручивая свеженарубленные ломти свинины и баранины, с шумом и смехом накрывали длинный деревянный стол на двадцать человек, наполняли кувшины ледяной водой и таскали с пляжа скамейки и зонты от солнца. Уже после обеда, когда кто-то из них отдыхал в тени, кто-то купался, с шумом плеская воду, кто-то за сурджем обсуждал политику, а некоторые тащились под палящим солнцем по каменной лестнице к монастырю Севанаванку, – в это самое время Нина ушла на раскаленный пляж, уселась на полотенце и подставила лицо ветру. Вдалеке Сако со стайкой детей собирал ракушки: держал их на весу, строго, по-ученому разглядывал, подносил к уху, что-то бормотал, веселя детвору, и бросал обратно в озеро. К Нине подсел Рубо. Он набрал в ладонь камней и молча сидел рядом, время от времени швыряя камни в воду. Предстоял их первый разговор наедине. Нина указала на брата и детей. «Когда я смотрю, как Сако играет с ними, – сказала она, – я словно возвращаюсь в детство». Она поделилась одним из дорогих воспоминаний, как они с братом навещали крестного: шли долго-долго из одной деревни в другую, сворачивали по пути на маковое поле, срывали нераспустившиеся бутоны и гадали, какого цвета лепестки внутри, красные или розовые; красный – цвет жениха, розовый – невесты. Это была ее любимая игра. Затем настала очередь Рубо. Он выдохнул, словно отпуская тяжесть, и рассказал, как однажды стащил у отчима мотоцикл. «Я объездил всю деревню, – сказал он, не меняясь в лице. – Меня никто не поймал». – «А потом?» – спросила Нина. «А потом я вернулся домой и спрятался в амбаре, – ответил он, криво улыбаясь, стискивая в руках камень. – Надеялся избежать трепки». Отчим в ту ночь снова перепил, и Рубо от страха просидел в амбаре до утра. На рассвете, когда он старался незаметно проскользнуть в дом, отчим поймал его и огрел серпом. Рубо показал на шрам. И все еще криво улыбался. «Теперь уже все равно, – он выронил камень. – Что было, то было». Сейчас, спустя столько лет, его ненависть к отчиму прошла. Сейчас, спустя столько лет, он хотел открыться для новых чувств. Он ясно видел, что у Нины вздрагивают руки. Она хотела ему что-то сказать, в чем-то признаться. Произнести то, что когда-то писала на листах бумаги. Рубо взглянул ей в лицо. Нина была уверена, что сейчас что-то сделает. Но он лишь задержал на ней непроницаемый взгляд и отвернулся к озеру. «Возвращаются», – произнес Рубо, глядя на Сако и детвору. Нина сидела оцепенев. Рубо заговорил о кафе, которое раньше стояло здесь на пляже, об отличных севанских раках, которых там подавали. Нина кивнула, заметив, что не пробовала. Он замолчал, и Нина слушала плеск воды. «Будь я такая смелая, современная, – подумала она, – сейчас бы сама все сделала. Седа бы точно сделала». Ее отвлек Гриша: подбежал и, задыхаясь, рассказал, что нашел ракушку, в которой было что-то непонятно-склизкое, а Амбо отковырял это пальцами и запульнул «в-о-о-от т-а-а-ак далеко, так далеко, что никто до нее не доберется!» Нина улыбнулась племяннику, а про себя, борясь с теснотой в груди, подумала: «Утратила, упустила минуту, горько теперь. Была возможность, ушла».

С того дня Рубо перестал бывать у них дома. Нина корила в этом себя, проклиная свою трусость, но скрывала от домашних свои чувства. Сако встречался с Рубо на стройке, но не спрашивал друга, почему тот перестал заходить; в те дни Сако еще был спокоен во многом благодаря невозмутимости сестры. Седа предположила, что взаимное влечение Рубо и Нины, не успев окрепнуть, прошло – и, может быть, оно и к лучшему. Ни она, ни Сако больше не заговаривали на эту тему, их обоих устраивала эта перемена, и они молча согласились с ней.

В середине июля Сако, Седа и дети на неделю уехали в Москву – к брату Седы, Мисаку, а Нина, хотя они и звали ее с собой, предпочла остаться.

В очередной будний вечер, когда она, вернувшись с работы, готовила себе нехитрую еду, в дверь внезапно постучали. Уставшая и босая, в офисной одежде и с немытой головой, Нина пошла посмотреть, кто это. На пороге стоял Рубо: подвыпивший, непричесанный, с многодневной щетиной, в полурасстегнутой рубахе. Словно дикарь или беглец. Нина впустила его. Он прошел вслед за ней на кухню. Она заметила ссадины на его руках. «Где все?» – спросил он. От растерянности Нина помотала головой и не сразу ответила, что в Москве. Рубо удивился, молча оглядел кухню и спросил, можно ли ему выпить. Нина налила ему стопку, и он выпил. Она молча стояла в шаге от него, прижав руки к груди. «Как дела?» – спросил он. Она сбивчиво рассказала о новых обязанностях, о том, что на завод приехали французы. «Возможные покупатели. Сейчас только об этом и говорят, – прибавила она, робко взглянув мимо него, и добавила: – Ты не голо…» – но не успела договорить. Рубо подскочил, накрыл ладонью ее рот и прижал к стене. Нина глядела на него как ошпаренная. Рубо все еще зажимал ей рот. Затем медленно отнял руку. Нина не произнесла ни звука. В ее глазах застыл страх. Она ничего не понимала. Рубо попытался поцеловать ее. Она отвернулась. Он грубо развернул ее к себе и снова приблизил губы. Прижимался к ней всем телом, все плотнее, все ощутимее, пока Нина – терпеливая, покорная, стыдливая – неподвижно стояла, бессильная что-либо сделать. Весь ее душевный мир крошился на мелкие куски – фрагменты болезненных воспоминаний, недавних событий, знакомых и полузнакомых лиц, над всем этим проносилась горькая мысль, что не так это должно было быть. Но тогда же она вспомнила Седу и ее слова, что надо жить, нечего бояться. В ней вспыхнул огонь. Все, что она так бережно и нежно хранила в душе последние годы, – слова, обещания, надежды, – все охватило пламя. Ей разрешили гореть, и она горела: горел в ней стыд, горел страх, горела жажда, горело желание. Та, другая, Нина, глубоко запрятанная, пробилась огнем наружу, подавила волнение, отмела отвращение, оставила предубеждения и – наперекор приличиям, правилам, миру – сказала себе: «Мне же нечего бояться, я же люблю его». Закрыв глаза, позабыв обо всем, Нина ответила на его поцелуй. Рубо почувствовал ее ответ. Он потребовал, чтобы она расстегнула рубашку. Нина послушно оголила маленькую грудь. Он жадно впился в нее и хотел пойти дальше, но она отстранилась и настояла, чтобы они перешли в гостиную. Рубо сразу лег на диван. Нина разделась, подсела к нему и подумала вскользь о предохранении – она даже не представляла, как выглядит презерватив, – но опять не успела ничего спросить. Рубо притянул ее к себе, повернул на бок и прижался, целуя ее шею и мочки уха, обнимая грудь и живот. Он вошел в нее, растерянно замер – и еще грубее обхватил ее. Это продлилось недолго, минуты полторы или две. Все это время Нина лежала, зажмурив глаза, и считала про себя. Наконец Рубо выдохнул и повалился на спину.

Нина лежала на боку, лицом к Рубо, но с закрытыми глазами. А Рубо размышлял. Некоторые мысли казались далекими и чужими, другие, напротив, близкими и знакомыми. Внезапно возникла мысль, которая была равно и близкой, и далекой, и приятной, и пугающей – мысль, что прямо сейчас он лежит с человеком, так похожим на него самого. С человеком, у которого тоже была тайна. Рубо повернулся к Нине, коснулся ее лица. Нина, точно после глубокого сна, медленно открыла глаза. Она увидела его чуть настороженное лицо. «Когда это произошло с тобой?» – спросил он. «Давно». – «Обманом?» Она кивнула. Рассказала в общих чертах о случае в деревне, после которого Сако забрал ее в город. Они снова лежали в тишине. «Мне тоже надо кое-что рассказать», – прошептал он. Нина смотрела на него. «Ты выслушаешь меня?» – спросил он. Нина кивнула. «Мне кажется, ты единственная, кому я могу рассказать. Обещай, что никому не расскажешь». – «Обещаю». Уставившись в одну точку, не моргая, Рубо заговорил: «Мы были в лесу, когда пуля угодила в Петро. Я перевернул его, а лицо было выпачкано грязью. Он ревел от боли». Рубо вспомнил, как глаза друга испуганно смотрели на него. Как донеслись неразборчивые вопли, мольба о помощи. Как в голове сразу пронеслось, мало страдали по-твоему, не заслужили свободу? Рубо замолчал. Ему не хватало смелости говорить дальше. Нина погладила его висок. Она была готова выслушать. Рубо продолжил: «Я почувствовал влагу на руках, увидел кровь на ладонях и опустил его на землю. Но он не выпускал мою руку. Держался за нее, тряс. Умолял не оставлять его. Затем просвистела вторая пуля, третья. Нас вовсю обстреливали». – «А потом?» – спросила Нина. «Потом, – ответил Рубо, – я побежал. У меня не было выбора». Рубо лежал бледный, вместо глаз – ямы, готовые наполниться слезами. Нина взяла его руку, стиснула не отрывая взгляда. «Но самое важное не это», – сказал Рубо. «А что?» – спросила Нина. «Самое важное, что я не вернулся за ним, бросился наутек, – сказал он и снова заглянул Нине в глаза, заглянул в самую тьму ее нутра, испытывая ее на прочность. – Я не вернулся за ним, Нина. Я оставил его. Сбежал. Насовсем». Нина замерла. «Мне все равно, – сказала она твердо. – Такова война. Твоей вины нет». – «Но я трус», – прошептал Рубо, и слезы выступили из его глаз. «Нет, – ответила Нина. – Твоей вины тут нет».

Утром Рубо проснулся первым. Он уселся у окна, отворил форточку. Теплый ветер обдал лицо. В нем забурлили воспоминания. Смесь удивления и тревоги. «Рассказал ей правду, – беспокойно произнес голос в голове. – Признался во всем». Вспомнил, как позволил себе заплакать, а она утешала его, шептала ему нежности. «Не может быть». Он поглядел на свои руки. Этими руками он вчера причинил ей боль. Вел себя как животное. «О чем ты думал?» Рубо повернулся к Нине. Она лежала на постели, маленькая, сонная. Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. «Что происходит?» Рубо тяжело задышал. Нахмурился. Вспомнились слова отчима, которые, словно проклятие, настигали его в подобные минуты: «За каждым женским словом кроется лукавый, за каждым их поступком – печать Сатаны. Не успеешь моргнуть, как дьявол схватит тебя за руку». Он произнес их в пьяной горячке, с побагровевшим лицом, отлупив сначала жену, а затем неродного сына. Рубо почесал затылок. «Я влип».

Нина открыла глаза. Увидела нескладную, сгорбившуюся в раздумье фигуру. Зверь, принявший человеческий облик. Вид его растерянного лица и неуклюжего тела развеселил ее. Она приподнялась, деловито посмотрела на Рубо, опираясь руками о подушку, и спросила: «Хочешь в кино?» «В кино?» – «Ну да, – ответила она, бодро пожав плечами. – Позавтракаем и пойдем в кино. Посмотрим фильм. Ты же ходишь в кинотеатры?»

Днем они отправились в кинотеатр «Москва». Показывали индийский фильм, еще с советского проката. Почти весь сеанс Нина держала Рубо за руку. На экране показали ночное небо, усыпанное звездами, и луну, лившую белый свет на двух влюбленных – разбойника и принцессу. Нина, завороженная мгновением, повернулась к Рубо, закрыла глаза и потянулась к нему губами. Рубо вперился в нее ошалевшим взглядом. Он робел. Его руки были будто привязаны к подлокотникам кресла. Он внутренне протестовал и боялся. Стоило ему открыться Нине, как в нем самом родился кто-то другой, неизвестный. И теперь этот незнакомец пытался успокоить его, нашептывая: «Все нормально, Руб. Не будь таким упрямым. Поддайся ей. Доверься». И Рубо ответил на ее поцелуй – картинно-медленный, как в кино, после чего она, довольная, обратила лицо к экрану и снова переплела свои пальцы с его.

Вечером Нина повела Рубо на рынок на проспекте Маштоца и на собственные деньги купила продуктов. Устроила ему средиземноморский ужин с армянским колоритом: форель, политая лимонным соком, и импортные макароны, посыпанные нарезанным овечьим сыром. Посадила неуклюжего Рубо за стол, разложила приборы и открыла бутылку деревенского вина. Достала неизвестно откуда огарки свеч, расставила их на подоконнике и в центре стола. Играла роль матери, сообщая ему: смотри, ты не одинок. Ритуал, унаследованный со старозаветных времен. Но Нина не понимала одного: Рубо был отделен от материнской любви настолько неотвратимо, что свет, озаряющий мужчину при воспоминании о материнской ласке, никогда не проникал в него. Любой другой на его месте держался бы сейчас самодовольно, сидел бы развалясь. Он же сидел оцепенев. Не верил происходящему. Ждал наказания. А Нина этого не замечала. Она следовала за фантазией. После ужина взяла его за руку и повела в гостиную. Не дав опомниться, толкнула его нескладное тело на диван и легла рядом. Снова занялась с ним любовью – на этот раз медленно и вдумчиво, подавляя волнение, преодолевая скованность. Два слишком преданных традиции человека освобождались от оков прошлого. Шли навстречу новому. Так она смотрела на их занятие. Потом они долго лежали, обнаженные и утомленные, и снова проговорили полночи: делились воспоминаниями из детства и юности. Нина вновь подвела Рубо к спирали болезненных воспоминаний, горестных признаний. Далеко за полночь она обняла его тонкой рукой за плечи, нежно поцеловала в лоб и тихонько спела ему колыбельную. «Ари им сохак, – звал голос Нины. – Прилети, мой соловей, в наш сад». И на одну ночь Рубо стал тем ребенком, в чью комнату слетелись и соловей, и жаворонок, и горлинка, и сорока, тем беспокойным ребенком, который не хотел становиться ни священником, ни монахом, ни могильщиком, ни купцом; тем неспящим ребенком со слезами в глазах, который в действительности ждал сокола, ведь ему, ребенку, предначертано было стать воином. И остаток этой ночи, как и прошлой, он покорно пролежал в ее объятиях.

Старики в сапожной мастерской играли в нарды или карты, детвора во дворе гоняла мяч, а женщины в разноцветных халатах, собравшись на балконе, попивали кофе и шепотом передавалли друг дружке, что вот уже два или три дня подряд из квартиры со второго этажа доносятся стоны. А там, в просторной гостиной этой квартиры, ветер покачивал шторы, обдавая приятной прохладой два вспотевших тела. Эти дни пролетели, как сон, как фантазия, и вскоре должны были приехать из Москвы Сако, Седа и дети. Рубо предстояло вернуться к себе, Нина боялась расставания. Страх снова подкрался к ней. А вдруг он не вернется? Она призналась ему в этом. «Я обманываю тебя?» – спросил Рубо. «Не знаю», – испуганно ответила Нина. Рубо еще находился в тисках недавно пробудившихся чувств. Он схватил ее за руку. Впился в нее глазами. «Что ты делаешь в следующие выходные?» – «Не знаю, – ответила Нина, – ничего». – «Поехали в Джермук, – сказал он. – Я одолжу автомобиль». – «Ты серьезно?» – «Да». – «А как же Сако? Что он скажет?» Рубо пожал плечами. Он не думал о Сако. «Я поговорю с ним после». – «Ты уверен?» – «Да». – «Обещаешь?» – «Да».

Рубо ожидала первая ночь без Нины. Дома он открыл банку импортного пива и развалился перед телевизором. Вперил взгляд в экран. Шел голливудский боевик. Какие-то террористы захватили администрацию Белого дома. Наставили пушки на конгрессменов и министров. Обещали убить президента и взорвать к чертовой матери демократическое правительство. Требовали радикальных перемен. «Американская фантастика», – пробубнил Рубо, потянулся за банкой, потряс ее и сделал глоток. В груди снова пробудилось сладкое чувство. Воспоминание о днях с Ниной. Ни с кем он не испытывал ничего сравнимого с тем удовольствием, которое испытал с ней. Податливая, послушная, она исполняла любые его просьбы. Не осталось уголка в ее теле, куда бы он ни проник, где бы ни дарил ей наслаждение. «Ты хотела меня? – говорили его руки, его губы, его язык, пока она извивалась под ним. – Тогда получай!» – И он входил в нее еще глубже, еще резче, с еще большим желанием. Рубо редко хотелось жить. В нем накопилось слишком много ярости. Но ради подобных мгновений хотелось просыпаться по утрам. «Она спит со мной, делает, что я хочу», – подумалось ему. На экране продолжались разборки боевиков и спецслужб. Рубо отвел взгляд. Внезапно он с раздражением подумал о Сако и Седе. «Рассказать о случившемся нельзя, – размышлял он. – Но от следующего шага не уйти». Ему сделалось неспокойно. Счастье смешивалось с ненавистью. Ему не хотелось никаких разговоров. Ведь ясно, о чем пойдет речь. Он представил себе нечто вроде свадьбы. Какие-то кольца. Он усмехнулся. «Такой чуши со мной не произойдет». Рубо снова потянулся к пиву. Откинулся, переключил канал. Его внимание привлек черно-белый фильм. Бульдожьего вида комиссар сидел на террасе парижской брассерии. Держал в руках трубку, потягивал пиво. Рядом сидел молодой светловолосый коллега. Комиссар снисходительно объяснял ему, кто убийца и почему. «Зависть, мой друг. Зависть заставила Мишеля убить Антуана». – «Но чему же он завидовал?» – спросил молодой человек. «Тому, чего был лишен. Красивому и большому дому своего друга, его социальному положению. Красивой жене, милым детям, заботливым родителям, – перечислял комиссар, щурясь от солнца. – Как тут не позавидовать?» – «Убил его, чтобы занять его место?» – «Именно так, мой друг». Рубо поставил почти опустевшую банку перед собой. «Но в смерти Антуана виноват не только Мишель». – «А кто же еще?» – «Эмма. Если Мишелем правила зависть, то душеприказчиком Эммы была ненависть. Ведь зависть и ненависть ходят рука об руку, так? Эмма возненавидела своего мужа уже давно». – «Комиссар, я не понимаю, за что она могла возненавидеть его. Он искренне ее любил, заботился о ее детях, ввел ее в свой роскошный дом». – «Вы читали Флобера?» – «Нет, комиссар, но мой дядюшка его большой поклонник». – «Флобер, мой друг, писал, что человек ищет прибежища в посредственности, отчаявшись найти красоту, о которой мечтал. В данном случае таким человеком была Эмма. Она давно разлюбила Антуана. А возненавидела его за то, что он был по ее представлениям тряпкой. Она же с такой легкостью пользовалась им. Антуан знал, что Эмма изменяет ему, но ничего не сделал. Как же ей не презирать его? – Комиссар позвал официанта, потребовал счет. – Эмма жила в обманчивом компромиссе с совестью. Эти ее искусственные улыбки, которые она беззаботно дарила окружающим… Даже у вежливой улыбки есть свои границы». – «Как можно улыбаться, когда не улыбается душа?» – спросил молодой коллега. Комиссар поднялся, надел шляпу. «Идем в участок, – ответил он. – Хочу покончить с этим делом».

Дверь квартиры отворилась. Рубо отвлекся от фильма. «Ничтожество, сукин сын, – услышал он пьяный голос, – подонок». Это был Вруйр. Вошел в комнату, вдребезги пьяный. Держал в руках новый трофей – японскую магнитолку. Чуть не уронил ее, споткнувшись о порог и задев телевизор. Невнятно мычал. Кто-то хорошо отколотил его. «Что-то стряслось?» – спросил Рубо, не поднимаясь. Вруйр присел к себе на кровать, положив рядом магнитолу. «Я понял одну вещь, Руб, одну вещь», – сказал он и развел руками. «Какую же» – «Что дьявол мой брат, а не человек. Я заигрался в любовь. Во имя Христа, к дьяволу любовь, к дьяволу! – Он умоляюще сложил руки. – Я устал плакать над этим миром, устал смеяться над ним». Рубо знал этот ход. Он покачал головой. «Не в этот раз, друг. Я на мели». Парень не унимался. «Ты же понимаешь меня? Ты же все понял обо мне?» – «Ты несешь херню, – ответил Рубо. – Тебе надо протрезветь». Вруйр отмахнулся и растянулся на кровати. Рубо сделал еще глоток. «Он бросил меня, – донеслось от противоположной стены. – Меня никто не любит». – «Меня тоже», – отрезал Рубо. Он поглядел на парня, валявшегося в почти бессознательном состоянии. «Тебе таз принести, дьявол? Не заблюешь ночью квартиру?» Вруйр молчал. Рубо пожал плечами. Вернулся к фильму. Комиссар уже гнался по горной тропе за преступником. Перестрелка. Рубо вспомнил, как в последний раз сходил в бордель. В дверях собралась очередь из солдат, недавно вернувшихся с фронта. Изголодавшиеся мужики, набившиеся в прихожую. Беспорядочно передавали бутылку водки и делились историями своих победоносных деяний. Поглядывали, давясь от смеха, как за прозрачной шторкой подрагивали женские ножки. Наконец подошла очередь Рубо, и он шагнул в темную комнату. На мятой простыне лежала, почти без чувств, незнакомая ему девушка. «Где Диана?» – спросил он. «Уехала», – услышал он в ответ. «Куда?» – «Почем я знаю?» Рубо вышел, растолкав пьяных солдат. В ту же ночь опустошил бутылку виски. А утром – в солнечный майский день – впервые навестил Сако.

Вруйр захрапел. Рубо принес из туалета таз, поставил рядом с его кроватью. Потом погасил свет, оставив включенным телевизор, и снова прилег на койку. Он привязался к парню. Раньше он испытывал что-то подобное только к Петро. Возможно, он был единственным, кого Рубо искренне полюбил. Наивно поверил, что может стать недостающей половиной другого. Он погрузился в молчание. В сознании проплывали воспоминания, как они поступили в университет, как заселились в общежитие, как встретились с соседом, Сако. Он вклинился в их дружбу, их стало трое. «Неразлучная университетская троица», – говорили им вслед.

Потом началось: перестройка, Сумгаит, война. Петро объявил, что идет на фронт. Рубо записался вслед за ним. Сако выбрал семью. А потом не стало Петро. И Рубо стало некого любить. Но он сам выбрал этот путь. Взрослый одинокий мужчина, лишенный любви. И предатель, трус. Все произошло быстро и бессмысленно. Рубо тяжело вздохнул. Ему сделалось тоскливо. Тем временем полицейские на экране грузили в скорую труп, накрытый простыней. Комиссар провожал его холодным взором. Он и его молодой помощник остались одни, посреди просторной лужайки, на фоне опустевшего загородного дворца. Комиссар спустился к озеру. «Когда мы только взялись за это дело, – заговорил он, не вынимая изо рта раскуренной трубки, – ты спросил меня, откуда берется зло на земле. Думаю, у философа, у богослова или у ученого найдутся свои ответы, не говоря уже об этих писателях, которым всегда есть что сказать». – «Я думаю, комиссар, что хуже писателей только журналисты». – «О да, мой друг, этих истериков невозможно заткнуть. Но вернемся к нашему вопросу. Теперь, когда очередное дело позади, но мои впечатления еще со мной, мне надо сказать тебе кое-что». Они встали у берега озера. Комиссар, выпуская клубы дыма, размышлял вслух: «Человеческая судьба двойственна. Она может быть ловушкой, а может быть пространством для творчества. Зло совершается тогда, когда человек поддается темным страстям души. Тогда судьба – ловушка. Добро же творится тогда, когда человек берет на себя ответственность, ответственность сначала за себя, а потом за весь мир, и тогда судьба становится произведением человеческой воли. Все в руках человека: и зло и добро». Вдоль противоположного берега озера проплыла лодка. В ней сидел одинокий мужчина. Он греб против течения.

Рубо выключил телевизор. Он не слушал речь комиссара, хотя и глядел на экран. Он снова думал о Нине. Тяга к ней отчего-то показалась противной. «Посмотришь со стороны – и не поймешь, заблудшая девка или наивное дитя. Может, этим и притягивает меня?» Рубо зевнул. Лежал, невидяще глядя перед собой. И снова перебирал в памяти дорогих ему людей: Петро, которого бросил, Вруйра, о котором заботился, Сако, которому не хотел смотреть в глаза, Нину, к которой привязывался, – и почувствовал толчок в сердце. Душа встревожилась. Что-то в ней ожило, пробудилось. Захотело на волю. Сердце застучало, боль умножилась – и Рубо понял наконец, чтó в действительности крылось за тревогой, преследовавшей его последние дни, – он понял, что боится – нет, не брака или семьи, как думал раньше, – а другого человека: боится предать, боится обмануть его. «Ты предаешь всех, кого любишь, – говорил ему голос, теперь звучавший отчетливо. – Тебе предначертано быть одиноким». Рубо повторил: «Быть одиноким. Предавать тех, кого любишь». Осознание пришло к нему за секунду. Один короткий миг болезненного озарения, и вот очерчены контуры судьбы. Но лицо Рубо не изменилось. Оно осталось неподвижным.

На следующее утро Рубо отправился в офис. На стойке у входа узнал, что Камо еще нет на месте, придется подождать. Он полистал глянцевые журналы, пофлиртовал с секретаршей и все поглядывал на часы. Камо приехал ближе к полудню – в распахнутом плаще, ярких туфлях, с волосами, блестевшими от лака. «Хорошо, что ты здесь, – сказал он входя. – Есть дельце для тебя». Они пожали друг другу руки. «Как поживаешь?» – «По-всякому, – ответил Рубо. – Тоже надо кое-что обсудить». – «О’кей, не проблема. Кофе или виски?» – «Кофе». – «Каринэ-джан, два кофе», – сказал Камо, пригласив Рубо в кабинет. Рубо опустился на диван, Камо – в свое кожаное кресло. «Что там с ослом из казначейства?» – спросил он. Рубо огляделся. «Чисто, – ответил он. – Там чисто. Но тип чудной». Рубо вспомнил, как прошел в задние парламента по липовому пропуску, дождался «осла из казначейства», зашел вслед за ним в сортир, бесшумно постоял для вида у писсуара, пока «осел» кончал свои дела в кабинке – каждый день ровно в девять утра, ровно две с половиной минуты он мастурбировал перед началом рабочего дня, – и как только дверца отворилась, Рубо приставил ствол «ослу» к виску; тот даже не успел застегнуть ширинку; зато мигом дал обещание, что теперь проблем с обналом не будет. Разговор продлился от силы полминуты, не дольше. Рубо вежливо попросил его вернуться в кабинку. После этого бесшумно исчез. Он улыбнулся. Любил чисто исполненное дело. И Камо ценил его за это. Но сейчас его босс задумчиво глядел перед собой. Постукивал по столу пальцем, украшенным перстнем. «Есть еще одно дельце, посерьезней», – сказал он, понизив голос. В ту же секунду в дверь постучали. «Можно», – произнес Камо. Вошла секретарша с подносом, поставила перед ними две чашки и магазинную пахлаву. Они даже не подняли на нее глаза. Пристально смотрели друг на друга. «Выкладывай», – промолвил Рубо. «Нашелся очередной умник, – заговорил Камо, сделав глоток кофе. – На это раз из мэрии. Заявил, что мы угрожаем сохранности мечети. Говорит, так нельзя работать». – «Хочет доли?» Камо кивнул. «Иначе, говорит, покажу вам настоящую демократию. – Камо усмехнулся, но тут же стал серьезным. – Я знаю его методы: забастовки, митинги. Но меня тревожит не это». Рубо взглянул вопросительно. «Крепкий сорт?» – спросил он. «Скорее, с убеждениями, – ответил Камо. – Не случайно оказался на своем месте». – «С крышей?» – «Да, из местных. Наши пока не добрались до этого кабинета. Нужно время». Рубо хмуро кивнул. «Так что будем действовать осторожно, – подытожил Камо. – Пошагово». – «Сначала припугнем». – «Да. Вежливо дадим понять, что нам нужно. – Камо кивнул в сторону двери. – Вечером заедешь сюда. Если меня не будет, у Карины спросишь папку. Знакомый полковник подготовил его досье – с фотографиями, адресами». Рубо кивнул. Лицо его сделалось настороженным и задумчивым. «Любовницы?» – спросил он. «Не без этого». – «Когда приступать?» – «Поймаешь его на днях, поговорите с глазу на глаз. – Камо с секунду поглядел на Рубо, постучал костяшками пальцев по столу. – Без ствола, чисто на словах», – добавил он. «Понял», – ответил Рубо. Они поднялись. «А ты что хотел обсудить?» – спросил Камо уже в дверях. Рубо замер, удивившись. «А-а, – протянул он, вспоминая. – Хотел попросить кое о чем». – «О чем?» – «Тачка нужна. На день, не более. Хочу девочку прокатить». – «Далеко?» – «В Джермук. На выходные». – «Бери „тойоту“. Ключи у Каринэ». – «Спасибо». – «Что-то серьезное?» Рубо неуверенно покачал головой, мол, и да и нет. «Влез по глупости, – ответил он. – А вылезти еще не успел». Камо задумчиво погладил подбородок. «Мой старик, – сказал он, – повторял мне, что есть на земле две крайности, которых надо избегать: женщины и вино». Рубо рассмеялся. «В Джермуке спросишь ресторан Армена, – добавил Камо, отворяя дверь. – Дашь знать, что от меня. Накроет стол». Рубо крепко пожал ему руку и вышел.

Накануне поездки в Джермук Нину терзало чувство вины. Она сказала брату, что поедет с коллегами на пикник. Сако не усомнился. «Поезжай, сестренка, почему бы и нет», – промолвил он, отрываясь от книги. Нине хотелось возразить, уговорить его не отпускать ее. «Я совершила дурной поступок, – хотела сказать она, – мне страшно». Но вместо этого кивнула брату, поблагодарила, приласкала племянников, ушла к себе. Собрала необходимые вещи, приготовила заранее бртучей в дорогу. Аккуратно завернула их вместе с приборами в фольгу, сверху в нежно-голубой платок и положила в сумку. Взяла с собой воды. Хотела все сделать так, чтобы Рубо понравилось. Чтобы он увидел, какая она хозяйственная, умелая, чтобы оценил ее достоинства. Чтобы не думал, что она умеет только кувыркаться в постели. Ложась спать, сказала себе: «Пусть увидит во мне будущую жену». Утром, одевшись, она стояла в коридоре, снова обуреваемая тревогой. Надеялась услышать шаги брата. Думала разбудить его. Квартиру окутывала холодная предрассветная дымка. Все, кроме нее, мирно спали. «Что я ему скажу?» Нина отступила в тень, взялась за ручку тяжелой двери, набрала воздуха, закрыла глаза – и мигом сбежала по лестнице. Во дворе заставила себя не оглядываться. Шла торопливо, склонив голову. Остановилась у бывшей трамвайной остановки. Было пусто: два года здесь не останавливались трамваи из-за перебоев с электричеством. Она опустилась на деревянную скамью. Положила сумку на колени. «Я должна быть с ним откровеннее. Он не виноват». Через квартал донесся голос уличной торговки маслом и молоком. Нина подумала, что дома как раз кончается масло, хорошо бы купить. Она перебрала в голове недостающие дома продукты, вспомнила магазин, в который ходила, продавщицу, с которой не ладила, поскольку она всегда опаздывала к открытию, а закрывалась раньше положенного, и только после этого обратила внимание на часы: прошло минут десять, а за ней никто не приехал. «А вдруг обманул?» – царапнула мысль. Нина снова взглянула на часы. Прошло одиннадцать минут. Волнение усиливалось. «Что я делаю?» – спросила она себя, вцепившись пальцами в сумку. Страх не оставлял ее. Страх и слепая отчаянная вера по очереди владели ею с того дня, как Седа принудила ее сказать Рубо да, и до этой самой минуты, когда она ждала его втайне от брата. «Надежду всегда подстегивает страх, – прошептала она чужие слова, когда-то давно услышанные. – Надежда, страх, самообман». И тогда донесся шум с конца улицы. «Нет, – подумала она и резко поднялась, – на этот раз обошлось». Пыльная «тойота» остановилась перед ней. Дверь открылась. Нина села вперед, справа от Рубо. Он небрежно поздоровался с ней, переложил в бардачок пухлую папку. Нина ответила кивком. На Рубо была потертая кожаная куртка, на лице многодневная щетина, взгляд мутный. От него исходил запах пота, немытого тела. Выглядел так, словно грузил ночью вагоны. Нина крепче сжала сумочку, в которой лежал их обед. Рубо завел двигатель. «Вчера была трудная ночка», – сказал он почти безразлично, когда автомобиль тронулся. «Что-то случилось?» – «Так, – ответил он, – встреча с одним непростым человеком. Обыкновенные проблемы на работе».

В Джермуке их застиг ливень, и они сразу поехали к ресторану, о котором говорил Камо. Рубо оставил Нину в автомобиле, а сам зашел «буквально на пару минут» и вернулся только через полчаса. «Здесь можно пообедать или поужинать. Как захочешь. Друг посоветовал это место». Нина согласилась. Ливень прекратился, и они гуляли, ходили к прудам, смотрели на лебедей, стояли среди кипарисов, любуясь на горы. Нина осторожно тянулась к Рубо, касалась его руки, искала его взгляда. Рубо отвечал снисходительными улыбками. Его словно подменили. Но Нина не сдавалась. Когда они присели на скамью под сенью чинара, она достала бртучи. Рубо съел их молча. Нина снова взяла его за руку. Он же положил свою руку ей на колено. И улыбнулся, но не так, как раньше. К вечеру они пошли в ресторан. Хозяин принес им блюдо с жареным кроликом, молодой картошкой, петрушкой и бутылку гранатового вина. Нине было неловко, что они так много съедят, но еще больше ее смутило, что Рубо ел немытыми руками. Наступили теплые сумерки. Рубо болтал с хозяином. Нина глядела на горы и кипарисы. Когда хозяин оставил их, Рубо спросил у Нины, есть ли у Сако или Седы знакомые в мэрии. Нина, поразмыслив, сказала, что был один человек в Министерстве культуры. «Это плохой человек», – добавила она и рассказала, как этот человек не выручил Сако, даже не открыл ему дверь, когда Сако искал его помощи. Рубо закивал. Разговор не клеился. Нина перевела взгляд на пожилую пару. «Мне кажется, они не местные», – сказала она. «Возможно», – ответил Рубо. Пожилые люди гуляли у пруда, держась за руки. Нина подумала, что тоже хотела бы такую старость, такие отношения. Она обернулась к Рубо и долго всматривалась в его хмурое простецкое лицо, в его широкую шею, в его большие руки. И снова обернулась к старикам. Они стояли, облокотившись на перила у пруда, мило шептались. Калифорнийские армяне, подумала Нина, и вспомнила книгу с рассказами Уильяма Сарояна в библиотеке Седы и его автограф на титульном листе. Нина почувствовала, что гордится тем, что причастна к этому дому. Она снова взглянула на Рубо и не смогла представить, что их отношения могут сложиться, как у этих стариков.

Хозяин ресторана подошел к Рубо и спросил, все ли им понравилось. Рубо хлопнул его по плечу, поблагодарил, спросил, где лежат ключи. Хозяин вложил их ему в руки. «Завтра рассчитаемся», – сказал Рубо. «Не переживай», – ответил хозяин и ушел. Нина не понимала, что происходит. Рубо объяснил, что они могут остаться и уединиться. «Но я не могу», – ответила Нина. «Почему?» – «Я обещала, что к вечеру буду дома». – «Так мы можем ненадолго». – «Но я не готова». – «Что?» – «Рубо, я не могу, – повторила она. – У меня не получится». Рубо расстроил ее ответ. «Ты уверена?» – «Да». Он подумал немного и бросил с досадой: «Ладно, поехали тогда домой».

Рубо вел молча, едва сдерживая раздражение. Нина сидела, не выпуская сумочку из рук. Мысли и чувства смешались. «Скорее оказаться дома, – повторяла она про себя, – остаться одной». Внезапно Рубо увел автомобиль с трассы за откос горы и там остановился. Выключил фары. Двигатель замолчал. Стояла тьма. Нине это не понравилось. Рубо притянул ее к себе. «Что ты делаешь?» – «Ты знаешь, чего я хочу». – «Я же сказала, что не могу». – «Мы можем по-другому». Нина замотала головой. «Ты обещал, что поговоришь с Сако, – прошептала она. – Ты обещал». – «Я исполню обещание, я поговорю», – нетерпеливо произнес Рубо, пока его руки гладили ее бедра. Нина отстранилась. «Я хочу тебе верить, – сказала она, не различая в темноте его лица. – Мне это важно». – «Верь мне», – ответил Рубо и покрыл поцелуями ее шею и плечи; он не мог остановиться. Нине казалось, что нечто невидимое трогает, хватает ее в темноте и шепчет, что только один раз и все, обещаю, только раз, и Нина резко отстранила лицо, открыла дверь и сплюнула. Затем вытерла губы нежно-голубым платком, прополоскала рот водой и снова сплюнула на землю.

Иногда доносился шум автомобилей и редкие лучи фар заглядывали за откос. Рубо откинулся на спинку и усталым взглядом окинул еле видимую в темноте Нину. Затем вытер тряпкой брюки. Вспомнил, как внезапно представил на месте Нины Седу. Это было странно. Но желание тут же охватило его сильнее. А Нина все еще держала на коленях сумочку и комкала голубой платок. Затем быстро открыла дверь и выбросила платок. Рубо взялся за руль. «Поехали?» – спросил он и завел автомобиль. Он уже раздумывал, где ему подстеречь типа из мэрии, накануне натравившего на него бездомных собак. Как вдруг до его сознания дошел внезапный вопрос Нины. Это были слова, которые он меньше всего готов был сейчас услышать. Нина спрашивала, любит ли он ее. Пальцы забарабанили по рулю. Он проклинал себя за затею с поездкой. Слишком поддался желанию. Но деваться было некуда. Набрав воздуха, он ровно, буднично ответил: «Конечно я люблю тебя». И, сворачивая обратно на трассу, повторил: «Конечно люблю».

Был унылый дождливый вечер раннего сентября. Рубо шагал в резиновых сапогах вдоль недавно выросших бетонных стен будущего элитного здания. Он был погружен в себя, только иногда отвлекался на крики митингующих. Как и обещал человек из мэрии, их стройке угрожала «неравнодушная общественность». Группа из десяти человек, сопровождаемая парой милиционеров, стояла возле пропускного пункта. Лидер митингующих, привлекая внимание собравшихся журналистов, выкрикивал в мегафон лозунги о беззаконии и неуважении к истории и культуре. Рубо остановился под навесом. Ухмылка не сходила с его лица, пока он не увидел, как мимо митингующих через шлагбаум пропускного пункта прошла Нина. В пальто и шляпке, с белым зонтом.

«Я отпросилась с работы», – торжественно начала она, но Рубо перебил ее: «Что ты здесь делаешь?» Нина замерла, ухватившись за рукоятку зонта. Рубо сжал кулаки и попросил ее подождать в кафе «Урарту». «Я скоро подойду», – пробурчал он. Нина молча пошла обратно за шлагбаум. В кафе она поискала глазами свободный столик и села у окна. Через десять минут вошел Рубо. Сбросил с плеч мокрую куртку, откашлялся, поздоровался за руку с официантом, заказал сурдж и сел перед ней. «Так что случилось?» – спросил он будничным тоном. «Тебе неприятно, что я захотела встретиться с тобой?» – «Нет. Конечно нет». – «Тебе неприятно, что я пришла к тебе на работу?» – «Вот это может быть». – «Почему?» – «Потому что это работа, – ответил Рубо. – Я занят». Им принесли две чашки сурджа. Рубо спросил, голодна ли она. Нина ответила, что нет, кофе хватит. Рубо сделал глоток. Нина уставилась в одну точку. Из колонок лился рабис. За соседним столом чиновник со священником решали вопросы. За другим сидел однорукий офицер и пил коньяк. Рубо поглядел в окно на ереванцев, бегущих под дождем. Подумал, что просто наблюдать за людьми приятнее, чем говорить с ними. Он обратился к Нине, все еще сидящей с отсутствующим взглядом. «Ты сама не своя. Тебя что-то мучает?» Нина поджала губы и сделала глоток из чашки. «Ты не показывался у нас целый месяц», – произнесла она. Рубо нахмурился. «Если я в чем-то провинилась, – продолжила Нина, – то, пожалуйста, скажи в чем». Рубо затосковал. «Я не могу больше так продолжать, – сказала она с горечью. – Я больше не могу». – «Что ты не можешь?» – «Я боюсь». – «Чего?» – «Я не уверена». – «В чем не уверена?» – настойчивее спросил Рубо. Нина потянулась через столик и шепнула ему на ухо. Лицо Рубо застыло. Словно прямо сейчас ему довелось ощутить веяние смерти; время исчезло, осталось только абсурдное присутствие его тела в пространстве; мир сделался призрачным и смешным. Он был готов разразиться смехом, плечи затряслись. «Ты смеешься?» – непонимающе спросила Нина. Рубо замотал головой и показал рукой, что все нормально. Он унял смех и погладил ее лицо, виски, волосы. «Хорошо, что ты мне сказала», – проговорил он. «Точно?» – «Да. Мне важно это знать». – «Я еще ни в чем не уверена». – «Я понимаю», – сказал он, еще раз погладив ее, и отвернулся. Поглядел на официантов, сновавших от столика к столику, вспомнил горожан, спасающихся от дождя за окном, силой воли подавил вновь нараставшую истерику – и поднялся. «Сейчас вернусь», – бросил он, шагая к уборной.

Нина прождала полчаса, прежде чем осознала неладное и почувствовала, как дрожат руки. Подозвала официанта и, подавив смущение, спросила, есть ли кто в мужской комнате. Официант удивленно ответил, что может проверить. «Проверьте, пожалуйста». Официант отошел, через пару минут вернулся и ответил, что в уборной никого нет. «Ни в одной из комнат?» – «Ни в одной». Нина вежливо улыбнулась. «Принесите тогда счет». Она расплатилась и вышла из кафе. Утратив надежду, она оглядывалась по сторонам. Улицы, люди, лица – все показалось ей чужим и лишним, и она сама казалась себе чужой и лишней.

Она обхватила живот руками и медленно побрела к дому.

4

Седа и дети позавтракали и собирались выходить. Сако удивился спортивной сумке Амбо и спросил, куда они идут. Седа объяснила, что после занятий поведет Амбо в недавно открывшуюся теннисную школу. «Когда это ты записался на теннис?» – спросил Сако сына. «Я не записывался, – ответил он. – Меня записали». – «С каких пор у нас возобновился принудительный труд?» – вскинул брови Сако. «Разве тебе не нравится? – обратилась Седа к сыну, поправляя воротник его джемпера. – У вас же такая красивая форма». Амбо угрюмо промолчал. «Нина ушла уже?» – спросил Сако. «Да, – ответила Седа. – А ты идешь сегодня в офис?» – «Да». – «И сегодня они скажут окончательно, приступаете к работе или нет?» – «Да», – повторил Сако, почесал затылок и ушел на кухню готовить завтрак. Седа проводила его задумчивым взглядом, словно хотела, но не решалась в чем-то признаться. Ночью она заметила свет в гостиной, где спала Нина, подошла, осторожно ступая, к дверям, но ничего толком не рассмотрела и не расслышала. Она только догадалась, что Нина зажгла свечу и не спит. Но зачем, для чего? Утром она снова вошла в гостиную и нашла у дивана сборник Чехова, с письмом Рубо в качестве закладки. Корявые буквы расплылись – Нина всплакнула ночью над письмом. Седе сперва стало жалко ее, но потом она разозлилась: на себя, что заварила эту кашу, и на Нину, что оказалась столь доверчива. Стало противно. Она тотчас поставила диагноз: «Бульварное умопомешательство. Госпожа Бовари армянского разлива». Ей хотелось снять с себя ответственность. Она вернула письмо в книгу и с озабоченным лицом вышла из гостиной. Рассказать Сако или нет? Она не решалась. Этим нерешительным взглядом она и проводила его, когда он отправился на кухню. «Мы пошли», – сказала Седа. «Хорошо, – ответил Сако, не глядя. – Удачного вам дня».

Он позавтракал хлебом с маслом, сонно глядя перед собой, и закрылся в спальне с чашкой сурджа. Отворил форточку и выкурил ритуальную сигарету, добавляя табачный оттенок ко вкусу крепкого кофе. Мысли вернулись к Нине. Ее упорное молчание накануне, ее стеклянный взгляд. Рубо не показывался у них уже пару месяцев, с поездки на Севан. Сако не знал, в чем дело. Может, они с Ниной как-то неудачно поговорили, а может, поняли, что не подходят друг другу. Никто ничего не рассказывал. Рубо тоже внезапно отстранился. А в начале сентября и вовсе пропал: на работе его не видели уже недели три. Он и раньше исчезал, но никогда на такой долгий срок. Недавно Сако подбросила до дома на машине Каринэ, секретарша Камо, и Сако поделился, что Рубо давно не видно и никто из рабочих не знает, где он. «Он в командировке», – ответила Каринэ, не отводя взгляда от дороги. «Где?» – «Вот это не могу сказать». – «Может, ничего и не стряслось», – сказал Сако. «А должно было?» – «Не знаю. Беспокоюсь». – «Спроси у Камо», – посоветовала Каринэ. «Камо, как видишь, нечастый гость здесь. Особенно последнее время». – «Его можно понять. Эти сволочи облюбовали наше место». – «Думаешь, могут быть проблемы?» – «Понятия не имею». – «А Рубо не замешан в этом?» – «Не думаю». Они подъезжали к дому, когда Сако больше для себя, чем для нее повторил, что хотел бы знать, в чем дело, ведь они с Рубо друзья. Его охватывала тревога. Эта тревога усилилась, когда он заметил, что Нина изменилась: она сделалась замкнутой, неразговорчивой, иногда резкой; летом, когда Рубо долго не бывал у них, она оставалась прежней Ниной, мягкой, невозмутимой, ее будто не трогало отсутствие Рубо. Но теперь что-то произошло. Словно симптомы болезни, в которую Сако до сих пор не верил – или не хотел верить, – постепенно проявляли себя. На днях он задержался перед сном у Нины в гостиной и впервые спросил ее, было ли у них с Рубо что-то серьезное. Нина безразлично ответила, что ничего не было; потом чуть мягче пояснила: у них не успело ничего случиться. И замолчала, посчитав, что сказала достаточно. Пока Сако размышлял, стоит ли ему сказать сестре что-нибудь утешительное, Нина уже отвернулась и стала стелить постель. Сако знал эту черту: если сестра замыкалась в себе, то вытрясти из нее что-либо было невозможно.

Теперь, оставшись дома один и допивая кофе, он не хотел думать о вчерашнем разговоре. Мысли о сестре лишали его покоя, нужного для плодотворной работы. Обычно его бодрость зависела от Седы. Ее хорошее настроение передавалось ему. Сколько он помнил, они никогда не были счастливее, чем в последние пару месяцев по возвращении из Москвы. И сам он никогда не чувствовал себя увереннее, чем в эти дни. Он понимал, что семейное счастье хрупко, как и настроение Седы: малейшая неурядица могла сдуть ее веселость. Но также он понимал, что есть кое-что, что противостоит любой печали, – преданность своему призванию. Он чуствовал себя лучше, когда занимался любимым делом. Здесь все зависело исключительно от него. Здесь и сейчас только он и лист бумаги. Сако по-новому размышлял о природе искусства. Теперь он дивился мощи искусства, тому, как оно вело его за руку сквозь все преграды: нищету, сомнения, потери. Он все реже думал о свободе или несвободе и все чаще о том, что искусство было его единственным убежищем от хаоса действительности. Искусство было его домом – вот что он знал и чему верил. Еще он понимал, что сегодня – судьбоносный день. Либо он заявит о себе и приобретет имя, либо хаос поглотит все. Сако сел за стол и придвинул к себе фотографию Петро, взял карандаш и разложил исчерченные листы с окончательным планом жилого комплекса в Ванадзоре. Сегодня он закончит проект. Пора в последний бой. Прямо сейчас. Не отвлекаться и не бояться.

Спустя четыре часа звон будильника напомнил ему, что пора в офис. Сако поднял взгляд от чертежей. «Это можно показывать», – с удовлетворением подумал он.

На улице было солнечно и людно. На рынке толпились продавцы, торговали свежими фруктами, сезон был в самом разгаре. Сако решил, что по пути домой купит связку спелого инжира, который именно теперь, к концу сентября, приобретал тот пленительный вкус из детства. Вспоминая, как вкусен был в детстве инжир, с тубусом под мышкой он шел в офис Камо. На два часа была назначена встреча с инвесторами. Сегодня они дадут одобрение, и можно будет приступить к строительству. Вместе с Рубо они поедут на стройплощадку в Ванадзор: обозначить территорию, поставить охранников и рабочих. Сако готовил себя к возможным спорам с инвесторами по поводу проекта, настраивался в случае чего отстоять свое ви́дение жилого комплекса, показать им, людям без образования, не знающим законов архитектуры, что он, архитектор, не пойдет на компромиссы в творческих вопросах. «Гений не идет на уступки, – повторял он себе, – призвание не терпит сомнений». Воображение рисовало ему, как в Ванадзоре, уже по ходу стройки, у него возникнут проблемы с местной администрацией, известной своей коррумпированностью, – но и там, если понадобится, он соберет волю в кулак, покажет им, что он – мужчина, что у него есть достоинство. Его увлекающаяся душа искала борьбы, мученических испытаний. Сако спустился по переулку и свернул во двор, где находился офис. И тотчас остановился, позабыв о воображаемых испытаниях. Прямо возле офиса были припаркованы машины милиции и национальной безопасности. Сако поднял взгляд – за окнами офиса сновали милиционеры в фуражках и люди в масках. Выглядело как обыск. Он поправил очки, сделал неуверенный шаг, но в ту же минуту из подъезда выволокли бухгалтера с разбитым лицом. В трех шагах от входа размахивал портфелем юрист из офиса. Он крыл отборным матом одного из милиционеров. Милиционер в ответ вяло пожимал плечами. «Ахпер[25], мы просто исполняем приказ». Следом за бухгалтером из офиса вынесли компьютеры и кассовый аппарат. Одновременно подъехала первая машина с журналистами, откуда выскочил парнишка лет двадцати и понесся к юристу и милиционеру с вопросами. Сако крепче ухватился за тубус и зашагал прочь.

Он не соображал, куда идет, ноги привели его к улице Григория Просветителя, а затем в знакомый двор рядом с мечетью. Он остановился и огляделся. Вокруг – пустота, никого, все оцеплено сигнальной лентой. Стройка была приостановлена. С проспекта Маштоца доносились крики. Сако обошел мечеть и вышел на проспект. На тротуаре возле арки, ведущей во двор, собралась толпа митингующих в окружении милиции, журналистов и пожилых зевак. Митингующие держали плакаты «ОСТАНОВИТЬ УНИЧТОЖЕНИЕ НАШЕЙ ИСТОРИИ!» и «СОХРАНИТЬ УНИКАЛЬНУЮ МЕЧЕТЬ И ЕРЕВАНСКИЙ ДВОР!» Сако спросил у деда в потрепанном пиджаке, который, скрестив за спиной руки, с любопытством наблюдал за происходящим. «Народный сход, – ответил дед. – Защищают храм этих турков». – «Вообще-то, это персидский, а не турецкий храм», – поправил его молодой человек с густыми усами. «Да хоть персов, хоть индусов, – ответил дед, пожав плечами, – какая разница?» Сако отошел от них. Его внимание привлекла журналистка, которая на одном дыхании тараторила в камеру: «Сегодня митингующие, после длительного перерыва, вновь собрались на проспекте Маштоца, требуя прекратить строительство элитного жилья, которое грозит уничтожением Голубой мечети и лишит сразу десять домов уникального дворового пространства. Участники митинга настаивают, что строительные работы ведутся незаконно, а на днях уже началось варварское уничтожение фасада. Они обещают, что будут трубить о текущих проблемах, пока не соберется достаточно людей, готовых отстаивать культурное и историческое наследие Еревана. Застройщик элитного жилья, „Нью-Кэпитал-групп“, отказался от официальных комментариев, а один из негласных руководителей стройки Карабахци Камо, подтвердил нашему источнику, что строительство временно приостановлено, однако заметил, что вернется – цитирую – „с достойным ответом“. Сегодня мечеть отстаивают Американский университет, армянская община Тегерана и другие учреждения и гражданские объединения. По слухам, глава Союза архитекторов сообщил в узких кругах, что вообще не представляет, о каком конфликте идет речь. Лидер партии „Дашнакцутюн“ заметил, что Голубая мечеть – символ дружбы Армении и Ирана, страны хоть и мусульманской, но дружественной нам – в отличие от остальных наших соседей. Тем временем митингующие возлагают надежды на оппозиционного лидера Серго Гумбакяна, а также на ереванскую мэрию. Именно от настойчивости первого и вовлеченности второй, по их словам, сейчас зависит, включат ли прилежащий двор в список культурного наследия, благодаря чему все вопросы о возможном строительстве будут сняты. По сообщению из Министерства внутренних дел, в скором времени будут заведены уголовные дела, в офисе застройщика сейчас проводится обыск». Телеведущая перевела дыхание и попросила у оператора воды. Оператор нагнулся за бутылкой, и в это время из кармана его куртки выпал кошелек. Сако успел подумать, что надо бы сказать оператору, но в ту же секунду мальчишка в кепке, крутящийся поблизости, быстро присел, якобы проверить шнурки на ботинках, и поднял находку. Они с Сако встретились глазами, и мальчишка подмигнул, оскалив зубы. Затем поднялся, сунул кошелек в карман дырявых джинсов и тотчас скрылся из виду. Оператор тем временем открыл бутылку воды и передал ее ведущей, которая в это время внимательно следила за очередной словесной перепалкой митингующих и милиции.

Со спутанными мыслями, с головой, готовой лопнуть от перенапряжения, Сако поплелся домой. Он не знал, куда деть руки или бросить взгляд, как успокоить сердце. Стонал, потирал лоб, спрашивал себя, во что и зачем он ввязался. Пару раз рассек воздух ладонью и крепко выругался. Поднимаясь в квартиру, опустил руки на перила и устало склонил голову. Ему в очередной раз захотелось провалиться сквозь землю. И вдруг перед ним возник призрачный образ отца. «Вот что он чувствовал, да?» Наконец он вошел в пустую квартиру, залпом выпил на кухне стакан ледяной воды, и опустился на табурет у балконной двери и обреченно уставился перед собой. И вновь подумал об отце.

Седа вернулась домой и увидела Сако, понуро сидящего на табурете. Она подошла к нему с тубусом в руке. «Смотрю, на полу валяется», – сказала она, положив тубус на стол. «Кажется, дела плохи, – промолвил Сако и повернулся к ней. – Садись, Седа, выслушай меня».

Он пересказал ей все в той последовательности, в которой узнал сам, от первой до последней новости, и когда договорил, то снова провел ладонью по лицу, точно надеялся, что происходящее рассеется, как дурной сон. Седа стояла, привалившись к столу, прижав руки к груди. Бодрилась, хотя внутренне бушевала от услышанного. Сако смотрел в пол. «Как мне быть, Седа? Что мне делать?» Седа молчала, она тоже не знала, как быть и что делать. Она нашла в себе силы печально улыбнуться. Подумала о Мисаке. Она считала, что готова помогать тем, кто попал в беду, что никто не останется без ее поддержки, что Сако всегда получит от нее долю любви, положенную ему как мужу и отцу ее детей. Но если на нее, Седу, снова обрушится бедность, пусть даже малейшие ее проявления, она тотчас обратится к брату за помощью. Она больше не готова жить в нищете. Она боится ее. И в ту же минуту Седа подумала, что ничего ужасного пока не произошло. Она вздохнула спокойнее и положила руку на плечо Сако. «Давай подождем, присмотримся к происходящему, – ответила она наконец на его вопрос. – Еще успеем понять, к чему эти испытания приведут нас».

Остаток дня Сако просидел за рабочим столом, не выходя из комнаты. Подливал себе вина, возвращался мыслями к прошедшим событиям. Его взгляд упал на фотографию Петро. «И ты теперь замолчал», – сказал он другу, смотревшему с фотографии. Сако внезапно подумал, что вскоре ему придется поставить рядом такую же фотографию Рубо. Он невидящим взглядом смотрел на стол, на свою руку, на стакан с вином. «А если они в самом деле заведут уголовные дела… – Сако схватился за голову. – Что мне делать, Господи, как мне поступить?» Никаких высокопарных рассуждений об искусстве больше не было. Все, на что его мозг был способен, – биться над поиском выхода из клетки, куда Сако загнал себя сам. «Кто знает, доберутся до меня или нет? – гадал он. – А Седа? А дети?» Приоткрылся темный пыльный чердак его души, откуда выползло наружу задавленное воспоминание о том, как он испугался, когда друзья, все поголовно, собрались на карабахский фронт. Все как один гордо говорили: «Наш долг – защитить родину. Мы не можем иначе». Петро ходил с национальным флагом по улицам, стоял на очередном митинге рядом с будущим президентом и разглагольствовал о том, что это зов национальной совести, что родина важнее истины. Позже, когда война стала неизбежной, он спросил Сако, пойдет ли тот на фронт. Сако моментально ответил: «Как я оставлю беременную Седу?» Он не допускал и мысли о своем участии в назревавшей бойне. Петро принял ответ молча. Опустил веки, медленно кивнул. «Ты имеешь на это право», – сказал он. Но Сако видел, что Петро недоволен его ответом, что считает его трусом. Незадолго до отправки на передовую Петро и Рубо зашли к нему в гости, и Петро, уже подвыпивший, заговорил о причинах, побудивших его пойти на войну. Он часто говорил об этом, может, потому, что до последнего сомневался, правильно ли поступает. Он сказал, что мужчина не может не воевать, потому что война – это не насилие, а нечто большее – то, благодаря чему юноша обретает мужскую душу. Как ребенку необходимо молоко матери, чтобы окрепнуть, так мужчине надо увидеть лик смерти, чтобы обрести славу. Иначе он рискует не повзрослеть, так и остаться недочеловеком. Седа, обожавшая напыщенные речи Петро, метнула взгляд на Рубо, развалившегося с бутылкой пива. «А ты, Рембо, тоже геройствовать собрался?» Рубо был скромнее. «Как минимум, – ответил он, постукивая пальцем по бутылке, – присмотрю за нашим Громкоговорителем». Седу посмешил его ответ. В мае, в полные надежд дни, когда война уже близилась к концу, они узнали о смерти Петро, и Седа подвела итог: «Бедный парень. Читал себе книги и вдруг пустился на подвиги». А Рубо прибавил: «Он был политиком, а не воином. Не угадал с призванием». Сако вернулся в настоящее. «А я? – спросил он, прижимая руку к виску. – В чем мое призвание?» Прошлое уже не имело значения, так, пустые вопросы, да и кому нужны ответы на них – теперь, когда война позади? «Да, – проговорил он, – не имеет значения. Тогда надо было думать. Теперь поздно. Нет оправданий. Важно лишь, что так и не пошел. Может, трусость. А может, безразличие. Очень может быть, что мне в самом деле наплевать». Сако хмыкнул. Мысль ему понравилась. Проблеснула в ней некая истина. «Наплевать на родину, на войну. На тех, кто умер на фронте. Кто погиб там. Плевать на их могилы. Насрать на вас. Да. Ненавижу вас. Да. Да». Сако провел рукой по волосам. Снова глотнул вина. И добавил вполголоса: «Я просто жить хочу. Вот и всё». Неприятные воспоминания свернулись в комочек и уползли обратно на темный чердак души, остался только легкий страх за свое благополучие. «Еще успею сходить к мечети, – подумал он. – А сегодня покончу с другим делом. От греха подальше». Другим делом был проект. Вот с чем пора разобраться, раз и навсегда. «Неужто прямо покончишь?» – прозвучал в голове голос, и тут же – страх был хитрее, чем Сако думал, – вспомнился Манвел. «Я обмерз, я умирал, – говорил он, – я был уверен, что не переживу ту ночь, и тогда сел писать, писал до утра, до рассвета, до проблеска солнца, и выжил, выжил благодаря искусству, голодный, обмерзший, замотанный в поношенные тряпки, я выжил благодаря словам, которые изливались из моей души на бумагу. Слово спасло мне жизнь». Сако подлил вина в бокал. Его передернуло от ненависти к Манвелу. Он ненавидел его за бахвальство, за самоуверенность, за то, что он, Сако, не испытывал ничего подобного. Искусство не протягивало ему руку помощи, когда он утопал. Сейчас, в эту минуту, когда рушится его мир, когда он валится в яму с дерьмом, как искусство ему поможет? «Никак, – ответил он себе и прошипел, еле слышно: – Покончу с этим всем навсегда». Сако допил залпом вино, вставая, уронил стул, подобрал с пола тубус, взял пачку сигарет со спичками и вышел из дома, не заперев за собой дверь и не сказав ничего домашним. Уже стемнело. Во дворе никого не было, на улицах стояла гробовая тишина. Только на небе еще горел алым цветом закат. Но Сако не замечал его. На его лице читалось напряженное ожидание, мысли роились: Рубо, Нина, Седа; долг, призвание, конец; ненависть, ненависть, ненависть. Он добрел до мусорной свалки в конце улицы. Запах гнили ударил в нос. Прекрасный запах. Сако порылся в кармане куртки, вытащил сигарету. Чиркнул спичкой, судорожно закурил. Бросил спичку в мусорный бак. Поднялась струйка дыма. «К чертовой матери», – сказал он и вытащил из тубуса рулоны с чертежами, зажег еще одну спичку и поджег бумаги. Вспыхнуло яркое пламя. «В огне отчаяния сжечь все соблазны…» – подумал он с ухмылкой, пока огонь в его руках выхватывал из мрака пустынную улицу. «Да, сжечь», – повторил он и бросил горевшие рулоны в мусорный бак. Из него мигом высунулись языки пламени. Сако отступил на шаг и склонил голову. Его взгляд упал на белый камешек. Он наклонился и коснулся камня указательным пальцем. «Какое у тебя имя?» – спросил он у белого камня, и тут же мелькнула в уме оскаленная улыбка мальчишки. «Безвольный трус – вот твое имя», – процедил Сако, медленно поднялся с камнем в ладони и бросил его в огонь. На Сако навалилась усталось. Ему хотелось упасть на колени от слабости, пасть перед огнем. Пламя пожирало его усилия, веру, призвание. Пусть от всех его надежд останется только пепел.

С конца сентября их дом погрузился в тоску.

Седа все чаще отсутствовала. По ходатайству профессора Тер-Матевосяна ее приняли на полставки в университет в качестве его ассистентки; теперь все ее мысли были сосредоточены на диссертации о Байроне. Сако, стараясь не мешать жене, взял на себя домашние заботы и занятия с Амбо; по вечерам он заглядывал в спальную комнату и с горечью смотрел на стол, за которым теперь работала Седа.

Нина тоже тосковала. Сентябрьским утром она сидела на бортике ванны, зажав руки между колен и уставившись в кафельный пол. Вспоминала слова деревенских старух о месяце, когда сомнения отпадают. «В июле, то есть в середине июля, то есть полмесяца, – со страхом подсчитывала она. – И еще август, да, а теперь сентябрь, уже конец сентября, то есть два, а то и два с половиной месяца, уже точно». Нина приложила руку к животу – и тотчас отдернула ее. Нет. Ее била дрожь. Нет. Она знала, что если месячные не начались во второй раз, то сомнений нет. «Последние дни августа… Как поняла – понеслась к нему. Надеялась на сочувствие. А он сбежал. А я просто хотела поддержки». Нина уставилась в зеркало и с детской непосредственностью произнесла: «Мне крышка».

С того дня она без конца думала, как избежать катастрофы. Особенно худо было по ночам, когда душа беспомощнее всего, когда нет ни забот, ни дел, ни праздного скольжения мыслей по поверхности мира, когда есть только ты и ночь. В такие часы страх сильнее вонзался в нее. Но Нина не позволяла вырваться из сердца крику о помощи. Уверяла себя, что справится сама, не накладывая позорную печать на брата. А затем наступил октябрь, и у нее уже не было сил смотреть на свое отражение, ни утром, ни вечером, так она располнела, причем вдруг, словно за одну ночь, добавилось килограммов семь-восемь. «Нагуляла живот», – говорили о таких повивальные бабки, равнодушно, без злобы и без радости, а как о чем-то свершившемся и необратимом. Нина ощупывала себя, с неприязнью глядела на растолстевшие ляжки, на складку под подбородком. Кто-то захватывал ее тело, и тело, против воли, раздавалось вширь. Беспомощность навалилась на нее, и беспокойный рассудок твердил, что времени у нее в обрез. Она просыпалась с твердым намерением что-то сделать, как-то решить свою проблему. «Самое главное, – напутствовала она себя, – решиться хоть на какой-то шаг, не испугаться». Но решимость испарялась, едва Нина выходила из дома, и она снова и снова проживала невзрачные и неотличимые друг от друга дни. Шла на завод, работала положенные часы, после смены забирала из детского сада Гришу, возвращалась с ним домой через опустевшие парки, поверяя голубям и опавшим листьям свои беды, во дворе ловила на себе взгляды пожилых соседок и, стыдясь, опускала лицо, спешила в подъезд, прислушивалась по привычке к голосам из квартиры и все еще надеялась, что услышит его. Гриша сбрасывал с плеч пальтишко и бежал к родителям, Нина поднимала одежду, аккуратно вешала на крючок, вяло шевелясь, стягивала с себя свои вещи, тоскливо оглядывала комнаты. В гостиной, где семья собиралась по вечерам, опускалась, словно гостья, на краешек дивана. «Проживаю дни, ничего не делая, – упрекала она себя. – Ни на что не решаюсь, надеюсь, что само все решится». Она поднималась, шла на кухню, возилась с нехитрым ужином, приглашала всех, ковырялась в вареной картошке, которая опять стала ежедневной, мыла за всеми посуду, коротала остаток дня за вышиванием платочков с незатейливыми узорами или за просмотром бразильских сериалов, а после укладывала мальчишек и готовила себе постель в гостиной. Лежа на диване, на котором когда-то лежала с ним, она думала снова и снова, чем обернулось ее легкомыслие, и проклинала себя за глупость, и трусливо просила про себя, чтобы кто-нибудь спас ее от скорой катастрофы, чтобы расслышал удары и невзгоды ее сердца. Пусть бы кто-нибудь отвлекся от своих дел, подошел бы к ней посреди ночи, спросил, все ли в порядке, и Нина бы сделала вид, что утешилась этой заботой, что заново наполнилась надеждой, убедила бы себя, что не верила и не верит, что все так глупо оборвалось. С каждым днем его отсутствия, пока Сако искал все новые оправдания его исчезновению, Нина уверялась в том, что была обречена на одиночество, что не было никакой возможности, а затем убеждала себя, что исполнена, несмотря ни на что, любви и веры, а затем снова приходила в отчаяние, словно хандра сплетала колючие ветки, отделявшие ее от любой радости.

Как-то на заводе, когда они привычно выстроились в обеденный перерыв в очередь к керосинке, Нина заметила в углу зала своего молодого начальника, Вазгена. С сигаретой, в рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и подвернутыми рукавами, он то и дело поглядывал на Нину, пересказывая мужикам анекдот. «Горбачев умер и отправился в ад, – говорил он, чуть понизив голос, но не сводя взгляда с Нины. – Так как он запустил перестройку, гласность и все такое, его все же уважили – устроили экскурсию, чтобы выбрал себе комнатку в аду. Экскурсовод открывает первую дверь, а там Хрущев ласкает Мэрилин Монро. Горбачев радостно восклицает: „Я не прочь попасть в такую комнату!“ А гид ему в ответ: „Михаил Сергеевич, это ад не для Хрущева, а для Мэрилин Монро!“» Мужики прыснули. Вазген самодовольно ухмылялся, глядя на Нину. Он уже давно провожал ее взглядом, посылал улыбки, отпускал шуточки по поводу ее застенчивости. А Нина, ожидавшая с фронта Рубо, считала его поведение глупым ребячеством – ребячеством, которое тем не менее было ей приятно. И теперь, растерянная, во власти страха, она не возмутилась, когда Вазген разглядывал ее. В конце концов, устав бороться с ожиданием катастрофы, она сдалась. Ответила Вазгену улыбкой. Вазген мигом все понял. И к концу дня, когда Нина собиралась домой, он подошел и спросил, не против ли она, чтобы он ее проводил. Нина ответила, что не против. Они прошлись до Английского парка, где Нина все же попрощалась, пожав его руку.

Ночью, лежа в постели, Нина думала об этой прогулке, своей улыбке, прощальном пожатии. Сердце щемило. Ей казалось, она снова проявила неосторожность, но воображение рисовало ей выход из тупика. «А что, если, – сказала она себе, – действовать быстро, не теряя времени?» В ней разгорелся огонек надежды. Поддавшись искушению, она добавила: «Скажу, что семимесячный?»

На следующей день Нина устроила генеральную уборку, вычистила всю мебель, вынесла весь мусор, вывесила во дворе все ковры и простыни. Соседи усмехались, пустили слух, что у них дома завелись клопы. Но Нина пропускала все мимо ушей. «Пойду до конца», – осмелела она и стала встречаться с Вазгеном после работы. Снова пользовалась косметикой, иногда чересчур, и снова брала у Седы, с ее разрешения, бусы и украшения. Никто не подозревал, что у Нины появился мужчина, ни у кого не было сил интересоваться ее личной жизнью. Нина все чаще просила Сако забрать Гришу из детского сада, а сама по вечерам встречалась с Вазгеном в условленном месте у неработающего фонаря возле завода, откуда они шли гулять: в городские скверы и парки, в сад Козерна, к Лебединому озеру, в кинотеатр «Москва». От каждой новой прогулкой Нина ждала большего. С третьего дня она уже держалась с ним за руку. С четвертого почти полностью открылась: жаловалась на неразделенную любовь, на свою судьбу, на одиночество. Но истинную причину, по которой встречалась с Вазгеном, держала в тайне. Вазген, однако, и не стремился знать больше. Ему вполне хватало ее жалобных монологов, которые он терпеливо выслушивал, а когда терпение истощалось, развлекал Нину анекдотами. Помимо анекдотов, он одаривал ее маленькими знаками внимания, в основном ярко-красными коробками конфет, которые Нина или тут же съедала вместе с ним, или несла домой с выдуманной историей. Но в один из дней – была ничем не примечательная среда – он сделал ей особенный подарок. В красной бархатной коробочке Нина обнаружила серебряные сережки. «Не могу принять», – глухо проговорила она и вернула коробочку. Но Вазген настоял, чтобы она приняла подарок. «Ты заслуживаешь их, Нина», – шепнул он ей на ухо и обнял, коснувшись рукой ее живота. Нина замерла, испугавшись. Подняла робкий взгляд – а он прильнул к ней и поцеловал в шею, потом в губы. Со следующего дня Вазген действовал смелее, наглее и напористее, не жалея слов, чтобы доказать Нине искренность своих чувств, приближая то, ради чего он столько выжидал.

Нина на всё отвечала согласием.

Седа проснулась и бросила взгляд на часы. Времени хватит, если поспешит. Она накинула на плечи халат, умылась ледяной водой, оделась, подкрасилась – скромно, в меру, – и заглянула к мальчикам. Гришка спал на спине, сложив руки на груди, и выглядел, как всегда, спокойно, будто он не ребенок, а повидавший и войну, и мир маленький мужчина. Совсем иначе спал Амбо – раскинувшись, одну руку свесив с края кровати, другую спрятав под подушкой. Седа быстро оделась, подхватила зонт и вышла из дома. В подъезде, проходя мимо соседских дверей, вспомнила, как накануне вечером ее подозвала из окна старушка Ануш. Пригласила к себе на чашку сурджа. Старик Артак кивнул Седе из своей комнаты и снова погрузился в сканворд. Обеспокоенным шепотом Ануш рассказала, что в полдень приходила какая-то женщина, интересовалась жильцами со второго этажа, особенно Ниной. «Вид у нее был грозный, словно хотела поругаться, – подытожила Ануш, тревожно качая головой. – А у вас дома никого, и я так и сказала, что не знаю никого, не понимаю, о ком речь». Седа спросила, как выглядела женщина, и по описанию не узнала в ней никого из знакомых. «Конечно, может быть, она что-то перепутала…» – «Да, – проговорила Седа, – это вполне может быть». Но тревога осталась. Седа, прикрывшись зонтом, шла по полупустому проспекту Абовяна. Несмотря на пятницу, людей было мало. Дождь – непрерывный, шумный, холодный – распугал прохожих. Седа думала о Нине. Последнее время она вела себя странно. Возвращалась домой позже обычного. Приходя, или ластилась ко всем, или пыталась спрятаться, хотя прятатья ей было негде, у нее не было ни комнаты, ни собственной кровати, только жалкий угол в гостиной. Совсем потеряла аппетит. Была беспокойна, взгляд то загорался, то делался безжизненным. Если заговаривала с кем-нибудь, особенно с Седой, то путалась, словно думала об одном, а говорила о другом. Все это наводило на неприятные подозрения. Седа свернула с Абовяна на проспект Саят-Новы. Дождь усилился. Хотелось быстрее дойти до университета, чтобы согреться. Она вспомнила еще кое-что. Позавчера Нина, поставив перед собой зеркальце, мерила новые, незнакомые Седе сережки. Нина заметила ее в отражении, посмотрела невинно-рассеянным взглядом, как бы спрашивая: «Все в порядке?» Седа не осмелилась уточнить, откуда сережки. Лишь внимательнее всмотрелась в лицо Нины, в ее фигуру – и впервые начала понимать, что к чему. Впервые ее кольнуло тревожное подозрение. Может ли она, родившая двоих, ошибиться? Седа дошла до улицы Алека Манукяна. Чем больше она гнала от себя мысли о Нине, тем настойчивее они возвращались к ней. Она совсем не могла сосредоточиться на семинаре, который ей предстояло вести вместе с профессором. Сердце билось все сильнее, словно предупреждало: на твой дом надвигается беда. Но Седа сама была отчасти причиной этой беды и потому не слушала свое сердце. Она искала чего-то, что прекратило бы эти метания, отвлекло бы от забот, успокоило бы ее в это хмурое пятничное утро. «Я должна сосредоточиться на работе, – сказала она себе, пройдя мимо Дворца шахмат и подходя к университету. – Работа меня успокоет. Дела увлекут».

Но в университете ее ожидала другая тревожная новость. В кабинете профессора Тер-Матевосяна толпились студенты и преподаватели. Кто-то сидел на столе, кто-то на подоконнике, а кто-то – несмотря на ранний час – с бутылкой вина. Седа присела рядом с профессором, который, скрестив руки, мрачно глядел перед собой. Густой сигаретный дым заполнял помещение, аспиранты и старшекурсники обсуждали исчезновение участвовавшего в митинге сотрудника университета. Никто не знал, где он, предполагали даже убийство. Говорили о беспокойном, лихом времени, когда люди исчезают словно по щелчку пальцев. Кто-то сказал: «Это как на сцене, отыграл – и идешь за кулисы, уступая место партнеру по спектаклю. И так до бесконечности». – «Это не бесконечность, – возразил ему другой, – а спираль, затягивающая вниз, на самое дно». Один из преподавателей, экономист новой школы, посетовал, что проблемы страны не символические, а материальные: ему, например, не платят уже третий месяц. «Будто интеллектуальный труд ничего не стоит, – с унынием произнес он. – И не знаешь, что делать, с кого спрашивать». Оживился студент-репатриант из Сирии – в бесформенной футболке и брюках хаки. «Нет живых людей, – объявил он, – вокруг нас призраки, которые появляются на миг, что-то обещают и исчезают. Общество, которым управляют призраки!» Экономист, не терпевший высокопарности, снова заговорил о материальном: жаловался на проблемы с задержками зарплат, с бесконечными обещаниями. Молодой репатриант – его звали Сурен – возразил, что денежные проблемы свалились на страну из-за культурной отсталости. «Сейчас начнется», – подумала с улыбкой Седа. «Только десятая часть страны, – восклицал Сурен, – осознает важность революционного политического шага. Да оглянитесь! Народ бежит за границу. Я увидел сегодня объявление на одном балконе: „Продам квартиру за билет в Америку“. От чего они бегут? От кого?» Тихо, стараясь не привлечь к себе внимания, с ним согласилась одна из преподавательниц. «Куда исчез наш дух, куда исчез свет? – горячился Сурен. – Еще вчера мы решали, какой будет эта страна, мы решали, кто будет ею править, мы решали, как нам жить. Но прошли жалкие три-четыре года – на нас навалилась бедность, и мы перепугались, снова попрятались в своих норках, в своих квартирках, заперлись от мира, от его проблем, от его вызова. Опять будто рабы наблюдаем со стороны, как призраки решают за нас, дергают за ниточки, будто мы марионетки. Все ждем, что кто-то о нас позаботится. Какие же мы жалкие!» Вошел неизвестный Седе молодой человек, встал рядом с Суреном, попросил взмахом руки тишины и громко зачитал объявление о сборе у мечети. Поднялся шум, кто-то ахнул, кто-то выругался матом, Седа поморщилась. «О чем это?» – спросила она. «Митинг у Голубой мечети, – бодро ответил молодой человек. – Нам следует пойти». – «Когда?» – «Сегодня». – «Разве все так серьезно?» Он развернул отпечатанное на принтере изображение изуродованных фасадов и строительного мусора. Профессор Тер-Матевосян спросил, точно ли это дома рядом с мечетью. Молодой человек угрюмо кивнул. «Мы проверили, – промолвил он. – Хуже того, мы выяснили, что у этой компании в планах застройка Конда». – «Я хочу увидеть это сама, – вмешалась Седа. – Я ничему не поверю, пока не увижу собственными глазами».

Профессор взглянул на часы. «Мне пора на занятия», – сказал он, всем видом давая понять, что не собирается ждать. «Профессор, вы пойдете на митинг? – спросил Сурен. – Ваше присутствие очень важно для нас». Профессор задумчиво поглядел на молодого человека и, поправив очки, ответил: «Сурен, если вы пойдете на занятия, то я, возможно, пойду на ваш митинг. Есть порядок, который не следует нарушать». Только теперь Седа сообразила, что так и не сняла промокший плащ. Она быстро повесила его на вешалку, подхватила со стола тетрадь с учебником и вышла вслед за профессором. Молча они дошли до аудитории. За дверью их встретило пустое помещение, ни одного студента, лишь тишина, нарушаемая стуком дождя по окнам. Профессор снова поглядел на часы и, обращаясь скорее к себе, чем к Седе, сказал: «Скоро придут». Они с Седой заняли места на кафедре. Профессор достал из портфеля материалы лекции и погрузился в них, постепенно оживляясь. Седа последовала его примеру и заглянула в свою тетрадь. Старалась отвлечься, но беспокойные мысли возвращались к Сако. Стоило ли им ввязываться в эту стройку? А если люди узнают? Чем это грозит? Она не выдержала, отчаянно поглядела на профессора и спросила: «Как думаете, профессор, происходящее у мечети правда так серьезно?» Профессор оторвался от записей. Посмотрел на пустую аудиторию, на Седу. «Gaudeamus igitur juvenes dum sumus, – ответил он ей. – Давайте радоваться, пока мы молоды». – «Вы сравниваете наших молодых людей с вагантами?» – «Они студенты, – ответил профессор, снова взглядывая на часы, – они молоды и ищут приключений». В эту секунду в дверь постучали, и две девушки вошли в аудиторию, заняли места. Вслед за ними вошел молодой человек. Затем – за каких-то пять-семь минут – аудитория заполнилась. Пришло около пятидесяти студентов, в том числе те, для кого эта лекция не была обязательной. Когда профессор уже собирался начать, вошел Сурен. Профессор проводил его внимательным взглядом.

Тер-Матевосян начал с вопроса, когда возникла историография. «Не история, – уточнил он, – а наука об истории, понятие истории, рефлексия человечества над историей». Не получив ответа, он продолжил: «Греки заимствовали понятие historia из медицины, но наполнили его новым содержанием, пришедшим из области юриспруденции, – говорил он, не поднимая сосредоточенного взгляда. – Для греческих мыслителей был важен не поиск причинно-следственных связей, не логические доказательства или факты, а нечто иное, нечто, рассеивающее видимую реальность, обнажающее истину, которая скрыта. Они называли это нечто – enargheia, а древние римляне – умением рассказчика ярко представить человеческие характеры и положения, в которых люди оказались. Конечно, прослеживается связь между историческим описанием и риторикой, – подчеркнул профессор. – От историка, как и от юриста, ожидалось, что он создаст иллюзию реальности, а не просто изложит цепочку фактов, собранных им или кем-либо еще. Реальность – сложнее, чем мы полагаем, говорят нам древние. Так продолжалось до середины восемнадцатого века, – добавил профессор. – Лишь в последние два с половиной столетия – согласитесь, ничтожный срок, если оглянуться на длинную вереницу веков, человечеством прожитую, – лишь в последние два с половиной столетия европейские философы стали постепенно пересматривать значение истории». Седа хорошо знала дальнейший интеллектуальный маршрут профессора: французские эрудиты, рациональное познание, Гегель и суд мировой истории, интерес ко всему великому и громадному в противоположность незначительному и мелкому, стремительный подъем точных наук, механистический девятнадцатый век, господство позитивизма, пока во Франции в конце 1920-х годов не родилась школа «Анналов», La Nouvelle Histoire, новая историческая наука. «Они вернули истории ее подлинное значение, – говорил с воодушевлением профессор. – Люсьен Февр, один из лидеров этой школы, писал, что для историка человек – то же самое, что скала для минералога, животное для биолога, звезда для астрофизика: нечто, подлежащее объяснению, пониманию и, стало быть, осмыслению. Вам понятен гуманистический пафос этих слов? Человек – это нечто, подлежащее объяснению, пониманию, осмыслению. Обыкновенный человек, ecce homo, а не государство, не империя, не рабочий класс, не женский вопрос, не экологическая повестка или что-нибудь еще, отодвигающее на второй или третий план ценность отдельной человеческой жизни. Другой лидер этой школы, Марк Блок, использовал прекрасное сравнение: историк, как сказочный людоед, знает, что там, где пахнет человечиной, его ждет добыча. – Профессор обратил на аудиторию насмешливый взгляд; студенты глядели на него как дети, никогда до этого не слышавшие яркой, увлекательной истории. – На этой положительной, многообещающей ноте давайте завершим нашу лекцию. В следующий раз мы с вами детальнее обсудим двадцатый век и проблемы, которые он поставил перед историками, шире – перед гуманитарной наукой. А там, поверьте, проблем хватает». Студенты медленно задвигались, словно просыпались после гипноза, поднимались со своих мест, заговаривая друг с другом и удивленно глядя перед собой. Это был маленький преподавательский триумф профессора. Опыт подсказывал ему: из этой группы в пятьдесят человек, возможно, в сердцах двух или трех студентов действительно родится отклик. Двенадцать лет назад после подобной пары к нему подошла, прижав к груди учебник и гордо задрав подбородок, молодая девушка и заявила: «Я хочу знать больше». Шел восемьдесят второй, кажется, год. Ему угрожали увольнением. «Как можно провести курс истории, ни разу не упомянув Маркса?» – спрашивала администрация. Но он продолжал гнуть свою линию – ради таких молодых людей, как Седа, – людей, которые после лекций пробуждались от спячки, в которую их погружала убогая советская действительность. «Узнаете больше, – обещал ей профессор. – Мне нечего от вас утаивать». Профессор посмотрел на Седу, затем на Сурена. Задумавшись, молодой репатриант вставал одним из последних. Профессор чувствовал, что этот молодой человек может последовать за ним. Он уже возлагал на него надежды.

Седа тоже чувствовала настроение аудитории. Именно после подобных лекций, когда студенты завороженно слушали, позабыв о ливне, об обеде, о политической неустроенности, – именно в такие минуты она заново вспоминала, зачем существует университет и почему она хочет связать с ним свою жизнь. И теперь она сочувствовала воодушевлению Сурена, который требовал смелых шагов, – узнавала в нем себя и свои несбывшиеся надежды. Лекция, последовавший за ней семинар с ее непосредственным участием и полуторачасовая беседа с профессором о ее диссертации помогли ей унять утреннее беспокойство. Но вечером за чаем в университетском буфете снова собралась группа студентов, аспирантов и преподавателей, и снова обсуждала митинг – выяснилось, что другие протестующие требуют сноса мечети, – и тогда к Седе вернулись прежние мысли и вопросы, и она, с разрешения профессора, ушла к нему в кабинет, чтобы воспользоваться телефоном. Она заперла на всякий случай дверь, прижала к щеке телефонную трубку и набрала на диске домашний номер. Гудки. Никто не подходил. Она глядела на улицу. Дождь прекращался. Молодые люди, дурачась, прыгали через лужи. Пожилые торопились укрыться в подъездах, прикрыв газетами макушки. Усталый голос Сако положил конец созерцанию улицы. Седе, и без того напуганной, сделалось совсем не по себе от жалкого голоса мужа. «Сако, я хотела тебе сказать кое-что». – «Что-то случилось?» – «В университете все обсуждают вашу стройку рядом с мечетью». – «Господи, зачем?» – «Говорят, кое-кто из протестующих – ветераны Арцаха. Они требуют сноса мечети. Заявляют, что не нужна никакая мечеть, мусульманам вообще здесь не место, им, мол, лишь бы резать армян». – «Раньше боролись с коммунистами, теперь с патриотами». – «Мне кажется, дело серьезное, Сако, – сказала Седа. – Но меня больше другое волнует. Скажи, пожалуйста, эта стройка в самом деле угрожала жилым домам вокруг мечети?» – «Не думаю, – ответил Сако. – Там всего-навсего участок двора должны были занять». – «Но ведь говорят, что и двор исторический». – «Седа, так устроена архитектура. Ты очищаешь что-то старое, чтобы возвести на его месте новое. Другое дело, что здание, которое они собираются – или собирались – построить, довольно убогое с архитектурной точки зрения. В этом у меня сомнений нет. – Сако выдержал паузу. – Но об этом я тебе говорил. Ты же помнишь, мы нуждались в деньгах». – «Получается, что ты участвовал в разрушении города?» – «Двора, а не города, – поправил ее Сако. – Попробуй, пожалуйста, услышать меня, а не собственные мысли». – «А по-моему, я все отлично услышала. Сотрудники университета хотят идти на митинг. Даже профессор думает пойти. Наверное, мне тоже стоит увидеть все своими глазами, – сказала она. – Это мой долг». Сако помолчал. «Я тоже приду, – наконец произнес он. – Встретимся на проспекте Маштоца, рядом с аркой мечети».

Сако положил трубку. Он сидел за пыльным рабочим столом в домашних штанах и мятой футболке, осунувшийся, с серым лицом, не зная, чего ждать от будущего. Глядел то на портрет Петро, который больше не находил отклика в душе, то на улицу сквозь завесу дождя. Комната погружалась во мрак. Он обратил внимание, что голос Седы звучал испуганно. Это совсем не было на нее похоже. «Что бы ни случилось, я должен быть рядом с ней». Теперь у него осталась только Седа. «Седа и дети, – повторил он. – И Нина…» Накануне ему приснилось, что чья-то рука вцепилась ему в горло, душит его, и он не в силах освободиться; а опустив глаза, увидел, что сам душит себя и пробормотал: «Так ведь это моя рука»; но все равно не смог отнять ее. Сако взглянул на часы, поднялся. В ванной, не прикрыв дверь, стояла Нина. Прихорашивалась перед зеркалом, разложив рядом колготки, черное платье, косметичку. Сако сделалось неловко. Бросилось в глаза, что она слишком старается, слишком наряжается. «Куда собираешься?» – спросил он. «Позвали на день рождения», – ответила Нина. Сако кивнул. Ему оставалось утешать себя тем, что впервые за долгое время сестра в хорошем настроении. Он предупредил детей, что ни его, ни мамы, ни тети не будет дома. «Амбо, ты за старшего, – сказал он наставительно. – Сами ляжете спать, если мы задержимся. Перед телевизором не засиживайтесь. О’кей?» – «О’кей, папа», – ответил Амбо. Сако погладил его по голове, поцеловал младшего, попрощался с Ниной и вышел. Дождь прекращался. Смеркалось. Сако думал о Седе. Он не говорил ей, что сжег чертежи. Это было его решение. Не ее, не чье-либо еще. Ему нечего бояться будущего. Он чист.

У мечети собралось человек семьдесят, толпа не помещалась на тротуаре, и некоторые сошли на проезжую часть, мешая движению. Цепочка милиционеров разделяла митингующих на две части: бóльшая половина состояла из протестующих против стройки, а меньшая – человек десять-пятнадцать – были бог знает откуда взявшиеся ветераны с флагами Арцаха. Сако присоединился к той части, что протестовала против сноса мечети. Его задевали локтями, наступали на ноги, дышали в лицо, но он пробивался сквозь толпу. Внезапно он услышал за спиной: «Он уже здесь, я видел его». Сако оглянулся на незнакомого подростка. И в трех метрах увидел Седу. Она держала под руку профессора Тер-Матевосяна и глядела в сторону арки, где кто-то уже выступал с речью. Сако протиснулся к ним. «Что происходит?» – спросил он, вставая рядом с Седой и здороваясь за руку с профессором. «Ничего не поймешь, – ответил Тер-Матевосян. – На территорию мечети не пускают. Протестующие говорят с журналистами. А на той стороне, видимо, трубят что-то о войне». – «При чем тут война?» – «У нас теперь все объясняется войной», – отрезала Седа. «Говорят, подставные», – добавил профессор. К ним подошел, расталкивая людей, молодой человек лет двадцати и представился. Сако, услышав западноармянский диалект, улыбнулся, пожал ему руку и назвал свое имя. «Ну, Суро? – спросил профессор. – Что там происходит?» Сурен энергично кивнул в сторону входа и сказал, что выступает Серго Гумбакян, лидер протестующих.

Серго Гумбакян гневно спорил с представителем группы ветеранов, молодым смуглым парнем в военной форме, по виду езидом. «Вы возмущены?! – почти кричал Серго. – Это я возмущен вопиющим беззаконием! Что вы тут устроили? Возле исторического памятника, в самом сердце столицы! Хотите знать правду? Хотите?! Здесь есть журналисты?» Серго обратился к толпе, их оцепившей, и поднес ладони к губам: «Ау, журналисты! Где вы, когда вы так нужны?» Тотчас показался мужчина с диктофоном в руках. Серго засиял. «Вот вам правда! Персидская мечеть – свидетельница всех перемен, которые город пережил за последние триста лет, исторический памятник Еревана, бывший музей нашего города, потом планетарий, место, которое символизирует дружбу армян и иранцев, – и она может пострадать в результате незаконных работ этих варваров. Наши доблестные органы власти обещали, что она не пострадает, но я не доверяю их словам. И не только я, все мы не доверяем словам органов власти. – Серго выпрямился, обращаясь к толпе. – Есть здесь кто-нибудь, кто доверяет милиции или парламенту?! Ау! Поднимите руки, кто доверяет органам власти!» В ответ послышался смех, в толпе засвистели. Серго снова обратился к молодому езиду: «Так вот, мне стало известно, что нет документов, разрешающих проведение этих работ. Но есть документы, показывающие, что уникальное историческое здание, ценность которого, подчеркиваю, нельзя измерить в деньгах, эти строители беззаконно отнимают у города. Что за документы? Сообщаю: компания, ведущая стройку, незаконно перевела на свои счета деньги дольщиков. Обмануты простые люди. Нас, ереванцев, нагло лишают родного, любимого исторического двора. Это раз. Два – существует угроза жизням, работы ведутся без проекта и с массой нарушений. – Серго гневно оглядел смуглого парня. – Я приложу все усилия, чтобы защитить эти дома и двор. Я уже обратился в приемную президента, в мэрию и в милицию с требованием провести исчерпывающие проверки в связи с фактами нарушений закона – как в отношении застройщика и собственников, так и в отношении чиновников, в действиях которых есть признаки коррупции и других преступлений. – Серго управлял толпой, словно дирижер оркестром. – Я обращаюсь к общественности: остановим беспредел! Нельзя рисковать человеческими жизнями! Нельзя потворствовать правовому произволу! Нельзя уничтожать историю! Ереван – не только камни. Это сердце нашей родины. Всеми законными методами я, мы, все ереванцы, защищающие родную культуру, добьемся правды и справедливости! Я обещаю это! Хватит нас обманывать! Хватит!» Толпа тотчас захлопала и заскандировала: «ХВА-ТИТ! ХВА-ТИТ! ХВА-ТИТ!»

Как раз в эту минуту подъехал черный «гелендваген». Из него вышел высокий, внушительного вида мужчина в длинном черном пальто. Теперь радостно загудела группа ветеранов. Мужчина в пальто подошел к арке и, словно вышедший на ринг боксер, смерил взглядом Гумбакяна. Сако поднял голову и коснулся плеча Седы. «Это Камо», – прошептал он. «Где?» – спросила Седа. «Прямо у входа стоит». Седе не хватало роста, чтобы разглядеть. «Я подойду поближе», – сказал Сурен. «Подожди, я с тобой, – сказал Сако и, на миг обернувшись, добавил: – Сейчас вернусь». – «Сако!» – воскликнула Седа. «Не переживай», – ответил он, крепко сжав и выпустив ее руку. Им с Суреном пришлось протиснуться мимо плотно стоявших людей, и Сако разглядел через головы протестующих знакомое лицо. Это в самом деле был Камо. Сако почувствовал, что кто-то трогает его за плечо. «Разве вы не от застройщика? – спросила женщина средних лет. – Ведь вы были со строителями, я видела вас». – «Не знаю, о чем вы», – ответил Сако и отвернулся. Камо уже отвечал Гумбакяну. «Вы, конечно, красиво говорите, – сказал он, – но, вероятно, даже не подумали, для кого этот дом строится? – Камо медленно, солидно повернулся в сторону ветеранов, указывая на них. – Война еще не кончилась, а мы уже ведем себя как свиньи, – продолжал он, опять обращаясь к Гумбакяну. – Такие, как вы, угрожают национальной безопасности Армении и Арцаха. Вы перечеркиваете усилия армянских патриотов, наших солдат, погибших на фронте, перечеркиваете все, чего достигло наше государство и армия. – Камо показал журналисту, чтобы подошел поближе. – От лица „Нью-Кэпитал-групп“ я официально заявляю, что строящийся жилой комплекс предназначен исключительно для ветеранов Арцахской войны, для наших благородных воинов и патриотов. С этого дня наша компания, помимо строительства зданий для жертв землетрясения, займется строительством домов для ветеранов. Прошу, пожалуйста, принять это к сведению». Несмотря на радостный рев и крики со стороны ветеранов, журналист, цинично улыбаясь, спросил у Камо: «А какой у вас личный интерес в этом?» – «Личный интерес?! – делано опешил Камо. – Люди просили у меня помощи, о каком личном интересе может идти речь? Я думал, вы порядочный журналист, а вы, оказывается, из этих… – Камо повел рукой, будто от журналиста воняло. – Я никогда никому не отказывал в помощи. Всегда был готов отдать всё – и время, и деньги – ради Еревана и ереванцев. Тут не может быть речи о личном интересе. Родина превыше всего. Сначала Армения, потом каждый из нас». Сако не верил своим ушам. «Теперь понятно, – думал он, – все понятно. Хочет выглядеть спасителем». Какая-то старуха показывала своему деду на Сако пальцем: «Этот точно из них. Я его видела». – «Господи боже мой, – воскликнул Сако, – да клянусь же, не понимаю, о чем вы!» В этот момент Гумбакян, задыхаясь от гнева, выкрикнул Камо в лицо: «Лжец!» Толпа протестующих мигом подхватила: «ЛЖЕЦ! ЛЖЕЦ!» Камо сделал вид, что не слышит, и пошел в сторону джипа. Сако протиснулся за ним и ухватил за рукав пальто. «Где Рубо?! – выпалил он. – Где он?» Камо всмотрелся в перекошенное лицо Сако и высвободил руку. «Отвечай! – выкрикнул Сако, но не успел получить ответ – в голову Камо прилетела бутылка с водой. «Лицемер! – услышал Сако за спиной. – Мы воевали не ради твоих подачек!» Сако догадался, что бутылку бросил Сурен. Ветераны растолкали милиционеров и устремились на них. Сако успел процедить студенту: «Убирайся». И тотчас один из ветеранов схватил его за горло. Подоспевшая милиция разнимала дерущихся, без разбору нанося всем удары дубинками. Брошенный кем-то камень разбил лицо одному из милиционеров. Потасовка стала общей. Сако пытался выбраться из месива, думая только о Седе. И в эту минуту раздался выстрел. Испуганная толпа на секунду замерла, а затем рассеялась. Над проспектом зазвенел женский вопль. Люди в ужасе закрывали лица руками. На асфальте с простреленным животом лежал молодой человек. Сако застыл. Седа замерла в шаге от тела. Профессор Тер-Матевосян растолкал людей и упал на колени рядом с раненым, поддерживая его под голову. «Суро, Суро…» – забормотал он, потом повернулся к людям и приказал немедленно вызвать скорую.

На Нине было нарядное черное платье с вырезом на груди. Розовая помада шла к ее пухлым губам. Тесная кухня коммунальной квартиры была забита людьми, электрическая лампочка работала от автомобильного аккумулятора, из советского приемника лилась разухабистая русская попса. Праздновали день рождения друга Вазгена. Нина видела, что все уже навеселе. Она не отставала: Вазген постоянно подливал ей вина, Нина быстро осушала бокал за бокалом и слушала застольный разговор, время от времени поддакивая. Поглядывала то на Вазгена, то на толстого именинника в белом костюме и полурасстегнутой рубахе; на его лохматой груди болтался массивный золотой крест. Именинник чокался со всеми, пил водку, закусывал огурцом и то и дело бросал взгляды на Нину. От его взглядов ей становилось тревожно. Стол то и дело накрывали волны хохота. За час Нина выпила четыре бокала, но не остановилась и продолжала уже не считая; она проглядела момент, когда Вазген начал добавлять ей в вино коньяк. Именинник все неотступнее пялился в вырез ее платья; Вазген все чаще терся коленкой о ее бедро и нашептывал ей на ухо пошлости; Нина заливалась звонким смехом и приваливалась грудью к его плечу. В одиннадцатом часу большинство гостей разошлись. Осталось несколько мужчин, томная крашеная блондинка и вдребезги пьяная Нина. Она плохо соображала, взгляд ее плыл. Накатывала и отступала тошнота. Она схватилась руками за Вазгена, поднялась и пошла, еле держась на ногах, в ванную комнату. Вазген помог ей дойти, а затем – к ее недоумению – вошел следом и прикрыл дверь. Нина спросила, что он делает. Вазген прижал ее к себе, прошептав: «Я же не шутил с тобой». Нина вяло, пьяно, не в силах что-либо сделать, отталкивала его, а затем повалилась в ванну. Ее накрыла истеричная волна смеха. Вазген оскалился, уставившись на ее колготки. Он погладил ее икры и медленно завел руку под платье. Нина попросила сделать все быстро, чтобы никто не заметил. Уже через мгновение она постанывала, уставившись на разбитый потолок, на ржавые трубы, и ощущала, как тяжелая волна уносит ее все дальше и дальше, все глубже и глубже. На мгновение отворилась дверь, кто-то присвистнул, засмеялся. Нина сосредоточилась на волне, уносящей ее все дальше и все глубже. «Скорее, – попросила она, вцепившись в руки Вазгена, – скорее». Дверь снова отворилась. Вошел толстый именинник с крестом на груди. Он запер за собой и молча расстегнул брюки.

Вазгена не было дома, когда его пожилой отец умирал. За стариком ухаживала Асмик, жена Вазгена. «Папа, – тихо спросила она, поправив подушку под его головой, – может, вам что-нибудь принести?» Старик покачал головой. «Вы уверены? – уточнила она. – Не стесняйтесь». Он настойчивее покачал головой. «Как знаете», – сказала она. Старик прикрыл веки. Асмик повернулась к детской кроватке в углу комнаты. Дочь наконец-то спала. Сегодня они все будут спать в одной комнате, потому что Асмик боялась оставлять старика одного. Она так устала. Она разучилась думать о себе, о своих желаниях, все сильнее отдаваясь чужим проблемам. Жизнь высасывала из нее все силы, а взамен не давала ничего. И чем глубже болезнь поражала свекра, обрекая Асмик на новые хлопоты, чем громче плакала по ночам ее дочь, чье здоровье совсем испортилось из-за проблем с пищеварением, чем чаще муж не ночевал дома, усиливая ее подозрения в неверности, тем меньше в самой Асмик оставалось желания продолжать эту жизнь. Она все чаще спрашивала себя, была ли вообще жизнь справедлива к ней? Конечно не была. Ни о какой справедливости даже речи не шло. Время и силы, которые она тратила на других людей, никогда не вернутся к ней. Даже спустя годы, когда нынешних проблем не станет, память о перенесенных страданиях не даст покоя и боль не забудется, а ведь будут и новые страдания, и новая боль. Но проживала ли она хотя бы правильную жизнь? Поступала ли она правильно, заботясь об умирающем старике, практически в одиночку поднимая ребенка и терпя унизительные измены мужа? Да, она безусловно поступала правильно, заботясь о чужом старике и о родном ребенке. Но ради чего она должна терпеть измены мужа? В чем правильность этого? До сих пор она терпела измены только из-за дочери. Не из-за любви к мужу, а из-за чувства долга, из-за голоса, доносившегося из глубины души: «Поздно». Рождение ребенка обрекло их с Вазгеном на совместную жизнь. «Но ведь есть и те, кто расстаются, имея детей. Что мне мешает так поступить?» Действительно, что ей мешало? Может, страх одиночества? Человеку нужно время, чтобы найти ответы на такие вопросы. У Асмик его не было. Зато у нее была христианская вера.

Последние месяцы старику сделалось совсем плохо, и Асмик хотела поделиться с ним своей верой. Как-то положила рядом с его подушкой иконку с Христом – самодельную, купленную у русской старушки рядом с монастырем. «Убери, – отрезал он, – не хочу его видеть». Зажгла ладан в комнате: его запах ее успокаивал, отгонял суетные мысли. Но старик тут же попросил отворить форточку. «Тошнит», – объяснил он. Ему нравилось, когда она читала ему по ночам. Но стоило ей взять в руки Евангелие, как он устало протянул: «Не надо, если больше нечего». Асмик только теперь, ежедневно заботясь о нем, поняла, что перед ней лежал, может быть, самый гордый человек, которого она когда-либо знала. Он жил без Бога семьдесят два года. Без помощи Бога пережил и исчезновение отца в конце тридцатых, и рытье окопов, и немецкий плен, и лагерь под Вязьмой. Без заступничества Бога был позорно выселен из квартиры в годы оттепели. Без Бога у него родился долгожданный сын, когда ему самому было уже за сорок лет. Последние годы старик работал охранником, затем сторожем, проклиная унижения, память о которых преследовала его. Умирать он тоже собирался без религии, без Бога, наедине со своими мыслями. Сейчас ему было немного страшно. И горько, что жизнь сложилась не так, как хотелось бы. Но истоком этой горечи, главным разочарованием, отнимавшим покой, был его сын. Вазген. Старик надеялся, что Вазген, не видевший и не знавший ни тридцатых годов, ни войны, ни плена, ни бесконечных переездов из дома в дом, ни унизительного преследования со стороны государства, сможет жить так, как захочет. Потому что Вазген был свободен. Потому что ему создали условия для благополучной, нормальной жизни. Отец надеялся, что его страдания зачтутся и сыну будет дозволено прожить достойную жизнь. Надежда не оправдалась. Прямо сейчас Вазген был где-то вдалеке от дома, позабыв об отце, наплевав на жену и дочь. Зачем, почему? Что ему мешает быть со своей семьей, уважать отца, не терять чести? Чего еще ему недостает для покоя, счастья? Выходит, никому ничего не зачтется и страдания были напрасны? Может, дело не в обстоятельствах, с которыми мы сталкиваемся, не в эпохе, в которую довелось родиться? Может, дело в нас самих? Мы всегда не там, где должны быть, мы всегда не с теми, с кем должны быть, мы всегда не те, кем должны быть, – если не выбрались из ловушки. «Еще не вернулся?» – спросил старик. «Нет», – ответила Асмик. Старик слабо, безразлично закивал, уставившись в стену. Губы шевелились, он хотел что-то произнести. «Он просто не понимает пока, – выговорил он глухо. – Может быть, и не поймет. Ловушка. – Старик сморщился от нового приступа боли в пояснице. Но он перетерпел приступ, лицо его разгладилось, а взгляд сделался еще более тусклым: – Потом уже все равно. Но сейчас надо выбраться из ловушки». – «Ловушки?» – спросила Асмик. Старик невнятно что-то просипел. Она не разобрала. Видела, что старик силится произнести то последнее и важное, что давно просится из сердца наружу. Он набрал воздуха, чтобы заговорить, но выдохнул, так ничего не сказав. Поздно. Асмик погладила его руку. «Тише, папа, тише. Вам нельзя столько говорить», – сказала она. «Асмик», – произнес старик хрипло, уже из последних сил. «Папа, отдохните», – добавила она чуть строже. Его лицо болезненно исказилось. Он показал глазами на низ, испугался, что не удержит. «В туалет?» – участливо спросила она. «Да», – прохрипел старик. Она взяла его за плечи, помогла подняться. У него подгибались колени, как у пьяного. Стопы дрожали от малейшего соприкосновения с полом. Он старательно делал вид, что шагает, но в действительности она донесла его до уборной на руках. Открыла дверь, помогла, несмотря на его вялое сопротивление, сесть на унитаз и затем уже прикрыла дверь. Вернулась в комнату, поправила его одеяло, взбила подушку, открыла окно немного проветрить. «Пусть катится к черту», – сказала Асмик, глядя на пустую ночную улицу.

Ночью старик внезапно проснулся и позвал ее. «Асмик, – шептал он, – Асмик». Она поднялась, посмотрела ему в лицо. Впервые за время болезни он был так явно напуган. «Да, папа?» – спросила она. «Асмик, – сказал он, еле дыша. – Я боюсь, что не дождусь его. Найди его, прошу тебя». Он знал, что она не хотела этого делать. Не хотела больше унижаться. Но еще он знал, что она не могла его ослушаться. Жалость пронзила Асмик сердце и вынудила ее кивнуть. «Хорошо, – сказала она. – Я попрошу тетю Тамару присмотреть за вами». На минутку Асмик задумалась. Она бросила взгляд на изможденное, исхудавшее тело старика – кости, обтянутые сморщенной кожей, – и спросила: «Может, позвать священника, папа?» – «Прошу тебя, – сказал старик, – или найди мне моего сына, или больше ничего не делай». Асмик обулась, перед выходом глянула на себя в зеркало. Заспанные глаза, морщины, расстроенное усталое лицо. «Не так я должна выглядеть», – сказала она себе. Годы, которые она прожила, были ей противны. «Я не должна была проходить через это, – говорил ей незнакомый голос, – я не заслуживала этого. Он погубил мою красоту. Разве это справедливо. Спит со шлюхами. Делает им подарки. Валяется у них между ног. Дарит им наслаждение, которого я никогда не знала. А я не заслужила? Что я обрету за эти страдания?» Ответа не было. Асмик вышла на улицу, постучала в дверь соседнего дома. Открыла пожилая тетка со светильником в руках. Асмик рассказала как могла о свекре, и соседка согласилась не раздумывая. «Тридцать лет жили бок о бок, что я теперь, не просижу с ним ночь?» – «Спасибо, Тамара-джан, – ответила Асмик. – Я постараюсь поскорее».

Асмик стучалась к соседям, извинялась, спрашивала, видели ли они Вазгена. Кто-то из соседей раздраженно отвечал, что нет, и запирал дверь, кто-то распрашивал, что случилось, надеясь вытрясти новости для сплетен, и только единицы, в основном пожилые, встревоженно спрашивали, как ей помочь. Но как они могли помочь? «Если увидите его, – отвечала Асмик, – скажите, что дома его очень ждут. Папа умирает». Старики хватались за сердце. Стояли, замерев и разинув рты. «Вай, – говорили они, – а доктор, доктора звали?» – «Поздно уже, – говорила Асмик. – Ему немного осталось». Она осмелилась говорить людям правду. Это не ее позор, а его. Пусть все знают, через что она проходит. Она обошла каждый дом в Норагюхе, сообщая, что ищет человека, наплевавшего на жену, на маленькую дочь, на умирающего отца. «Теперь-то узнает, – говорила она себе, – что такое печать позора». Но и Асмик не избежала в эту ночь возмездия. Пришло время, которого у нее раньше не было. Время горьких вопросов, от которых она уклонялась годами. Прошлое воскресало рваными, бессвязными фрагментами, которые болезненным усилием памяти соединялись в цепочку, пока Асмик продолжала идти, стучаться, спрашивать. Плохо знакомый юноша, сделавший ей предложение. Пушок над его губой. Мгновенное согласие ее родителей. Болезненное прощание с отцом и холодное – с матерью. Мрачная каменная церковь, тощий священник. Сквозняк. Тяжелый деревянный крест. Хотят ли они стать мужем и женой? Асмик спрашивала пьяницу в растянутой майке, не видел ли он ее мужа, а в памяти проносилось, как Вазген, не раздумывая, ответил священнику «да», а она, Асмик, тоже сказала «да», но сомневаясь, обманывая Бога. Дорога в молчании из родного аштаракского дома в его ереванский. Предстояло жить с его родителями под одной крышей. В первую же ночь она сбежала. «Струсила», – подумала она, обходя последние дома в районе. «Струсила и дала стрекача», – повторила она теперь с улыбкой. Тайком от всех сбежала из Норагюха. Приехала на рассвете домой. Мать не приняла ее. Объявила с порога, чтобы отправлялась обратно. Покрытая позором, вернулась. Вазген сидел в спальне, спрятав лицо в ладонях. Был оглушен ее поступком. Пушок над его губой. Он плакал, спрятавшись от всех. Его родители притворились, что ничего не произошло. Дали ей понять, что на этот раз прощают. С тех пор свекровь не давала Асмик покоя. Гоняла ее, семнадцатилетнюю, к соседям просить соли, к чабанам на окраину за молоком, в город за талонами на хлеб. Его отец умолял быть поласковее с юной девушкой. Он-то был нежен с ней. «Он понимал меня с первых дней, – думала теперь Асмик. – Заменил мне родителей, с которыми так рано разлучилась». Асмик отвечала ему заботой. Первую тарелку всегда ставила перед ним. А он отламывал ей мягкий кусок хлеба. Потом Вазгена приняли на работу на коньячный завод. Он стал следить за собой, носить костюм, душиться одеколоном. Асмик заботилась о нем, о его родителях. Каждый день хлопотала на кухне, носила мужу обед на работу, встречала вечером, готовила постель. Вскоре купили в спальню новую кровать, повесили польские занавески, в гостиной поставили телевизор и югославский сервант. Спустя полгода она наконец-то забеременела. Пересуды соседей мигом стихли. Асмик резко располнела. Сделалась раздражительной. Почувствовала прежде незнакомую ей тревогу за ребенка, увидела, что муж – словно мальчишка – ревнует к нему. За два месяца до родов умерла, так и не дождавшись внука, свекровь. Они похоронили ее. Старик стал жаловаться на боли в пояснице. Возвращался с работы – он работал в те годы охранником в Политехническом институте – непривычно измученным. Иногда не спал по ночам. Асмик бросилась к врачам, но все беспомощно разводили руками. «Тогда болезнь и поразила его со всей силой, – сказала себе Асмик, покидая Норагюх. – Дождалась момента, когда он ослаб, и ударила из-за спины». Асмик поднялась к проспекту адмирала Исакова. Через дорогу показался автовокзал. Асмик мельком заметила коренастого мужчину со спортивной сумкой через плечо. Привычная боль терзала ей сердце. «Не хочу об этом думать», – сказала она; но память продолжала свою работу. После смерти матери Вазген выглядел потерянным, словно осиротевший мальчишка. «Мальчишка», – повторила Асмик, поднимаясь к автодороге; коренастый мужчина смотрел на нее; она заметила шрам на его лице. Вазген неожиданно для всех начал курить и отпустил бороду. Получил повышение. Стал отлучаться в командировки. «Который месяц у меня был? – вспоминала Асмик. – Седьмой, восьмой?» Ей было одиноко, немного страшно. Смерть свекрови, учащающиеся боли старика, отъезды мужа. Мир становился хрупким, неустойчивым, пустым. Асмик хотелось перед родами обрести твердость. Она собралась навестить родителей. Родной дом, здоровые отец и мать. Она пришла тогда на этот автовокзал, мимо которого только что проходила. Уже стояла в окошке за билетами, когда вспомнила, что оставила дома кошелек. Вернулась обратно в приподнятом настроении. Долго искала ключи. Вошла в квартиру, взяла с тумбочки в коридоре кошелек и вдруг услышала что-то. Со страхом подкралась к спальне, отворила дверь – и увидела голую женщину, лежавшую в ее постели, с сигаретой в руке. Она стряхивала пепел на пол, пока перед ней лежал, раздвинув ей ноги и склонив туда лицо, Вазген. Асмик с треском хлопнула дверью. Вазген понесся за ней с оправданиями, но она не дала ему ничего объяснить. С тяжелым животом выбежала на улицу. Обливаясь потом, мучаясь от болей, снова зашагала к автовокзалу. Доехала до дома. Заговорила с матерью о немедленном разводе. Мать второй раз не позволила, объявила, что о разводе не может быть и речи. Асмик говорила, что не может видеть его. «Ты не представляешь, что он делал». Мать гордо выпрямилась и, высоко держа голову, презрительно глядела на дочь. Асмик сжалась под этим взглядом. Мать сказала, что ни один мужчина на земле не стал бы клясться женщине в вечной верности, что это женщине нужен брак, а не мужчине; и что женщина уже не может выбирать, когда носит под сердцем ребенка. Асмик, чувствуя, что проваливается в яму непонимания, вскричала тогда: «Почему, ну почему женщине нельзя выбирать?» Мать повторила: «Потому что брак нужен нам, а не мужчинам». Ветхозаветный мир матери обрушился на плечи Асмик. Она впервые по-настоящему ощутила, как тяжела была совместная жизнь родителей. Но не могла смириться. Она не выбирала этот брак. Она сказала матери, что в таком случае сделает аборт. «Я не смогу растить ребенка после увиденного. Он родится слепым». Мать разразилась гневом. Была готова ударить дочь. «Ты станешь пропащей девкой, – процедила она. – Мужчины наплюют на тебя. Будешь шататься по улицам как последняя шлюха. Кончишь на дне». Асмик не понимала. «Что мне теперь делать? – спрашивала она. – Что делать, мама?» – «Смирись, – ответила мать. – И прости его. У тебя нет выбора, если хочешь родить здорового ребенка». Через неделю приехал старик и просил за сына прощения – сначала у родителей Асмик, потом у нее. «Асмик-джан, – обращался он к ней со слезами на глазах. – Дурные люди сами расплатятся за свои поступки». Он часто повторял ей и Вазгену эти слова. Старик отчего-то верил в них. Асмик тоже поверила. Было приятно верить, что люди получают то, что заслужили. То, что дурные люди получат по заслугам, было приятной стороной этих слов. Но неприятной была боязнь кары. Не согреши, чтобы не узнать гнева божьего. «А он? – с горечью спросила Асмик, шагая по проспекту, поглядывая на темный ручей справа. – Как получается, что кто-то боится кары, а кто-то нет? Почему он мог наплевать на правила? Наплевать на меня, на будущего ребенка?» Старик, склонив перед ней голову, просил простить его единственного сына, умолял вернуться домой. Асмик пожалела старика и вернулась. Но вела себя замкнуто. Простила Вазгена на словах, но ничего не забыла, испытывала к нему презрение – то самое презрение, что почувствовала в своей матери и незаметно для себя переняла. Старик хорошо вправил сыну мозги. Поколотил его, запер дома, запретил оправдываться. Вазген принял наказание отца. Но чтобы полностью очиститься, ему было необходимо выговориться; невозможно очиститься от прошлого, не проговорив его. Он пытался объясниться с женой. Но Асмик запретила. «Я тебя прощаю, – сказала она, – но в первый и последний раз. Прощаю из уважения к твоей покойной матери, к великодушию отца, ради будущего ребенка. Из уважения к этому дому прощаю тебя. Но взамен прошу об одном: не пересказывай мне подробности. Я не хочу знать, кто эта женщина, откуда и как у тебя хватило ума привести ее к нам домой. Живи с этим сам, мучайся этими мыслями в одиночестве». В ту ночь она не могла уснуть рядом с ним. Глядела в окно на мрачное небо, спрашивала, почему Бог допускает, что мужчина остается безнаказан, а женщина несет эту унизительную ношу. Небо долго молчало, а потом послало ей ответ. Асмик вспомнила, что прежде она обманула Вазгена, сбежав от него. А когда вернулась, он заперся в своей комнате. Униженный мальчишка, которого отвергла женщина в первую же ночь. Он ведь еще и не смог. Она не забудет его глаза – растерянные, перепуганные, отчаявшиеся. Мальчишка, который надеялся стать мужчиной. Он хотел и не хотел ее видеть. Его родители настояли, чтобы он взял себя в руки. Старик сказал, что все получится. «Он думал меня бросить, не мог меня видеть, как я сейчас не могу видеть его, – сказала себе Асмик. – Я первой его обманула». В ту ночь Асмик стала верующей. Она поверила, что это Бог, все допускавший, ей ответил. Это он сказал ей: есть самый первый грех, но ты забыла о нем. «Ты обманула своего мужа, обманула завет, обманула новую райскую жизнь, которую должна была начать с ним, – говорил ей голос. – И вот твое наказание». Асмик доверилась внутреннему голосу. Голос втолковывал ей, что мальчишка Вазген недавно лишился матери, что ему самому вскоре предстояло стать отцом, что она, Асмик, перестала обращать свои чувства к нему, а направила их на будущего ребенка, – и трусливый мальчишка перепугался отцовства и хотел скрыться. «А где еще мужчине прятаться, как не в женщине?» И она снова ясно увидела, как он склонил лицо между ног той женщины. «Я прощу его, – сказала себе Асмик, – но забыть увиденного не смогу. Это мое наказание. Мой потерянный рай». Они с Вазгеном молча условились, что эта его «ошибка» была первой и последней, той ошибкой, которую может совершить каждый, случайной ошибкой, которую нельзя не простить человеку. Через месяц Асмик родила дочь, крошечную, всего два килограмма хрупкой плоти. Все вместе – она, Вазген, старик – ухаживали за девочкой. Их жизнь вдруг перетекла в новое, ранее неизвестное им русло крепкого семейного счастья. Ребенок стал сердцем этой жизни. И Асмик, несмотря на хлопоты с ребенком, успокоилась. Иногда даже была благодарна матери, что не позволила развестись, сделать аборт. А затем начались перемены в стране. Привычное медленное течение времени прервали непредсказуемые и беспокойные события. Старик совсем сдал. Ему пришлось оставить работу. С каждым днем он все меньше времени проводил на ногах и все больше в постели. Когда еще можно было его спасти, на них навалилась блокадная нищета; зиму девяносто второго – девяносто третьего они протянули в голодном оцепенении. Асмик обратилась к врачам, когда было уже поздно. Приговор был безжалостен: месяц, полтора. «Это наибольший срок при самом благоприятном стечении обстоятельств», – резюмировал онколог. Шел сентябрь девяносто четвертого года.

Асмик остановилась. Смотрела на буро-красные стены коньячного завода, напоминавшего средневековую крепость. В октябре двенадцатого числа, в среду, она отпраздновала день рождения. Обычно она не отмечала, но в этот раз старик – по причине ли скорой смерти? – настоял, чтобы именно ее день рождения они отпраздновали. Вазген поддержал отца. «Хоровац[26] будет, – сказал он. – Позовем соседей. Конечно надо отпраздновать». Асмик согласилась. За день до празднования она случайно нашла во внутреннем кармане куртки Вазгена бархатную коробочку, в которой лежали серебряные серьги. Почувствовала себя как никогда счастливой. Поблагодарила Бога – к этому времени она уже ходила время от времени в церковь, – за то, что он одарил ее терпением, покоем, счастьем. «И как он умудрился накопить денег на такой подарок?» – удивилась Асмик, глядя на блестящие украшения, и не выдержала, укрылась с ними в спальне и примерила. Она робко повертела головой перед зеркалом, глядя на блестевшие в ушах сережки. «Какие же красивые», – говорила она себе, не в силах отвести взгляд. И все-таки положила на место. «Никуда не денутся». В день праздника приехали ее родители, собрались соседи, человек двадцать гостей. Вазген пришел уже под вечер. В одной руке – букет роз, в другой – кастрюля с шашлыком. Она ждала подарка весь остаток дня. Но не дождалась. Ночью, когда все разошлись, когда она уже вымыла посуду, приготовила домашним постели и сама легла, – в этот миг она сорвалась и бросилась упрекать мужа. Вазген глядел на нее растерянно, не понимая, что на нее нашло. Она требовала признаться, кому были предназначены серьги. «Если бы он не соврал, – сказала себе Асмик, – я бы простила его во второй раз». Но он соврал – соврал глупо, трусливо, как загнанный в угол, соврал, что не было никаких сережек. «Ты умом тронулась», – сказал он. «Это ты тронулся», – сказала она. «Заткнись», – сказал он. Асмик опешила. «Ты не имеешь права так говорить со мной». – «Это мой дом, – ответил он. – Как хочу, так и говорю». И ушел спать на кухню. Утром она его не застала. Ушел, не позавтракав. «Так просто не отделаешься, – сказала себе Асмик. – Я докопаюсь до правды». Весь день потратила на его поиски. На заводе его не было. Когда Асмик уже уходила, одна из сотрудниц рассказала о секретарше, Нине Фузилиян, с которой Вазген ходит под ручку. Асмик вытрясла адрес. К полудню дошла – уставшая, голодная – до улицы Абовяна. Во дворе двухэтажного дома бросила взгляд на окна. Расспросила хромую старуху о живущих тут женщинах, о Нине. «Не знаю, кого вы ищете, простите», – ответила старуха, пожав плечами. Асмик ушла. Опустошенная и обессиленная, добрела до дома, заперлась в спальне и разревелась от унижения. Остаток дня провела со стариком. Готовила, ухаживала за ним, за отцом человека, который изменял ей, может быть, прямо сейчас. Весь день сомневалась, правда ли все или бред. «Лучше бы я сошла с ума». Иногда думала, что скажет Вазгену, как посмотрит на него, когда он вернется, – или вообще ничего не скажет и даже не посмотрит? Весь день, весь вечер и всю ночь ждала его, не раздеваясь, сидя на кухне. Так и не дождалась. Старик тоже не спал. Крутился в постели, стонал от болей. Асмик заметила, что он совсем побледнел. Еще накануне на его коже были оттенки желтого и розового, сегодня же – за одну ночь – все цвета сошли. Прошедший день, пятницу, Асмик снова посвятила старику, иногда только отвлекалась на дочку. Вазген так и не вернулся. Асмик мысленно уже прощалась с ним. «Пусть катится к черту», – сказала она себе, открывая форточку, чтобы проветрить комнату. Она постелила себе на полу в гостиной. Старику становилось все хуже. Ночью он разбудил ее, взяв за руку, и попросил найти сына. Это было его последнее желание. Асмик не могла не исполнить его.

«От моего человеческого достоинства ничего не осталось, – подытожила она, подойдя к Разданскому ущелью. – Все растоптал, на все наплевал». Странствие завершилось, дальше за своей памятью Асмик уже не последовала – у нее не осталось на это душевных сил. Она посмотрела вниз, в ущелье, в темный, бездонный провал. «Один шаг – и все», – неожиданно сказал ей голос. Асмик всмотрелась в темноту. «Нет, – сказала она себе, – не за этим я шла». Она отвернулась, но осталась стоять. «Зато все кончится, – снова сказал голос, – и не будет боли, не будет страданий». Асмик уставилась в землю. «Не будет боли», – повторила она. И снова повернулась к ущелью. «Не будет страданий». Она сделала шажок – и чуть не поскользнулась. Камни полетели – громко, невидимо – в черную яму. Страх вмиг обуял Асмик. Сердце забилось. Она отшатнулась от ущелья. «Нет, Господи, прости меня», – проговорила она. Асмик зашагала прочь, не глядя, куда идет. Прижала ладонь к груди, стараясь утихомирить сердце. Не смотрела по сторонам, не спрашивала себя, куда ее несут ноги. «Я падаю, Господи, я падаю», – повторяла она, все шагая и шагая, пока не вышла на огромный каменный мост. «Почему Ты молчишь? – спросила она и посмотрела на темный поток под мостом. – Почему молчишь, когда мне нужнее всего услышать Тебя?» В этот миг Асмик увидела на той стороне моста женщину. Она шла босиком, без пальто, в измятом платье. «Пропащая», – пробормотала Асмик. Женщина приближалась. Асмик пошла ей навстречу. Глядела на нее, на ее босые ноги, на растрепанные волосы. Будешь шататься по улицам. Кончишь на дне. В ночной час, когда на окраине Еревана умирал в одиночестве старик, когда на автовокзале садился в автобус дезертир, когда в больнице Кентрона пожилой профессор не отходил от дверей операционной, когда в квартире на Абовяна интеллигентная пара с ужасом поняла, что их родственница пропала, – в этот ночной час две потерянные женщины шли по мосту навстречу друг другу, чтобы заново этот путь обрести. Одна шла из восточной части города, другая из западной. Асмик видела, как женщина перелезла через ограждение. «Помоги ей», – прошептал голос. Женщина за ограждением глядела вниз, нетвердыми шажками подходя все ближе к бездне. Асмик понеслась изо всех сил, словно от этого зависела ее жизнь, словно в незнакомой этой женщине заключались все надежды и поражения, – и успела удержать ее до того, как она бросилась вниз.

Асмик не помнила, сколько времени ушло на то, чтобы успокоить спасенную и помочь ей перебраться обратно через ограждение. Они обе опустились на каменный тротуар. Женщина зарыдала. Проклинала себя и била изо всех сил в живот. Асмик трясла ее за плечи и умоляла прийти в себя. «Я не хочу его, – выкрикивала женщина, нанося себе удары в живот, – я не хочу его, не хочу, не хочу!» Асмик смотрела на нее непонимающе. И вдруг сердце забилось сильно и больно. Она вгляделась в женщину, дотронулась дрожащей рукой до ее подбородка, щеки. Ей сделалось страшно. «Нет, Господи», – прошептала она, когда ее рука коснулась волос, а затем ушей, в мочках которых блестели серебряные сережки.

5

«И бродяга может двор украсить», – думал Артак, гладя забредшую во двор собаку. Улыбался и повторял тихонько: «И я грешен, и ты грешен – кто же в рай попадет?» Солнечные блики играли на стенах. День был теплый. Артак радовался. Он подошел к сапожной мастерской, заглянул внутрь. Тучный Мгер сидел, подперев голову кулаком. «Как дела?» – спросил он, протягивая для приветствия руку. «Неплохо. Ты скажи». – «Средне, как всегда», – ответил Мгер, подвинув Артаку стул. В мастерской пахло кожей. С улицы доносился людской гомон. На деревянном столе уже были раскрыты нарды. Они играли в длинные. Взгляды стариков встретились. Артак бросил кости. «Шешу-беш[27]», – сказал он и подвинул белую фишку на одиннадцать позиций. «А где наши друзья?» – «Объявятся, – ответил Мгер. – Не беспокойся». Первым из друзей пришел Мушо – долговязый болтливый дворник. Шел, нервно похлопывая себя по бедрам. «Лёвы не видно?» – спросил он у Артака и Мгера. Через пару минут пришел и Лёва – пухлый, улыбчивый, с хитрецой в глазах; до развала Союза он работал политруком. «Лёва, – тотчас сказал ему Мушо, – это территория мужчин». – «Что ты тогда тут делаешь?» – ответил Лёва и плюхнулся рядом. Вчетвером рассевшись в маленькой каморке Мгера, они собирались провести денек за сигаретами, нардами и стариковской болтовней. Оглядевшись, Мгер вынул из внутреннего кармана куртки пластиковую бутылку. «Стаканы на месте?» – спросил он, шаря под столиком; стаканы были на месте. «Ах, – промямлил Мушо. – Как жаль, что мне нельзя». – «С ума сошел? – спросил Лёва. – Головой ударился?» – «Она не спускает с меня глаз, – кивнул Мушо в сторону дома. – Я уже затылком чувствую». – «Минус человек на этой грешной земле», – пробурчал Лёва; пить одному ему было скучно. «Ноша умного всегда на плечах дурака». – «Сказал дурак». – «Ладно, наливай». – «Будешь?» – «Да, – махнул рукой Мушо. – Черт с тобой». – «Лучше проверенный черт, – наставительно сказал Лёва, приподнимая бровь, – чем непроверенный ангел». Лёва предложил Артаку и Мгеру, но те отказались. Он весело пожал плечами и налил себе и Мушо, по традиции вместо тоста провозгласив: «Рабочие всех стран, расслабляйтесь!» Они выпили не закусывая. «Теперь, – сказал Мушо, вытирая рукавом рот, – слепые прозреют, а калеки смогут ходить». Игра у Артака шла, фортуна улыбалась ему. Он уже завел пять фишек на домашнюю базу Мгера. Стремился к марсу[28]. Рискованный шаг, ведь он еще не вывел с базы бóльшую часть фишек. Либо потихоньку обеспечить выход своим фишкам и гарантированно выиграть, либо рискнуть партией ради двойного куша. «Кости сами решат», – подумал Артак и бросил. «Делай марс», – буркнул Мгер. Артак закивал. «Рискну», – промолвил он и поставил еще одну фишку на домашнюю базу Мгера. Шесть фишек преграждали Мгеру путь. Но Артак знал, что исход игры зависит только от костей.

Сако, проходя мимо сапожной лавки, наклонился к окошку, спрашивая, чем заняты «старики-разбойники», на что получил ответ, что они «не разбойники, а подпольщики». Сако улыбнулся старикам, помахал им и ушел. Мушо посмотрел на Артака. «А чем он в итоге занимается?» – «Саркис? – переспросил Артак, бросая кости. – Да ничем. Сидит без работы. Выпивает». Взгляд его был прикован к доске, но воспоминания нахлынули и мешали сосредоточиться на игре. Ануш разбудила его, тряся за плечо, указывала в окно, спрашивала, она или нет, и он приподнялся, бросил взгляд во двор и увидел женщину, бредущую к их подъезду босиком по асфальту. «Она», – ответил Артак. Ануш тотчас бросилась к двери, приоткрыла ее и проводила взглядом Нину, еле поднимавшуюся по лестнице. Заметив капли крови, прикрыла дверь и перекрестилась. Не прошло и минуты, как раздался шум в квартире наверху, и зажглись свечи в квартирах напротив, и люди, словно летучие мыши, устремились к окнам. В дверь постучали, Ануш послала Артака открыть. «Я боюсь», – добавила она. Артак открыл. Перед ним стояла Седа, совершенно спокойная. Она просила перекись. Перепуганная Ануш, протягивая Седе склянку, спросила, могут ли они чем-то еще помочь. Седа покачала головой, извинилась и ушла. Артак сидел у окна, – сон покинул его, – и глядел, как подкрадывается рассвет. Он увидел, как Сако и какой-то незнакомый мужчина в плаще пересекли двор. Спустя полчаса, когда он собирался позавтракать, к ним снова постучали. Артак заковылял к двери и на этот раз увидел Сако, перепуганного, с красным, точно у дьявола, лицом. Умолял подвезти их в больницу. Артак, не раздумывая, кивнул и обещал через пару минут быть во дворе. «Что у них стряслось?» – спросила Ануш, когда дверь закрылась. «Ничего не объяснил, – ответил Артак. – Просил отвезти в больницу». Артак стоял уже внизу, когда Сако и мужчина в плаще (Артак догадался, что это врач) вынесли на руках закутанную в белое одеяло Нину и устроили ее на заднем сиденье. Артак всего раз бросил взгляд в зеркало заднего вида, встретился с невидящим взглядом Нины и завел автомобиль. В больницу заходить не стал, остался ждать у входа. Через полчаса вернулся Сако, протянул деньги, которые Артак не взял. «Смеешься надо мной?!» Сако виновато пожал плечами, еще раз поблагодарил. Артак спросил, что все-таки случилось. Сако еле выдавил: «Напали, обокрали». Артак покивал, крепко пожал Сако руку, пожелал твердости. «Подвезти тебя?» – прибавил он. Сако отказался. Артак сочувственно поглядел на бедолагу и попрощался. Потом, когда он уже вернулся домой и наконец завтракал у себя на балконе, Седа с детьми спустилась и вышла, не оборачиваясь, со двора. Артаку это не понравилось. «К нему долго следователь ходил, – откликнулся он на вопрос Мушо. – Больше года беспрерывно ходил к нему, потом перестал». – «Зачем?» – «Помнишь, может, пару лет назад на Маштоца студента застрелили?» – «У мечети?» – «Да, – кивнул Артак. – Сако тоже там был тогда. Прошел как свидетель». – «Он связан с политикой?» – «Не думаю», – ответил старик. «Я его в пивной часто вижу, – сказал Мушо. – Хороший парень, улыбчивый». – «А мечеть, – заговорил теперь Лёва, – говорят, отдали иранцам». – «Ну и правильно, – прибавил Мгер. – Они наши друзья». То ли Артак заболтался, то ли удача отвернулась от него, но у него начались проблемы. Кости издевались: трижды показали ему шесть и шесть, разрушив защиту. Его крепость теперь напоминала дырявый забор, и Мгер не преминул этим воспользоваться. Он быстро захватил домашнюю базу Артака и уже готовился перебраться на последнюю. Артак внезапно оказался в роли догоняющего. От марса не осталось и следа. «А жена, говорят, изменяла ему?» – спросил Мушо. «Не знаю, – ответил Артак. – Года полтора ее не видно было, а потом вернулась. Может, развестись хотели, но передумали». – «Вся молодежь вокруг разводится. Будто других дел нет». Старики дружно и печально закивали. Артак помнил, как Седа приезжала к Сако, что-то забирала, снова уезжала и спустя время опять приезжала. Однажды он встретил ее с огромным плетеным сундуком, таким же старым, как дом, в котором они жили. «Моя Ануш думает, – заговорил Артак, – что она жила с детьми у своего отца, Генриха Буртчиняна. Он жил раньше на Пушкина, а теперь на Московской. Ее видели там». – «Сухой такой мужик, замкнутый?» – «Да, надменный, – сказал Артак. – С таким дружескую партейку не сыграешь». – «Пожила с отцом, – сказал Мушо, – поняла, что ловить нечего, и вернулась к мужу». – «Не поймешь, развелись или нет, – добавил Артак. – Но все равно переживаю за них. Такие молодые и красивые, а ужиться друг с другом не могут или не хотят, это уже мои черствые мозги не сообразят. Но Саркис хороший парень, добрый». – «Ему нужна практичная женщина», – отрезал Мгер. «Как наш Мушо, например» – сказал Лёва. Они рассмеялись. «Еще по одной?» – добавил Лёва. «Святых не осталось, – наигранно опечалился Мушо, – а искусителей сколько угодно».

«И я грешен, и ты грешен – кто же в рай попадет?» – подумал Артак, передвигая фишки на последнюю базу. Он все-таки догнал Мгера и даже немного опередил его, буквально на ход. Оба они готовились к решающему броску. Все, что зависело от них, сделано, дальше – чистое везение, игра костей, божья ухмылка над двумя стариками. Каморка погрузилась в молчание. Лёва и Мушо наблюдали, как Артак и Мгер ровно, шаг в шаг снимают фишки. Артак выкидывал пять и три, Мгер – шесть и два, Артак – пять и пять, Мгер – шесть и шесть. В самом конце у Артака осталось две фишки, а у Мгера – четыре. Но ход был Мгера. Он поглядел на Артака, оскалив плохие зубы: «Бросаю?» – «Бросай», – холодно ответил Артак. Мгер потряс кости и бросил. Они перевернулись на лету, со стуком упали на доску, толкнулись в борт. «Пара!» – волнуясь вскрикнул Мушо. Мгер снял все четыре фишки. Артак как проигравший уступил Мушо свое место. Он знал: шансов победить у него было больше и было бы справедливо, если бы он победил, он желал этой победы, рисковал ради нее, но случай – слепой случай, игру бога в кости – нельзя отменить. Есть закон – закон непредвиденного, закон случая – и его надо принять. Мушо и Мгер уже расставляли фишки. Лёва, радуясь солнечному деньку, курил папироску. Артак присел рядом с ним. Погрузился в себя. Его потянуло на философию. Нарды, рассуждал он про себя, наполовину зависят от мастерства, а наполовину – от удачи. Шахматы кажутся справедливее, ведь там все зависит только от тебя. Никто не вмешивается в твою игру, кроме противника. Только ты и противник – и все, никого больше. А в нардах есть кто-то третий. Этот третий может быть и за тебя, и против. Все зависит от твоего мастерства. Если ты проникаешь вглубь игры, если видишь не только ее поверхность, но и то, что скрыто, ты понимаешь главное: как ты зависишь от костей, так и кости зависят от тебя; если ты сделаешься мастером игры, то кости – или судьба, этот третий игрок, – будут улыбаться тебе. Когда ты играешь с умом, соблюдая меру, держась середины, следуя движению потока, то кости незаметно подыгрывают тебе. Вот где тайна игры, биение ее сердца, вот почему Артак никогда не променял бы нарды на шахматы. «Однако, – возразил ему внутренний голос, – красивые речи об искусстве игры ведет человек, который только что игру продул». – «Да, – сам себе ответил Артак, – продул. Потому что поддался желанию и отверг меру, которую судьба мне предложила. Но кто на моем месте поступил бы иначе?»

«А сестры его совсем не видно, – заговорил Мушо. – Так и не выдали ее замуж?» – «На которую напали?» – уточнил Лёва. «У нее все то же, – ответил Артак. – Сидит дома. Почти не выходит». Артак исподлобья, задумавшись, глядел во двор. С улицы доносился шум, словно где-то митинговала толпа. «Чего только о ней не выдумывали», – произнес Мушо, покачивая головой и двигая фишки. Артак покивал согласно. Мужчины, особенно пожилые, относились к Нине с жалостью, даже с нежностью, в отличие от женщин. В глазах стариков она олицетворяла собой жуткое человеческое невезение, вызванное наивностью, врожденной неловкостью души. «Господь прикоснулся к ней только мизинцем», – говорил про нее Артак. Женщины же, в том числе его Ануш, ненавидели Нину. Считали ее воплощением дьявола. Шептались, что она получила по заслугам. «Шлялась с кем попало», – судачили соседки на балконах, не сомневаясь, что Нина переспала со всем городом, что весь Ереван овладел ее телом, что только ленивый не воспользовался ею. Вот что о ней думали женщины, особенно пожилые, особенно те, кому никогда не доводилось испытать тех чувств, что выпали Нине, – не только ее любви, но и ее одиночества, в которое она погрузилась. «Шла бы уж в монастырь», – сказал Лёва. «А про аборт правда?» – спросил Мушо. «Так говорят, – ответил, помолчав, Артак. – Не рожать же от насильника». – «Была у нас в деревне баба, – сказал Мушо. – Родила от беглеца. Сын стал бизнесменом, торгует мылом в Ленинграде. Хорошие, кстати, деньги зарабатывает. Уже две дачи построил». – «Кто способен дать жизнь, – возразил ему Артак, – тот вправе ее забрать». – «Главное – здоровье, – заключил Мгер, которому этот разговор не нравился. – Очнется, еще выдадут замуж». Мушо вернул взгляд к доске. Игра у него, как обычно, не шла. Он играл бездумно, полагаясь только на удачу. Игра для него была просто поводом поболтать. «А следователь ходил к ним, чтобы насильника найти? – спросил он. – Что же получается, нашли его или нет?» – «Не нашли вроде». – «А сам Сако искал?» – «Он слишком интеллигентный для этого, – вмешался Лёва. – Такие не ищут, такие книги читают». – «Не в интеллигентности дело, – сказал, подбирая слова, Артак. – И не нужно мстить. Кровь смывается не кровью, а водой. Что, не было раньше таких, которые сморкаются, задрав нос к небу? Да были, конечно». Артак вспомнил непроницаемое, будто каменное, лицо одного из друзей Сако. Весной два или три года назад тут, во дворе, он нагнулся к нему, шепнул ему что-то презрительно, а Артак не мог возразить, он только-только оправлялся после инфаркта, и слова не шли к нему; а то бы он высказал всё. «Где мои годы, куда утекли», – думал Артак с сожалением и вспомнил теперь, как однажды увидел в окошке Нину, робко выглянувшую из полутьмы, как детское ее лицо мелькнуло за занавеской и тут же спряталось. Вид юной девушки, прячущейся от людей, стыдящейся себя, своего прошлого, – этого старик не мог вынести. В закоулках его сердца скрывалось давнее впечатление, не дававшее покоя. Он не мог ухватить его, хотя время от времени, точно волны или порывы ветра, накатывали смутные воспоминания – из детства, связанные, может, с матерью, а может, и не с ней; но, скорее всего, все же с матерью: ее ласковые руки; ее страх, когда она слышала голос свекрови; ее несмелый голос, когда она напевала ему колыбельную; но что это все, откуда, что значит? «Догулялась баба», – прервал воспоминания голос Мушо. Артак поглядел на друга. Видно было, что история Нины не трогает его. «Играй давай, – сказал ему Лёва, – а то напою тебя в хлам и отправлю домой. Жена поколотит тебя». – «Не смей меня спаивать», – засмеялся Мушо. Артак попробовал вернуться к давнему своему воспоминанию, но не получалось, что-то оборвалось. Он лишь думал теперь, как ему жалко Нину. «Но жалостью не вылечишь человека, – возразил он сам себе. – Никто ей не поможет, пока она сама не очнется. Кто ленив, тот не расцветет. Надо ей перебороть стыд, сделаться гордой. Выйти во двор, на улицу, на площадь. Одним плевком пожара не потушишь, но из семи дверей одна откроется. Что остается у армянина, когда судьба подвергает его испытаниям? Только упрямство. Привычка жить наперекор жизни». – «Ну и ну», – донесся недовольный женский голос. Лёва с Мушо настороженно переглянулись. Мушо тут же показал рукой, чтобы спрятали бутылку. Старуха в изношенном платье, опираясь на палку, остановилась перед мастерской. «Дали копейку, чтоб заговорил, а теперь и двумя замолчать не заставишь?» Она раздраженно глядела на Мушо, боявшегося поднять глаза, а затем накинулась на Лёву: «Опять ты его спаиваешь?» «Он и без меня может», – ответил Лёва. Мушо рассмеялся. Старуха замахнулась палкой, и он тотчас примолк. Она ушла, ругаясь. Мгер недовольно покосился на Мушо: «Будешь доигрывать или пойдешь?» Мушо покачал головой. «Я доиграю за тебя, – сказал Артак, подвигая к себе нарды, похлопал Мушо по плечу и сказал сочувственно: – И я грешен, и ты грешен – кто же в рай попадет?» «Никто», – отозвался за его спиной Лёва.

Парень в белой рубашке, свитер повязан на бедрах, шел, размахивая армянским флагом. За ним следовала толпа – десятки, сотни, тысячи людей, скандировавших лозунги о честных выборах. Они шагали от площади Свободы к зданию правительства на проспекте Баграмяна. Сако не сомневался, что там, в гуще толпы, в протестном кипении жизни, шла, держась с кем-нибудь за руки, Седа, гордо глядя вперед и не сомневаясь в правильности своего пути. Сако увидел, как пронесли портрет нынешнего президента, с лицом, перечеркнутым красной краской. Митингующие замахивались на портрет, выкрикивали ругательства, двигались к зданию, где заседало правительство. Портрет крепился к перекладине. Сако на мгновение представил на ней повешенного, а еще через секунду – собственного отца. Раньше такое являлось ему только во снах, теперь – и наяву. Кто-то из идущих, проходя, задел его. «Даешь честные выборы! – неслось из толпы. – Даешь нового президента!» Он постоял с полминуты, глядя на толпу, и свернул на свободную от людей улицу.

Сако дошел до автовокзала и сел в переполненный автобус. Протиснулся к окну, подставил лицо ветру. Водитель обернулся, спросил, все ли готовы. Автобус тронулся. Мысли Сако были еще с митингующими. В толпе ему померещилась Седа, уносящаяся от него все дальше. Они всегда плохо понимали друг друга, но какая-то невидимая нить все-таки соединяла их руки. Теперь он думал, что сколько ни привязывайся к кому-то, в конце концов остается холодная стена; человек – ускользающая тень; чем сильнее тянешься к нему, тем больнее, когда он удаляется от тебя. Через пару остановок Сако уступил место пожилой женщине, взялся покрепче за поручень, все еще пытаясь подставить лицо ветру из открытой форточки. Со лба капал пот. Впритирку стояли люди – тоже в поту, грязные, отяжелевшие от духоты. Все ехали в Лори. За окном пролетел воробей. После операции Нина рассказала ему сон с буйволицей. «Ей все-таки отрубили голову», – прибавила она. С ними остались только их кошмары. Два года кошмаров. Кошмар начался с той ночи, когда казалось, что Нина уже не вернется, что пора бежать разыскивать ее тело. Но она вернулась: толкнула дверь, взглянула на него и, сделав шаг, повалилась на пол. И он, и Седа подскочили, подняли ее, понесли в гостиную – руки и лицо в ссадинах, из ушей течет кровь, – и уложили на диван. Сако было больно глядеть на сестру, он изо всех сил сжимал виски, пытаясь раздавить страх, не желая верить происходящему. «Врача, – рассердилась на него Седа, – беги за врачом!» Он побежал – бросился было к Артаку, но передумал и побежал прямо к врачу, привел его. Врач спокойно повесил плащ в прихожей, вошел в гостиную, присел рядом с Ниной, проверил пульс, молча осмотрел ее и еще раз обработал ссадины, уже обработанные Седой. На секунду его взгляд задержался на бедрах девушки. Его спокойствие исчезло. Словно испугавшись своего озарения, он взял Нину за левую руку. На одну секунду, показавшуюся вечностью, ему открылась бездна, поглотившая эту девушку. Сако почуял неладное. Врач колебался. Опыт подсказывал ему: каждое слово будет как гвоздь в сердце. Он поглядел на Сако. «Мы можем поговорить наедине?» Они ушли в кухню. Врач попросил сигарету. «У вас есть машина?» – сказал он, закурив. «Машина? Зачем?» Врач поискал глазами, куда стряхнуть пепел. Сако поставил перед ним пепельницу. «Вашу сестру, – ответил он, стряхивая пепел, – нужно срочно отвезти в больницу. По всей вероятности, она была изнасилована. Лучше не тянуть. Насчет милиции решайте сами. Но в больницу нужно обязательно». Седа стояла в дверях кухни. «Это точно?» – переспросила она мрачно. «Да, – ответил врач. – Остались следы прямого контакта. Лучше перестраховаться». У Сако задрожали колени. Он опустился на стул, закрыл лицо руками. Мир распался на части. Врач положил руку ему на плечо. «Найдите, пожалуйста, машину, – снова попросил он. – У меня впереди еще рабочая смена».

За окном автобуса проносились холмы, покрытые снегом, Сако успел увидеть табун лошадей с пожилым хозяином, ватагу детей, бежавших по крутой тропе. Они проехали Севан и уже приближались к Дилижану. Утром, пока Сако был с Ниной в больнице, Седа разбудила детей и увезла их к деду, в квартиру на Московской улице. «Не хочу, чтобы они видели ее такой, – сказала она, приехав к нему в больницу. – Пойми меня правильно». Она привезла ему свои драгоценности, чтобы он заложил их в ломбарде. Других денег на врача у них не было. Сако предложил обратиться за помощью к Мисаку. «Нет, – возразила Седа, – я не хочу, чтобы об этом вообще кто-либо знал. Только милиция». Он еще не понимал, насколько она серьезна. Не догадывался, что для нее это был поворотный момент. Она убеждала его написать заявление в милицию. «Я думаю, – не соглашался Сако, – что сперва надо спросить мнение Нины». – «А я думаю, – отвечала Седа, – что сейчас мы должны сами действовать, пока не поздно. И только законным путем, Сако». А потом, спустя то ли час, то ли день, то ли неделю – память не хотела помнить, время болезненно съежилось, – они узнали, что Нина все-таки беременна. Пока Сако стоял, уставившись в пол – слова врача не укладывались в уме, – Седа спросила самое важное: «Какой срок?» Но врач пожал плечами. «Это знает сама Нина», – прибавил он. Седа собралась к отцу. Прощаясь, Сако высказал то, что без конца прокручивал в голове: «Я не верю, что Рубо причастен к этому. Он не мог так поступить. Он бы так не поступил со мной». У Седы не было сил отвечать; ей хотелось скорее избавиться от этого кошмара; она оставила Сако с Ниной и уехала к отцу. Ждала, когда ее родной дом, такой праведный, такой одухотворенный, очистится от скверны. Ее не было с Сако, когда Нину оперировали, когда Сако бродил в одиночестве по больничным коридорам, поглядывая на часы. Внезапно во всей больнице отключили свет. Тревога захлестнула Сако. Он прошел к дверям операционной, увидел сквозь матовое стекло дверей огоньки свечей. До конца операции простоял там с покрасневшими глазами, охраняя дверь, прислушиваясь к происходящему за ней. Спустя несколько минут, а может час, а может два часа, врач вышел и, стягивая перчатки, устало кивнул ему, прибавив: «С ней все будет хорошо». Врач постоял еще немного, раздумывая говорить или нет – теперь он знал, какой срок, – но все-таки не сказал, извинился и ушел. Вскоре Нину перевезли в одиночную палату, тоже освещаемую свечами. Сако постучался, вошел. Нина лежала на боку, натянув одеяло до подбородка. Одеяло было коротким и не закрывало кончиков ее босых ног. Сако прикрыл ладонями ее холодные ступни. «Через что ты прошла?» – спрашивали его глаза. Сако вглядывался в ее осунувшееся лицо, не узнавая родные черты. Она же, когда очнулась от наркоза, молча, не разжимая губ, посмотрела на него, как смотрят осиротевшие дети. Этот взгляд упрекал Сако. Но в чем?

Автобус заглох, пассажирам разрешили выйти. Это был живописный участок: по одну сторону открывался обрыв, внизу расстилались старые бахчи, по другую – поднималась цепь высоких скал, поблизости стоял чуть накренившийся хачкар, у подножия которого бил родник. У родника столпились люди: деревенские мальчишки с канистрами, монахи с ведрами, пассажиры автобуса, с которыми ехал Сако. Он дождался своей очереди, с удовольствием напился минеральной воды, ополоснул лицо, затылок, шею, утерся, как мальчишка, майкой и присел на гранитный булыжник в тени, скрестив на коленях руки и положив на них голову. После операции они вернулись в опустевший дом: не было ни Седы, ни детей. Уехали «на пару дней, пока Нина не придет в себя». Вскоре их навестил следователь, фамилия его была Мурадян. Из новых, не советских. Тоже воевал. Вернувшись с фронта устроился в милицию. С красивым, печальным лицом. Упрямый. Но брат с сестрой с ним не откровенничали. «На меня просто напали, – говорила Нина. – И ограбили. Ничего больше». Под ограблением имелась в виду пропажа сережек. Следователь все равно задавал вопросы: где она была, откуда возвращалась, на какой улице это случилось? Нина не отвечала. Стыд пронизывал ее до самых пяток. Единственное, что сказала следователю, – что напавших было двое. Больше ничего не говорила. Но следователь не терял надежды. Уговаривал брата с сестрой отказаться от патриархальных глупостей и помочь следствию. Тщетно. Сако отвечал, что сестра не хочет говорить, а он не может ее заставлять. «Потому что, – объяснял он следователю, разводя руками, – вы сами видите, каково ей». Это было правдой. Последнее, чего Нина желала в своем нынешнем положении, – чтобы все узнали, в какую историю она попала, как умудрилась из одной беды сотворить вторую. Она боялась бесчестия, боялась упустить надежду на нормальную, хоть кем-то одобряемую жизнь. Убежать из деревни она смогла, но убежать из города – как, куда? А если не бежать? Набраться смелости и все рассказать? Но встанет ли кто-нибудь на ее сторону, если она расскажет? Кто ей поверит? Вазген – женатый мужчина, отец маленького ребенка, с пожилым отцом при смерти, всеми любимый начальник цеха. Все встанут на его сторону. Подумают, что она клевещет на него. За кем власть, за тем и правда – так они думают. А если поверят ей – могут поверить, потому что чужое падение всегда приятно, – то отвернутся от нее. Клеймо бесчестной, падшей женщины – это же такой позор. Примерные армяне не вынесут этого. Глупая, глупая Нина. Ну расскажешь ты, что это Вазген с приятелем надругались над тобой, ну и что с того? Справедливость? Здесь? Среди этих бесчувственных людей? Разве что наивный братец, не дай бог, возомнит себя мстителем и вознамерится отстаивать семейную честь. Да кого она обманывает, ведь очевидно, что есть только один путь: молчать.

А для милиции, думала она, ее дело покажется пустяковым. Очередная семейная драма. Сколько таких насильников на армянских улицах? Сколько таких историй она сама слышала? Сколько молодых девушек бросилось в ущелье с моста Победы? Тем более после развала империи, затяжной войны и блокады. Есть дела поважнее. У армянина всегда находятся дела поважнее: война, родина, великое прошлое. К тому времени в ереванской милиции было два типа следователей: одни были настроены на карьерный рост, вторые – на полусонное забытье. Первые шли по головам ради повышения, вторые тихонько брали взятки, закрывали пару-тройку липовых дел и писали отчеты. Первые участвовали в крысиных бегах, вторые были призраками из чистилища. Нина была уверена, что первых ее дело просто не заинтересует, а вторые поленятся разбираться. Но следователь Мурадян не принадлежал ни к первому, ни ко второму типу. Он был другим. Для него каждое расследование было самым важным, каждое преступление – вызовом. Это не означало, что каждое утро он настраивался на Сардарапатскую битву[29], нет. Но каждое успешное расследование служило подтверждением его профессионализма. Он не искал головокружительной карьеры и не хотел быть призраком из чистилища. Он хотел быть уверен, что сегодня делает свое дело лучше, чем вчера. Хотел оставаться профессионалом. А для этого надо было каждый день доказывать себе, что любое запутанное дело ему под силу. По своему складу следователь Мурадян был игроком. Он смотрел на заурядное дело с изнасилованием девушки как на интересную партию. И поэтому хотел успешно закрыть его как можно быстрее.

Но после пары допросов он понял, что от девушки ничего не добьешься. Нина воплощала образ ближневосточной женщины. Сама того не сознавая, она владела искусством говорящего молчания. И следователь понял ее упрямо-стыдливое молчание как знак: не со мной говори, с ним говори. И он послушался ее. Сако, наивная сентиментальная душа, был гораздо разговорчивее и бесхитростнее сестры. Мурадян встретился с ним в пивной, возле дома на Абовяна. Дал понять, что хочет говорить не как следователь, а как приятель. Угостил его импортным пивом, рассказал свою складную историю. Его главным козырем была война. Брат погиб под Степанакертом, сам он сразу после войны вернулся домой. Сако тоже разоткровенничался. Рассказал незнакомому человеку свою историю войны: неразлучная троица друзей, Карабахское движение, прощание – смерть одного друга, а затем исчезновение второго. «И вот я один, – сказал он, – ни брата, ни друга, не с кем даже поговорить». Следователь кивнул, спросил, хочет ли он еще по одной – можно, ответил Сако, – и попросил официантку повторить. «Как это случилось с ними? – спросил следователь. – Что стряслось с твоими друзьями?» Сако рассказал в общих чертах, что с войны вернулся только один. Работал на стройке. О своем участии в стройке Сако умолчал. Зато про Рубо, захмелев, говорил долго. «Я не понимал, до сих пор не понимаю, правильно это было или нет, – говорил он. – Я и любил его, и сомневался в нем». – «Где он сейчас?» – «Исчез. Внезапно. Неизвестно почему». – «Давно?» – «Не очень». – «Ты искал его?» Сако помотал головой. «Мне стыдно». – «Почему?» – «Я не был рад, когда он исчез. Но испытал облегчение». – «Облегчение?» – «Да, – ответил Сако. – Он был одним из моих лучших друзей. Даже так: последним лучшим другом. Но я не знал о нем всего. Я всегда подозревал, что есть какая-то скрытая часть его души, которую он ни за что мне не откроет. И я боялся, что Нина узнает про эту часть». – «Нина?» – «Да, – сказал Сако. – Она была влюблена в него». Следователь молчал. Он не пил. Он знал, что эта секунда – важнейшая. Главное, не совершить лишнего движения. Проявить мастерство. «У нее был кто-то потом?» – спросил он. «Если бы я знал», – бросил Сако, и повисла пауза. «Вы думаете, имеет смысл это все?» – спросил он, глядя перед собой. «Что – все?» – переспросил следователь. «Нина даже мне ничего не рассказала, хотя ближе меня у нее никого нет». – «А ты сам хочешь узнать, кто это сделал с ней?» Сако молчал, уронив голову на руку. Потом посмотрел на часы на стене. «Мне, наверное, пора», – сказал он.

Следователь узнал главное: слабое место этой девушки – ее брат. На следующий день он вызвал ее на допрос. Говорил с ней коротко, не смягчая вопросы: с кем она встречается, какой у нее круг общения. Нина отвечала сбивчиво, уклоняясь. Тогда Мурадян достал чистый тетрадный лист и написал на нем имя. «А это тебе о чем-то говорит?» Она молчала. Но нюх не подвел его. Он понял, что Нина сейчас заговорит. «Вы давно были знакомы?» Она все равно молчала. Он наклонился к ней. «Сако все знает?» Нина молчала. «Я же расскажу ему». Нина закрыла глаза. «Я расскажу ему, если не заговоришь». Нина помотала головой. «Говори, если не хочешь, чтобы брат узнал первым». Он блефовал. Но Нина повелась. Назвала это имя, эту фамилию. «Вы были близки?» – спросил следователь. «Да». – «Очень?» – «Нет». – «Ты врешь». – «Нет». – «Да врешь ты». Она снова замолчала. Он пристальнее всмотрелся в нее. В голове пронеслось: он исчез внезапно неизвестно почему. «Он обманул тебя?» Нина молчала. Но лицо залилось краской. Она выдала себя, не подозревая, что только что предопределила судьбу всех участников драмы. Следователя охватил гнев. Его всегда охватывал гнев, когда он узнавал больше, чем рассчитывал. «Почему он напал на тебя?» – «Нет, – отвечала Нина. – Это не он». – «А кто? Кому еще ты нужна?» – «Не знаю. Я не разглядела лиц. Но я говорю правду, это не он напал на меня. Рубо не поступил бы так». Теперь следователь боялся ошибиться. Ему хотелось верить, что развязка близка. Терпение кончалось. Ведь все происходящее – игра. «Только прошу вас, не говорите об этом брату, – умоляла она. – Он не вынесет этого. Они были лучшими друзьями. Вы раздавите его, если расскажете. Тем более что это не вся правда». Следователь смотрел на нее с жалостью и гневом. Он ничего не обещал.

Имя Рубена Арутюняна ни о чем не говорило Мурадяну, пока он не поднял архивы и не нашел досье. Проверка сведений заняла пару дней. Все сходилось, кроме одного: времени исчезновения. Мурадян вызвал Сако в отделение, получил от него подтверждение, что это тот самый его друг, и рассказал ему, чем в действительности его «последний лучший друг» занимался помимо работы. Для начала показал Сако фотографии трупов: с перерезанным горлом, с простреленной грудью. «Вот этот раньше был ченом парламента, а этот – из крупных предпринимателей-строителей». Сако изменился в лице. «Не могу поверить», – сказал он. «Придется поверить, – ответил следователь. – Профессиональный киллер. Ты бывал у него дома?» – «Ни разу». – «Его часто видели в борделях и саунах. На короткой ноге с чиновниками». – «Он не рассказывал мне об этом». Следователь покивал и извлек из папки еще одну фотографию. «У него есть напарник, – прибавил он, показывая ее Сако. – Мальчишка, то ли езид, то ли курд. Его правая рука». Сако сжал губы. Он не мог отвести взгляд от фотографии: смуглый юноша с нахальным взглядом. «Мне кажется, я его уже где-то видел». Следователь выжидающе молчал. «Я видел его. Он был на одном из митингов. Выступал от лица ветеранов войны. Точно». Следователь облокотился на стол и сверлил Сако взглядом. «Ты уверен?» «Я ни с кем его не перепутаю». Следователь сделал еще один ход: «Твоя сестра была в положении?» Сако опустил взгляд. «За все это время она призналась мне только в одном: что напавших было двое», – глухо произнес Сако и отвернулся. Затем, глядя в сторону, прибавил: «Это не мог быть Рубо. Он бы так не поступил ни с ней, ни со мной. Есть вещи, которые нельзя преступать». – «Судя по тому, что я узнал, Сако, это он был отцом ребенка, и это он надругался над ней. Вместе со своим другом. Вдвоем». Слова следователя будто забили по гвоздю в каждую ладонь Сако.

Расследование, поначалу такое незначительное, перерастало в большую игру. Следователю Мурадяну казалось, что судьба улыбается ему и из пустякового дела он получит сразу двойной куш, двойную победу. Он уже не сомневался, что распутывает нечто гораздо более серьезное, чем какая-то семейная драма. Он полностью сосредоточился на этом деле и постоянно допрашивал не только Нину, но и Сако: о митинге и об убийстве студента-репатрианта, о деталях послевоенной биографии Рубо, чем именно он занимался, что известно о строительной фирме, кто еще там работал. Разговаривал с Сако уже не в баре за пивом, а в участке. Обещал, что он в безопасности и ему, его детям ничего не грозит, если он будет говорить правду. Следователь надеялся обнаружить что-нибудь, что подскажет местонахождение преступника-насильника, обезумевшего маньяка, который в то же время был солдатом на Карабахской войне. Сако отвечал откровенно, ничего не скрывая. Он сломался. Обещал соблюдать тайну следствия, но все же рассказал кое-кому – и вскоре пожалел об этом. «Этого я и боялась», – заявила Седа. Узнав, кого и в чем подозревают, она объявила, что им с детьми не стоит спешить с возвращением домой. «Мне страшно подумать, что с ними будет, если они узнают, что человек, с которым они сидели за столом, – маньяк и убийца». Сако казалось, что это перебор, но он не спорил с женой. «И он все еще на свободе, – продолжала Седа. – Я не могу рисковать, пока он свободно разгуливает по улицам». – «Хорошо, давай повременим». – «Я не готова вернуться». – «Хорошо, Седа. Хорошо». Седа не возвращалась. Брат и сестра оставались вдвоем. Но от Нины Сако все скрыл. Вел себя с сестрой так, словно ничего не узнал о послевоенной биографии Рубо. Боялся, что она не вынесет правды. Но какой правды? Они сами запутались в правдах, которые порождали. Нина уволилась с завода и превратилась в затворницу. Иногда вставала у окна и робко выглядывала из-за штор во двор. Стоило кому-то заметить ее, встретиться взглядом, как она отступала в полутьму комнаты. На балкон она выходила только рано утром или ночью, когда на улице никого не было. На рынок ходила на рассвете, пока город еще спал. Сако месяцами уговаривал ее свободно выходить из дома, никогда ничего и никого не стесняться, но она не осмеливалась. Изредка давала согласие пройтись вместе с ним до кинотеатра или прогуляться до какого-нибудь парка. Но каждая беспечная прогулка оборачивалась нервотрепкой. Нина цеплялась за локоть брата и вздрагивала, слыша мужские голоса. «Я так инфаркт заработаю!» – злился Сако, стряхивая ее руку, а Нина обижалась. Он бросил попытки вернуть ее к полноценной жизни. Невыносимое испытание. Какое-то время Сако перебивался халтурой, пока не устроился учителем рисования в Зейтуне. Пару раз в неделю учил рисовать кучку полуграмотных ребятишек, у которых не было денег на карандаши. Но он не жаловался, не искал смысла, не прикрывал свое занятие красивыми словами. «На большее я не способен, и нечего мне тягаться с судьбой», – вынес он себе приговор. Краски жизни поблекли, оставались мутная серость, унылая повседневность, сонливость ума, абсурдные сны о самоубийстве, видения трупов на улицах. Сако, сам того не осознавая, учился языку, которому не каждый учится так рано, – языку небытия, скорой смерти, рассеиваемого праха. Из месяца в месяц он помогал молодому следователю чем мог, но втайне надеялся, что опередит его, возьмет свою победу. В нем зрело желание исполнить долг, последний свой долг. Терять ему было нечего. Надежда на возвращение Седы и детей какое-то время наполняла его жизнь смыслом. Он тосковал по ним. Но Седа снова и снова откладывала воссоединение. «Пара дней» разлуки растянулась сначала на месяц, потом на два месяца, а потом на полтора года. Сако терял терпение. Он говорил ей, что уже полтора года она «обещает», что он «уже не может жить, не видя детей», что «люди распускают унизительные слухи», а она отвечала, что они «вот-вот приедут, чуть позже, еще чуть-чуть». Время шло, следствие не двигалось, – найти Рубо не удавалось, и Сако сорвался в первый и последний раз. В нем проснулась гордость. Он поехал на Московскую улицу, поднялся в квартиру отца Седы и объявил на глазах у старика Генриха и своих детей, что либо Седа немедленно возвращается домой, либо они разводятся. Седа растерянно рассмеялась. «Я не шучу, Седа», – прервал он ее смех. Она спросила, в своем ли он уме, и впервые за все время их брака Сако сорвался в крик. В истерике, размахивая руками, он кричал на нее, кричал, что хватит с него, довольно. Генрих не вступился за дочь. Амбо смотрел на отца как на чужого. Гриша готов был заплакать. Седа, побледнев, собрала детей и вернулась с мужем в дом на Абовяна. Сако помнил выражение ее лица, словно ее вынудили, словно ее запирали в темнице, словно она ждала казни. В ту же ночь он довершил развал их брака. Она намеренно-показательно легла к нему спиной, обозначив невидимую преграду. Сако потушил свет, лег и прижался к Седе. Она не отвечала. Он закрыл ей рот рукой, стянул с нее белье и вошел. Единственным знаком ее сопротивления были зубы, впившиеся в его пальцы. От этого он только озверел. Он вколачивал ее в стену что есть сил, раз, второй, третий. Наконец отпустив ее, он увидел на пальцах кровь, смешанную с ее слезами. Голос в голове шепнул ему: «Того мира, что у нас был, больше нет». Седа так и пролежала всю ночь спиной к нему, не двигаясь, не произнеся ни слова, словно мертвая. Они почти не разговаривали. Они старались не замечать друг друга, хотя вновь жили под одной крышей. Лучше бы они не воссоединялись. Лучше бы каждый из них оставил друг друга в покое. Но поздно. После той ночи Сако нечего стало терять. «Да, нечего терять», – повторил он сейчас, сидя на солнцепеке на придорожном камне, под голубым небом, в окружении незнакомых людей, обсуждавших поломавшийся автобус. «Нечего терять, – повторил Сако, – потому что я больше не люблю ее». Сердце кольнуло, задрожали плечи. Он судорожно вдохнул, но тут же снова задышал ровно. Он прощался с воспоминаниями, как впервые увидел ее худенькие острые плечи или покачивавшийся в воздухе кончик ступни. «Я обманывал себя, говоря, что люблю ее, – пропел грустный голос. – Я не любил ее. Или разлюбил». Словно в наказание открылся еще один тайник с болезненными воспоминаниями. Седа, озорно сощурив глаза, что Сако переносил хуже всего – он знал, что этот взгляд сопровождает сознательную ложь, – сказала, что едет с профессором на конференцию в Париж. Не прошло и двух дней с ее отъезда, как Сако узнал, что никакого профессора в Париже нет, что там совсем другой человек, примчавшийся к ней в Париж из Берлина. Сако душил гнев, но когда спустя неделю Седа вернулась из Парижа, он не устроил ей сцену. Чувство справедливости подсказывало ему, что у нее достаточно оснований для casus belli. Сако опускался на дно. Он зáпил. Сначала выпивал дома, но, заметив, что дети, видя его пьяным, теряют к нему последнее уважение, что Амбо, его вечно печальный лебедь, глядит на него с неприязнью, почувствовал стыд и стал пропадать в пивных, засиживаясь до рассвета с кем попало. С первыми лучами ереванского солнца он возвращался по пустым улицам, бормоча себе под нос песни ашугов. Так же делал, подвыпив, его собственный отец: ложился на старую тахту, подперев голову рукой, и пел тихонько о днях неудач, которые приплывали и уплывали. Жизнь плавно завершала круг, подводя Сако к последнему шагу. И он это понимал.

Мимо родника прошла, склонив голову, молодая девушка с ведром козьего молока. Сако уловил запах молока, и тут же память нарисовала ему Нину, шестнадцатилетнюю, еще живущую в деревне. Водитель громко объявил, что через пару минут они снова тронутся в путь. Люди оживились. Сако не успел подняться, как водитель обратился к нему: «Огонька не найдется?» Сако вытащил спички из нагрудного кармана и, не вставая, прикурил водителю и себе. Водитель поблагодарил. Сако смотрел в сторону грубо изрезанной линии гор. «Проедем?» – спросил он. Водитель поглядел на дорогу, продолженную вдоль огненно-красных скал, – тонкую извилистую дорожку, по одну сторону которой возвышалось нагромождение камней, а по другую зиял обрыв, куда запросто можно было слететь, не дай бог на секунду отвлечься, не дай бог испугаться. «Об этом, – сказал он равнодушно, – лучше не думать». Сако смотрел на скалы. Сегодня утром Нина спросила, куда он идет. «Остались дела, которые надо закончить», – сказал он и вышел. Он опережал следователя всего на шаг. Тот даже не подозревал, что Сако довершит дело раньше, чем они. «Ничего не осталось, – подумал Сако, – кроме последнего слова, последнего дела, последнего долга». Он поднес к губам сигарету, глубоко затянулся, зазмеилась струйка дыма. «Трусливому каждый шорох – беда», – нарушил тишину водитель, бросил бычок на землю и созвал всех в автобус. Девушка с ведром молока разговаривала с монахом. Сако смотрел на них сквозь сигаретный дым. Монах погладил рукой хачкар. Девушка пошла своей дорогой. Сако подумал, что все это будто на картине, будто во сне, не на земле. Он сел в автобус с ощущением, что это была его последняя остановка, что он попрощался с чем-то, что так много лет составляло его жизнь, что все, что ждет его впереди, уже не имеет значения.

В восемнадцать лет Сако поступил на архитектурный факультет и переехал из Кировакана в Ереван. Он болезненно переживал малейшие неудачи, учился средне. Зато обзавелся друзьями: первый, Петро, был самым шумным парнем университета; второй, Рубо, был молчуном; Петро всегда был на виду, в водовороте политической жизни, о Рубо же никто ничего не знал, кроме историй его любовных похождений и кулачных разборок. Летом восемьдесят пятого года, когда они заканчивали учебу, Петро позвал друзей на квартирник. «Но я ведь ни с кем не знаком», – сказал Сако. «Со мной тебе можно куда угодно», – ответил Петро. Это была большая уютная квартира на улице Абовяна со старой мебелью и картинами импрессионистов на стенах. Собралось множество людей, Сако никого не знал. В гостиной, сидя на ковре, мужчина с густой бородой пел под гитару песню о страннике, который не знает, какой выбрать путь. По комнате кружила, словно мотылек, хозяйка дома. В лиловом платье, с распущенными волосами, босая, она угощала гостей вином и рассказывала о картинах своего дедушки-художника. Увидев Петро, хозяйка кивнула ему – мол, вот ты где, – и обменялась с ним дружескими поцелуями. Петро представил ей кудрявого парня. «Седа», – сказала она, протянув руку. «Сако», – робко ответил парень. Он еще не знал, что его сердцу уже нанесена была рана в тот момент, когда он коснулся ее пальцев, встретился на миг с ее самоуверенным, надменным взглядом. Он был совсем неискушенным и принял зарождавшуюся страсть за недовольство. Ее аристократическое достоинство, подчеркнутое очарование произвели на неопытного деревенского паренька впечатление чего-то искусственного, что раздражало его. Они больше не разговаривали в тот день. Глаза, однако, не обмануть: взгляд Сако то и дело останавливался на ее острых плечах, тоненьких бретельках платья, открытой беззащитной шее.

Три встречи – именно столько хватило Сако. В следующий раз он, Петро и Рубо, неразлучная троица, собрались на вечерний сеанс в летний зал кинотеатра «Москва». «Вы не смотрели Феллини? – удивлялся Петро. – Неандертальцы! Вы не можете называться культурными людьми, если не смотрели Феллини». – «А если я не хочу называться культурным человеком? – отвечал Рубо. – Что, если меня тошнит от культурных людей?» Петро возвущался. Размахивал руками. Сако хохотал. Они заняли места в центре зала. Перед ними сидела молодая пара. Парень гладил девушку по коленке. Рубо ткнул Сако в плечо и показал на пару. «Я бы поменялся с тем парнем». Сако ухмыльнулся. Петро зашипел на них. Рубо, ерничая, поднял руки в извиняющемся жесте. Сеанс уже начинался, когда вошли две девушки. «Ой, – завертел головой Петро, – это же Седа!» Он замахал ей, она увидела, показала на них подруге. Петро громко поздоровался, попросил скорее садиться. Седа, не особо раздумывая, опустилась в кресло рядом с Сако. «Ты не возражаешь?» – спросила она. Взгляд мигом запечатлел ее желтую водолазку, черную юбку-карандаш и летние туфли. Она наклонилась к нему и спросила, какие фильмы Феллини он уже смотрел. «Парочку», – соврал Сако. Спросила названия, а он покрылся румянцем. Седа улыбнулась и повела разговор так, чтобы невзначай подбросить ему пару названий, которые следовало запомнить. Начались титры. «Амаркорд», – прочитали они на экране. Из окон стоявших рядом с кинотеатром зданий выглянули люди, желавшие бесплатно посмотреть фильм, кое-кто устроился даже на балконах, расставив на столиках чашки с кофе и тарелки с фруктами. Сако хватило только на десять минут фильма. Остаток сеанса он изучал Седу: очертания ее мирно дышавшей груди, рук, расслабленно лежащих на подлокотниках кресла, линии ног, закинутых одна на другую. Она сняла туфли на время сеанса, и кончик ее босой ступни размеренно покачивался в воздухе. Это сводило Сако с ума. Он раз за разом проводил глазами линию от ее бедра до покачивавшегося кончика ступни. Седа, даже если заметила это, не подавала виду. Она зачарованно смотрела на экран, слегка улыбаясь. А Сако не мог сидеть смирно. Ерзал в кресле, надеясь, что они вдруг коснутся друг друга: может, она случайно заденет его ногой, а может, он как бы случайно погладит ее руку. Но этого не произошло. После сеанса Седа обменялась парой слов с Петро и попрощалась. Сако выглядел как подстреленный. С того вечера он думал о ней неотступно. Вспоминал ее бедра, икры, ступни; плечи, ключицу; распущенные волосы. Ровные, строгие, гармоничные линии. Остальное дорисовывало воображение. Это была их вторая встреча.

Третья встреча состоялась в джаз-клубе. Сако не собирался туда, пока не узнал, что Седа тоже там будет. Он хотел снова ее увидеть. У входа стоял пожилой длинноволосый мужчина в футболке, на которой было изображение черного джазмена в нимбе и с саксофоном. В клубе было полно людей: мужчин, женщин, юношей, девушек. Петро нашел знакомых за столиком недалеко от сцены. Седа сидела там же рядом с высоким брюнетом. Она подмигнула Сако, он ей кивнул. Кто-то откупорил бутылку виски, разлил по стаканам с пепси. Над столом повис сигаретный туман. Вскоре тот же высокий парень рядом с Седой достал из нагрудного кармана самокрутку и закурил. Сако не понимал, почему так странно пахнет. Ему передали самокрутку, и он осторожно затянулся. Ему понравилось, и он затянулся во второй раз, затем предложил Петро. Он отмахнулся. «Хочу напиться», – пояснил Петро. Сако вернул самокрутку высокому парню. Он чувствовал себя легко и расслабленно. Цвета, голоса и ощущения сделались мягче, приятнее. Он бездумно, сквозь табачный дым рассматривал Седу.

На сцену поднялись мужчина и девушка. Публика одарила их скромными аплодисментами. Сако с трудом похлопал – руки сделались непривычно тяжелыми. Мужчина подошел к микрофону, безразлично бросил: «Начинаем», – и поднес к губам саксофон. Девушка села за фортепиано. Саксофон наполнил клуб печально-радостными тягучими нотами. В середине композиции фортепиано задало новый ритм, выводя зал из задумыивости, но саксофон с новой силой утвердил мягкую печаль. Они доиграли, и Сако спросил: «Как называется эта песня?» – «Наима, – ответила Седа. – Так звали жену Колтрейна. Он посвятил ей эту песню. Говорили, что это его любимая песня». – «Колтрейн умер от рака печени, – вмешался Петро. – Скорее всего, спился». Седа поднялась и встала недалеко от сцены. Она была в джинсовом платье на пуговицах. Сако встал рядом с ней. Она заметила его и улыбнулась. Сако улыбнулся в ответ. Он снова посмотрел на ее платье – больше ни одна девушка в Ереване не носила таких платьев, – и понял, что хочет обнять ее. Она спросила, чем он занимается. «Учусь на архитектурном, – ответил он. – А ты?» – «Я филолог». Они легко разговорились. Седа рассказывала ему о своем любимом Ле Корбюзье, о том, что ее отец дружен с Джимом Торосяном и участвует в строительстве Каскада, о генплане Таманяна и проспекте, который из сердца Еревана должен вести до самого подножия Арарата. Они болтали, пока Седа не увидела молодого человека в темно-синем пиджаке, с шарфом на шее. Внезапно она предложила Сако выйти на улицу. «Мне душно», – прибавила она. «А как же твой друг?» – спросил Сако. «Он мне не друг, – ответила Седа. – Это мой брат». Сако почесал затылок. «Я подумал, это твой парень». – «Я так и поняла». Они прошли мимо молодого человека в пиджаке – он поздоровался с Седой, но она не ответила ему, – и встали на улице недалеко от входа. Седа чуть прислонилась плечом к стене и скрестила руки. Сако показалось, что она мерзнет, и он предложил ей свою рубашку. Она отказалась. «Не хочешь немного пройтись?» – спросила она. «Давай». Они прошлись по бульвару, огибающему Кентрон. «В Армении не было архитектуры, пока не пришел Таманян», – сказала Седа. «А как же традиционное зодчество?» – «Армянское зодчество – это заблудившийся пасынок Византии. Оно так и не обрело здесь дома, так и не явило миру свой стиль. Зато за пятьдесят лет двадцатого века архитектура свой стиль нашла». – «Что ты имеешь в виду?» «Искусственно удлиненная перспектива у здания Дома Правительства, подсмотренная в одном из венецианских зданий на площади Сан-Марко, – разве это не признак стиля?» Сако не хватало знаний, чтобы на равных поддержать разговор. У него была только страсть, пронизывающая сердце. Они проговорили еще полчаса, вернулись к клубу и встретили ее брата. «Мне пора домой, – сказал Седа. – Спасибо за вечер». Сако не скрывал, что опечален. Ей вдруг стало жалко его. Она поцеловала его в щеку. «Мы еще увидимся?» – спросил Сако. «Может быть», – ответила она.

На следующий день он пошел к километровой стройке в самом сердце города. Гулял вдоль будущего Каскада. «Я плыву, – говорил он себе. – Я слепо плыву неизвестно куда». Он уже догадывался, что встреча с этой девушкой была для него встречей с судьбой. Ее присутствие выводило его из равновесия. Подчиняло себе. Он поднялся к Стеле пятидесятилетия Советской Армении, всмотрелся в солнечный крест – многокрылую свастику, украшавшую коммунистический памятник, – и понял: пора признаться, что ему нравится подчиняться этой девушке, нравится быть покорным ей, нравится ее власть над ним. Он истолковал это как знак – знак, что встретил ту, без которой ему дальше не быть. Знак, что дальше он идет либо с ней, либо ни с кем. Он понял, что хочет быть с ней все время, но долго не решался признаться. Тушевался, советовался с друзьями. В комнате общежития, под призывы Роберта Планта взобраться по лестнице в рай, Сако делился с друзьями сердечными муками. Петро, подбоченившись, внимательно выслушал его и объявил: «Нужно действовать смело, не теряя времени». Рубо протянул: «У нее все на месте?» – «Что ты имеешь в виду?» Рубо нарисовал в воздухе две окружности. «Авиньонские девицы». – «Ах, к черту тебя! – плюнул Петро, отмахнувшись. – Не слушай его, Сако, у него на уме одна порнография». – «Кто сказал, что это плохо?» – спросил Рубо и подмигнул Сако. Сако отвернулся, смотрел, подперев подбородок, в окно. Ребенок на трехколесном велосипеде без цели и смысла кружил по двору. «Я хочу, чтобы она стала моей женой», – сказал Сако. В комнате стало тихо. «Ты был хорошим другом, Сако», – произнес за его спиной Рубо. Сако рассмеялся и спрятал лицо в ладонях. «Я сойду с ума, – глухо произнес он, – я свихнусь, если не получу ее».

В мае Сако пригласил Седу на свидание. Они встретились в открытом кафе рядом с Союзом художников, перед гостиницей. Пили пепси, ели ванильное мороженое, болтали. Выглядели как самая обыкновенная студенческая пара. Седа была рассеянна, думала о чем-то своем. Ветер задевал подол ее летнего платья. По ее виду Сако не мог понять, нравилось ей с ним или нет. Может быть, ей было слегка занятно. Сам он чувствовал себя совсем иначе и с каждой впустую потраченной минутой ему становилось тяжелее. Он нервно курил, бросал взгляд то на Седу, то на уличную толпу. В разговоре наступила неловкая пауза. Наконец Сако подался вперед и – ни с того ни с сего – спросил ее: «Я тебе нравлюсь?» Седа как будто удивилась. «Ну, предположим», – ответила она. Сако, приободрившись, выпалил: «А ты бы вышла за меня?» – «Повтори», – холодно произнесла Седа. «Ты мне нравишься. Я тебе нравлюсь. Станешь моей женой?» Седа замерла. Сако растерянно смотрел в ее помрачневшие глаза. «Я пошутил», – смешался он. Седа не отвечала. Сако казалось, что он все испортил. Ему полегчало, только когда она вернулась к мороженому. «Ты всегда такой непосредственный?» – спросила она, глядя на ложку, опущенную в таявший шарик. «Что ты имеешь в виду?» – «Ты видишь меня в третий раз – и делаешь предложение». – «В четвертый, – поправил он и добавил: – И я не делал тебе предложение. Я пошутил». Теперь Седа посмотрела на него будто оценивая. «Это была несмешная шутка, – сказала она, – но ты все равно забавный». – «Забавный?» – переспросил он. «Да», – ответила она и, поднимаясь, лукаво глянула на него. «Так или иначе, я не дала тебе окончательного ответа», – прибавила она. Поблагодарила Сако за десерт и ушла, оставив мороженое недоеденным. Сако чувствовал, что с соседних столиков на него смотрят. Только когда Седа скрылась из виду, он чуть расслабился, откинулся на спинку стула и сидел с закрытыми глазами. «Я не дала тебе окончательного ответа», – повторял он в смятении.

Сако уехал в родную деревню, чтобы немного забыться. На автовокзале его встретила Нина. Повела к дому окольной тропой, а не по центральной улице, как обычно. «Так быстрее», – сказала она. Но Сако понимал, что им некуда спешить, что в деревне вообще никогда не спешат. Потом уже он узнал, что недавно на центральной улице собственная бабушка обозвала Нину шлюхой. Старики, подвыпившие, беззубые, смеялись Нине вслед. А Нине только-только исполнилось шестнадцать. Едва расцветшая робкая девочка. Когда умер отец, Сако сразу после похорон вернулся в Кировакан, в школу, и оттуда уже уехал в Ереван, а Нина все эти годы жила в деревне с бабушкой. Старухе было семьдесят и бóльшую часть жизни она провела, замкнувшись в себе. Хотя и плакала исступленно на похоронах, к внукам относилась равнодушно, словно они были ей чужие. Особенно к Нине. Изводила ее плохо скрываемым презрением. Сако хотел разобраться, есть ли у старухи основания так клеймить Нину, и осторожно, боясь обидеть, спрашивал сестру: «Может, у тебя кто-то есть?» От него не укрылось, что Нина на секунду будто заколебалась, подалась вперед, будто хотела в чем-то признаться. Но смолчала. «У меня никого нет, Сако». – «Почему же она тебя оскорбляет?» Нина покраснела, промолчала. «Тогда я заберу тебя отсюда как только смогу. Хватит это терпеть». – «А где мне жить?» Сако потрепал сестру по щеке: «Я придумаю что-нибудь, моя хорошая». То лето в деревне Сако провел беззаботно: купался по утрам в холодной речке, отдыхал под чинарами, ходил по вечерам на местную дискотеку или в кинотеатр, листал альбомы об архитектуре модернизма, привезенные из университетской библиотеки, и ложился рано, задолго до полуночи. В августе он вернулся в Ереван, дав Нине обещание, что заберет ее к себе как можно скорее. Он часто возвращался мыслями к разговору с сестрой, убеждая себя, что обязательно исполнит обещание. «Нужно только подходящее время», – успокаивал он себя; в его мыслях это время должно было наступить по окончании университета, примерно через год.

Но его планам было суждено исполниться раньше. В конце ноября он сидел, курил, лениво набрасывал план дипломного проекта. «В духе Ле Корбюзье», – говорил он друзьям, многозначительно подняв бровь. На столе лежал раскрытый альбом по современной европейской архитектуре. Из магнитофона чуть слышно звучали саксофонные рыдания Джона Колтрейна. Сако был один: Петро ушел на очередную вечеринку, Рубо пропал на несколько дней у какой-то женщины. Атмосферу творческого поиска нарушил стук в дверь. На пороге стояла Седа – в черных джинсах-клеш и темно-синей мальчишеской рубашке. «Ты точно шутил, – спросила она, – когда делал мне предложение?» Сако попятился, уступая Седе дорогу в комнату. В ее глазах ему почудилась роковая решимость. Через несколько минут они уже лежали в постели. Он удивился, что она не была девственницей, но расспрашивать не стал. Когда он потянулся за сигаретами, Седа спросила: «Можно мне тоже?» – «Разве ты куришь?» – «Иногда». – «От чего это зависит?» – «От степени моего опьянения?» Сако сделал вид, что не расслышал дерзости, протянул ей пепельницу и сигарету. Седа закурила. «Двадцать три года назад – сказал она, – Колтрейн ушел из дома. Даже не объяснился с Наимой. Сказал, что у него остались дела, которые надо закончить. Взял только саксофон. Потом он объяснял, что хотел измениться. – Седа смотрела на тлеющую сигарету. – Даже когда они уже расстались с Наимой, он говорил, что его музыка – это молитва, обращенная к ней». Сако лежал на животе, подложив руки под подбородок. Сказал, что не понимает Колтрейна. Повисло молчание. Седа уже ясно видела свое будущее с ним, словно просчитывала его на два, на три шага вперед. А Сако все еще не верил в происходящее. Он повернулся к ней и спросил: «Так ты выйдешь за меня?» И Седа буднично, взвешенно, словно ждала этого вопроса, ответила: «Да».

Утром Сако разбудил вахтер общежития и позвал к телефону. Сако оделся, спустился в его комнату. Звонила соседка из деревни. «Срочно приехать, надо срочно приехать, – повторяла она. – Нина… Нехорошо, ай как нехорошо…» – «Что случилось?» – спросил Сако. Соседка всхлипнула и пересказала, что знала: ночью к ним домой забрался солдат из соседнего гарнизона – калитка была незаперта, он беспрепятственно вошел – и воспользовался Ниной. «Она сбежала с ним?» – «Нет, – сказала соседка. – Она дома. Но это еще хуже. Потому что солдат уже бесследно исчез». Сако сжал кулаки. Он вернулся в комнату и присел на кровать. Седа, кутаясь в одеяло, подсела ближе. Положила руку ему на плечо. «Что случилось?» Сако словно получил дозу болеутоляющего. Он собрался с силами и все рассказал. И сразу же испугался, что Седа воспримет это как знак для себя. Но она, к его удивлению, сказала: «Я могу поехать с тобой. Какие вещи тебе собрать?» Он вглядывался в ее лицо. Не верил услышанному. Взял ее холодную кисть, поднес к губам. Седу покоробило.

Сако все же поехал один. К страху за сестру примешивался стыд. Взять Седу, изысканную, элегантную Седу, с собой в деревню, к грубой старухе, которая встретит грязной руганью – зачем? Он уехал в тот же день. Деревенские делали вид, что ничего не знают, но по пристальным взглядам Сако понял, что слух распространился как пожар, что даже оборванные деревенские мальчишки обо всем прознали. Нина неподвижно сидела в зашторенной комнате, в той самой, где они провели детство. Стоило ему взять в ладони ее мокрое от слез лицо, поцеловать лоб, прошептать ей я здесь, Нина, я рядом, как она пробудилась. Сако пронзило внезапное озарение: он нуждается в Седе так же сильно, как Нина нуждается в нем. «Я больше никогда не оставлю тебя одну, – промолвил он, утешая сестру. – Тебя больше никто не обидет. Обещаю, Нина». Но стоило ему произнести это вслух, как что-то запротестовало в нем. Еле заметное дрянное чувство охватило его. Не хочу так просто жертвовать собой. И тогда Сако кое-что понял: он распят будто на кресте, разрываясь между женщиной, которую любит, и сестрой, которую не может оставить; между Седой и Ниной, между городом и деревней, между желанием и долгом. А между ними – между чувствами и людьми – мерцала, посмеиваясь, его судьба.

Несмотря на позднюю осень, в деревне было солнечно и сухо, только ветер вихрями бил в спину. Старуха во дворе их дома лущила фасоль. Сако присел на пустую деревянную бочку рядом с ней. Он чувствовал, что должен что-то сделать, что-то сказать, но молчал. «Мой дом опозорен, – буркнула старуха, швыряя очищенную фасоль в ведро. – Я предупреждала ее, говорила: нечего шататься по вечерам. А она все бегала к гарнизону, заглядывалась на солдат. Ну и догляделась – теперь на всю жизнь пятно, на всю жизнь позор. Кому она теперь нужна?» Не дождавшись ответа, всплеснула дряхлыми руками. «Как теперь быть? – завыла она. – Кто ответит за бесчестье, за этот позор? Думаешь, они молчат, потому что дураки? Вся деревня, вся округа знает. Воспитала шлюху, думают они. А разве я не предупреждала? – Старуха уставилась на Сако. – Здесь она никому не нужна». Ветер обдал затылок Сако. «Притворные вопли», – думал он, уставившись в пыль под ногами. Он слушал, как ветер хлещет оголенные ветви яблони, как фасолинки падают на жестяное дно. Он должен был принять решение. За воротами круглились под пасмурным небом пожелтевшие холмы, а за холмами тянулись в небо горы. Сако вспомнил, как однажды, уже после того, как ушла от них мать и погиб отец, они с Ниной пошли в холмы, на маковое поле, но потом зачем-то полезли выше, в горы, в лес, и заблудились. Они кружили там до вечера и только чудом выбрались, вернулись домой уже в ночи, грязные и замерзшие, а старуха будто и не заметила, что их нет, может, даже огорчилась, что они нашлись. Тогда они с сестрой впервые по-настоящему поняли, что осиротели. «Нет, больше это не повторится, – сказал себе Сако, – больше не позволю. Обещаю, что больше не повторится». Сако поднял глаза на старуху. «Нина поедет со мной», – объявил он и поднялся. Старуха окинула его презрительным взглядом. «Бог тебе в помощь, – отозвалась она, возвращаясь к стручкам фасоли. – Забирай».

Нина спала. Сако отворил скрипучую дверь соседней комнаты. В ней было пыльно, стоял запах отсыревшей мебели. Никто, ни старуха, ни Нина, ни он сам, годами не заходили сюда. Комната напоминала провинциальный музей, где выставлена брошенная хозяевами мебель. Сако оглядел потерявший цвет паркет, старую люстру, вытащил с верхней полки шкафа отцовский кожаный портфель и сложил в него то, с чем не хотел расставаться: старые фотографии, любимые книги. Постоял у отцовской постели. Они с матерью спали раздельно. Сако помнил, как на этой постели лежало тело отца. След от веревки на шее. Он наложил на себя руки, узнав, что жена сбежала из страны с каким-то торговцем из Агдама. Маленькая Нина, войдя к отцу после обеда, с недожеванным еще куском хлеба, нашла его свисающим с люстры. Расширенные зрачки; кончик языка между зубами. Поступок отчаявшегося человека. Сако с портфелем, набитым книгами, стоял посреди комнаты, как раз на том участке паркета, над которым висел тогда отец. В кармане – только ключ от комнаты в общежитии и мятые рублевые купюры. Он еще раз окинул взглядом комнату, вышел, закрыв скрипучую дверь, и вернулся к сестре.

Пока Сако был в деревне, Седа встретилась с Петро. Она призналась ему, что случилось прошедшей ночью между ней и Сако. И рассказала об утреннем звонке из деревни. Петро был рад за Сако, но чувствовал, что стряслось что-то страшное, если Сако помчался в тот же день за сестрой. Он предугадал, что его друг вернется не один. На следующий день Сако позвонил Петро, предупредил, что приедет с Ниной, и просил найти комнату. Петро тотчас встретился с Седой. «Надо придумать, где приютить его сестру, – заговорил он. – В общежитии нельзя. Ты не знаешь, кто-нибудь сдает комнату?» Седа выглядела так, словно судьба бросала ей вызов. «Не нужно ничего искать, – ответила она. – Пусть оба переедут ко мне». – «Куда?» – «На Абовяна». – «А Мисак?» – «Мисак уехал в Москву». – «Давно?» – «В октябре, сразу после похорон мамы». – «Седа, ты точно готова к этому? – спросил Петро. – Ты уверена?» – «Никогда ни в чем не была так уверена». Петро встретил на вокзале Сако и Нину. Седа ждала их, сильно нервничая и не находя себе места. Она не столько переживала из-за Сако и Нины, сколько из-за отца, которому рассказала о предложении Сако и своем согласии. Отцовское равнодушие вывело ее из себя. Но она подавляла злость на отца, потому что в ней пробудилась новая надежда – надежда, что она возвращает жизнь в семейный дом. Петро, Сако и Нина приехали поздно вечером. Петро не стал задерживаться и ушел в общежитие. Нина показалась Седе милой и скромной девушкой. Словно зная свою роль с первой минуты в новом доме, она сразу укрылась в гостиной на диване. Не хотела никого тревожить. Сако и Седа уединились в спальне. «А как же твой брат? А твой отец? – спрашивал Сако. – Они даже незнакомы со мной. Не говоря уже о Нине». – «Отец не возражает, – ответила Седа. – А брату все равно». Сако растерялся. «Но есть условие, Сако», – сказала Седа. «Какое?» – «Если ты хочешь кровной мести, то я все отменяю». – «Но Седа…» – «Только законным путем», – отрезала она. «Законным путем в деревне?» – «Мне все равно, – ответила она. – Если не хочешь разбираться законным путем, я все отменяю. Мы должны начать сначала, все вместе». – «Все вместе», – повторил Сако. «Да, – согласилась Седа. – И время вылечит все раны». Сако кивнул Седе и обнял ее. Но в душе его возобновилась борьба. Он снова встал перед роковым выбором – между любимой женщиной и родной сестрой, между желанием и долгом. «Отомсти», – твердил долг. «Отпусти», – возражало желание. Тогда, десять лет назад, Сако выбрал желание.

Тысячи ереванцев протестовали против итогов последних президентских выборов. Они были не согласны с победой действующего президента страны – человека, которому всего пять лет назад они с воодушевлением доверили этот пост. Дело близилось к вечеру. Лидер оппозиции все еще не выходил из парламента, а терпение протестующих кончалось. Кто-то прокричал в мегафон: «Народ, заходим!» Несколько молодых парней полезли на ворота и стали их раскачивать. Пожилая женщина истерично голосила, умоляя впустить людей мирно. Ворота подались, и толпа ворвалась в здание парламента, сметая солдат, вооруженных дубинками и слезоточивым газом. Протестующие требовали предъявить им членов парламента, но добились только побоев, двоих увезли в больницу. Внезапно прогремели выстрелы. Седа мигом обернулась и увидела, как пулеметная очередь вспорола ночное небо. Страх стиснул сердце. Выстрелы повторились. Толпа рванулась вон из здания и понеслась на юг, в сторону площади Свободы. Седа бежала со всеми, не оглядываясь. За спиной шумела большегрузная машина, готовили водометы. Толпу согнали на площадь, но Седа успела улизнуть в сторону Абовяна. Поздно ночью она вернулась домой.

Нина ждала у дверей. «Сако еще не вернулся», – убито сказала она. «Вернется», – бросила Седа, пройдя мимо Нины в комнату к мальчикам. Гриша безмятежно спал. Он не так зависел от матери, как старший, Амбо, чье лицо и во сне было тревожным. Видно, опять кошмары. Седа присела на край его постели, погладила ноги, все в синяках после футбола. «Куда он ушел?» – донесся голос Нины. Седу опять охватил страх. Ее вдруг кольнуло чувство вины. Она зажмурилась и поцеловала спящего сына. «Куда ты ушел?» – повторила она, но ответа не было. В гостиной еще горел свет. Нина ждала брата. Седа ушла к себе.

Она сделала ежедневную запись в дневнике и легла спать. И спала долго и крепко. Дети уже ушли в школу, когда она открыла глаза. Вставать было лень. Она сонно перебирала в уме события прошедшего дня. Телефонный звонок прервал ее полудрему. К телефону подошла Нина. Седа слышала, как она спросила, кто это, и в следующий миг тишину прорезал крик. Седа вышла в прихожую. Нина сидела на табурете, спрятав лицо в ладонях, и рыдала. Рядом висела, покачиваясь, трубка телефона.

Из нее все еще доносился мужской голос.

Автобус подъехал к конечной станции. Сако отыскал старый дом, недалеко от автовокзала, зашел в разбитый подъезд и пешком поднялся на четвертый этаж. Дверь открыл седой мужчина в майке, с армейской татуировкой на плече. «Я к Диане», – сказал Сако. «Она скоро освободится, – ответил мужчина, впуская его в квартиру. – Подожди на кухне». Из гостиной неслись женские стоны и шум телевизора. Девушки – в домашней одежде, в нижнем белье – проходили по прихожей. В коридор выползла девочка лет двух и изучающе посмотрела на Сако. За ней выбежала девушка в чулках, подхватила ее на руки и исчезла. На кухне Сако обнаружил еще одну девушку, лет шестнадцати, в джинсовых шортах и прозрачном лифчике. Она сидела, закинув ногу на ногу, скучающе листала глянцевый журнал и прихлебывала чай. «Ты ко мне?» – спросила она. «Нет», – ответил Сако и подошел к окну. По асфальту змеилась трещина, след землетрясения. Носилась плохо одетая детвора. Сако отвернулся от окна, оглядел девушку, газовую плиту, календарь с венецианским пейзажем. Наконец вошла женщина, брюнетка за сорок, растрепанная, с мокрыми волосами, закутанная в полотенце. «Саркис?» – «Да». – «Чаю, кофе? Или выпьешь?» – «У меня не так много времени». – «Не спросила, может, ты хотел?..» – Она кивнула на девушку в лифчике. «Нет, – покачал головой Сако. – У меня правда мало времени». – «Как хочешь», – сказала она и отослала девушку с кухни. Вошел мужчина в майке, взглядом уточнил у женщины, тот ли это человек, и протянул Сако бумажный сверток. «Умеешь пользоваться?» – спросил он. Сако уверенно кивнул. Сверток был тяжелее, чем он думал. «Он здесь, – добавила женщина, поправляя полотенце. – Сидит вечерами в бильярдном клубе, играет на автоматах. Ходит всегда в клетчатой рубашке не по размеру. Узнаешь сразу». – «Где клуб?» – спросил Сако, вынимая конверт с деньгами из внутреннего кармана куртки. Мужчина взял конверт, заглянул и молча вышел. Женщина проводила его взглядом и тихо спросила Сако: «Ты уверен?» Сако удивленно посмотрел на нее. «В чем?» – переспросил он. Женщина качнула головой и назвала адрес.

Клуб находился в бывшем ДК, пострадавшем от землетрясения. Было малолюдно: старик за дальним столом, косматый мужик в потрепанной футболке у бара и молодые парни у бильярдного стола. Сако заказал пива и ушел в уборную. Развернул сверток, переложил пистолет в карман. В уборной было грязно, жужжали мухи. Сако вернулся, сел за стол, покрытый липкой пленкой. Перед ним на стене висела афиша с Ван Даммом и флаг Арцаха. Лопоухий мальчишка, бывший за официанта, принес пиво. По радио начались новости. «Министр обороны заявляет, что ситуация в стране стабильная, однако, – говорил ведущий, – сегодня, 25 сентября 1996 года, после подведения Центризбиркомом предварительных итогов президентских выборов, начались массовые протесты оппозиции, приведшие к попытке насильственного захвата власти и кровопролитию в здании правительства. Многотысячная толпа ворвалась в парламент, но была выдворена военными на улицу; десятки людей арестованы, один человек убит». Сако допил пиво и вспомнил, что с утра ничего не ел. «Министр национальной безопасности, – продолжал ведущий, – заявил в интервью Общественному телевидению, что сегодня была предотвращена попытка государственного переворота. Он добавил, что войсковые части, в том числе танки, уже обеспечивают безопасность граждан в Ереване. Напомним, что по указу президента по всей Армении действует запрет на проведение митингов и демонстраций». Сако снова подозвал мальчишку и спросил, чтó у них есть перекусить. Только фисташки. «Принеси, – сказал Сако, – и еще пива». Мальчишка унес опустевшую кружку и вернулся с тарелкой фисташек и второй кружкой пива. «Российский МИД, – добавил ведущий, – сообщает, что президент Российской Федерации уже направил поздравительную телеграмму переизбранному президенту Армении. В телеграмме указано, что итоги выборов – цитирую – „убедительно подтвердили, что народ Армении с оптимизмом смотрит в будущее“, а также, что „народ поддержал курс на продолжение реформ во имя свободы, демократии и процветания“».

Сако коснулся губами густой пивной пенки, когда дверь заскрипела. Вошел тот, кого он ждал. Зашумел игровой автомат. Сако глянул через плечо и увидел со спины мужчину в клетчатой рубахе. Это был именно он. Полчаса Сако сидел, прикрыв глаза, и напряженно вслушивался в происходящее. Когда дверь снова заскрипела, он быстро сунул мятые купюры под недопитую кружку и бросился на улицу. Было совсем темно. Сако шел за еле видимым силуэтом в рубахе не по размеру. Дорога вела прочь от города, от электрического света. Мир притаился в ночной тишине. У Сако дрожали руки. Он никак не решался на последнее, главное: догнать, выстрелить и скрыться. «Трусливому каждый шорох – беда», – вспомнил он и застонал про себя Господи, помоги мне. Он вытащил из кармана пистолет, ускорил шаг, поравнялся с идущим и положил руку ему на плечо. «Это я», – сказал он. «Знаю, что ты», – обернулся Рубо. Их глаза встретились. Они стояли друг перед другом на темной дороге. Ни фонаря, ни света фар. Никого, кроме них двоих. Сако не успел ничего понять, как кто-то налетел на него сзади и схватил за руки. Рубо тут же выбил у него пистолет и дважды, навалившись всем телом, пырнул ножом. Сако сделал пару шагов, держась за живот, глядя на влажные ладони, пошатнулся и повалился на землю. Из живота натекла лужа крови. Но Сако еще был жив: перед ним, словно в дымке, проплыло лицо Седы. Рубо нагнулся и для верности полоснул Сако ножом по горлу. Тогда мир погас.

Рубо огляделся, вытер нож о куртку Сако, сунул его в карман и кивнул Вруйру, чтобы подобрал пистолет. Они побежали. В деревне у оговоренного дома их ждал автомобиль. Они запрыгнули внутрь. За рулем сидел мужик с армейской татуировкой. «У самих дома семь дураков, а тут еще один свалился на голову, а?» – сказал он, ухмыляясь. Рубо недовольно дернул головой. Вруйр забрал у него нож и вместе с пистолетом передал водителю. «Не использован», – прибавил он. «И не мог быть использован, – пожал тот плечами, – потому что не заряжен». – «Серьезно?» – «Да, – подтвердил мужик, убирая оружие в бардачок и передавая Вруйру конверт. – Этого вам пока хватит. Деньги, билеты, документы. Поедете в Россию. Есть работка». – «Надолго?» – «Пока не рассосется». Рубо, сгорбившись, обхватил голову руками и смотрел в пол. Предложенную сигарету Camel взял только Вруйр. «Камо говорит, – прибавил мужик, заводя автомобиль, – что разгребет это дельце, но это займет время. Пока не высовывайтесь». Рубо смотрел себе под ноги и молчал всю дорогу до аэропорта.

В ту ночь они с Вруйром бежали из страны.

6

25.05.1996

Незадолго до check out позвонил Манвел. Вместо обещанных совместных выходных, у нас был получасовой разговор по телефону. Он извинился, что не приехал, отговорился работой – какой-то музей, связанный с концлагерями, я не разобрала. Обещал, что скоро увидимся: говорит, очень скучает по Армении.

Поболтали с коллегами, пока ждали в вестибюле автобус. В аэропорту де Голля в Duty Free купила еще бутылку вина, баночку foie gras, коробку мадленок, выпуск Le Monde (на память), еще детектив Сименона в мягкой обложке и роман неизвестного мне современного автора. В самолете сразу уснула – я не спала ночью.

Весь день мне тревожно. Кажется, я боюсь возвращения. (И мое ночное гулянье, и трепет от предложения того араба, и суета в магазине – все от этого страха.) Пробовала читать детектив, но не смогла сосредоточиться. Кажется, что важно запомнить прошедшую ночь – но зачем?

Вчера, после прощальной вечеринки, я возвращалась в гостиницу одна. Уже светало, я была пьяна. Я поняла, что перепутала поворот и пришла к Северному вокзалу. Одинокий клошар размахивал руками, словно с кем-то дрался. Казалось, что это была схватка с призраками или с самим собой. Это была моя последняя ночь в Париже, так что я не спешила в номер. Я знала, что Монмартр где-то рядом, и отправилась на его поиски. Мне не хотелось в номер, мне было хорошо одной. Я гуляла по узким улочкам, надеялась, что смогу запомнить все это: Париж, его утреннюю меланхолию, рассвет.

Самые важные часы в нашей жизни – между ночью и утром. Я провела их на холме у Сакре-Кёр. Сидела там, подложив под себя ветровку. Париж потихоньку просыпался. Парни и девушки возвращались с вечеринок. Несколько раз подошли цыгане. Париж был будто с похмелья, но ему это было к лицу. Я твердила себе, что мне очень хорошо. Наверное, я понимала, что просто не хочу возвращаться домой. Но я боялась признаться себе в этом, поэтому часто повторяла, что сейчас мне хорошо, очень хорошо. Париж был передо мной как на ладони. Я вспомнила Антуана Рокантена и его последний вопрос, обращенный к городу: «А теперь кто победит: я или ты?» Я задала тот же вопрос. На самом деле я знала, что проиграла, но старалась не думать об этом. Я спустилась с холма и возвращалась по монмартрским улицам. В одном из переулков я увидела молодого араба в красно-синей олимпийке с Эйфелевой башней. Он прислонился к стене у сувенирного магазина. Он был смуглый, чисто выбритый, волосы уложены. Он откровенно пялился на меня.

– Haschisch? – спросил он.

И продолжал смотреть еще пристальнее. Наверное, он решил, что я ищу приключений, если гуляю в такой час одна. Мне хотелось поддаться желанию. А он все смотрел на меня. У него были удивительные янтарного цвета глаза. Он стоял, сунув руки в карманы. Словно предлагал себя. Словно испытывал мою стойкость. Я была готова согласиться. Все можно будет списать на алкоголь. Найду слова, чтобы оправдать себя. Я, он и моя совесть. Мы никому не расскажем. Никто никогда не узнает.

Но я ушла, свернув в первый попавшийся переулок. Я была уверена, что он все смотрел на меня. Я испугалась, что он пойдет за мной или в переулке будет тупик, но мне повезло, я почти сразу вернулась к Северному вокзалу, и никто не шел за мной. Я заперлась в номере и заснула.

Когда проснулась, на улице был обычный шум, люди, автомобили. Я и тосковала из-за отъезда, и надеялась, что смогу вернуться. Вернуться как можно скорее, чего бы мне это ни стоило. Пора собирать вещи.

26.05.1996

Я дома. Чувства смешанные. Привезла всем подарки. Нина была очень благодарна. Сако не разговаривает со мной. Пока не пойму, почему именно.

Мысли скачут. Часто думаю о Манвеле. Я была так спокойна, когда мы говорили по телефону. Может быть, это наша судьба: годами не видеться, при случайной встрече вдруг сблизиться снова – и опять пройти мимо друг друга. В университете я была уверена, что буду с ним, – а затем встретила Сако; еще десять дней назад я готовилась к какому-то важному, новому шагу, шагу ему навстречу, – а в итоге думаю о том парне в переулке, – я даже имени его не знаю.

Словно когда моя жизнь должна наконец-то устроится, кто-то вносит в нее поправки и все рушится. Словно что-то мешает жить так, как мне хочется.

10.06.1996

Профессор сказал, что в следующем учебном году я буду вести часть лекций для первокурсников. Это хорошие новости.

А плохие – что с тех пор, как я вернулась, Сако пьет каждый день. И до сих пор не разговаривает со мной, словно я в чем-то провинилась.

Амбо спросил меня, все ли в порядке с папой. Я пока молчу.

12.06.1996

У Нины снова проснулся интерес к языкам: в который раз вижу, как она читает английские книги из нашей библиотеки. Чем я хуже? – подумала я и взяла с полки «Макбета» в подлиннике.

13.06.1996

Уже две недели, как я вернулась. Мыслями все еще в Париже. На конференции была специалистка по gender studies, Хенрика. Я все думаю о ее словах, что «тело – такой же источник знаний, как и разум». У нее был очень интересный, почти провокационный доклад, многие присутствовавшие мужчины возмутились. Она еще сказала, что одна из проблем патриархального общества в том, что желание понимается исключительно в двух аспектах: 1) как нечто, имеющее практическую ценность (деторождение, например) или 2) как нечто, подлежащее чувственному удовлетворению (иначе говоря – наслаждение; этому способствовали изобретение презерватива, сексуальная революция, порнография etc.). Но, добавила она, общество постмодерна готово смотреть на желание более зрело: как на знание, как на возможный источник новых открытий, на способ, который приведет к переменам в обществе и политике. Начался немного левый уклон, мне это не симпатично. Кто-то из мужчин даже съязвил: «Вас послушаешь, получается, что секс такой же способ познания, как и чтение Аристотеля». Я, однако, не могу перестать думать об этом. Где-то внутри меня, между виной и желанием, находится беспокоящее чувство. И это чувство говорит мне, что да, секс – такой же способ познания себя, как и чтение Аристотеля.

20.06.1996

По ночам мучают комары и дурацкие сны.

Приснилось, что я иду по бульвару, вдруг слышу знакомый голос, иду за ним, оказываюсь в старом Конде, в его грязных переулках, и вижу перед собой – лицо араба. И тотчас мы оказываемся в моей квартире. Он сидит в спальне и говорит, что мне не в чем себя винить, что я последовала за желанием, что это естественно, не стоит винить себя, это слишком тяжелое для меня чувство, оно меня раздавит. Помню, мне не понравились его слова, но я не нашла, что возразить. Он поднялся, и я испугалась, что он уйдет. Но в следующий миг мы оказались в моей старой спальне – я спала там еще до того, как стала жить с Сако и Ниной, когда еще была свободна, никем и ничем не связана.

– Ты хочешь? – спросила я и почувствовала отвратительное сладкое томление.

– А ты разве не хочешь? – спросил он и подошел ко мне.

Он поцеловал меня, и я почувствовала его язык, словно это было наяву. Но прямо во сне я поняла, что это сон, что этого никогда не было, что я навсегда заперта в другой реальности, и мне стало ужасно грустно. Я отстранилась и увидела в дверях спальни ребенка, лет четырех, но это был не Гриша и не Амбо. Это был еще один ребенок, который связывал меня по рукам и ногам. Я почувствовала жалость к нему. Такую же жалость, которую порой чувствую к Сако. Я проснулась.

Бабушка рассказывала, что раньше крестьяне, когда им снились кошмары, на рассвете уходили к родникам и пересказывали там содержание снов, но шепотом, так, чтобы шум воды заглушал их слова, – тогда ужас рассеивался. Помню, однажды утром я слышала, как Нина шепчет что-то в ванной под звук льющейся из крана воды.

2.07.1996

Хочется подробнее описать свои чувства, но в то же время ощущаю глубокое отвращение к себе, к самокопанию, к жизни, которую я растрачиваю впустую.

Сако все еще ведет себя так, будто я в чем-то провинилась. Хотела поговорить с ним об этом, но он уклонился и еще больше замкнулся.

Кто из нас больше виноват в том, что наш брак обернулся молчаливой войной?

Тем не менее я уверена, что он все еще меня любит, и это вызывает во мне чувство удовлетворения. Я люблю власть. (Что, безусловно, омерзительно.)

14.08.1996

Последнюю неделю спим отдельно. Я – у себя, он – на кухне. Дети переживают и тоже замкнулись.

Нина – впервые на моей памяти – выглядит так, будто ее не интересуют наши отношения. Совсем на нее не похоже. Подмечаю, что она все больше времени проводит на улице. Выглядит занятой, увлеченной каким-то своим делом. Постоянно читает книги на английском. Мне кажется, это баловство. Так или иначе, я не касаюсь этого в разговорах.

Накануне позвонил Мисак, сказал, что послал денег. Я ответила, что не приму их. Но сегодня утром пошла в банк и забрала в кассе пачку наличных. Когда положила деньги в кошелек, подумала мельком: в иных обстоятельствах я бы так не поступила.

6.09.1996

Нам назначили читать курс по национальной истории у студентов-психологов. Завтра первая лекция. Я спокойна.

23.09.1996

После ужина зашла в уборную, увидела, что он снова не опустил стульчак, а на полу – капли его мочи. Я не выдержала, пошла к нему и накричала. Он сжался, никак не ответил. И снова: жалость, жалость, жалость. Я ненавижу это чувство, оно сковывает меня. Сколько таких глупых ссор накопилось за десять лет? Мы с ним слишком разные.

24.09.1996

Все говорят, что власть не сменится, даже если проиграет выборы. Если так, это перечеркнет все, чего мы как народ, как общество, как государство добились за последние восемь лет. Прошел слух, что если результаты будут фальсифицированы, состоится оппозиционный митинг. Остается только принять в нем участие.

Сако вернулся ночью, сильно подвыпивший, чем-то довольный. Будто вытянул счастливый билет.

Его веселость раздражает меня.

25.09.1996

Митинг. Парламент. Насилие. Выстрел. Страх. Побег.

Еле улизнула домой.

Нина встретила меня в дверях, перепуганная, заплаканная. Сако еще не вернулся. Я ответила, что вернется, и ушла (убежала?) к мальчикам.

Она все еще стоит в прихожей, ждет брата. Меня это раздражает. Я уверена, что он, как обычно, в своей пивной. Пока мы рисковали там, он… Нет, не надо. Пусть все идет как идет.

Завтра тяжелый день: будем разбираться, что с остальными, все ли на свободе. А сейчас надо уснуть.

26.09.1996

За что ты так обошелся со мной? За что оставил меня? За что я осталась одна?

Твое изуродованное тело. Слезы Амбо. Молчание Гриши. Пустые глаза отца. Гнев Мисака. Мое безволие. Мое безволие и молчание. Не могу плакать. Успел еще раз провести меня, еще раз нагадить мне. Вот что я такое: безвольное, глупое существо, заслуживающее только презрения. Мое место на дне, среди самых гнусных и жалких людей. Это мое наказание за гадкие мысли и поступки. Бога нет, есть только зло, необъяснимое, глупое зло. И пошлость. Какая же я дура.

27.09.1996

Приснилась бабушка. Она успокаивала меня, гладя по голове, и обещала, что все пройдет.

– Вот же, – сказала она мне во сне, – со мной все в порядке, да, Седочка? Я же все еще жива?

Затем, помню, я увидела котенка. Он крутился у меня в ногах, словно просил ласки. Но когда я попробовала взять его на руки, он отскочил и убежал. Я побежала за ним на улицу и очутилась во дворе отцовского дома на Московской улице. Осмотревшись, поняла, что котенка уже нет.

А когда обернулась, чтобы вернуться домой, увидела у подъезда араба в красно-синей олимпийке. Он приглаживал волосы и смотрел на меня янтарными глазами, нагло посмеиваясь.

Я тут же проснулась.

28.09.1996

Почти все позади. Он теперь там, под землей. Совсем не могу говорить об обстоятельствах случившегося. Просто не укладывается в голове. (Что он забыл в этом городе, почему туда отправился, кому нужно было так его изуродовать?)

Пока что получается писать (как и говорить) только как о постороннем.

Около полудня шестеро мужчин, в том числе отец и Мисак, вынесли во двор гроб. Зеваки расступились, и гроб трижды обнесли вокруг дома. Я следовала за ними молча. Вместе со мной за гробом шли дети, плакальщицы, тетя Ануш, профессор, мои университетские коллеги и множество неизвестных мне людей, которые, как выяснилось, были его друзьями: сторож из детского сада, математик из провинциальной школы, завсегдатаи местной пивной, деревенские соседи, рабочие со стройки у мечети, родители детей, у которых он преподавал. Мужчины, сменяя друг друга, несли гроб, потом подъехали несколько автомобилей и забрали нас на кладбище.

Я с детьми стояла в нескольких метрах от могилы. Гриша держался твердо, а Амбо еле стоял на ногах. В тот день он пришел на кухню, где я сидела среди женщин, словно прикованная к стулу. Смутно помню, как меня брали за руку и утешали, хотя я была холодна и не плакала, просто не могла пошевелиться: ни руки, ни ноги, ни голова не могли, не хотели пробуждаться. Я слышала только, как кто-то постоянно заходил и выходил. Могла бы для приличия поплакать, но не сделала и этого. Когда Амбо вошел, Нина бросилась к нему, чтобы увести, а я, увидев это, хотела – из материнской ревности? – успокоить его первой. Гриша опередил нас обеих, молча взял старшего брата за руку и увел с кухни. Они оба теперь изменились. Амбо не хочет мириться с происходящим, а Гриша, напротив, принимает случившееся. На похоронах Амбо плакал, а Гриша стал по-взрослому серьезен. Амбо гневался, а Гриша принимал мир в его несовершенстве. И я это понимала, пока держала их за руки.

По традиции, женщинам и детям следует стоять поодаль от могилы. Но Гриша незаметно подошел поближе и встал за спинами мужчин, глядел, как опускают гроб, а когда священник осенил Сако прощальным крестом, я оставила Амбо и тоже подошла к могиле. Вот ты и ушел, подумала я, вот и оставил меня одну.

Нет, даже сейчас не могу заплакать. Слез нет. Сердце будто закрыло двери.

На поминках кто-то из его друзей вспомнил, как видел Сако играющим с детьми в детском саду. Он носился за детьми, бил себя в грудь и рычал, словно обезьяна, а дети сходили с ума от радости и бегали от него.

Я слушала и не знала, умилиться или попросить этого человека заткнуться?

3.10.1996

Все расходы на похороны взял на себя Мисак. Примчался из Москвы, как только узнал о случившемся. Пьет беспробудно все эти дни.

На седьмой день после всего (я все еще не могу написать об этом прямо) мы сидели за столом. Нина поднялась, чтобы отнести посуду на кухню. Мисак в который раз заговорил со мной о переезде. (Он возвращается к этому разговору с тех пор, как я решила пожить у отца, когда произошла неприятная история с Ниной.) Сейчас, когда я меньше всего настроена говорить об этом, он снова начал: что ты думаешь о Москве, я достаточно зарабатываю на жизнь, перебирайтесь ко мне, и так далее. Я не выдержала и ответила ему немного резко:

– Все это здорово, но у меня есть гражданский долг.

Он, конечно, удивленно уставился на меня.

– Какой еще гражданский долг, Седа?

– Гражданский, нравственный долг. Перед собой. Перед моим домом.

– О чем ты?

– О том, – ответила я, – что лучше жить в нищете, но в родной стране, чем сбегать в другую из-за денег.

– Я не понимаю тебя.

– Есть вещи, которые не объяснить.

– Что тебя удерживает здесь?

– Дети, дом, университет.

– Ты не прокормишь себя преподаванием.

– Это временно.

– Мне нравится твой оптимизм.

– Сейчас время, когда надо учиться оптимизму.

Я думала, что разговор окончен, но Мисак не сдавался. Мой брат – единственный, кто готов препираться со мной.

– От преподавания ничего толком не осталось, этот дом уже почти сто лет как принадлежит чужим людям, а среда, в которой мы с тобой выросли, исчезла. Все разъехались, а кто не уехал, все равно думает о переезде. Ты сама столкнулась с этим. Если останешься здесь, нужно срочно искать работу. Хотя бы чтобы прокормить детей. Здесь нет будущего.

Я разозлилась.

– Возвращайся один, – бросила я не раздумывая. – Мы с детьми останемся здесь.

Вечером я перевесила дедушкин натюрморт с абрикосами к себе в комнату над рабочим столом.

4.10.1996

В гостиной фотография Сако, черно-белая. Я опять жалею себя: моя жизнь – это грязь и пошлость. Эти слова очень точно описывают мои дни.

5.10.1996

Ночь, не могу уснуть. Есть, однако, предчувствие скорого освобождения.

Утром проводила Мисака в аэропорт (впервые был трезв со дня приезда), потом проводила отца до дома на Московской улице. Сегодня вечером, к моему удивлению, отец позвонил мне. Сколько помню, это первый раз, когда он позвонил сам. Я немного опешила, даже испугалась, что с ним что-то стряслось. Но он просто хотел спросить, как я, как мое самочувствие.

– Все нормально, пап. Ты как?

– Смотрю телевизор. Скоро зайдет сосед, посмотрим с ним вместе телевикторину. – Отец замолчал. – Ты же не держишь зла на брата?

– Нет, с чего бы?

– Саркис был хорошим парнем, – сказал он. – Надеюсь, этих подонков найдут.

– Я тоже на это надеюсь.

– Ты должна держать себя в руках, – продолжал отец. – У тебя есть дети, твое будущее.

– Да, я понимаю.

– Твоя жизнь впереди.

– Да. Точно.

– Твоя жизнь, жизнь твоих детей.

– Моих детей.

– Сако был хорошим парнем.

– Я постепенно смирюсь со всем.

– Да, Седа-джан.

– Мне просто тяжело сейчас.

– Я понимаю.

– Очень тяжело, что Сако мертв. Очень тяжело и больно, что он мертв.

Стоило мне произнести эти слова, повторить их, как что-то прорвалось внутри меня. Слезы выступили из глаз.

– Пап, прости, я перезвоню, – проговорила я и повесила трубку.

Я убежала в ванную, повторяя про себя, как мне тяжело и больно, и умыла лицо ледяной водой. Но слезы продолжали литься. Я потеряла над собой контроль, и это злило меня, но слезы лились и лились. Я опустилась от бессилия на кафельный пол и зарыдала, громко и безостановочно, не сдерживаясь. «Что ты наделал, что ты наделал», – бормотала я, сидя на кафельном полу и заливаясь, как плакальщица, слезами. Нина нашла меня, плачущую, на полу, сразу все поняла и обняла. Я дрожала, билась головой об ее плечо, а она обнимала меня все крепче, удерживала меня. Не знаю, сколько мы так просидели, но помню, что Нина сделала все, чтобы привести меня в чувство.

Я впервые осознала, что Сако больше нет, я больше не отрицаю это. Я отпустила ужас, который не давал мне смотреть правде в глаза. Я наконец-то плачу.

Я говорю себе: Сако мертв, его больше нет, и ты больше не увидишь его, Седа. В горле застревает комок. Ты смиришься с этим, говорю я, ты справишься.

Я справлюсь.

8.10.1996

В старых дневниковых записях случайно увидела: «Intaminatis fulgex honoribus – Сияет незапятнанной красой». А рядом надписано его рукой: «Моя глупая упрямушка». В первые дни, когда мы только начали жить вместе, я показывала ему свой дневник. Хотела, чтобы он узнал, какая я в действительности. Хотела, чтобы он ощущал мою душу так же, как я ее ощущаю. Слышу голос себя двадцатилетней: «Сияет незапятнанной красой» – и его смеющийся голос: «Моя глупая упрямушка». Он называл меня «упрямушкой», когда я спорила с ним, пытаясь настоять на своем. Ему, в отличие от меня, никогда не хотелось ссориться или спорить. Он первый уступал. Брал за руку или крепко целовал и смеялся: «Глупая упрямушка». Повторяю уже своим сегодняшним голосом, глухо и тихо: «Сияет незапятнанной красой моя глупая упрямушка».

Мне грустно оттого, что незапятнанной красы, которая сияла тогда, раньше, больше нет. И его тоже нет.

11.10.1996

Говорят, что на следующий день после неудачного штурма парламента город заполнила военная техника, на перекрестках устроили блок-посты, а площадь Свободы и проспект Баграмяна оцепили солдаты. Из-за похорон я все пропустила. По Первому каналу объявили, что «действия протестующих расцениваются как попытка государственного переворота». Что ж, так тому и быть. Нам не привыкать.

Все оппозиционно настроенные сотрудники университета ходят, вжав голову в плечи. Я не стала исключением. Профессор Тер-Матевосян – тоже. Нам дали понять, что вышвырнут на улицу, если не замолчим.

У истории есть свойство выбрасывать за борт интеллигенцию, тех, кто привел общество к переменам, – и ставить на их место тех, кого не занимают возвышенные идеи о светлом национальном будущем, – тех, кто сосредоточен на земных делах.

Когда уже этот век доберется до своего конца? А главное, будет ли жизнь в новом веке лучше, чем в этом? Зачтутся ли будущим поколениям испытания, через которые проходим мы?

12.10.1996

Сегодня вечером, после занятий, ко мне подошел незнакомый мужчина средних лет, показал документы, представился следователем, который вел дело Нины. Мы впервые встретились лично.

– Мне надо поговорить с вами, – сказал он. – Могу я подбросить вас до дома?

– Это касается Нины?

– Это касается вашего покойного мужа.

Мы сели в машину.

– Вы хорошо знали Рубена? – спросил он.

– Его никто не знал достаточно хорошо, – ответила я.

– В ночь, когда убили вашего мужа, он покинул страну.

Я промолчала.

– Что вы можете рассказать о нем?

Я все еще молчала. Автомобиль ехал по полупустым улицам. С кассеты тихонько играла старинная запись песни Комитаса о женщине, напоминающей платановое деревцо. Я так давно не слушала ее. По тротуарам семенили одинокие женщины и сгорбившиеся старушки с авоськами. Может, под воздействием песни я впервые подумала, что стала одной из них: очередной армянской вдовой посреди каменных улиц.

У поворота следователь бросил на меня взгляд.

– На кой черт ваш муж отправился в этот богом забытый город? У вас есть ответ?

– Говорите прямо.

Мы остановились на светофоре.

– Его даже не обокрали. И деньги, и кошелек, и паспорт остались при нем.

– Он был безобидным.

– Я знаю, – ответил он, кивнув. – Я знаю.

Загорелся зеленый, и автомобиль снова тронулся.

– Может ли быть, что ваш муж отправился в Ванадзор за Рубеном?

– Зачем ему отправляться за ним?

Следователь пожал плечами.

– У него не было повода?

– А Рубо был в Ванадзоре?

– Да. И покинул его в ночь, когда не стало Саркиса. Сначала покинул Ванадзор, а затем – страну. В ту же ночь.

– Вы уверены, что это был Рубен?

Пошел дождь.

– Нет доказательств, – ответил следователь, включая дворники на лобовом стекле, – но более правдоподобной версии у меня нет.

Я посмотрела ему в лицо.

– Почему я впервые за две недели слышу об этом?

– Потому что расследование не двигается. Ванадзорская милиция не шевелится. А из Еревана лезть в чужие дела не хотят. Я стараюсь их расшевелить.

Шум дождя смешался с песней.

– Я смутно чувствовала, что он может быть замешан в этом. Но не осмелилась поверить.

– Рубо был профессионалом. У Сако не было шансов, и мне очень жаль, что я им не помешал.

Я притихла. Вдали показалась и исчезла Мать Армения. Мне впервые показалось, что фигура на постаменте не вкладывает меч в ножны, а извлекает его. Следователь поспрашивал еще: получали ли мы какие-то известия о Рубо, когда именно Сако покинул город. Личных вопросов не было. Я отвечала коротко и сбивчиво, но он не давил на меня.

Прощаясь, я сказала, что готова помочь чем смогу.

– Вот этого, – ответил он, – я больше всего и боюсь.

Оставшись одна, я впервые всерьез допустила мысль, что Сако действительно отправился в Ванадзор за Рубо.

Нина, мне кажется, даже не задумывается об этом. Не знаю, где она мысленно пребывает, но точно не здесь. Она ни разу не заговаривала со мной о следствии, тем более об убийстве. Она отстраняется от происходящего даже сильнее, чем я. Вечером, когда мы уложили детей и остались вдвоем перед телевизором в гостиной – показывали «Танго нашего детства», – я спросила ее:

– Сако что-то говорил тебе в день, когда уехал?

– Сказал, что у него остались дела, которые надо закончить.

– И всё?

– И всё, – ответила Нина.

Этот разговор что-то задел во мне. Дела, которые надо закончить. Пробудились воспоминания о днях, когда между нами все только начиналось: ему двадцать с небольшим, непослушные кудрявые волосы, с лица не сходит доверчивая улыбка, но весь он дерганый, какой-то неотесанный. Не было дня, чтобы я не заставляла его переодеться, не могла дозваться через всю квартиру обедать, не ругала за курение в спальне, не объясняла, как себя вести. Это я образовывала и направляла его, придавая ему форму, соответствующую новому окружению. А он упрямился, повторял ошибки и глупости, точно назло мне, пока наконец не совершил последнюю роковую ошибку. Страдания, спрятанные в глубине сердца, толкнули его на шаг, от которого я удерживала его десять лет.

Дела, которые надо закончить.

Я догадывалась, что это Рубо отец ребенка, предполагала, что он причастен к изнасилованию, – и потому боялась, что Сако вздумает мстить. Поэтому я настояла, чтобы Сако обратился в милицию. Надеялась, что проблема решится цивилизованным путем.

Что мне надо было делать?

Молчать?

Могла ли я спасти его, если бы не придала огласке случившееся с Ниной?

Остался бы Сако жив, если бы я промолчала?

14.10.1996

Профессор простыл, и мне пришлось самостоятельно вести лекцию. Без него я чувствовала себя одинокой и слабой. С самого утра меня преследовало ощущение беспросветности, словно я перенеслась из теплого Еревана куда-то на холодный, ветреный остров.

Говорила по телефону с Мисаком. Впервые обсуждали с ним расследование убийства Сако. Мисак, оказывается, еще в дни приезда навестил знакомого сержанта-гэбэшника, который заверил его, что мы будем в безопасности. Мне стало неприятно. Я впервые задумалась о том, что случившееся может принять подобный оборот. Сейчас, вспоминая разговор с братом, я думаю: как этот сержант мог заверять в чем-то, если они не знали еще, почему произошло убийство, кто убийца? Или, может, они знали, но намеренно не говорили? Меня охватывает гнев при одной мысли об этом. Бессильный гнев.

После обеда Нина повела мальчишек в зоопарк. По возвращении пересмотрели по второму каналу фильм «Солдат и слон». Дети были в восторге. Мне не хватало таких теплых семейных вечеров.

5.11.1996

Сегодня, когда я стояла во дворе университета с друзьями, ко мне опять подошел следователь. Он вышел откуда-то из тени деревьев, и мне показалось, он появился из какого-то другого мира и выглядел так, словно он не человек, а тень. Он и разговаривал по-другому: устало, как говорят проигравшие.

Я извинилась перед друзьями и ушла с ним. На этот раз он был без автомобиля, и мы прошлись до ближайшей кофейни. Рубо прячется где-то в России. Кроме того, выяснилось, что его карабахский работодатель – патриот и строитель бизнес-центров – может получить должность в Министерстве строительства.

– И вы этого человека знаете, – прибавил следователь. – По крайней мере, слышали о нем. А может быть, и видели.

– Он играет во всем этом какую-то роль?

Следователь ухмыльнулся, отпив кофе.

– Что тут смешного?

– Смешного – ничего, а грустного – хватает. Вы же были на том митинге?

– Каком?

– На котором застрелили студента из Сирии.

Я кивнула.

– Вы интересовались его судьбой? Признайтесь честно.

– Мальчика?

– Да.

Я промолчала. Следователь попросил у официанта еще кофе.

– Профессор Тер-Матевосян интересовался, – заговорил он, когда принесли новую чашку. – Он и на похоронах был. И с родителями виделся. И за следствием следил.

– Вы знакомы с ним?

– Лично – нет.

– К чему вы клоните?

– Думаете, убийца найден?

– Убийца студента?

– Да.

– Я не знаю.

– Он не найден. И дело прекращено. Пылится уже два года в архиве Министерства внутренних дел.

– Мне очень жаль, – проронила я.

Он кивнул мне, словно эти слова – «мне очень жаль» – были всего лишь бессмысленным набором звуков, слепым порывом ветра, ненужным беспокойством действительности. Он положил ложку сахара в кофе, помешал и в два быстрых глотка выпил.

– Отвечаю на ваш вопрос: да, он играет в этом во всем роль. Я думаю, именно под его давлением дело студента замяли.

– Вы думаете, что сейчас может произойти то же самое?

– Я не думаю, – ответил он. – Я боюсь этого.

Остаток встречи он говорил еще тише, чем в начале. Мне показалось, что он заговаривается, будто не спал много ночей подряд. Он повторял, что эти люди – Камо, Рубо – как злые призраки, как духи, чьи перемещения порождают хаос. Все, что нам остается, – это вновь и вновь прикладывать личные усилия, чтобы восстановить порядок. Но я была рассеянна. Заметив это, он вернулся к более насущным вопросам.

– Я отправил запрос в российскую прокуратуру. Надеяться на Ванадзор бессмысленно, они коррумпированы все до одного. Так что будем ждать ответа от русских. На них – последняя надежда.

– Армянская судьба, – сказала я.

– Что? – спросил он, поднимаясь.

– Очень армянская судьба, – повторила я. – Во всем зависеть от других.

13.11.1996

Поздний будний вечер. Сижу одна за столом. Уже готовилась ко сну, когда Нина постучала.

– Что делаешь? – спросила она, войдя в комнату.

– Так, подумывала лечь спать, – ответила я. – Думаю, скоро можно будет постелить детям.

– Может, прогуляемся? – спросила Нина.

– Поздно уже.

– На улице хорошая погода.

– Да, наконец-то распогодилось.

– Или посмотрим какой-нибудь фильм?

– Я не хочу, дорогая. Голова ноет с обеда, и что-то сил ни на что не осталось.

– Ты так редко отдыхаешь.

– Да, надо бы за собой следить.

– Седа, – заговорила она другим голосом, – мне надо кое-что тебе рассказать.

– Что-то случилось?

Нина замерла на секунду, но лицо было спокойно.

– Я решила переехать в Америку.

Я усмехнулась. Но затем, видя, что Нина не меняется в лице, присмотрелась к ней получше.

– Я не говорила ни тебе, ни Сако, но еще весной мне одобрили заявку на визу.

– Какую визу?

– В мае разыгрывали грин-карту, – ответила она. – Что-то вроде гражданства.

– Ты выиграла?

Нина кивнула.

Меня вмиг ужалило знакомое чувство. Я снова вгляделась в ее лицо – наивные глаза, маленький носик, низенький лоб – и спросила:

– Ты же шутишь сейчас?

– Нет, Седа.

– Почему ты молчала?

– Боялась, что струшу, если расскажу.

Я спросила, не скрывая обиды:

– Почему ты это сделала?

– Решила попытать удачу, – ответила Нина, пожав плечами. – Мне нечего терять.

Теперь, когда Сако нет, ей действительно нечего терять.

– Америка – не Армения, – сказала я. – Там другие нравы, правила.

– Я знаю, Седа. Это одна из причин, почему я не хочу оставаться здесь.

– Можно изменить место, в котором ты живешь. Даже эту страну можно изменить.

– Возможно, Седа. Но мне жалко моей жизни.

Я не сразу поняла.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне жалко моего времени. Я не хочу его тратить впустую. Я хочу потратить его с пользой. Откуда мы знаем, сколько нам осталось?

– А работа? – спросила я, глядя на нее все пристальнее. – На что ты будешь жить?

– Мне обещали помочь первое время.

– Кто?

– Государство, – ответила Нина. – Мне положены социальные выплаты. У меня будет время, чтобы найти работу.

Я разозлилась.

– Ты будешь жить за счет налогоплательщиков, – сказала я.

– Мне не привыкать жить за чужой счет.

– Тебе никто не даст нормальной работы.

– Я понимаю.

– Может быть, придется работать уборщицей.

– Я готова.

– Мыть полы, сортиры.

– Я уже это делала.

– Жить с другими, незнакомыми людьми.

– Я потерплю.

– Рядом не будет ни друзей, ни родных. Вообще никого.

– Я не боюсь одиночества. Я жила так последние два года.

– Все, что ты получила от жизни за последние годы, сотрется.

– Я уже проходила через такое, когда переехала в этот дом.

Злость оставила меня. Я беспомощно смотрела Нине в глаза. Я проиграла. А Нина горела. Только на этот раз огонь загорелся сам, без посторонней помощи.

– А что, если у тебя не получится, Нина? – спросила я. – Что ты тогда будешь делать?

Нина ответила спокойно, ни секунды не колеблясь:

– У меня получится.

Я вижу, она решилась на это не сейчас, не вчера и даже не полгода назад. Я поняла, почему она возилась со всеми этими книгами на английском, она вынашивала этот план давно и не собиралась отступать. У нее не было идей изменить общество, ее не удерживал гражданский долг, ничто ее не связывало: ни семья, ни друзья, ни этот народ. Брат был единственным, кто удерживал ее. Она была готова к переменам и не собиралась больше связывать себя с этой страной, принесшей ей столько боли. Я увидела все в один миг, не понимала только: когда эта девушка, с которой я жила бок о бок столько лет, успела так измениться?

– Хорошо, Нина, – сказала я, теперь уже грустно. – Если тебе нужна будет какая-то помощь, сейчас или потом, скажи, пожалуйста. Я обязательно помогу.

Нина положила ладонь на мою руку. Только теперь я осознала, что все это время нервно барабанила пальцами по подлокотнику.

– Спасибо, Седа, – сказала Нина и, счастливая, вышла.

Она не собирается просить у меня помощи.

Сейчас, сидя в полной тишине, я чувствую, что действительно осталась в одиночестве.

20.11.1996

Удивительно, как смерть Сако остановила во мне всякое движение, а в Нине, напротив, усилила. Кажется, она удалила все лишнее из своей жизни, настроившись на переезд. Меня удивляет независимость, которую она излучает. Ни следа от былой безвольности и покорности.

Вечером она сказала, что купила авиабилеты. Оказывается, на протяжении последних шести лет она откладывала деньги – и это в очередной раз убедило меня в том, что мы никогда не знаем толком даже самых близких нам людей. Я предложила как-то отпраздновать ее будущий переезд, но она попросила меня не делать этого.

– Хочу уехать тихо, никого не потревожив.

В этом вся Нина: тихоня, внутри полная решимости.

Все эти годы я совсем не знала ее. Я никогда не осмеливалась признаться, что есть другая Нина, не только та, которую мне удобно было представлять. Десять лет я сохраняла впечатление об обманутой беззащитной шестнадцатилетней девушке, которая, приехав в Ереван, пугалась городского шума. Считала ее застенчивой деревенской девчушкой, которая в долгу перед своей покровительницей. Может, поэтому я не была против того, что Нина живет с нами. Привыкла считать ее второстепенным персонажем в своей жизни, кем-то вроде служанки. Она всегда копировала мои манеры, носила мою старую одежду, повторяла мой макияж, читала мои книги, посещала мои курсы, говорила моими словами и воспитывала моих детей. В первые дни в нашем доме, я помню, ее терзал стыд. Тогда, в восемьдесят шестом кажется, когда они с Сако только вселились в этот дом, она старалась как можно реже попадаться мне на глаза. К счастью, ее быстро приняли в старшую школу, и она открыла в себе тягу к языкам. А через пару лет она по-настоящему меня удивила. Как-то вернулась домой в приподнятом настроении и объявила, что поступила в университет на переводческий факультет. Ни я, ни тем более Сако даже не подозревали, что она собиралась в университет, что подавала куда-то документы. Нина, кажется, сама не ожидала этого от себя.

Я удивилась, но не придала значения ее поступку. Все еще не воспринимала ее всерьез. Я же интеллигент, филолог. И как теперь стыдно вспоминать февраль восемьдесят восьмого, когда в положении пошла на митинг, в огромную возбужденную толпу, рискуя жизнью детей ради каких-то воображаемых ценностей. Нина никогда бы так не поступила. Она всегда оберегала меня и моих детей. Для меня важен риск, а для Нины – безопасность.

Но почему тогда я остаюсь гнить здесь, а она отправляется на поиски новой жизни?

Как и десять лет назад, Нина снова показала себя не тем человеком, каким я ее представляла. Она дважды была жертвой, но нашла в себе силы измениться. Изменилась наперекор глупым и жестоким людям. Из обманутой и униженной девочки она превратилась в смелую и независимую женщину, которая знает, чего хочет.

А я не знаю и, по правде говоря, никогда не знала.

3.12.1996

Ночь.

Нина уедет через сутки.

Но я не могу ее так просто отпустить.

Меня преследует мысль, что я должна что-то сделать до ее отъезда.

Я пыталась заговорить с ней о следствии: накануне снова встречалась со следователем, снова обсуждали с ним дело Сако. Мне очень хотелось подвести разговор к Рубо, намекнуть ей, что он причастен к убийству (я до сих пор ничего ей не рассказывала). Но Нина не заинтересовалась. Меня это уязвило. Я не стала продолжать.

Не знаю почему, но когда Нина принимала душ, я полезла под диван – и не нашла там ничего. Нина уложила в чемодан кожаный портфель, а с ним – и переписку с Рубо. А может, она уничтожила ее. Теперь никто никогда не узнает.

Я сидела там на паркете и подумала: «Что я делаю? Зачем пытаюсь навязать ей то, от чего она бежит? Зачем я хочу нагадить человеку, который любит меня?»

4.12.1996

Нина уехала.

Словно и не было десяти лет вместе. Одним решением изменила все.

Мы остались втроем: я и мои сыновья. Пройдут годы, они повзрослеют, у них появятся свои семьи, свои дома, своя жизнь: сначала у Амбо, затем у Гришки.

А что будет со мной? Кому буду нужна я?

Утром, в шерстяном свитере и джинсах, почти не накрасившись, Нина стояла в дверях и в последний раз бросила взгляд на гостиную. Поцеловала на прощание мальчишек. Гриша смотрел грустно. Амбо еле сдерживал слезы. Она нежно погладила обоих по макушкам и повернулась ко мне.

– Ну что, поехали?

Я кивнула, взяла ее чемодан и позволила ей первой выйти из дома.

Когда мы спустились во двор, таксист болтал с Артаком. Пока укладывали вещи в багажник, старик расспросил Нину, куда она собралась. Не сомневаюсь, что сегодня же разнесет эту весточку по домам. Он всегда был нежен к ней, и сейчас долго махал на прощание.

Пока ехали до «Звартноца» я болтала с таксистом о безработице и разрухе, а Нина молча улыбалась.

После регистрации на рейс мы посидели в кафе, как старые подруги. Нина выглядела счастливой, ни следа тревоги на лице. Я не могла сказать ей о следователе, о Рубо и Сако. У нее есть надежда, мечта, и я не вправе ее отнимать. Я останусь со своей правдой, потому что нельзя иначе. Это следствие будет моим делом. Нельзя постоянно перекладывать на других свою ответственность.

Нина села в самолет – навстречу неизвестному будущему, а я – вернулась к своему старому дому.

16.12.1996

Получила повестку из милиции. Думала, что пришел ответ из России, сразу из университета поехала в отделение.

Там было малолюдно. Меня встретил и пригласил в кабинет незнакомый мне следователь, тучный мужчина лет пятидесяти. Предложил стул, но я отказалась. На деревянном столе лежал пакет. Он надел перчатки, достал из него нож и сказал, что этим ножом Сако вспороли живот, а затем перерезали горло. Я слушала его, не отводя взгляд от лезвия.

– Таким ножом, – заметила я, – режут ягненка на матáх[30], а не человека.

– Вы правы. Нужно быть хладнокровным, чтобы убить таким ножом человека.

– Зачем вы показываете мне его?

Он без слов вернул нож в пакет, стянул перчатки и бросил их в мусорную корзину. Затем присел на край стола.

– Вы не возражаете, если я вас допрошу?

– Меня?

– Вас.

И добавил, что нужно допросить всех, кто был знаком с жертвой. Меня покоробило, что близкого мне человека назвали жертвой; мог бы назвать моим мужем, что ли. Но я согласилась, и он пригласил в кабинет протоколистку. Все его вопросы касались наших личных отношений с Сако: как давно мы женаты, были ли у нас проблемы, думали ли о разводе, есть ли совместное имущество. Я не отвечала или отвечала отрицательно, потому что никто не имеет права лезть в мою личную жизнь – и тем более государство.

– Почему тогда вы переехали к отцу?

– Я не переезжала к отцу, – ответила я.

– Нам известно, что вы переезжали к отцу вместе с детьми.

– Кому – вам?

– Мне известно.

Я начинала закипать.

– А где следователь Мурадян?

– Это вас не касается. – Он остановился передо мной, держа руки за спиной. – Почему ваш муж поехал в Ванадзор?

– Я думала, вы мне это расскажете.

– Мне повторить вопрос?

– А мне заново ответить, что я не знаю?

Он заткнулся. Точнее, я его заткнула. Я впервые видела этого человека, но уже презирала его. Теперь понимаю, чтó имел в виду Сако, когда ворчал, что от таких людей воняет. Этот следователь был ничтожеством. Ему было очевидно, что я ничего не сообщу, а я понимала, что он не собирается говорить со мной по делу. Тем не менее я не удержалась и спросила:

– Вам пришел ответ из российской прокуратуры?

Он посмотрел на меня как на умалишенную, затем с этой же идиотской улыбкой на лице уставился на протоколистку.

– Следователь Мурадян отправлял запрос, – прибавила я. – Вы наверняка в курсе.

– Следователь Мурадян ввел вас в заблуждение.

– Вы считаете, что его версия ошибочная?

– Я не знаю его версии. Но даже если бы знал, ни секунды не сомневался бы, что она ошибочная. Иначе его бы не отстранили от этого дела.

Думаю, это была единственная новость, которую мне собирались сообщить.

Он не сказал больше ничего конкретного: расследование идет, есть задержанные и подозреваемые. Я попросила показать мне их досье. Он тряхнул головой – мол, ненормальная – и согласился показать фотографии. Лица мне ни о чем не говорили. Какие-то мужчины. Я каждый день вижу подобных на улице. Рубо среди них не было. Я пошла к выходу.

– Мы хотим вам помочь, – сказал он мне в спину.

Я ничего не ответила.

Меня преследует ощущение, что ко мне приглядывались.

18.12.1996

Прочитала лекцию по истории Киликийской Армении: царствование Левона Первого, крестовые походы, франко-армянские браки, разрушительное нашествие с севера и востока и т. д. Сколько ни возвращаюсь к истории этого государства, созданного на чужбине, каждый раз удивляюсь: триста лет армяне жили на совершенно новой для себя земле, обладая независимостью, крепкой экономикой, ведя многообещающую политику. На территории родной Великой Армении никогда не добивались таких успехов, как на Киликийской земле. Ни во времена греко-парфянских или римско-сасанидских противостояний, ни даже в годы, когда находились под властью Византии. И такого ясного культурного ориентира, как в тот период, мы больше никогда не имели. Первое по-настоящему рациональное воплощение Армении в истории. Рациональное – в смысле осознанное, целеустремленное, историческое.

Но снова помешала та же проблема, что всегда: так называемый патриотизм ничтожеств. Их разговоры, что Киликийская Армения – не настоящая Армения, что франки и византийцы, католики и ортодоксы тайно желают поработить нас, что мы вообще другие и церковь у нас особенная, что долг киликийских армян – не о себе думать, а поднять с колен Великую Армению, возродить Двин, помочь Ани и т. д.; мол, настоящая Армения – там, а не здесь; иначе говоря – не жить сегодняшним, а тащить на плечах крест прошлых лет, мучиться из-за долга, трястись от страха перед историческим вызовом. Ведь очевидно, что нам следовало реализовывать себя на новой земле, все силы посвятить укреплению Киликийского государства (первого полноценного государства в армянской истории), чтобы быть готовым к будущим испытаниям (например, к приходу монголо-татар и сельджуков), но вместо дел настоящих, мы тонули в вымышленном: все эти ахи и охи о нашем великом прошлом, о какой-то настоящей, подлинной великой родине. Что сейчас, что тысячу лет назад мы, армяне, живем в плену мифа о Великой Армении.

Миф держит нас за глотку – и одновременно заставляет нас жить. Миф об Армении, простирающейся от Каспия до Средиземноморья, толкнул нас в восемьдесят восьмом объединиться, отделиться от прогнившей империи и начать кровопролитную войну за Арцах – но этот же миф сегодня раздирает нас на части, морит голодом, выводит на свет политическую гниль (т. н. патриотов). Мы любим Арцах, любим его всем сердцем – но эта любовь истощает нас, и она загонит нас под землю. Страшно признаться: мечта о воссоединении ведет нас в очередную историческую пропасть. Сколько лет мы пробудем в небытии: десять, двадцать, пятьдесят?

И вдруг я подумала, что моя жизнь в миниатюре отражает то же самое.

19.12.1996

Сегодня сама пришла в отделение и попросила о встрече со следователем Мурадяном. Мне грубо отказали. Но один густобровый мальчишка в фуражке, видимо сжалившись, подсказал мне его домашний адрес. Я поблагодарила и поехала на окраину города в Девятый жилой массив. Квартира в небольшой многоэтажке. Прямо перед домом – старая бедняцкая лачуга и разбитый «москвич». Я вошла в темный подъезд и поднялась пешком на шестой этаж. Лифт не работал.

Дверь открыла женщина в черном халате, чуть старше меня. Я спросила, здесь ли живет Артем Мурадян. Она представилась его женой, и я вкратце объяснила ей, кто я и почему мне надо встретиться с ее мужем.

Она пригласила меня в гостиную, угостила кофе с конфетами.

– Он скоро вернется, – сказала она. – В два часа он обедает.

Я оглядела скромную гостиную: бледно-зеленые обои, советский телевизор, радиоприемник, старый чехословацкий сервиз, семейные фотографии, деревенский ковер на полу и книжный шкаф, заполненный советскими собраниями сочинений.

Жена следователя рассказала, что он сейчас подрабатывает таксистом и они собираются переехать в Украину к ее родственникам.

– Здесь мы никому не нужны, – прибавила она.

Ее слова заставили меня грустно улыбнуться. Сотни лет жили под властью чужаков, то под властью турок, то под властью русских, и не ворчали, потому что кормились чужими объедками. Зато теперь, когда своя власть, когда сами можем себя прокормить, государство стало во всем виновато. Жертвы колониальной политики? Чушь собачья. Обыкновенная трусость. Обыкновенная низость духа. Обыкновенное рабство.

Во мне опять просыпается ненависть к людям. Почти восемь лет я не испытывала ее – и вот я опять презираю своих сограждан.

Я никак не возразила. Сказала только:

– Да, тяжелые времена.

Следователь пришел ровно в два. Жена встретила его и сообщила обо мне. Он тут же вошел в гостиную и сел рядом на диване. Жена осталась на кухне.

– Со мной уже поговорили в милиции, – сказала я.

Он сидел, склонив голову.

– Что наплели?

– Дали посмотреть фотографии подозреваемых. Допросили.

Он вскинул бровь.

– А еще показали нож, которым его якобы убили.

– Клоунада, – сказал он. – Дешевая клоунада.

– Я тоже так думаю. Может, присматривались, с кем имеют дело. Или пытались запугать?

Повисла пауза.

– Я, к сожалению, больше ничем не могу вам помочь, – сказал он. – Я написал заявление по собственному желанию.

– Почему вас отстранили от следствия?

– Превышение полномочий.

– Вы получили ответ из российской прокуратуры?

Он покачал головой.

– Должен был получить как раз в эти дни.

Я поняла, что мне нечего больше терять.

– Они не хотят расследовать это дело?

– Не хотят.

– Справедливости не дождаться?

– Не с этими людьми.

– В этом замешан Камо?

– Я не знаю.

– Убийца – Рубо?

– Я не знаю.

– Вы боитесь говорить?

– Я больше не вправе говорить.

Он не скрывал усталости и безразличия. Я почувствовала себя – как правильнее сказать? – очень неуместной. В самом деле, чего я ждала от него, когда пришла?

Но я все еще не могла успокоиться.

– Вам угрожали? – спросила я.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Нет.

– А мне и моим детям стоит чего-либо опасаться?

– Если примете их правила игры, то нет.

– Правила игры?

– Точнее, одно правило, – поправил он сам себя. – Бездействие. Если не будете им мешать, вас не тронут.

Прощаясь, я сказала ему, что все равно благодарна. Он пожал плечами.

– Может, вас подбросить? – спросил он в дверях.

– Спасибо, – ответила я, – но я доберусь сама.

20.12.1996

Разучилась говорить, действовать, даже соблюдать распорядок. Просыпаюсь поздно, заполняю день питьем кофе, просмотром бестолковых телепередач, сканвордами, газетами. По вечерам посылаю Амбо за бутылкой вина в соседний гастроном и остаток дня пью. Засыпаю уже перед рассветом, когда во дворе совсем тихо, только иногда слышно, как соседи что-то произнесут или снег заскрипит.

Внешне мои дни пусты, но внутри у меня все переворачивается. Прошлой ночью без конца думала, какой же я была наивной. Пока Сако был жив, я постоянно воображала себе жизнь без него. Тосковала по независимой жизни, которую я по глупости потеряла в двадцать лет. Но теперь я обрела эту независимость – и что? Стало луше? Нет. Новая, свободная жизнь пришла, но смысла в ней я не вижу.

24.12.1996

В Ереване намело снега, и мне еще никогда так отчаянно не хотелось напиться. После занятий взяла две бутылки вина, дома тут же открыла одну, села на кухне и выпила залпом два бокала. Я вспомнила нового следователя, как он вертел длинным ножом, представила Рубо и выпила еще. Пока были силы, постелила детям, уложила их кое-как, вернулась на кухню и продолжила. Я отключилась прямо за столом. Проснулась посреди ночи, тело затекло, сознание мутное. Я зажгла свечи. Пишу. Лунный свет падает на недопитую бутылку.

Я снова вижу перед собой Рубо. Почему он преследует меня? Дело в том ощущении, которое исходит от него, в тех чувствах, которые пробуждаются из-за него во мне. Мне всегда казалось (бессознательно?), что такие, как он, Камо или этот новый следователь, несут разрушение.

Я знаю, когда мы утратили наш рай. В тот самый день, когда я нашла эти проклятые письма. Эти грязные слова, намеки. Не знаю, что на меня нашло, но я почувствовала себя уязвленной, глубоко обиженной. Ханжество? Может быть. Я жила прекрасной мечтой. Хотела возродить этот дом, подарить ему новую жизнь, вернуть ему его величие, не дать ему обветшать, не позволить скверне проникнуть в него. Откуда у меня это желание? Может, дело в отце? Я ждала от него больше ласки, заботы. Меня всегда удивляло, что он небрежно, почти наплевательски относится к этому дому. Дедушка был полной противоположностью отцу. Отец, как и мать, был слишком замкнутым в себе, обиженным. Советским. Другое дело – дедушка с бабушкой, люди европейской культуры. За ними мне хотелось следовать, память о них определяла мой путь. Особенно после внезапной смерти матери и затворничества отца, когда я почувствовала себя осиротевшей. А еще я была уверена, что свяжу свою жизнь с Манвелом. Но он замолчал, а затем, как обычно, пропал. И тогда мне подвернулся этот смышленый провинциальный мальчишка. Я была слишком одинока. Но я дерзнула: заявилась к нему в общежитие и насильно забрала к себе. Когда Петро рассказал, что приключилось с сестрой Сако в деревне, я не задумываясь приняла ее у себя. Это мой долг, подумала я, создать новую крепкую семью. Вот фотографии моих предков – большой и красивой семьи, верных друг другу людей. Я не сомневалась, что возрождаю их традиции, что исполняю предназначение – и тем самым следую за дедушкой и бабушкой. Нас уже трое, подумала я, а будет еще больше, мы будем расти, мы создадим новую большую семью, как в старые времена, – и я с гордостью пойму, что исполнила свой долг.

Но я не подумала, что у людей, которых я приглашаю к себе, есть свои планы на жизнь. Мне стало не по себе, когда я узнала, что Рубо его друг. А когда Нина закрутила с ним, я перепугалась. Признайся честно, Седа: ты была рада, когда Рубо отправился на фронт. И эти письма, эти проклятые письма. Я была спокойна, пока не нашла их. Тогда я по-настоящему испугалась. Я предчувствовала – он разрушит мой мир. Мне надо было во что бы то ни стало уберечь от разрушения мой иллюзорный дом. Мою мечту. Что же, выходит, дом, воплощающий красивое прошлое моей семьи, – всего лишь миф?

Сейчас я понимаю: страх перед концом и вынуждает человека создавать мифы (и иллюзии, и мечты). И я, несмотря на свою образованность, не исключение. Страх перед варварами, перед пришельцами, перед неизвестными разрушителями с севера и востока. Поэтому, видимо, и толкнула наивную девчушку в котел с огнем. Думала, так избавлюсь от варваров, так очищу свой дом от скверны. В тот день в сквере Оперы именно я убедила ее пойти и сказать ему «да». Она поверила мне, пошла и сказала: «Да, да, да». А он, конечно, воспользовался ею. Когда, где? Я всегда подсознательно боялась, что они сделали это здесь, в моем доме. Теперь я не сомневаюсь: они сделали это в моей гостиной, может, на том самом диване, на котором спали мои дедушка с бабушкой, я с Сако, наши дети. Осквернили единственное, что придавало смысл моей жизни, что заставляло меня жить. Почему они так поступили со мной? Потому что на самом деле я презирала их? (Я никогда не ценила тех, кто был мне предан.) Возможно, они тоже мне мстили, но хитрее, чем я. Я хотела как лучше, а сделала только хуже. Потому что дьявол всегда хитрее. Потому что миф всегда несет с собой разрушение.

Я только теперь понимаю, что месть Сако была следствием моего поступка: если бы я не подтолкнула Нину, Рубо не воспользовался бы ею, а Сако, Сако не бросился бы на его поиски.

Это моя вина. Это я виновата в смерти Сако. Это я вынудила Нину уехать.

Нет больше семьи, о которой я мечтала.

Осталась лишь я – жалкая, глупая, одинокая женщина.

30.12.1996

Снова проснулась в дурном настроении. Чтобы взбодриться, нагрела воды и искупалась. Шею обдала горячая вода, и я тотчас почувствовала, как мышцы расслабляются. Стояла в наполненной паром ванной, растворялась в нем и ничего не видела. Я вылила на себя еще одно ведро горячей воды и почувствовала себя лучше.

Я не спеша вымылась, когда закутанная в полотенце входила в спальню, увидела свое отражение в зеркале. Поколебавшись, развернула полотенце и внимательно рассмотрела себя. Мне было больно это делать. Каждая складка, каждая морщина, каждая растяжка на коже свидетельствовали о возрасте. Это не было бы проблемой, будь Сако жив, подумала я. И тотчас вспомнила молодого араба, его взгляд, свое влечение к нему и свой страх.

– Ты врешь себе, – сказала я, – ты врешь себе, как всегда.

Я достала из шкафа вещи, которые годами не носила: приталенную юбку, расклешенные брюки, туфли на высоком каблуке, бирюзовую шелковую блузку. Прикосновение к гладкому шелку пробудило случайные детские воспоминания: как бабушка брала меня с собой к своим друзьям на Пушкинскую улицу, как она играла на пианино, а пожилой мужчина в некрасивых роговых очках (ее друг из Тбилиси) аккомпанировал ей на скрипке; много лет спустя, когда членов этой семьи рассеяло по миру (они уехали то ли в Афины, то ли в Будапешт), бабушка велела перевезти их пианино к нам домой. Это то самое пианино, которое теперь стоит у меня в гостиной. Потом без всякой связи с этим вспомнилось, как мы с папой проходим мимо витрины игрушечного магазина на Абовяна и я заглядываюсь на черногривую лошадку на зеленых колесиках; а потом я будто перенеслась в дом на Московской: вечер, мы всей семьей садимся за круглый стол с кружевной скатертью, которая меня ужасно раздражала, но очень нравилась маме, и дедушка – как сейчас вижу – осторожно касается краем граненой рюмки моего носа, как бы чокаясь со мной, и разом пьет, пока я морщусь от запаха водки. Я стояла в растерянности, держа в руках бирюзовую блузку, и теперь, сосредоточившись на картинке из прошлого, вспомнила, что в те любимые бабушкой вечера на Пушкинской, когда она растворялась в музыке (я никогда не видела ее более счастливой, умиротворенной, довольной жизнью, чем тогда), она надевала именно эту шелковую блузку. Это была ее любимая блузка, и, может, поэтому, когда бабушка умерла, я сохранила ее как реликвию, как воспоминание о тех днях, когда бабушка была по-настоящему счастлива, несмотря на все доставшиеся ей тяготы.

31.12.1996

Ереван страшно занесло снегом. Давно такого не было. Но мальчишки счастливы и играют в снежки с детьми во дворе. С утра пришел отец, чтобы вместе отпраздновать Новый год. Принес банку виноградных листьев, так что я сбегала на рынок за мясом (ужасно устала, пришлось отстоять очередь). Сейчас приготовлю долму и накроем стол.

Весь день думаю, что в первую очередь надо привести себя в порядок. Сосредоточиться на работе, следить за своим телом. Больше не врать себе. Это будет моей главной целью в новом году, моим первым шагом к новой жизни. Все остальное – потом. Иначе я просто не выкарабкаюсь.

7

Yerevan – New Jersey, 19.02.1997

Дорогая Седа, как мы и договорились в аэропорту, отправляю тебе отчет о моих делах.

Я переехала более-менее хорошо. Возможно, мне так кажется из-за города, в котором я остановилась. Я не поехала во Фресно или Глендейл, поскольку, поразмыслив, поняла, что это будет та же Армения, только в красивой обертке. Я даже задумалась о Нью-Йорке, но сотрудница социальной службы объяснила, что Нью-Йорк – дорогой и небезопасный город. И тогда я поняла, что больше ничего не знаю об Америке, представляешь мою растерянность? Я взглянула на карту за ее спиной и спросила, что там, ниже Нью-Йорка, и она сказала: Нью-Джерси. Хорошо, сказала я, а там – безопасно? Да, ответила она. А дорого? Дешевле, чем в Нью-Йорке. Тогда я поеду туда.

Чтобы подробно описать все, что было за последний месяц, не хватит места. Как-нибудь, надеюсь, расскажу при личной встрече. Сейчас я снимаю комнату на востоке Нью-Джерси у афроамериканской семьи (мать и дочь). Они как-то связаны с организацией, помогающей мигрантам, поэтому я и попала к ним. За комнату я плачу чуть больше, чем в среднем по рынку, но они милые и порядочные люди, а мне сейчас, пока я привыкаю к новой стране, это важно.

Зато работу я нашла сама! Устроилась посудомойщицей в итальянский ресторан, называется «Новый Везувий». Владельцы – итальянцы, то есть итало-американцы, муж и жена (жена работает с гостями, муж – шеф-повар). Половина гостей ресторана – их друзья, приходят целыми семьями. Иногда я слышу, как они разговаривают на английском, вставляя итальянские слова. Все это очень комично и напоминает мне, как говорят обрусевшие армяне, перемежая армянскую речь русскими словами. Шеф-повар (лысенький, со смешными тоненькими усиками) не только кормит меня, но и тайком от жены дает мне с собой продукты: в основном макароны или консервированные томаты и оливки, срок годности которых подходит к концу. (А вообще, американцы безобразно питаются, ты не представляешь, как тяжело здесь найти хороший кусок говядины.) Я не единственная посудомойщица, со мной работает женщина из Венесуэлы. Ее муж работает в этом же ресторане уборщиком. Я робко надеюсь понравиться владельцам и перейти в будущем от раковины к кухне, помогать с едой, а не с посудой, но пока что я слишком плохо знаю тонкости местной кухни.

График у меня плавающий, поэтому иногда работаю без выходных по восемь-девять дней подряд. Тяжеловато, конечно, но я не жалуюсь. Я могу уверенно сказать, что пока мне везет, очень везет. Да, переезд в новую страну стирает достижения прожитой жизни: карьеру, образование. Да, глупо скрывать, как мне бывает тяжело. Рядом – никого. Но в моих воспоминаниях вы все по-прежнему со мной: и мальчики, и ты, и Сако. Особенно я скучаю по брату, по его поддержке, по его глупым мальчишеским выходкам, по его нерушимой вере в жизнь.

В последний выходной я впервые здесь сходила в кино, попала на новый итальянский фильм, называется «Жизнь прекрасна», про отца и сына, попавших в немецкий лагерь: в течение всего фильма отец обустраивает жизнь сына так, словно им ничто не угрожает. Совершенный портрет моего брата. Я словно перенеслась на эти два часа в прошлое, в те дни, когда он изо всех сил ограждал меня от кошмаров. Я вспомнила, как он вывез меня из деревни в Ереван, сказав – живи и отбрось прошлое; вспомнила, как в тяжелые месяцы после больницы брал меня за руку и заставлял выйти с ним на улицу, повторяя изо дня в день, что нечего стыдиться, что весь мир – площадь, по которой я должна ступать смело. Не знаю, понимал он сам или нет, но со временем он стал совсем как наш отец. У них была общая черта – безусловная вера в человеческий дух. Все обстоятельства их жизни говорили им, что они – неудачники, а они, словно назло этим обстоятельствам, не теряли веры и жажды жизни. Я думаю, они не теряли этой веры до самого конца. Их глупо оборвавшиеся жизни – самое несправедливое, что могло случиться с такими людьми. С самоубийством отца я понемногу смирилась, но с потерей Сако не справилась до сих пор. Если честно, это до сих пор парализует меня. Не понимаю, зачем он поехал туда: может, хотел посмотреть на место, где должен был построить свои небоскребы? Хотел взглянуть на несбывшуюся мечту? И постеснялся нам это сказать? Я не знаю и мучаюсь чувством вины. На похоронах один незнакомый мне человек сказал, что Сако так и остался солнечным мальчиком, что он будто озарял всех светом. В моей памяти он именно такой: наивный, невезучий, но солнечный мальчик. А может, я, как сестра, все преувеличиваю; может быть, каждый человек так думает о своих умерших близких. Но я не верю, что мой брат просто умер и всё; я верю, что подлинная жизнь, которая билась в нем, раскрывается и теперь, после смерти.

Седа, я не говорила тебе, но теперь, когда я далеко от тебя, я хочу сказать, что ты сыграла в моей жизни огромную роль. Я до сих пор держу в уме слова, которые однажды услышала от тебя: если по ту сторону отчаяния – свобода, то по ту сторону унижения – гордость. Я учусь твоей гордости, Седа, как и всегда училась у тебя. Гордости, которая помогает человеку преодолевать трудности, которая заставляет его совершать усилия над собой. Так важно, чтобы человек уважал себя. Может быть, это самое важное.

Я много, много думала о вашей с Сако роли в моей жизни. Если брат заменил мне отца, то ты, Седа, помогла мне справиться с потерей матери. Я была в очень плохих отношениях с ней, но мать есть мать, и каждая дочь видит ее тень перед собой. Если бы не отеческая вера в меня брата, если бы не твои материнские слова, если бы не ваши поддержка и забота, я бы не оказалась сейчас здесь. А я очень горжусь своим решением, своим поступком, потому что это первый мой самостоятельный, свободный поступок за всю жизнь.

Я очень люблю вас и надеюсь, что дома все хорошо. Как мальчики? Грише нравится в школе, он нашел друзей? А Амбо? Извини, если письмо вышло слишком эмоциональным. Пока писала, заново переживала чувства, которые казались забытыми. В следующий раз постараюсь быть сдержаннее. И очень надеюсь получить от тебя ответ, напиши мне о ваших делах так же подробно, как я тебе написала о своих.

Твоя Нина!

P. S. Крепко-крепко-крепко поцелуй вместо меня Гришку и Амбо. Не могу вспоминать их без грусти.

P. P. S. Я специально вложила письмо в посылку (там пара теплых вещей и комиксы о супергероях для мальчиков) – на почте меня заверили, будет надежднее, если я вложу письмо в посылку. Это единственная причина! Прошу тебя, не дуйся, не принимай слишком близко к сердцу! Я пишу это, потому что знаю, какая ты гордая – в самом хорошем смысле слова.

Yerevan – New Jersey, 02.04.1997

Дорогая Нина, здравствуй,

Во-первых, спасибо тебе за теплые слова. Они очень тронули меня, и не передать, как было приятно прочитать их.

Во-вторых, спасибо за посылку. И Амбо, и Грише свитера подошли по размеру. Не сомневаюсь, что они будут носить их с любовью.

Твое письмо я получила всего пару дней назад, то есть в первый апрельский день. Посылка шла полтора месяца, я думаю, это довольно быстро. Я решила, что не буду отставать от тебя и вложила свое письмо в эту маленькую коробочку, там подарки тебе на твой недавно прошедший день рождения.

У детей все хорошо. Грише в школе нравится. Лучше всего у него идет математика, это меня удивляет. В Амбо, напротив, дает себя знать моя кровь: он тяготеет к гуманитарным наукам. У меня чуть наладились денежные дела, поэтому я снова записала его на теннис, а к Грише приглашаю преподавателя музыки. Каждую среду Гришкину игру на пианино слышит весь дом, да и улица тоже. В жизни не думала, что можно так ужасно играть «Лунную сонату». Но соседи не ворчат, так что пусть учится. Тем более что это обходится недорого.

В январе я крестила мальчишек. Первым крестила Амбо, он не был в восторге (опять же моя кровь), а Гриша, напротив, был впечатлен. Я внимательно наблюдала за ним и за священником, отцом Вааном, пока они стояли у купели. Свет падал на них из многоугольного окошка. Отец Ваан опустил золотую цепочку с крестиком в воду и перекрестил им Гришу. Крест блестел в луче света. «У тебя очень красивый крест», – произнес отец Ваан, носи его с гордостью. Гриша надел крест, спрятал его под майкой и исподлобья смотрел на священника. Это было уморительно, так смешно у него округлились глазки. Не знаю, что его так впечатлило: густая черная борода, большой крест или глаза священника? Я не сомневалась, что отец Ваан может произвести впечатление на взрослого человека, от него прямо исходит сила и спокойствие, но чтобы так заворожить ребенка? Вообще в последнее время, особенно после Нового года, мы зачастили в церковь.

В те же зимние дни я стала возвращаться к нормальной повседневной жизни. Я больше не перекладываю ни на кого заботу о детях. Я снова наставляю и поправляю их, и мы подолгу весело разговариваем с ними, как близкие друзья. Да и кто, если задуматься, еще у меня остался? Только мои сыновья.

Я снова одергиваю дворовых детей, если они ругаются, делаю замечания окружающим, если мне что-то не нравится (особенно достается девушкам в транспорте) или перешучиваюсь с мужчинами – просто ради забавы. Я сменила прическу (постриглась «под мальчика», совсем коротко), сдала коробку с видеокассетами в видеосалон на Багратунянце и очистила гардероб, выбросив все вещи, которые меня старят.

По вечерам к нам снова заходит на чашку кофе тетя Ануш. Время от времени навещает отец. Раз в неделю звонит Мисак. Когда у меня есть свободное время, я встречаюсь с друзьями, кто еще не уехал из страны. Просила их поспрашивать знакомых, не найдется ли для меня подработки. Один старый знакомый сказал, что его двоюродный брат – «банкир проклятый», как он его назвал, – ищет репетитора для дочери. Она готовится поступать на факультет права в Американский университет. Обычная семья, недавно разбогатевшая. Я согласилась. Помогаю ей с языками, особенно с латынью.

В конце мая меня ожидает защита диссертации. Я не волнуюсь. Моя работа уже готова и отрецензирована.

Я почти ничего не написала тебе насчет Сако. Дело в том, что расследование все еще продолжается, точнее, тянется, причем очень бесперспективно. Меня часто вызывают на допросы и дознания, идиотские и унизительные; даже устроили очную ставку с совершенно мне неизвестным человеком, якобы подозреваемым. Но я постепенно привыкла к абсурдности происходящего. Я думала, что мы распрощались с абсурдом в девяносто первом, но, оказывается, слишком рано мы возомнили, что очистились. Придется еще натерпеться глупости. Иногда думаю, что мне уже все равно, чем этот процесс кончится – лишь бы поскорее прекратился, и меня оставили бы в покое.

Извини, что на такой пессимистичной ноте заканчиваю. Я и мальчики очень скучаем по тебе, любим тебя и крепко-крепко целуем.

Я не сомневаюсь, что рано или поздно у тебя все получится. Главное, сохраняй боевой настрой – без него никуда. Америка – отличное место, чтобы начать с нуля, но нужно уметь держать удар. Be ambitious, как говорят американцы.

Пиши мне, пожалуйста, почаще.

Твоя Седа.

Люблю-и-обнимаю.

P. S. И спасибо за комиксы о супергероях. Они очень понравились Амбо, я уже сбилась со счету, сколько раз он листал их. Гришу они не очень заинтересовали, но он вообще не от мира сего. В общем, буду благодарна, если пришлешь для Амбо пару комиксов.

P. P. S. Вложила в письмо недавно сделанную фотографию мальчишек у Лебединого озера.

New Jersey – Yerevan, 18.05.1997

Седа, привет!

Меня опечалили новости о том, как ведется следствие. И я понимаю твое нежелание погружаться в это. Мне тоже делается невыносимо грустно и противно каждый раз, когда я вспоминаю нашу коррумпированную милицию и не знаю, как или чем помочь тебе отсюда. Глупо, находясь так далеко от дома, говорить, что я хорошо понимаю твою растерянность, твой гнев, но это в самом деле так. Я полна ярости, когда вспоминаю лица этих людей, и я так ясно вижу их мерзкие лица, вот тут можешь мне поверить – я их хорошо запомнила. Именно они, как мне кажется, и вынудили меня оставить родную страну.

Но я помню, что там был хороший следователь, такой, с густыми бровями и щетиной, он навещал нас, когда ты уехала и мы с Сако жили вдвоем. Или и он в ту же яму угодил, что остальные?

Как бы то ни было, рассказывай, пожалуйста, как идет следствие. Где бы я ни была, а мои мысли ежедневно возвращаются к брату.

Очень радуюсь фотографии мальчиков, которую ты прислала, огромное тебе спасибо за нее. Они оба такие красавцы, что не могу насмотреться. И Гришка оброс! Ты специально его подстригла под горшок? Он же теперь точная копия битлов, только в десять раз уменьшенная. Амбо, конечно, совсем другого нрава и внешности. В очередной раз удивилась, какие они разные! Даже не верится, что братья. И как же я долго смеялась, читая про крещение Гриши! Так хорошо представила себе его округленные глазки! Не знаю другого такого смышленого мальчишки.

Кстати, была рада, узнав про репетиторство. Всегда представляла тебя в такой роли. Надеюсь, что это не помешает твоей защите. Не сомневаюсь, что все пройдет успешно, но хочу, чтобы ты написала мне, что все в порядке.

Признаюсь, тоже задумываюсь о подработке. Может, смогу за лето поднакопить денег и в будущем году записаться на какие-нибудь курсы, скажем для медсестер, чтобы устроиться потом по выходным сиделкой в какой-нибудь дом престарелых. Мне в целом все равно, что делать, главное, найти официальную работу, со страховкой и медицинским обслуживанием. Вторая проблема, после ужасных местных продуктов – дороговизна местной медицины.

Кстати, не так давно, еще в конце апреля, я впервые съездила в Нью-Йорк. Впечатлений на всю жизнь! Сумасшедший город. Люди носятся с неимоверной скоростью – и все выглядят неимоверно занятыми. Я, конечно, тотчас вспомнила ленивую ереванскую жизнь, когда любое дело может быть решено завтра, послезавтра, через два дня, но ни в коем случае не сегодня. За день в Нью-Йорке я успела посетить готическую церковь и Метрополитен-музей, увидеть Таймс-сквер и «Дакоту», погулять по Даунтауну и Центральному парку. Там, кстати, я нашла чудесное место, попросила людей сфотографировать меня возле него (эту фотографию прикладываю к письму). Очень устала, но была ужасно довольна. Когда поздно вечером вернулась в Джерси, сразу ощутила, в какой провинции я живу. Но я не жалею о своем выборе. Мне нравится неторопливая жизнь. Это я поняла еще на родине.

Кстати, армян здесь тоже хватает. Одно из моих первых знакомств – ты будешь смеяться, конечно, – армянская бабушка лет семидесяти, которая несколько раз в день выгуливает свою пожилую таксу в соседнем сквере. Мы случайно разговорились (здесь все друг с другом здороваются и спрашивают, как дела, даже если вы видитесь впервые), и вот так, совершенно случайно, выяснилось, что и она армянка. Ее муж – армянский грек, однако познакомилась она с ним уже здесь. Она приехала сюда с родителями из Еревана давно, еще в семидесятые. Тогда, по ее словам, еще давали выезд; а родители ее мужа переехали из Смирны в начале двадцатых годов. Короче говоря, она пригласила меня к себе в гости на чашку сурджа в следующие выходные. Так что, как видишь, уехать-то уехала, но в первый раз в гости иду к армянам, да еще и на сурдж. И какая разница, где жить, на каком краю света, если везде армяне живут по своим правилам? А ведь говорят, что армяне разбросаны по всему миру. Чепуха! Это мир разбросан перед армянами.

На этой положительной ноте – понабралась американского оптимизма, да? – я прощаюсь с тобой, Седа.

Держи, пожалуйста, меня в курсе насчет хода следствия. Всеми мыслями с тобой.

И поцелуй мальчиков так крепко, как сможешь. Скучаю по ним смертельно.

Твоя Нина!

P. S. Я снова отправляю маленькую посылочку: комиксы для Амбо и детскую Библию с картинками для Гришки. Мне очень понравились иллюстрации, надеюсь, он оценит (хотя кто знает).

Yerevan – New Jersey, 29.07.1997

Здравствуй, Нина.

Извини, что долго не отвечала тебе. Вероятно, это письмо придет только к концу лета.

У меня, к сожалению, неприятная новость. На днях пришла повестка с просьбой посетить судебное заседание по делу Сако. Я решила не идти, поскольку:

а) нет никакого желания лишний раз глазеть на тупую физиономию власти;

б) я и так знала, чем это заседание кончится.

А спустя пару дней мне пришло уведомление, что дело сдано в архив на неизвестный срок за неимением достаточных улик для продолжения следствия. Иначе говоря, вместо суда над преступником, мне дали призрачную надежду. Мол, страдай дальше, а мы, может быть, когда-нибудь вернемся к этому делу. Ты даже вообразить не можешь, какой гнев меня охватил. А что бы я испытала, если бы пошла на заседание? Да плевать я хотела на них и на их обещания. Я не ожидала правосудия. Справедливость здесь – иллюзия, на которую люди по какой-то причине не перестали надеяться. Может, в Америке дела обстоят иначе? Ты скажи, ведь ты у нас теперь гражданка США, citizen of the United States – или рано еще к тебе так обращаться? Так или иначе, если государство не способно дать своим гражданам справедливый суд, то именно этим судом оно и будет судимо в будущем. Надеюсь, что нынешние судьи будут первыми, кто в будущем пострадает от собственного беззакония.

У Гюго есть такие слова: «Чем дольше мы скитаемся по свету, тем более мы одиноки». Мертвецам в этом плане куда лучше: их странстие и одиночество кончились. Поэтому за покоем и компанией я хожу на кладбище. Меня очень успокаивает, что есть его могила, которую никому у меня не отнять, кусочек земли, к которому я могу прийти в любой день, надгробие, перед которым могу сесть и перестать негодовать на этот мир. Я прихожу туда, когда мне хочется отвлечься и окунуться в прошлое, подумать, как и почему моя жизнь сложилась именно так. Как-то раз, посетив его могилу, я вспомнила, как Сако, когда Амбо только родился, с такой радостью гулял с детской коляской, а люди показывали на него пальцем: мол, смотрите, мужчина, занятый женским делом. Он возвращался домой разгневанный, но на следующий день снова брал малыша с собой на улицу. С трудом выкраивал время для себя, но на детей – каждый свободный час. Таким он был человеком: в нем было много добра и щедрости. Я многое не принимала в нем, но вот эту черту очень ценила. Когда это воспоминание пришло ко мне, я поняла слова моей матери, что время сглаживает все разногласия.

Если же говорить о моих делах – если об этом вообще имеет смысл говорить, – то они складываются нормально. Я защитила диссертацию, внесла маленький вклад в изучение жизни Байрона на венецианско-армянской земле. Теперь я официально кандидат наук. В тот же вечер у нас дома собрались гости. Поздравляли, выпивали. Иногда мне кажется, что мне бы со свечей идти да выть, а не пить вино в компании милых умных людей, но я позволила себе расслабиться хотя бы на вечер. В новом учебном году вернусь к преподаванию. Кроме того, в Армению собирается вернуться Манвел, мой старый друг, ты должна его помнить: ему выдали грант (от армянской диаспоры) для работы с нашими государственными архивами. Мы не виделись много лет, и будет интересно узнать, как у него дела. А так, все разъехались, Нина, все.

У детей все хорошо. Лето, а значит, можно ненадолго отвлечься от занятий с ними. Записала обоих на плавание, чтобы освободить себе дневные часы. Амбо обожает, Гриша пока побаивается воды. Зато детская Библия ему очень понравилась. Правда, он подрисовал распятому Христу фингал, и у меня нет этому объяснений. Кто поймет, кем он себя воображает: апостолом веры или тайным безбожником? Я пока не раскусила его. Амбо, кстати, делает успехи в теннисе. Его пригласили на городские соревнования, посмотрим, что из этого выйдет. Рада, что он наконец увлекся, вначале ему было тяжело. Будем с Гришкой за него болеть.

Как твои дела? Ездила ли еще в какие-нибудь города? Как работа?

Пиши о себе и не обращай внимания на мою ворчливость.

Любим-обнимаем.

P. S. Отправляю посылку со всякой мелочью. В том числе положила маленькую сувенирную фигурку платанового деревца, которую нашла на вернисаже, – красивая, да?

New York – Yerevan, 11.09.1997

Седа, привет!

Наверное, мне следует что-то написать о решении суда, но я не знаю, что сказать.

Ужасно жить с сознанием, что убийца до сих пор на свободе.

Неужели они даже не подозревают никого конкретно? Неужели никто не может дать разумного объяснения, зачем Сако поехал в этот несчастный богом забытый город? Кого он там искал? Или чего? Правда ли, что он хотел взглянуть на призрак своего архитектурного проекта, над которым столько корпел? А кто его убил? Я не знаю, и мне очень больно, что могу никогда этого и не узнать. Я даже не прошу справедливого суда, я просто хочу увидеть лицо человека, который сделал это с ним.

Знаешь, иногда мне кажется, что из-за того, что во внешнем мире нет ответов на многие важные вопросы – той же справедливости, например, нет, – мы вынуждены искать их в самих себе. Я долго думала, почему с людьми происходит то, что происходит. Почему, например, многие события случились именно со мной. Я склеивала разные частицы прошлого в одну картину, я искала логическую последовательность. Я не говорила тебе этого, но теперь, когда я далеко, я могу, наверное, во многом признаться. Важнее всего сказать, что это не Рубо изнасиловал меня. Это были другие люди. Да, это Рубо был отцом ребенка – но между нами все случилось раньше, еще летом, когда вы уехали в Москву. А уже после вашего возвращения я поняла, что беременна. Но скрывала. Единственный, кому я призналась, был сам Рубо. Но он тогда исчез. Почему? У меня нет однозначного ответа. Я не верю, что он испугался. Я знала его, он такой же, как Сако, как я, как ты. Такой же невезучий, как все мы. И я не держала на него зла. Я любила его, Седа. Я и сейчас люблю его: но уже как воспоминание, с грустью, с сожалением, что нельзя вернуться в прошлое, чтобы исправить ошибки. Это был первый человек, который действительно нуждался во мне. Если бы судьба была благосклоннее к нам, я бы помогла ему остановиться, перестать убегать. Я бы и сама исполнилась как человек, мне не пришлось бы уезжать из страны, начинать все с чистого листа. Мы должны были стать самой обыкновенной парой, а вместо этого – разбежались в разные стороны. Здесь, в одиночестве, в чужой стране, я досадую: как редко человеку удается нащупать подлинную жизнь, как глупо, что, вместо того чтобы исполнить предназначение, человек куда-то бежит, что-то выдумывает, зачем-то все переделывает. Нам кажется, что счастье должно быть постоянным потоком ясного света, но в действительности счастье состоит из зарниц, редких, еле видимых, и мы часто не замечаем их. Сейчас я это все понимаю, а тогда не понимала. Тогда я слепо искала Рубо, искала долго, надеясь, что утешу его, верну его, исправлю ошибки, которых и не было. Но он исчез. А мне не хватало смелости сделать аборт. Рассказать вам с Сако я тоже не могла. Одна мысль, что Сако узнает обо всем, лишала меня покоя. Сначала случай в деревне, теперь Рубо. Нельзя быть настолько проблемным человеком, думала я. Даже по отношению к родному брату.

Когда я перестала надеяться, что найду Рубо, я попыталась скрыться от надвигавшейся катастрофы, вообразила, что влюбилась в одного человека, что он женится на мне, что смогу выдать ребенка за законного. На меня, конечно, никто не нападал на улице. Все случилось по моей глупости. Один мужчина, коллега с завода, споил меня и воспользовался мной вместе со своим другом, а потом они выкинули меня на окраине города. Я собиралась броситься с моста, чтобы положить всему конец. Я уже стояла над ущельем, когда незнакомая женщина спасла меня. Она же, кстати, сорвала с меня сережки – и это поражает меня больше, чем все остальное. Она так старалась мне помочь, будто от этого зависело все для нее, а потом в бешенстве вырвала у меня из ушей сережки и убежала. В один миг и спасла мне жизнь, и обокрала меня. Мне очень хотелось спать. Усталость и желание спать. Больше ничего не чувствовала. Не знаю, где я взяла силы добрести до дома. Ну а что было дальше, ты знаешь.

Я хочу сказать тебе одну вещь, которую не говорила все эти годы: я хочу, чтобы ты простила меня за то, что я вернулась тогда домой. Я знала, что мое возвращение убьет тебя, что ты возненавидишь меня, что это разрушит вашу с Сако семью, но с другой стороны – только так я могла освободиться от вашей власти надо мной. Не физической власти, конечно. Я должна была так поступить, чтобы разорвать эти узы, чтобы наконец-то получить право жить самой – как всякий ребенок, который хочет освободиться от родительской опеки. Я не имела права так поступать, но я не могла иначе. Прости меня, Седа.

Ты спрашиваешь про Америку, но я не могу пока ответить. В Америке люди мыслят иначе: они ищут наготу во всем. Для них нет ничего такого, что стоило бы скрывать. Они откровенны, иногда разрушительно откровенны, но это так. Как бы сложилось следствие, если бы все случилось здесь, а не в Армении? Я не знаю, Седа, да и бессмысленно это спрашивать.

Читать о мальчиках одно удовольствие. Скучаю по ним. И рада, что Амбо нравится теннис. Как прошли его соревнования? Поцелуй их обоих и передай им, что я очень скучаю по ним.

Твоя Нина!

P. S. Седа, я не собиралась писать тебе такое письмо. Слова выплеснулись из меня, не спросив разрешения. Так или иначе – прости, если я тебя задела или обидела.

P. P. S. Спасибо за фигурку. Она многое для меня значит, и она точно украсит мою комнату. В моей посылке, как всегда, небольшие подарки для тебя и мальчишек.

8

Седа стояла перед высокими воротами, украшенными нелепым гербом. За воротами расстилался английский парк. Посреди парка возвышался несуразный особняк с пилястрами, колоннами и каменными львами у парадного входа. Аккуратная гравийная дорожка вела к дверям особняка, на пороге которого Седу ждала милая хозяйка с накладными ногтями и мелированными волосами. Она пригласила Седу в просторную гостиную, украшенную лепниной, обставленную мебелью, обитой гобеленовой тканью и увешанную картинами в золоченых рамах с видами Армении. Непринужденный разговор вдруг превратился в обсуждение того, перспективно ли в настоящее время юридическое образование. Седа не раздумывая ответила, что сейчас отличное время, чтобы стать юристом. «Беззаконие само себя не искоренит», – подчеркнула она. Хозяйка ахнула и, склонив голову к плечу, тихонько добавила: «Надеюсь, дочка не останется без работы». От дальнейших рассуждений об экономическом кризисе их избавило появление Марго, дочери хозяйки. Марго было шестнадцать, внешне она была не похожа на свою миловидную мать: невысокая, полная, маленькие глазки, длинная челка, во всем ее облике сквозила подростковая неуверенность. Седа ей сочувствовала. Считала, что, занимаясь с ней, искупает некую свою вину. Видела, что девочка чувствует себя чужой в этом доме, в этой навязанной ей обстановке, что она отличается от своих родителей. Седа подхватила свою сумку с учебниками, и они с Марго поднялись на второй этаж. Она рассеянно слушала, как девочка склоняет новые слова и повторяет грамматические правила, но мысли ее вертелись вокруг бытовых дел: вернуться домой, приготовить детям обед, сходить на проводы к профессору. Последнее было самым тягостным. Она все еще не верила, что профессор в самом деле уезжает. Она узнала о его отъезде от коллег, в холле университета, по пути на лекцию. Удивилась, но не сильно. Слишком это напоминало побег другого человека, столь дорогого ей. Седа приучала себя не удивляться тому, что прошлое повторяется. Отчасти ее утешало, что, хотя близкие покидают ее, он, тот, кто все эти годы был далеко, вдруг вернулся. Узнав об отъезде профессора, Седа навестила его. Квартира была будто не подвержена ходу времени, оставалась все такой же уютной. Профессор, за последние годы сильно постаревший, по-прежнему ухаживал за Седой: принял ее пальто, поддержал под руку, пока она переобувалась, и пригласил в гостиную, обставленную старинной мебелью и помнившей несколько поколений его семьи. Там, в бархатном кресле, закинув ногу на ногу, сидел вполоборота мужчина и изучал содержимое книжного шкафа. Он чуть скованно поднялся навстречу Седе, пожал ей руку и заглянул в глаза.

Они не виделись почти шесть лет.

Его виски́ тронула седина, но брови остались густыми и черными. Он был гладко выбрит, в темном пиджаке поверх светлого джемпера, с серебряными часами на запястье. «Извини, что не был на похоронах», – сразу сказал Манвел. «Ничего», – ответила Седа. Она присела рядом, возле деревянного столика с плавными контурами, на котором стоял запотевший кувшин с грушевым компотом. Профессор принес тарелку с нарезанными ломтями арбуза, и разговор, прерванный приходом Седы, возобновился. Манвел рассказывал, как его потрясло преображение западной мысли, делился впечатлениями от недавно прочитанной французской философской новинки. Ему понадобилось четыре часа, чтобы осилить двадцать страниц. Едва ему начинало казаться, что он уловил суть, как следующий абзац сметал предыдущее и провозглашал нечто новое. Вначале Манвел злился, но затем осознал, что цель этой авторской игры, этих ловушек на пути читателя, в том, чтобы подвести к раскрытию истины, он еще какое-то время продирался сквозь дебри авторских неологизмов, но в конце концов устал от этих игр и отложил новинку. «Однако вам, профессор, моего мнения никогда не было достаточно», – сказал он. «Не совсем, Манвел-джан, – ответил профессор, кладя каждому в тарелку по ломтю арбуза. – Просто мне кажется, что важно разобраться во всем самому. Может быть, у меня сложится такое же впечатление, как у тебя. Однако это будет мое впечатление». Разговор плавно перешел от французской философии к французской литературе и к литературе вообще. «На мой взгляд, – говорила Седа, – все, что написано в двадцатом веке, особенно после войны, является отклонением от основ искусства. Случаются редкие исключения – скажем, Макс Фриш или Клайв Льюис, писатели, продолжающие европейские традиции, а не пытающиеся их пресечь. Но большинство отвергают традицию». Профессор, внимательно слушавший ее, спросил: «Почему же отвергают?» – «Потому что, – ответила Седа, – они сводят на нет всё, что было создано до них, все достижения человечества: христианство, гуманизм, науку Нового времени. Они только и умеют, что разрушать, отказываться, выбрасывать, приговаривать: конец тому, конец сему, смерть композитора, смерть автора. А рождения и созидания они не предлагают». – «Я предположу, – вмешался Манвел, – что причина не в них, а в войнах и потрясениях, которые лишили людей веры в прежние идеалы. После всех несчастий – геноцидов, депортаций, концлагерей, предательств – как-то с трудом верится в гуманистические начала литературы или музыки, не говоря уже о науке. А философы или писатели, без разницы какой эпохи, просто делают свое дело – запечатлевают настоящее». Седа с досадой возразила: «Но ведь ни гуманизм, ни христианство никуда не исчезли. Они здесь. Они живы». – «Да, – ответил Манвел, переходя в наступление, – и человек вроде ходит по той же земле, что и раньше, но вот вера его в прежние идеалы и в людей исчезла. Тут зияющая пустота, которую нечем больше заполнить». – «Старые идеалы отслужили свое, – прибавил профессор, подливая себе компот, – а новые еще не созданы». Седа, протестуя, высказала то, что казалось ей важным: «Но тогда цивилизация, которую мы строили, лишается смысла. Исторического смысла. Как жить в таком мире?» Манвел ответил очень спокойно, как человек, который знает, о чем говорит: «Значит, придется какое-то время пожить без смысла». Седу это не устраивало. Она повторила, что смысл есть, надо только разглядеть его, дотянуться до него, совершить над собой усилие. Она продолжала спорить, но уже не ради поиска истины, а потому, что в глубине души ей хотелось верить, что между ней и Манвелом пробежала прежняя искра.

Она вспомнила, как отец в телефонном разговоре бросил: «Одиночество годится только для Бога».

Они будто вернулись в прошлое, по которому так скучали, и теперь беседовали, переходя от темы к теме, от воспоминаний к текущим делам. Манвел рассказал о своих планах. «У меня скромный грант от европейской общественной организации, которая занимается вопросами исторической памяти. Я приехал, чтобы поработать в наших архивах. Я уже был в немецких и польских архивах, посетил Треблинку и Бухенвальд. Комитас ездил по европейским университетам, а я вот езжу по европейским концлагерям, – невесело усмехнулся он. – Я слушал историков и журналистов, рассказывавших, как они работали с прошлым, изучал, как немцы увековечивают память о преступлениях нацистов и коммунистов. Все это время мне не давала покоя мысль: да человек ли это? Я много размышлял, почему двадцатый век стал веком концлагерей: турецких, немецких, советских. Только недавно мне стало казаться, что я ухватываю суть. В Берлине был митинг антифашистов, их радикального крыла. Лидером была девушка в кепи а-ля Ленин, и она бесконечно кормила толпу лозунгами, твердила о зверствах НАТО, о свободе для угнетенных меньшинств, о том, что вождь мирового пролетариата был миротворец, который боролся с капиталистической несправедливостью. Я смотрел на этот абсурд, будто взятый из романов Гуарески[31], и думал, с одной стороны, о концлагерях, где младотурки, большевики и национал-социалисты уничтожали людей, а с другой – о нынешних горе-социалистах, которые всё повторяют лозунги Ленина, отказываясь признавать, что их вожди первыми и проложили дорогу в кремационную печь. Я спросил у своего берлинского друга, знают ли эти модно одетые и, очевидно, образованные, очень интеллигентные молодые люди о красном терроре, который санкционировал их вождь-миротворец? Друг вяло пожал плечами. „Ты же не запретишь им это?“ Я не спорил. Берлин научил меня, что многообразие – этническое, культурное, политическое – одно из важнейших достижений послевоенной цивилизации. Поэтому даже коммунисты имеют право высказываться. Потому что если запретить свободу слова, это выльется в насилие. Уж мне, выходцу с кавказской земли, хорошо известно, какую форму принимает молчание, за которым прячется неудовлетворенное желание. Кровь сама по себе никогда не проливается. Насилие тесно связано с молчанием. И Ленин не давал мне покоя. Что-то не нравилось мне в этом митинге, но выразить это ясно я не мог. Вечером я сидел в баре, смотрел репортаж об угрозах НАТО в адрес Сербии, а у меня за спиной две женщины обсуждали легализацию проституции. Кадры с эксгумацией трупов из Сребреницы сопровождались беседой о правах проституток, приехавших из стран, пострадавших от колониальной политики европейцев. Я видел митингующих с портретами Ленина, обугленные трупы из Сребреницы, слушал женщин, культурно обсуждающих проституцию, и не понимал, чтó это за мир. В гостинице мне приснился сон: будто посреди моего ереванского дома, полуразрушенного из-за бомбардировок, стоит огромная гипсовая голова Ленина, а во рту у головы горит огонь. Похожую голову мы оторвали на площади Свободы в апреле девяносто первого, только теперь она была у меня дома, посреди разрушенной комнаты. Я сидел возле этой головы и подкидывал в ее рот, как в топку, хворост, чтобы согреться. И пока я во сне глядел на Ленина с горящим ртом, в моем сознании пронеслось: „Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое“. Я проснулся с молитвой на губах. Пролежал без сна несколько часов, гадая, что это может значить. Очевидно, в этом сне заключались ответы на терзавшие меня вопросы. Я должен был разгадать это тревожащее послание. Из этого вырос замысел пьесы, над которой я сейчас работаю. Так и назову ее: „Голова Ленина“. Сюжет такой: на краю сцены стоит деревянная лачуга, а в центре – гипсовая голова Ленина, вокруг нее кружат, размышляя вслух, три интеллигента: молодая пара и мужчина средних лет. Они уверены, что, оторвав голову от памятника, совершили нечто историческое, и рассуждают о народе и интеллигенции, европеизации и демократии и по ходу пьесы влюбляются, изменяют друг другу, ревнуют, угрожают, ссорятся, мирятся – словом, находятся во власти страстей, и все это время на фоне, на огромном экране, проносятся кадры: война, голод, разруха и массовое бегство из страны. А огонь в пасти Ленина разгорается все сильнее, потому что герои, чтобы согреться, все подкидывают в нее дрова, разбирая лачугу. Когда от нее ничего не остается, экран гаснет и наступает темнота. И интеллигенты встают на колени перед головой Ленина, из которой рвутся языки пламени, и молят ее о прощении». Манвел договорил, извлек из пачки сигарету и закурил. Было видно, что он высказал что-то очень важное, может быть, самое важное для себя.

Когда он чиркнул спичкой и выдохнул сигаретный дым, Седа вспомнила свою ночную прогулку по Парижу и янтарные глаза араба.

Был уже вечер, когда разговор перешел к планам профессора. Он признался, что его пригласили в Мичиганский университет на кафедру армянской истории. «Почему сейчас?» – спросил Манвел. Профессор внимательно посмотрел на своих учеников и заговорил с ними откровенно: «Я задумался о переезде еще четыре года назад, осенью, когда на моих глазах убили того мальчика. – Профессор отвел взгляд. – Зачем это было нужно? Я не нашел ответа. Но от чувства вины я так и не избавился». Профессор нахмурился. Эти мысли преследовали его не одну ночь. Он хотел еще что-то добавить и напряженно подбирал слова. Раньше это давалось ему легко, но с годами сделалось трудным. Седа кивнула, показывая, что она все понимает. «Да и не заниматься же всю жизнь Кавказской Албанией?» – прибавил, криво улыбнувшись, профессор.

Манвел отшутился, а Седу захватили воспоминания.

Четыре года назад в этой же гостиной проходили поминки Сурена Оканяна, репатрианта, застреленного неизвестным на митинге у мечети. Профессор попросил у родителей студента разрешение взять на себя расходы на похороны. Прием гостей организовали его дочери. Младшая все повторяла, что «папочка очень тяжело перенес эту смерть, Сурен был для него как родной сын». «Сын, которого у него никогда не было», – подразумевала она. «С тех пор как Манвел уехал, папа ни к кому так не привязывался, – говорила она лично Седе. – Представляете, он всю ночь не отходил от гроба. Я подслушала, как он шептал себе: „Я устал хоронить молодых. Я выхожу из игры“». – «Что значит „выхожу из игры“?» – переспросила Седа. «Не знаю», – ответила дочь. Профессор сидел в глубоком кресле, изредка разговаривая с другими студентами, пришедшими на поминки. Кто-то принес черно-белую фотографию Сурена. Его родители сидели в стороне. Мать, увидев портрет сына, заплакала с новой силой. Отец, принимая соболезнования, глядел в пол. «Надо было спустя семьдесят лет вернуться в Армению, – сказала дочь профессора, – чтобы хоронить единственного сына». – «В голове не укладывается», – кивнула Седа. Тоже испытание: видеть, как эти старики шли за гробом добрые два километра по камням, поскольку не было автомобиля, который бы довез их до кладбища. И профессор, человек удивительной силы воли, всю дорогу нес гроб на плече. «Прощался с мифом», – подумала Седа. Все это казалось сном. Когда гроб засыпали землей, Седа подумала: «Тебя, в отличие от Петро, мы хотя бы похоронили по-человечески». Она только теперь поняла отчетливо, насколько Сурен походил на Петро, и почувствовала горечь. Отогнав воспоминания, Седа глянула на Манвела, сидевшего с сигаретой в руке, на профессора, который тяжело поднялся, чтобы зажечь длинную восковую свечу. Она, как никогда, ясно поняла: как же безнравственно страдать и тем более умирать ради чужих идей. Мягкий свет свечи заполнил комнату. Профессор выглядел печальным и уставшим: морщины на лбу, нахмуренные брови, горькая улыбка. «Мысли мои беспредметны, неуместны и безрадостны, – подытожил он. – Хочется спокойной, безмятежной пенсии. Возможно, я ошибаюсь в своем выборе и мне следовало бы оставаться здесь. Но от патриотического миссионерства…» – Он поднял ладонь к горлу, показывая, что его тошнит от этого, и не договорил. Манвел сказал, что ему пора. Он поднялся и пошел к дверям. Следом поднялась Седа. Профессор подал ей пальто. «Когда вы уезжаете?» – спросила она. «В феврале. Я уезжаю не навсегда. Мне просто нужно сменить обстановку. Вы же верите мне?» Манвел не ответил; а Седа обняла профессора и сказала: «Кому же нам верить, как не вам?» Профессор усмехнулся и поблагодарил их, что зашли.

Ни Седа, ни Манвел не возвращались больше к разговору о профессоре.

Вместо этого Седа уговаривала Манвела посетить с ней воскресную службу отца Ваана. Манвел всерьез задумался над этим предложением и обещал ответить ближе к выходным. «Я не был на службе с тех пор, как уехал из Армении». – «А кто-то, помнится, собирался в монастырь». – «Иногда, знаешь ли, трудно узнать себя в прошлом». В тот же день, уже дома, уложив детей спать, Седа села за рабочий стол, за который в последнее время садилась нечасто. «18.01.1998, – записала она в дневнике. – Несмотря ни на что, жизнь не оборвалась. У меня снова появился интерес к кому-то, кроме себя». В следующее воскресенье они с Манвелом сходили на службу. Седа взяла с собой младшего сына. Выйдя из церкви, Манвел сказал: «Если есть что-то в Армении, что нисколько не изменилось за тысячу семьсот лет, так это литургия». Седа была согласна. Она держала за руку Гришку. Амбо сидел прямо на тротуаре возле церкви, подперев подбородок и скучающе глядя на новостройки вдали. Рядом лежали спортивная сумка и теннисная ракетка. Он отпустил длинные кудри и все сильнее походил на Сако. Седа заметила, как подозрительно сын посмотрел на мужчину рядом с ней, но значения этому не придала.

Она поддавалась власти чувства, обещавшего новую надежду.

Занятие с Марго пора было заканчивать, они и так немного задержались. Седа наскоро проверила домашнюю работу, отметила галочками, на что обратить внимание, и похвалила ученицу. В дверях хозяйка дома отсчитала Седе положенные деньги и внезапно поделилась, что Марго хочет быть похожей на Седу. «Почему же» – спросила Седа. «Марго говорит, потому что вы очень смелая», – ответила хозяйка, пожимая плечами. Седа была польщена, но не нашла что ответить. Она договорилась о дате следующего занятия и пошла к остановке, думая о том, что остаться на родине было верным решением. Через полчаса она уже была во дворе своего дома. Несмотря на промозглый день, на протянутых между окнами веревках висело детское белье. Седа подумала, что мальчики, должно быть, уже вернулись. Соседки, сидевшие на балконе на первом этаже, бросали на нее любопытные взгляды. Стоило им увидеть ее одной, без мальчишек, как их ласковость сменялась подозрительностью. Она знала, что они сплетничают о ней, говорят, будто не успела похоронить мужа, как встречается с другим; будто выписала родных из квартиры; будто мужа убил любовник. Седа как ни в чем не бывало поздоровалась с женщинами на балконе, вошла в темный подъезд и поднялась в квартиру. Дети были дома. В прихожей валялся на полу рюкзак Гриши. Амбо в гостиной смотрел телевизор, а Гриша в детской возился с конструктором, который прислал ему Мисак. Седа переоделась в домашний халат и прошла на кухню: приготовила салат с авелуком и сметаной и на всякий случай сварила мальчикам по куриной ножке. За столом дети отчитались, что делали в школе. Амбо вдруг спросил, как дела у тети Нины. Седа замерла с лавашем в руке, – она так и не ответила еще на последнее сентябрьское письмо Нины, – и сказала сыну, что у тети все в порядке. «Раньше ты читала нам ее письма», – сказал Амбо. «От нее давно не было новых». – «Может, напишем ей сами?» Седа опустила взгляд и вдавила лоскут лаваша в сметану. «Напишем», – пообещала она сыну. После обеда Седа собрала посуду и устало облокотилась на раковину. Прядь волос упала ей на лоб. Мысли беспорядочно крутились: как глупо столько тянуть с ответом на письмо. «Но, – возразила она, – главное – не врать себе». Седа откинула прядь, вошла в гостиную и попросила Амбо вымыть посуду. Мальчик сидел за учебниками, крутя в руке карандаш, но на просьбу матери послушно поднялся. Седа ушла к себе. Она перелистала записи в дневнике за несколько месяцев. «Второе октября девяносто седьмого года, – читала она про себя. – Если отвечать, то писать правду, иначе это бессмысленно, самообман. А не отвечать – значит продолжать ту, старую, линию отношений, от которой я хочу уйти, освободиться. Прошлое настигает нас только потому, что мы убегаем от него, боимся взглянуть на него. Я должна написать Нине ответ. – Седа подняла взгляд от страниц. – Но что писать? Врать? Сказать правду? Поверит ли она? Справится ли с правдой, которая отнимет надежду? Так это и будет тянуться, пока я не решусь». Седа закрыла тетрадь. «Я отвечу, – сказала она. – Но потом». Она поправила дедушкин натюрморт и взяла со стула бабушкин шерстяной плед. Амбо на кухне возился с посудой. Седа позвала Гришу, кивнула на стол, заваленный книгами, и спросила, не хочет ли он взять пример со старшего брата. Гришка приуныл и поплелся за рюкзаком в прихожую. Раздав детям указания, Седа прилегла в гостиной на оттоманку, обитую ярко-красным атласом. Она перевезла ее из отцовской квартиры на Московской улице. С некоторых пор ее не устраивал старый диван, стоявший в гостиной на протяжении века. Седа укрылась бабушкиной шалью и прикрыла глаза. Хотела чуть вздремнуть, но провалилась в глубокий сон – ей в который раз снилась недосягаемая заграница, – и проспала добрых полтора часа. Она еле очнулась, посмотрела на настенные часы и протерла глаза. «Почему вы меня не разбудили», – бросила она детям и поднялась, оставив шаль на оттоманке. Она ушла в спальню, переодеться и привести себя в порядок, но заметила, что на рамке с фотографией Сако скопилась пыль. С тех пор как они встретились с Манвелом, прошлое куда-то отступило. Седа снова подумала о письме Нины, и чувство вины, привычный спутник последних лет, подкралось к ней в самую неподходящую минуту. Усилием воли она подавила его, решив, что надо просто прибраться, смахнуть пыль, только и всего. Она еще раз скользнула взглядом по запыленной фотографии, – каким же милым он был в молодости, с очками в круглой оправе, кудрявый, веселый, – и подошла к зеркалу. Оправила шелковую бирюзовую блузку, которую надела впервые, коснулась застегнутых пуговиц, выпрямилась и успокоила дыхание. «Соберись, будь твердой», – сказала она себе, вздернув подбородок. Ее лицо изменилось, взгляд стал живым, смятение и растерянность отступили. Седа вернулась к детям, предупредила Амбо, что вернется поздно, но что ужин в холодильнике, поцеловала в макушку Гришу, надела пальто и сапоги и вышла из дома. В подъезде внутренний голос остановил ее: «Значит, сегодня тоже не ответишь?» Седа зажмурилась, но не замедлила шага. Усилием воли она снова подавила сомнения, заставив себя дышать ровно, чувствовать себя уверенной и непоколебимой.

Манвел ждал ее, ежась от холода, в сквере с недавно посаженными липами.

«Южная страна, а ветер северный», – произнес он, когда Седа подошла. «Давно ждешь?» – спросила она. «Только подошел». Они направились к квартире профессора. Седа излучала спокойствие. «Спасибо за помощь с отношением в архив», – сказал он. «Не за что, – ответила Седа, кивнув. – Конечно, нужно пользоваться возможностью. Не каждый день государство открывает двери архивов». Манвел помолчал и добавил: «Пока был в архиве, подумал, что дело твоего дедушки тоже может быть доступно». Седа чуть замедлила шаг. «Всё так», – ответила она. «Его, кажется, реабилитировали?» – «Да. Еще в конце пятидесятых. Как раз после реабилитации вернули наш дом на Абовяна». – «Вам очень повезло». Седа помедлила с ответом. «Дедушка приложил немало усилий, чтобы дом вернули. У него была настоящая война с государством». – «Он производил впечатление достойного и волевого человека». – «Я очень горжусь им». – «Узнала что-нибудь новое из его дела?» Седа остановилась – на секунду, словно споткнулась. «По правде говоря, я его еще не смотрела». – «Не может быть». Седа пожала плечами. «Но почему?» – «Не знаю. Наверное, это всё моя лень. Глупая человеческая лень». – «Сама говоришь: не каждый день становятся доступны архивы». – «Да-да, я понимаю. Надо наконец найти в себе силы и сделать это». Их обогнали, волоча вдвоем тяжелую сумку, женщина и мальчик. Навстречу проковыляла одинокая овчарка. Седа обернулась к Манвелу. «А ты чье дело смотрел?» – «На этот раз – своего отца». – «Правда?» – «Да. Но ничего не нашел». – «Совсем ничего?» – «Совсем. Хотя его не так давно арестовали, в конце семидесятых». – «И ты не знаешь почему?» – «Знаю, – ответил Манвел. – Взяли по подозрению в причастности к дашнакам. Мне рассказывала мать. Но я надеялся, что найду что-нибудь еще. Что-нибудь менее очевидное». – «В архиве что-нибудь посоветовали?» – «Сказали, можно сделать запрос в Архив внутренних дел. Но без гарантий. А еще сказали, – прибавил Манвел, ухмыльнувшись, – что часть дел, особо важных, перевезены в Россию». Седа помолчала и осторожно спросила: «Ты собираешься искать дальше?» – «Не уверен, – ответил Манвел; ему хотелось закурить, но руки слишком мерзли, он засунул их поглубже в карманы. – В последнее время я часто думаю, что прошлое, оставшееся нераскрытым, не пережитым по-настоящему, может становиться опасным для настоящего». – «Опасным?» Манвел ускорил шаг. «Я знаю, что отца сослали в Красноярск. Я мог бы поехать туда, поискать его следы. Узнать, что с ним стряслось, как он прожил остаток жизни, жив ли еще. Но я не уверен, что сделаю это. Возможно, я боюсь этого». – «Боишься чего?» – спросила Седа. «Отец не вернулся к нам после ссылки, – заговорил Манвел медленнее, – значит, или он умер, или решил остаться там, в Сибири, с новыми людьми, может, с новой семьей. Или уехал куда-то еще. В любом случае к нам с матерью он не вернулся». Манвел шел, сунув руки в карманы, не гляда на Седу. «Возможно, самые болезненные воспоминания, те, которые мы меньше всего хотим помнить, действуют на нас наиболее роковым образом». – «Что ты имеешь в виду?» – «Сходи в архив, пока не поздно, – ответил он. – Кто знает, когда здесь снова все перевернется вверх дном». Они уже подходили к дому профессора. «Странное состояние – искупление», – пронеслось в голове у Седы, и тут же она увидела на проспекте Саят-Новы открытую веранду и людей, окруживших теливизор. В прямом эфире транслировали обращение президента. «Что-то случилось», – сказала Седа и устремилась через проспект к веранде. Манвел остался стоять на тротуаре. Он все еще дрожал от холода.

Люди шли мимо него, заслоняя собой Седу.

Седа пробралась к телевизору. Президент сидел за столом. Перед ним лежала аккуратная стопка бумаг, казалось, кто-то другой собрал их и положил перед ним. Президент, не скрывая раздражения, дочитал текст и отвел взгляд. Камера резко вильнула. Пошла реклама. Люди на веранде мрачно молчали. «Что произошло?» – непонимающе спросила Седа. Мальчишка в кожаной куртке вытаращил глаза: «Как что? В отставку подал!» Седа не поверила. Мальчишка ухмыльнулся и чуть не по слогам, будто говоря с дурочкой, повторил, растягивая гласные: «Подал в отставку. Допрыгался!» – добавил он, приложив ладонь ребром к горлу и засмеялся. Детский смех повис в воздухе над проспектом. Седа недоверчиво глядела на людей, надеясь, что они разубедят ее. Женщина деревенского вида, в мужской куртке, накинутой на плечи, выкрикнула: «Это всё русские, русские сделали!» Мужчина с папиросой во рту хмуро поглядел на нее и поднял к небу указательный палец. Женщина виновато примолкла. Они подняли с земли авоськи с банками молока и сметаны, видно принесенными в город на продажу, и ушли. Остальные еще толпились у веранды, обсуждая новости. Седа обратила внимание на деда в папахе, сидевшего на деревянном стуле перед экраном. Когда трансляция кончилась, он бросил сигаретный бычок, поднялся, скрестил за спиной руки и ушел, недовольно покачивая головой и бормоча что-то себе под нос.

Седа вернулась к Манвелу.

«Никак не пойму, – сказал он с горечью, когда они с Седой зашли в подъезд профессорского дома, – как можно было подать в отставку». – «Не верится», – согласилась Седа, поднимаясь по лестнице. «Столько крови пролить». – «Где-то была совершена ошибка», – сказала Седа, останавливаясь перед дверью. «А где, понять невозможно», – договорил Манвел, встав рядом с ней. Седа нажала на кнопку звонка.

С полминуты они молча ждали.

Дверь открылась, и их облил яркий электрический свет. Дочь профессора, нарядная, в модных джинсах и обтягивающей майке, с завитыми кудрями, приветствовала их, одновременно снимая их на портативную камеру. Она немедленно поделилась своим «шоком по поводу новостей» и тут же, точно шок был не таким уж и шоком, буднично пригласила в гостиную, прося не разуваться. «Папочка, смотри, кто пришел!» – крикнула она отцу. Профессор подошел к ним, держа на руках внука, сына старшей дочери, и обменялся с гостями поцелуями. Старшая дочь тоже подошла, взяла их верхнюю одежду и унесла в родительскую комнату, временно ставшую гардеробной. В гостиной друзья и родственники профессора уже сидели за широким столом; застолье постепенно набирало ход. Седа и Манвел присоединились, включились в разговор о «политической катастрофе», как называли отставку президента. Но политика скоро уступила место теме переезда. Те, кто оставался в Армении, расспрашивали о документах, необходимых для отъезда, о будущей работе, об американском быте. Седу неприятно поразило, даже ранило, что о политическом событии, которое подвело итог десяти годам жизни страны, люди говорили уже что-то вроде «да-да, ужас, но что поделать…», «как он мог, да, но теперь…», «все к этому шло…». Легкость, с которой собравшиеся относились к случившемуся, обижала ее. «И мы – одно целое?» – как бы говорило ее недовольное лицо, ее скрещенные на груди руки.

Ее поддерживало только присутствие Манвела.

«Будешь что-нибудь?» – спросил он, когда принесли блюдо с запеченной в лаваше форелью. Жена профессора поинтересовалась, как давно он вернулся. Манвел в общих чертах рассказал о гранте и добавил, подкладывая форель себе и Седе, что скоро уже уезжает. Разговор снова вернулся к политике. Обсуждали кандидатов на президентское место. Наиболее вероятными были двое – премьер-министр из Арцаха, стремительно шедший по головам, и бывший первый секретарь компартии, вернувшийся в политику. «Можно понять, почему люди уезжают», – сказал кто-то. «Я сбилась со счета, – сказала рассеянно Седа. – Столько моих знакомых уехало». – «Квартира в Кентроне стоит сейчас не больше пары тысяч долларов». Манвел решил прервать этот разговор и поднялся с рюмкой в руках. Нежно глядя на профессора, он сказал, что не знает другого учителя, который был бы для стольких молодых людей отцом. «Поэтому вас здесь будет не хватать», – добавил Манвел. «Но, – ответил профессор, кивая на Седу, – я оставляю вместо себя учеников». – «И тем не менее, – продолжил Манвел, – если бы не вы, не ваша моральная твердость, мы бы лишились очень многого. За вас, профессор». Профессор благодарно кивнул Манвелу и чокнулся с ним, а затем с остальными. Ему было неловко: слишком эти проводы напоминали поминки. Он, во главе стола, окидывает взглядом собравшихся: родственников, приятелей, друзей, коллег и учеников. Все пришли проститься с ним. Мало кто знал, что на самом деле он уезжает из-за того, что не сработался с новым ректором университета: когда его обязали заполнить очередную груду бюрократических бумажек, у него сдали нервы. «Довольно с меня, – решил он. – Я не какой-нибудь дрянной чиновник». Домашние, особенно дочери, давили на него, им хотелось уехать. Да и в нем самом все еще жило давнее желание узнать другую жизнь. В перестроечные годы ему приходили предложения от западных университетов, но тогда он был слишком захвачен происходящим в Армении. Понимал: если бросит этих детей, своих студентов, не простит себе никогда. Тогда же он увлекся работой в комитете Карабаха, но не поладил с радикальными участниками. Его пугал их национализм. На одном из собраний в Институте искусств, когда лидер движения заявил, что желания участников должны подчиняться желаниям родины, профессор недоуменно спросил: а кто именно решает, чего хочет родина? «Любому патриоту известно, чего хочет родина, потому что родина живет в его сердце», – ответили ему радикалы. Профессор не верил, что можно нести такую чепуху. «Я бы на вашем месте перечитал „Немецкую идеологию“ Маркса», – возразил он. Маркс! Это было последнее, о чем патриоты готовы были слушать в пору цветных революций. Политическая карьера льстила, но требовала поступиться честью. Это был не его путь. Профессор вернулся в университетские аудитории. С изумлением заметил, что дашнаки подбивают неопытных юношей записываться в партизанские джокаты и гордо именовать себя фидаинами. Но профессор не сворачивал со своего пути. «Вы – историки, – наставлял он на первом занятии каждого учебного года, – то есть будущие ученые. Лучшие из вас должны будут посвятить свою жизнь одному – поиску истины. Все остальное – в том числе родина – отступает на второй план». Он говорил вразрез с общим мнением, но мысль его была простой и ясной: только человек исполнившийся, достигший мастерства в своем деле – не важно, сапожник он или министр, археолог или гусан[32], – может быть по-настоящему полезен своей родине. Все остальное – петушиное, как говорят крестьяне. Что толку от патриотов, единственное умение которых выкрикивать лозунги? Старое армянское проклятие, постигшее большинство талантливых людей. Сколько прекрасных художников пожертвовали своим даром ради патриотических чувств? Не по этой ли причине армяне никак не избавятся от стыдной провинциальной местечковости? Гордятся Туманяном, но не представляют, какой талант Туманян похоронил ради них. «А ты, – говорил себе профессор, – тоже недалеко ушел от тех, кого осуждаешь». Честолюбие историка, поддерживавшее его десятилетиями, иссякло. Он уезжает в Мичиган. Завтра.

Манвел, молча наблюдавший за профессором, потянулся к сигарете.

Он взглядом спросил дочь профессора, где можно курить. Она указала на балкон. Профессор настаивал, чтобы он свободно курил за столом, но Манвел препочел выйти на свежий воздух. До него долетали обрывки разговоров о том, что самолеты, улетающие из Еревана, напоминают переполненные трамваи, мол, людям некуда сесть, летят стоя. Манвел прикрыл балконную дверь. После хорошего ужина и сладкой тутовки приятно было затянуться сигаретой. Он вспомнил, как они с Седой ходили на литургию, и опять подумал, что от настоящего христианства мало что осталось. «Да ты и сам порвал с церковью», – сказал он себе. Может быть, тутовка подействовала, но с лица его не сходила улыбка. В Армении у него не получалось размышлять серьезно, здесь его захлестывали страсти; в Берлине, напротив, у него была необходимая дистанция, чтобы обдумывать прошлое. Он увидел самолет в небе. «Хотя, казалось бы, чему радоваться?» – пожал он плечами. Он подумал, что скоро вернется в Берлин на таком же самолете, затем подумал о пьесе, которую совсем забросил здесь; это был первый столь длинный перерыв в работе. Тем не менее пьеса занимала его; в ней воплощались не только волновавшие Манвела вопросы об Армении или о цивилизации, но и его тайные страхи и желания; всему, что впечатляло его, он пытался найти место в будущей пьесе. И сейчас, глядя на исчезающий в пасмурном февральском небе самолет, он подумал, стряхивая пепел, что покажет на экране проектора летящие на Запад самолеты, а в это время один из героев, молодой парень, будет смотреть, как мужчина средних лет раздевает и ублажает его жену. Эту фантазию породила старая, неудовлетворенная страсть – страсть, пронзающая его сердце уже пятнадцать лет, страсть к девушке, которую он знал будучи подростком, которую любил юношей, которую лишил невинности и бросил уже молодым человеком. А затем был тот вечер в джаз-клубе, когда она прошла мимо него, ведя за собой незнакомого ему кудрявого парня. Она ни слова не сказала Манвелу. Словно его никогда и не было в ее жизни. Словно они не виделись каждую неделю в университете. Стоило Манвелу увидеть, что она может отдаться другому, как стрела страсти пробила брешь в его душе. Сердце забилось сильнее. Он так и не научился думать о Седе равнодушно. Одна мысль, что он может встретить ее на улице с другим мужчиной, выводила его из себя. Будь он смелее, будь рядом с ним отец, дающий пример веры в себя, он бы не потерял Седу. Но Манвел не справился. Глубоко таившаяся боль, сомнения насчет подлинных причин исчезновения отца сковывали его, он не доверял миру. Не чувствовал себя хозяином судьбы. Вместо того чтобы прислушаться к своему сердцу, он ударился в литературу и начал изображать Жан-Поля Сартра с трубкой. Писал претенциозные рассказы об одиноких неудачниках. Не шел дальше чувств, лежавших на поверхности души. Его рассказы оставляли людей равнодушными. Никто их не публиковал, никого они не интересовали. Он был слишком неопытен для настоящей литературы. Он еще не понимал, что литература – это фонарь, с которым человек опускается во тьму, чтобы осветить свои страсти. Но он продолжал искать облегчения от душевной боли. Ему повезло, что он был равнодушен к алкоголю и потому искал ответ в книгах. Он с отличием окончил университет, поступил в аспирантуру, но уже в первый год осознал, как мало радости приносят ему лекции и семинары, – и нашел новый неиссякаемый источник вдохновения в Евангелии. Прочитал на одном дыхании «Исповедь» Августина, «Идиота» Достоевского, Послания Павла к римлянам и евреям и, наконец, Евангелия. Мир, казалось, перевернулся. Он не понимал, зачем страдать из-за земных страстей, когда можно отдаться Божественной любви. Бегство от ран первой любви привело его к христианской вере: он крестился тайком от матери, ходил вместо семинаров профессора на домашние чтения верующих, целовал руки священникам. Вскоре его перестали видеть в университете. Погруженный в океан веры, он и не заметил, как над страной пронеслась буря – миллион протестующих армян на Театральной площади[33], землетрясение в Спитаке[34], бойня в Сумгаите[35], погромы в Баку[36]. А когда узнал, что Армения обретает независимость, принял решение окончательно удалиться от мирской жизни. Наперекор матери, боявшейся потерять единственного ребенка, он собрался уйти, но не на фронт – грубость войны и политики была ему противна, – а в монастырь. Служить церкви – вот его путь. Когда он окончательно расставался с мирской жизнью – объявил о своем решении матери, уже забрал документы из университета, расстроив профессора, – он, под впечатлением от монолога князя Мышкина о смертной казни, отправился на центральную площадь, чтобы своими глазами увидеть, как толпа обезглавливает вождя мировой революции. Единственное, чего он не предусмотрел, – что жертвой станет не памятник, а он сам. Когда представление кончилось и казалось, что можно со спокойным сердцем идти в монастырь, его хрупкий мир рухнул. Она окликнула его. Она стояла в двух шагах от него и звала к себе. Что она наделала? Понимала ли она, что в ту секунду подтолкнула его к пропасти? Понимала ли, что ее рука, легшая ему на плечо, изменила всё? Он обещал прийти, и она убрала руку, и толпа понесла его прочь от нее. Идти или нет? Он пришел. Увидел чуждых ему людей. Какие-то проводы, какой-то фронт. Лозунги, патриотизм и жажда мести. Это было ему противно. Он тихо ушел, пообещав себе не возвращаться. Убеждал себя, что его путь – это путь христианина, путь отшельника. Но рана от стрелы страсти разболелась с новой силой, и Божественная любовь не исцеляла эту боль – боль непослушного, самовольного сердца, которое снова сбилось с ритма. Он стоял у воображаемой пропасти.

Начались холодные годы блокады, и Манвел был единственным человеком в республике, кто радовался этим испытаниям. Он часто навещал Седу. Приносил в квартиру на Абовяна церковные свечи, сидел с ее семьей в одной комнате, грелся перед печкой, глядел украдкой на ее ресницы, плечи и руки, сводившие его с ума, и вместо того, чтобы прокричать ей, что он любит ее, что не может жить без нее, что он готов все бросить, лишь бы снова целовать ее запястья, он говорил с ней и ее мужем о каких-то пустяковых вещах: о набирающей обороты Карабахской войне, о политических интригах, о шаткости демократии в странах постсоветского блока. Все это было увиливанием от сути, которую в действительности каждый из них – и Манвел, и Седа – прекрасно понимали. А затем цепь событий разделила его жизнь на «до» и «после». Умерла его мать, и все сбережения ушли на похороны: было потрясением узнать, что похоронные агентства в связи с войной взвинтили цены. Каждый раз, навещая могилу матери, он встречал на кладбище сомнительного вида мужчин в темных очках и ярко накрашенных женщин. Они сорили шелухой от семечек и сигаретными бычками. Он не делал им замечаний. Он все чаще чувствовал себя лишним в этой стране. В те же дни его школьный друг, работавший в Берлине водителем автобуса, позвал его к себе. «Здесь, – убеждал он по телефону, – ты тоже будешь голодать, но зато с достоинством!» Манвел согласился. Бытовые условия стали невыносимыми: материнской пенсии больше не было, есть ему было почти нечего, греться было нечем. Терять тоже нечего. Наступивший январь был самым холодным и голодным месяцем за все время блокады. Но именно теперь, когда большинство сломалось, когда недавно ревущая толпа резко притихла, Манвел изменился. В один из голодных дней он увидел за окном мальчишку в лыжной шапочке, который нес дрова. Ему было леть шесть или семь, не больше. У него была такая самодовольная улыбка, несмотря на голод, холод и разруху. «Я согреюсь!» – говорило лицо мальчика, и в этом лице было столько радости, столько человеческого достоинства. Почему ты грустишь, когда можно радоваться, как этот ребенок? Манвел записал этот вопрос в тетрадь и, надеясь забыть о голоде, стал писать, сперва о мальчике в лыжной шапочке, затем о себе: о своем детстве, когда он был счастлив, как этот мальчик, о времени, когда его мать и отец были вместе, когда у него была семья, когда не надо было гадать, почему мама грустит, а папа опять не вернулся домой, а затем и вовсе исчез, потому что его арестовали и выслали бог знает куда. Так пролетел тот холодный день. Манвел понял, что за окном уже вечер, а он с утра ничего не ел. Он довольствовался хлебом и козьим сыром, запасы которого кончались. Он не помнил, когда последний раз ел мясо. Он все чаще представлял себе заграницу. И изо дня в день продолжал писать, словно боялся, что вот-вот у него не останется на это времени. Его строгими судьями стали Августин и Достоевский, Нарекаци и Пруст. Под их присмотром он спускался по тонкому тросу в темный колодец, держа в руке фонарь, – спускался во тьму, в которую до сих пор боялся заглянуть. Колодцем было его прошлое, и чем глубже он погружался в него, тем страшнее ему становилось. Он брал с поверхности души чувства, которые не давали ему покоя, препарировал их при помощи слов – вновь описывал ссоры родителей, потерю отца, одиночество матери, – и смотрел на их жизнь совсем другими глазами. Теперь он не осуждал родителей, потому что знал: судьба матери и отца сложилась трагически как по их собственной вине, так и по вине других людей, которые доносили, арестовывали, считали, что вправе распоряжаться чужими судьбами. Он уверял себя, что, разобравшись в своей личной истории, поймет, почему эта страна оказалась на грани исторической катастрофы. И для этого надо было бодрствовать, пока у него было время. Он открыл для себя животворящую силу литературы и был счастлив, а затем пришло время отъезда в Германию. И он уехал. Уехал, чтобы окончательно покончить со старым Манвелом.

Сколько общежитий и квартир он сменил? Сколько раз убегал от бритоголовых с битами? Или прикидывал в уме, хватит ли ему денег из пособия до конца месяца?

Размо, его берлинский друг, в конце концов нашел ему ветхую квартирку в многоэтажке, бывшем рабочем общежитии на окраине Восточного Берлина. На лестничном пролете торговали травой сирийцы, на стенах рисовали граффити панки с красными ирокезами, в подъезде ночевали бездомные. Манвел просыпался еще до рассвета и шел на железнодорожный вокзал. Работал уборщиком. Пил дешевый кофе – пожилая женщина, работавшая в кафетерии, бесплатно угощала его. Он даже слова не мог вымолвить на немецком. Он так и не понял, почему буфетчица была добра к нему. Она родилась в Польше, но росла уже в Германии. Знала немного русский. Смотрела на него с материнской нежностью. После смены Манвел шел на языковые курсы по эмигрантской программе. Зубрил немецкий с эмигрантами из Турции, Вьетнама, Камеруна. Он подружился с Мевлютом, бородатым мужчиной его возраста. Они вместе возвращались с курсов, гуляя по ночному Кройцбергу. Что-то роднило их. Мевлют часто вспоминал с тоской Стамбул, рассказывал, что его отец был уличным торговцем бузой, и приглашал Манвела к себе домой. Однажды Манвел согласился зайти. Жена Мевлюта носила платок. Дети показывали ему свои игрушки. Манвел никогда не забудет, как сидел у них за столом, накладывая в тарелку табуле[37], и осознал, что семья может быть счастлива, только когда все живут вместе. По окончании курсов Манвел оставил железнодорожный вокзал и устроился на новую работу: помощником библиотекаря. Первое время принимал поставки новых книги и таскал коробки. Его начальником был седоволосый восточный немец по имени Каспар. Он недавно овдовел, но не снимал обручального кольца. Он был славистом, свободно владел русским и с легким немецким акцентом часто разговаривал с Манвелом. Как-то признался ему, что в юности мечтал стать толстовцем, особенно по прочтении «Исповеди». Вскоре в библиотеку устроился работать еще один постсоветский беженец – Антон, русский немец, переехавший с семьей из Казахстана после того, как местные разгромили их деревню. Он занимался учетом книг. Звал Манвела в пивные, где ностальгировал по СССР, очернял казахов, удивлялся наивности немцев и постоянно перебирал идеи, как легко заработать. Он часто отлынивал от работы, уходя раньше окончания смены, а Манвелу говорил: «Спросит, скажи, что у меня терми́н». И Манвел врал Каспару, что Антон на почте или ушел куда-то за справками, хотя в действительности он уже лежал на диване у себя дома или потягивал пиво в баре. Каспар догадывался об этом, но не увольнял Антона. Вместо этого он все больше доверял Манвелу: повысил его до помощника, брал с собой на конференции в разных уголках страны, засиживался с ним до позднего вечера в библиотеке и рассказывал о себе – об отце, не вернувшемся с фронта, о матери, с которой расходился во взглядах на немецкое прошлое, о дедушке, который умер в год возведения стены, о друзьях, которые бежали в Западный Берлин, о жене, которая не одобряла его христианских взглядов, о наставнике – священнике-диссиденте, который вел за собой толпу митингующих на понедельничные демонстрации против коммунистов. Манвел к тому времени уже поступил на магистратуру, писал работу о модернизации библиотек и музеев, ездил по Германии, посещал бывшие концлагеря, превратившиеся в современные музеи, обрастал знакомствами и связями, подавал документы на исследовательские гранты. Он вновь занимался литературой. Работа в библиотеке не мешала этому. Сейчас он работал над пьесой, в которой хотел подвести черту перестроечному времени. И надеялся ответить на вопрос, почему не может перестать думать о Седе. Его терзала мысль, что он никак не избавится от власти человека, которого не видел столько лет. Сожаления вернулись к нему, когда не получилось приехать к ней в Париж. Он еще ответит себе на вопрос, почему вернулся сюда. И если в первые дни он, привыкший строго наблюдать за своей душой, был осторожен, то теперь стал гораздо легкомысленнее. Может, дело в архиве. Он соврал Седе, сказав, что не прочитал ничего нового о своем отце. В действительности ему выдали толстую пожелтевшую папку, откуда он узнал, что по делу отца допрашивали женщину, состоявшую с ним в близких отношениях. Теперь Манвел понимал, что отец не бывал дома не столько по политико-патриотическим причинам, сколько по любовным. Вел двойную жизнь. Перед тем, как встретиться с Седой, Манвел съездил по указанному в анкете адресу, но не нашел там этой женщины. Соседи сказали, что двадцать лет назад она отправилась вслед за каким-то мужчиной в Сибирь. Сердце снова сбилось с ритма. Манвел бездумно и равнодушно стоял на балконе.

С тех пор как он узнал правду об отце, в нем зрело смутное и неприятное желание.

Застолье тем временем шло своим чередом. Появились тарелки с сухофруктами и сладкой выпечкой. Гости обсуждали Америку и ее роль в урегулировании Карабахского конфликта. Внезапно профессора навестил сосед с верхнего этажа – пожилой генерал, участник обороны Степанакерта. Жена профессора тотчас подставила ему щеку для дежурного поцелуя и приняла букет душистых роз. Генерал держал себя сдержанно, важно прошествовал к столу, но после нескольких рюмок разоткровенничался и с горечью сказал: «Обидно, что историческое воссоединение армянских земель так мало значит для самих карабахцев. Те, кто занимает самые высокие посты, недолюбливают нас, иногда кажется, что они больше уважают русских, чем армян, что чужаки для них в большей мере свои, чем мы». И вдруг прибавил: «Арцах вовсе не последний оплот христианства на Востоке». Профессор подсел к генералу и вполголоса, чтобы не мешать застолью, поделился с ним, как досадно и горько, что война привела их к такой болезненной правде. Но генерал не желал развивать эту тему, он заговорил о том, что лучшие умы страны покидают ее. «Это и есть цена любви к родине?» – спросил он. «Возможно, за нашей любовью к родине, – ответил профессор, – в действительности кроется презрение к ней». Генерал удивленно вскинул брови, слова профессора показались ему слишком замысловатыми. Потянувшись за добавкой, он спросил: «А где делают такой сочный хоровац?» Профессор ответил, что в шашлычной за мойкой, где работают двое братьев. И, глядя, как генерал вгрызается в кусок мяса, разочарованно подумал: «Как часто мы путаем ненависть с любовью. В нас живет самая страшная, самая неуправляемая форма любви к родине – любовь обжигающая, любовь, уничтожающая все вокруг. Целуем крест и берем в руки оружие, и называем это патриотизмом». Кто-то снова заговорил о Карабахе, генерал тут же перебил, требуя называть эту землю Арцахом, – и разговор снова вернулся к тому, что армяне испокон веков жили на этой земле, а азербайджанцы – пришельцы, насильно занявшие ее. Профессор погрузился в свои мысли. Он давно утратил интерес к разговорам о национальной истории. Не осталось ни сил, ни желания переубеждать своих соотечественников, не говоря уже об азербайджанцах, которые твердили то же самое, только с точностью до наоборот. Профессора раздражали разговоры о том, что вся мировая история будто бы крутится вокруг Армении. Он все чаще испытывал стыд, становясь свидетелем таких разговоров. Это были речи проигравших. «Человек, уважающий себя, – думал он, – не будет почивать на лаврах». Он понимал: в действительности он тоже поддался веянию патриотизма, когда отказался от своих настоящих стремлений ради будущего страны, ради армянских студентов. И сейчас, наблюдая, как бессмысленно разбазаривается то, ради чего он работал, ему делалось вдвойне горько. Он старался скрыть эти размышления от своих шумных легкомысленных дочерей и жены. Ему не хотелось этих проводов. Ему неприятно было смотреть на этот роскошный стол. Сейчас ему было очевидно, что не голодные годы, не холод блокадной зимы, не последствия землетрясения, не война, а именно первые признаки сытости уничтожили в соотечественниках былой дух. Темные годы были временем подлинной борьбы и мужества, временем, когда армянам предстояло показать свою суть. Но с окончанием войны пришло не освобождение от забот, а осознание неизбежного сокрушительного поражения. Им казалось, что они победили в войне, но в действительности ее никто не выиграл, в действительности ее все проиграли. А теперь они подавлены наличием электричества, сытостью и материальным благополучием. Они упустили время. Думали, что достаточно сделать шаг, а дальше история сама себя сотворит. Но нет. Вместо того чтобы признать болезненную правду, они снова, как сто, двести, тысячу лет назад, будут упиваться своими лишениями, украшать их христианско-патриотическими узорами, создавать из истории своего позора историю великих страданий. «Но разве мы не сами обрекли себя на эти бесплодные страдания? – спрашивал себя профессор, сжимая в ладонях бокал, не слыша уже вовсе голосов гостей. – Почему, почему нельзя наконец-то выйти из истории победителем, а не вечным страдальцем?» Он подумал о Мичигане и остро почувствовал бессмысленность, тщетность своего переезда. «Раньше, когда были силы доказывать что-либо себе и миру, это могло иметь смысл, – подумал он с грустью, которая и отрезвляла, и освобождала. – А теперь я растратил свой талант. Теперь я просто погребальная песнь самому себе». Он поднял глаза. Место Манвела пустовало. Седа допила вино и тоже пошла на балкон.

Когда Манвел собирался вернуться в гостиную, перед ним возникла Седа.

«Как там дела? – спросил он. – Живо, весело?» «Пришел сосед, генерал, – ответила Седа. – Жалуется на карабахских армян». – «Это уже становится привычкой». – «Профессор сидит молча». – «Ему не по себе от всего этого». – «Да». Они стояли рядом, облокотившись на перила. «Ты уже решил, когда уедешь?» – спросила Седа. Манвел смотрел на ее руки. «Еще нет, – ответил он. – Но работу, которую я планировал, я закончил». Ей показалось, что он не вполне понял ее. «Столько всего изменилось, – сказала она. – Я вдруг почувствовала, как многое изменилось вокруг за последние годы». Манвел сочувственно кивнул. Седа смотрела с балкона вниз на мужчину, помогавшего слепой женщине войти в подъезд. «Девочка, которой я преподаю латынь, – заговорила она, – еще подросток, но очень талантливая. Умная и талантливая. Готовится к загранице. Она уедет, профессор уезжает, ты уехал. Нина, господи боже мой, даже Нина уехала. А я не в состоянии ответить ей на письмо. Я уже не понимаю, все еще люблю или уже презираю тех, кто оставил меня». Манвел задумчиво постучал пальцами по перилам. «Иногда, – сказала Седа, – я размышляю о том, чтобы уехать в Москву. Мой брат уже около десяти лет живет там». – «В Москву?» – «Я не знаю. Мне не очень нравится эта идея, но, может, я в самом деле чего-то не понимаю?» Манвел почувствовал неожиданный прилив страха и растерянности. «Может, я ошибаюсь, – повторила Седа, – и другим открыто что-то, чего я не вижу?» Она перевела взгляд на закат, краски неба постепенно темнели: картина, подумала она, которую мог бы нарисовать дедушка. Многолетняя внутренняя пустота, которую было нечем заполнить, напомнила о себе. «Может, единственный выход, – думала Седа, – выжечь все – и начать с чистого листа?» Седа думала о письме Нины. А Манвел глядел на ее руки. Он все искал первоисточник того чувства, которое их вид рождал в нем, перебирал в уме образы и вдруг с удивлением понял, что руки Седы напоминают ему руки матери. Такими руками мать гладила ему лицо. Такими руками вытирала ему слезы. «Если жить в доме, – сказала будто самой себе Седа, – то не рухнет дом». – «Это правда», – произнес Манвел, не отводя взгляда от ее рук. Он вдруг понял, что с тех пор, как он в Армении, он так и не навестил могилу матери. Он со стыдом признался себе, что позабыл о ней. Седа повернулась к нему. «Нужна веская причина, чтобы удержать человека там, откуда он хочет уехать», – прибавила она.

Они вернулись в гостиную.

Часть гостей ушла на кухню, часть собралась вокруг генерала и профессора. Опустились сумерки. Гостей охватила приятная лень, можно было уже не произносить тосты, не говорить о политике, не думать ни о чем, а просто развалиться в креслах, потягивая вино или смакуя кофе. С кухни доносились голоса и смех. Манвел увидел гитару, взял ее и погладил струны, не решаясь играть. Седа устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги, ей не хотелось, чтобы вечер заканчивался. «Сыграешь?» – спросила она, взглянув на Манвела. «Сыграть?» – удивился он. «Конечно», – подхватил профессор. «Что?» – спросил Манвел. «О чем думаешь, то и сыграй». Манвел тихонько коснулся струн и запел «Yesterday». В юности это была одна из его любимых песен и, перебирая струны, он погружался в меланхолию. Разговоры стихли. Профессор, сложив руки на коленях, внимательно смотрел на Манвела. «Не та песня, правда?» – спросил Манвел, доиграв и откладывая гитару. «Другой сегодня и быть не могло», – ответил профессор. «Выпьем», – сказал генерал. Профессор, будто подводя итог, грустно заметил: «Спешно оставляю поле битвы. Чувствую себя Наполеоном, покидающим Москву». Седа посмотрела в окно, было уже очень поздно. Манвел спросил, с кем она оставила детей. «Ни с кем – они самостоятельнее, чем я». Гости расходились. Жена и дочери профессора то и дело с кем-то обнимались, целовались и благодарили за теплые слова. Манвел предложил приехать утром в аэропорт. Профессор попросил не делать этого. «Ни к чему, – ответил он, поднимаясь и подходя к дверям. – Я не навсегда уезжаю». Манвел повернулся к Седе. «А тебя я могу проводить?» – спросил он. Седа кивнула.

Они вместе вышли в непроглядную ночь.

На улице было совсем темно, электрического освещения не было. Манвел и Седа возвращались домой наугад, доверившись ногам. «Никогда не привыкну к отсутствию света по ночам», – сказала Седа, держась за локоть Манвела. Вино согрело их. Было теплее, чем днем, хотя ветер все еще трепал одежду. Седа крепко держалась за Манвела. Манвел старался сосредоточиться на постороннем, неважном, словно желая заглушить ритм своего сердца. Они дошли до улицы Абовяна. Проехал автомобиль, на секунду озарив их светом фар, – и улица вновь погрузилась во тьму.

Они свернули под арку и остановилась у дверей подъезда.

Седа посмотрела на окна квартиры. Света не было. Она обернулась к Манвелу, смотрела ему прямо в глаза и чувствовала, что в темноте заливается румянцем. «Дети уже спят, – сказала она несмело. – Можно переночевать у меня». Взгляд Манвела снова упал на ее руки. Он впервые заметил, что на безымянном пальце нет кольца. Можно, повторил ему внутренний голос.

Он вошел в подъезд следом за ней.

Под утро Манвел понял, чего ему хотелось с той минуты, как он узнал правду о своем отце. Ему хотелось отомстить. «Но при чем тут Седа?» – спросил он себя, глядя, как та, о ком он столько лет тосковал, спит рядом. Он подумал о ее руках. «А при том, – произнес голос в его голове, – что она играла роль матери. Роль сильной женщины, которая осталась одна, потому что мужчина был ее недостоин. А ты хотел ее, потому что, овладев ею, ты бы отомстил отцу. И ты так и сделал. Ты думаешь, будто исправляешь прошлое, будто избавляешь мать от одиночества, даешь ей то, чего отец лишил и ее, и тебя, – крепкую семью. Сыновья всегда в плену у матерей и всегда мстят отцам». Опыт подсказывал Манвелу, что только творчество освободит его от этой боли, и он продолжал препарировать свои чувства. Он глядел на спящую Седу, сейчас такую беззащитную, и говорил себе: «Я всю жизнь ревновал тебя к нему, думал, что на его месте должен быть я. И вот я здесь, с тобой, лежу рядом и понимаю: я не могу исправить прошлое, я совершил ошибку». Седа спала спокойно, не ощущая тревоги и ничего не подозревая. Он осторожно погладил ее лицо. «Ошибку, да. Прости меня, Седа. Прости, что вернул тебя туда же, где когда-то обманул, оставив одну. С кем бы мы ни связали свою жизнь, мы все равно возвращаемся в прошлое. Нам не изменить того, что таится глубоко в наших сердцах. Мы беспомощны перед этим. Я беспомощен. Прости». Эта мысль осветила все предыдущие сомнения Манвела, но ее свет был не ослепительным сиянием, а рассеянным, мягким мерцанием сумерек. Манвелу хотелось уйти.

«Лишь бы не разбудить ее», – подумал он.

Седа все еще крепко спала, когда, стараясь не шуметь, Манвел поднял с пола носки, брюки, рубашку. Его взгляд то и дело падал на разные мелочи в комнате: фарфоровую статуэтку буйволицы, импрессионистский натюрморт, черно-белую фотографию Сако. Все эти вещи принадлежали Седе, были частью ее мира, в который он чуть было не вторгся. Надо скорее исчезнуть, пока не поздно. Он ушел в прихожую, обулся, надел куртку и уже коснулся ручки двери, когда за его спиной послышались шаги, и он, уверенный, что все-таки разбудил ее, обернулся. Но за его спиной стоял в пижаме ее старший сын.

Мальчик сонно поглядел на него и запер за ним дверь.

Память Манвела навсегда сохранит предрассветный Ереван: пустые строгие проспекты с квадратными зданиями из бледно-розового туфа. Казалось, город-призрак ненадолго спустился на землю, чтобы поманить этих смуглых упрямых людей очередной надеждой на возрождение. Двин, Ани, Ереван – сколько еще подобных иерусалимов построит этот народ, доказывая, что имеет право на жизнь? Казалось, ничего нового, эти мысли – те же, что и пять или десять лет назад, но в то же время – отчетливое ощущение, что он, вглядевшись в этот город, впервые увидел его изнанку, узнал, что на самом деле армяне столетиями спят, чтобы вдруг, в одном из столетий – в четвертом, одиннадцатом или двадцатом – пробудиться и дать миру знать о себе, напомнить и Западу, и Востоку, что они живы, что они всё еще здесь – по обе стороны Арарата. «Мы будем спать, пока они снова не разбудят нас, чтобы перебить нас, и опять построим новый город, новую столицу, – слышал Манвел призрачные голоса. – Не имеет значения, где будешь ты. Мы настигнем тебя, где бы ты ни был, и ты присоединишься к нам, чтобы участвовать в новом строительстве армянской мечты о справедливом пребывании на земле, о жизни, избавленной от страданий».

В аэропорту Манвел узнал, что рейс задерживается.

Он укрылся в зале ожидания, чтобы немного поспать, но часто просыпался – ему мешали то плачущие дети и их крикливые мамаши, то раздраженные сотрудники аэропорта, объясняющие мамашам, что причины задержки рейсов не зависят от аэропорта. Он все-таки ненадолго уснул, и ему приснилась Седа в дверях ее дома, гладящая его между ног, а он думал, нет, это не любовь, это ослепляющая страсть, толкающая в пропасть. Он удерживал ее руку и умолял прекратить. «Это все не то!» – бормотал он, а потом увидел вместо лица Седы лицо матери, каким оно было незадолго до смерти. «Чувствую себя Наполеоном, покидающим Москву», – сказала мать и зарыдала. Манвел проснулся. Во весь голос рыдал ребенок. Манвелу очень захотелось еще раз услышать голос Седы. Полтора часа, усталый, со слипающимися глазами, он бродил по аэропорту. «Не надо», – говорил ему рассудок. «Это в последний раз», – отвечало сердце. «Ты будешь страдать, – продолжал рассудок, – ты потеряешь твердость, которую только-только обрел». – «Я только разок позвоню, – возражало сердце, – я только услышу ее голос и всё». Он нашел телефонную будку, набрал на диске номер. Седа ответила сразу. «Алло», – произнесла она и, выждав секунду, спросила: «Кто это?» Он хотел ответить, но понял, что не может говорить. «Манвел?» Он молчал. «Манвел, это ты?» Он не скажет ей, что улетает в Берлин. Он больше ничего никогда не скажет ей. В трубке стало тихо. Он представил ее в эту минуту: в запахнутом халате, с телефонной трубкой, прижатой к щеке. Где-то там крутились ее сыновья. И никого больше. Ты уже проходил через это. Седа повесила трубку. Он все еще стоял у телефонной будки, боясь пошевелиться. Зачем он обманул ее? Неужели повелся на призрачную надежду стать ей недостающей половиной, создать с ней цельную семью? Ты уже проходил через это. Послание из невидимых глубин сердца. «Как глупо», – пробормотал он, опустив взгляд.

Остаток дня Манвел слонялся по аэропорту, несколько раз обойдя каждый зал и каждую стоянку, рассмотрев каждого таксиста и каждого сотрудника.

Ближе к ночи наконец объявили о посадке. Он потащился с чемоданом и рюкзаком по слабо освещенному тоннелю, ведущему в нутро самолета. Стюардессы провожали вереницу уставших пассажиров отсутствующими взглядами. Едва самолет поднялся в воздух, Манвел откинул спинку кресла, укрылся пледом и закрыл глаза. Он был уверен, что проспит весь полет. Но мысли вертелись вокруг событий прошедших суток. В памяти всплывали обрывки воспоминаний: как печальная Седа говорит, что нужна веская причина, чтобы удержать человека там, откуда он хочет уехать; как она, стараясь не разбудить детей, ведет его за руку в спальню, как он целует ее шею и плечи, как лежит рядом с ней, пока она мирно спит; как ее сын молча запирает за ним дверь; как он, очарованный утренним Ереваном, растворяется в городе-призраке. Манвел чувствовал, что он вот-вот ухватит что-то важное. Боясь, что озарение исчезнет, ругая самого себя, он потянулся к рюкзаку под сиденьем, вытащил карандаш и блокнот и, забыв про усталость, начал писать: «Если ты замыкаешься в себе, если спишь, а не бодрствуешь, движение истории настигнет тебя и накажет. Любой кошмар наяву – следствие слепоты. Я был слеп и наказал себя этим звонком. Подчинить себе историю (то есть жизнь) невозможно, но можно стать ее соработником – и тогда, настолько, насколько история (или жизнь) будет формировать тебя, настолько же ты будешь творить ее. Время, казавшееся утраченным, вернется к тебе, после смерти ты обретешь славу. Так люди, общества, целые народы преодолевали время, обретая величие. Ничего не достается человеку просто так, все – через испытания. Глупый повторяет старые ошибки, умный совершает новые. Спящий становится пеплом, бодрствующий, мыслящий – улицей, страной. Христианская цивилизация переживает закат, она умирает, пребывая в предсмертной ностальгии по былым временам, но она же оставляет миру животворящую надежду на новую, справедливую жизнь. Упорное строительство храма справедливости не прекратится, пока есть героическое стремление к правосудию, к познанию, к бессмертию». Свет в салоне погас. Пилот пожелал пассажирам доброй ночи. Манвел включил лампочку над креслом, склонился к блокноту и продолжил: «Мы могли, – снова писал он, – стать частью великой цивилизации, могли участвовать в грандиозном строительстве храма справедливости, как и наши предки могли стать частью великого строительства Античности и Средневековья. Что нам помешало? Прошедшее десятилетие символично. Когда надо было как следует потрудиться, чтобы выйти на новый путь, но мы не захотели, подумали, что достаточно одного шага, а дальше все сложится само собой и снова можно будет спать. Обретение независимости, война, выборы; люди хотели творить историю, но вместо этого утонули в многовековом дерьме неразрешенных национальных проблем. Мы оказались внутренне не готовы к подлинному историческому труду. Мы не ценим свое время. Мы не бодрствуем. За две с половиной тысячи лет мы так и не научились жить вместе сообща. Каждый армянин – памятник лишь самому себе. Но не другу или брату». Стюардесса, проходя мимо, покосилась на него. Большинство пассажиров уже спали.

Манвел хотел уже убрать блокнот и попытаться уснуть, когда тишину внезапно нарушил детский голос.

«Мама, а когда мы вернемся домой?» – спрашивал ребенок. Мать ответила, что скоро. «Мама, а папа приедет за нами?» Мать попросила ребенка не шуметь и постараться уснуть. Манвел замер с блокнотом в руках. Изменился в лице, лоб прорезала морщина. Сердце больно сжалось. «Мы или будем влачить жалкое существование, пребывая во власти сна, изредка пробуждаясь, чтобы огрызнуться на соседей, или научимся постоянному бодрствованию и тогда достигнем небывалого величия. Даже если это ускорит нашу смерть». Манвел посмотрел в иллюминатор, но там не было ничего, кроме тьмы. Сон одолевал его. Ребенок больше не задавал матери вопросов. «Мы обречены спать», – последнее, что записал Манвел в ту ночь.

Седа сидела в Архиве государственной безопасности.

Лампочка над ее головой мигала. Она без волнения листала страницы следственного дела дедушки, делая пометки в тетради. Мелькали слова «шпион», «дашнак», «антисоветская агитация». В постановлении об аресте, составленном по доносу от некоего человека (имя и фамилия были скрыты), говорилось, что подозреваемый «испытывает симпатии морального, политического и физического характера к дашнакцаканам» и что «симпатии достигли пика в дни фашистской угрозы». В обвинении указывалось, что его отцом был дашнак-националист, участник антибольшевистского мятежа февраля 1921 года. Седа внимательно изучила анкеты, протоколы допросов свидетелей и самого дедушки, список конфискованных личных вещей, обвинительное заключение, передававшее дело на рассмотрение суда, протокол судебного заседания и приговор: пятнадцать лет исправительно-трудовых работ и пять лет ссылки с поражением в гражданских правах. Несмотря на гнев и жалость, Седа гордилась: дедушка полностью соответствовал ее представлениям о том, каким он был. Уверенная, что все внимательно изучила, она хотела уже закрыть пожелтевшую от времени папку, но увидела еще одно, совсем небольшое, десятистраничное, дело пятьдесят седьмого года, подшитое к старому делу. Седа не знала, что дедушку судили дважды. Или это не суд, а несостоявшееся дело? Так или иначе, в семье никто ничего не рассказывал. Седе предстояло узнать все самой. Начало было непримечательным: постановление об аресте, обвинения в шпионаже, копии из старого следственного дела, затем допрос, на котором дедушка полностью отрицал свою вину. Седа напряженно листала дальше – дело прекращено за отсутствием доказательств. В тот же день дедушку выпустили. Седа расслабилась. Но тут заметила внизу приписку красным карандашом: «Дал согласие на дачу показаний». Дедушкина подпись и дата. Следом за постановлением она нашла записку, где отмечалось, что «этот человек» имеет с органами «рабочую связь». Затем шла характеристика: проходил свидетелем в нескольких делах по обвинению других людей по политическим статьям. И – всё. Дело заканчивалось справкой о реабилитации. Той самой справкой, копию которой она бережно хранила. Бумага, причастная к созданию семейного мифа. Седа вернула дело сотруднице архива, на всякий случай уточнила, нет ли чего-то еще на эту фамилию. Сотрудница пожала плечами – у них ничего больше нет, несколько лет назад часть архива отправили в Россию, может быть, там? «Они же управляли всем, что у нас происходило в эти годы, понимаете?» – доверительно прибавила сотрудница. Седа поблагодарила и поспешно покинула архив.

Она поехала к отцу на Московскую улицу.

Генрих Буртчинян сидел в гостиной перед телевизором. Шла передача об армянской диаспоре, как она трудится, собирая деньги на строительство дорог из Армении в Арцах, на восстановление разрушенных после войны городов, на благоустройство послевоенной жизни. Один из кандидатов в президенты сидел за большим дубовым столом и самодовольно обещал пошаговое восстановление страны. Но Генриху Буртчиняну было плевать на дороги, стройку, войну. Это были прекрасные цели, но сейчас его волновало другое. Он ждал, когда объявят результаты лотереи. У него в руке был зажат свернутый билетик с числами. Это была маленькая забава, разбавлявшая его скудную повседневность. Он еще ни разу не выигрывал, но его пронырливый и шустрый сосед Ваге как-то выиграл советскую «копейку». Даже бывший лидер армянской компартии, сейчас тоже участвующий в президентской гонке, присутствовал на вручении приза. «Говорит, не забудь улыбнуться в камеру, когда будут вручать, – рассказывал Генриху Ваге за бутылкой тутовки. – Ну а я что? А я как дураком был, так дураком остался: когда камеру включили, показал язык». Такой он, этот Ваге. Блестящие туфли. Пиджак. Ситцевая рубашка с мелким узором. «Мы, армяне, – говорит, – потому конкурируем с грузинами, что с евреями нам ловить нечего». Они познакомились в поздние сталинские годы на улице Пушкина, куда свозили репрессированных. Семью Ваге депортировали из Грузии. Тоже из прежних, тифлисских армян, но из простонародья. Однако они с Ваге быстро нашли общий язык. Дело же не в классе или в капитале, а в общем прошлом. Важна не власть, которой наделен человек, а благородство мыслей и поступков. Ну какой же ты все-таки старомодный, Генрих. Ну к кому ты обращаешься с этими мыслями? Кому ты интересен со своим благородством? Оглянись. Вот Ваге, показывающий язык. Тот еще плут и артист. Семьдесят лет, а до сих пор водит к себе женщин. Некоторые остаются на ночь. «Женщины ищут счастья, а встречают меня», – говорит Ваге, пожимая плечами. А однажды спросил его: «Генрих, будешь мне напарником сегодня?» – «Ваге-джан, сколько тебе лет? – ответил Генрих. – Сколько мне лет? Какие женщины с нашими больными сердцами?» Ваге всплеснул руками: «Да что ты все озираешься на возраст, на это сердце?! Никогда не поздно дать взбучку реальности! Эти женщины сами себя не полюбят, им нужны настоящие мужчины. Не эти нынешние тюфяки, а мужчины прежней закалки. Те, кто этого усача пережили, кто не боится испытаний». Такой он, этот Ваге. Что ни речь, то пламенное выступление. Он, Генрих, все-таки другой. Он тоже из прежних, но из другой ветви. Его удел – вежливое молчание. Он не отправится на поиски женщин. И не побеспокоит реальность. Он просто дождется телевикторины и узнает в очередной раз, что снова проиграл, а затем приготовит себе скромный ужин с картошкой и кусочком деревенской курицы, купленной накануне у мужика в мусульманских чувяках; и примет недавно выписанные лекарства для нормального кровообращения, – в его возрасте важно сохранять сердечное спокойствие, – а вечером прогуляется по ереванским дворам для хорошего пищеварения. Ведь что может быть приятнее, чем спуститься теплым вечером на улицу, скрестить за спиной руки, склонить голову набок, прикрыть глаза и с улыбкой раствориться в мягкой пыли этого города, под веющими с гор ветрами? Потом вернуться домой, приготовить постель, поправить фотографию жены, мысленно попросив у нее прощения за свою черствость, и, если не будет лень, почитать перед сном, может, исторический или приключенческий роман. Спать желательно без сновидений, потому что в его возрасте они бывают только грустными, только болезненно откровенными, когда, просыпаясь, сознаешь, что людей, которых видел во сне, никогда уже не увидишь вживую, – так себе радость. Поэтому не надо ни сновидений, ни гостей из прошлого, ничего и никого, кто отвлечет Генриха от ровного течения повседневности.

Он просто хочет дождаться телевикторины, до начала которой осталась каких-то пара минут.

Когда в квартиру постучали, Генрих стиснул зубы и проклял незваного гостя. Он подошел к двери, подумав, что это может быть Ваге. Наверное, хочет присоединиться, чтобы вместе посмотреть викторину. Но это был не Ваге. Седа стремительно вошла, не поздоровавшись. Генрих запер за ней дверь, поправил ее на ходу сброшенные туфли и прошел за ней в гостиную. «Кофе будешь?» – спросил он дочь. Она помотала головой. «Может, снимешь плащ?» Она не отвечала. Он ушел на кухню и все-таки поставил на плиту джезву с кофе. Через пять минут с подносом и двумя чашками вернулся в гостиную. Викторина уже началась. Он опустился в кресло перед телевизором. Дочь сидела рядом на старом диване, который раньше стоял в ее квартире. Она не притрагивалась к кофе. Отец смотрел телевизор. Миниатюрная телеведущая перечисляла спонсоров показа. «Я была в архиве, запросила следственное дело дедушки», – сказала Седа. Генрих насторожился. «Там, кроме старого дела, было еще одно. В пятьдесят седьмом его еще раз арестовали по подозрению в антисоветской агитации. Но вскоре освободили». Генрих не двигался. Ведущая готовилась озвучить цифры первого розыгрыша. «Что тогда произошло?» Генрих держал свой билет свернутым. Не осмеливался развернуть его при дочери. «Ты знал об этом?» Генрих смял билет в кулаке. Но он помнил свой номер наизусть. У него была чудовищная память. Увы, он ничего не забывал. «На постановлении об освобождении сделана надпись красным карандашом, что он завербован КГБ». Ведущая озвучила все выигрышные номера. Генрих разжал кулак. Квартира, автомобили и стиральные машины достались другим. Он повернулся к дочери, уронив бумажный шарик на поднос. Седа всмотрелась в его лицо – грустное, расстроенное, – но поняла, что он расстроен неудачей в викторине, а не ее словами. «Пей кофе, пока не остыл, – сказал отец. – И сними плащ. Это длинная история».

Седа послушалась.

Генрих подвинул кресло, взял с подоконника старую курительную трубку, плотно набил и сел, дожидаясь дочери. Вспомнил, как когда-то за ней приезжал Сако и на его глазах устроил скандал, чтобы она вернулась. Сорвался на крик, размахивал руками, угрожал разводом. Не осталось ни настоящего, ни прошлого. Чем дальше вглубь, тем меньше света. Волна несла ее, несла и пригнала сюда. «А табак-то кончается», – подумал Генрих.

Седа, сняв плащ и надев тапочки, вернулась в гостиную.

Генрих раскуривал трубку. Спросил, где мальчики. «У Амбо теннис, – сказала она. – А Гриша бездельничает дома». Генрих покивал и выпустил несколько клубов дыма, соединенных еле видной белесоватой нитью.

Затем приглушил громкость телевизора и обратил лицо к дочери.

«Когда к власти пришли большевики, – заговорил он, – началась охота на дашнакцаканов и старую интеллигенцию. Они преследовали всех, кто боролся против турецкой армии с восемнадцатого года, кто участвовал в Сардарапатской битве. Сначала арестовали и выслали из страны больше тысячи человек, а затем, когда в феврале провалился мятеж, начались расстрелы. Почему Порсам попал в списки, я не знаю. Бабушка рассказывала, что он тайно скупал оружие у белогвардейцев и переправлял его через Тифлис на турецкий фронт. Наверное, поэтому. Так или иначе, его взяли в Тифлисе и расстреляли без суда. Террор тех лет был хаотичным, несистемным, расстрелянный еще не бросал тень на всю семью. Мы собрали пожитки и бежали из Грузии в Ереван, где у нас оставался доходный дом. Правильно это было или нет, уже не узнать, говорили, что в Грузии террор хлестче, чем в Армении. Да и родители тогда еще чувствовали себя сильными. Так мы в спальном вагоне приехали в Армению и на извозчике добрались до Еревана. А город – весь в пыли. Бабушка говорила, что не узнала его. Вырубили все сады, улицы завалили строительными материалами. Город возводили заново, нечеловеческими усилиями. Дома были некрасивые, потому что тогда из туфа еще не строили. Только здание комиссариата успели построить из розового туфа, но затем вышел декрет, что туф предназначен на экспорт, и его нельзя было использовать. Старый Ереван исчез, а новый еще не построили. Дороги были в ухабах, а вместо домов – бедняцкие лачуги, из которых выглядывали чумазые дети. И пыль, пыль без конца. Народ дышал этой пылью, питался ею, пил ее. Ереван родился из пыли. Я помню наш старый базар в облаках пыли, помню верблюдов: изящные, надменные, с длинными опущенными ресницами, они расхаживали по базару – остатки старого гарнизонного Еревана, который исчезал, а с ним исчезали старые ереванцы. Их место занимали новые, нынешние ереванцы, те, чьи потомки по незнанию именуют себя коренными ереванцами. На наших глазах это все рождалось, и город только-только обретал свой монументальный вид. А наш доходный дом сохранился, но был национализирован, там жили беженцы и рабочие. Пустовавших домов в Ереване не было, даже гостиницы были переполнены. Говорили, что ереванское население, которое тогда уже составляло тридцать тысяч человек, выросло еще на сотню тысяч – поток беженцев из Западной Армении. Бабушка ввязалась в изматывающие переговоры с новыми властями, там нашелся ее старый друг-гимназист, перекочевавший к большевикам. Узнали, что для получения жилья нужно вступить в партию, и дед, недолго думая, вступил. Нам дали трехкомнатную квартиру, но очень скромную, совсем не ту, на которую мы рассчитывали, и не с тем комфортом, к которому привыкли. В соседней квартире все время орал ребенок, мешал спать по ночам. Его матери, Ануш, было пятнадцать, и она не знала, как справиться с плачем. После того, что турки сделали с нами, сколько несовершеннолетних по нынешним меркам матерей было в Ереване уже в тридцатые годы? А сколько, считай, старух, которые в пятьдесят лет водили за руку четырехлетних сыновей? Мама в один из дней купила для соседского ребенка молока, и он перестал так ужасно кричать. Зато другие соседи стали чинить балкон, лупить молотками. Все в городе что-то строили или ремонтировали. Это шли уже тридцатые годы, да, бабушка вскоре умерла, а я родился».

Седа ждала, когда отец перейдет к делу.

«В те годы папа часто брал меня с собой в Эчмиадзин[38]. Помню, мы познакомились с одной старой монахиней лет девяноста, она стала рассказывать, что у католикоса отняли земли, что он живет благодаря посылкам из-за границы. Пока его не трогают – то есть не ссылают в лагерь, не убивают, – может, понимают, что религия – единственное, что объединяет армян после турецкой резни. А иногда папа брал меня с собой в Дом культуры. Директор филармонии, друживший с ним, как-то подарил ему билеты на выступление Прокофьева. Это был май тридцать третьего или тридцать четвертого года. Мама заболела, и папа взял с собой меня. Прокофьев сильно опоздал. Публике объявили, что он устал после посещения Севана и отдыхает, но на самом деле ему не могли найти извозчика, чтобы доставить в филармонию. Еще помню, что Прокофьев вышел на сцену во фраке. Зал был небольшой, май, жара, духота, так что пришлось открыть окна, и с улицы доносился звон и грохот трамвая – тогда уже ходила первая линия. Прокофьев, раздраженный этим, прерывал выступление. После концерта нас позвали в кафе в подвале филармонии, и там папа лично познакомился с Прокофьевым. Он сидел за столом с женой, угощался чаем, печеньем, мороженым. К нему пригласили народных музыкантов, которые сыграли на дудуке и тарахе. Прокофьев не без интереса послушал их и заметил, что дудук напомнил ему коротенький гобой, а тарах – мандолину. Мне почему-то стало смешно».

Седа теряла терпение. Все это она слышала уже не один раз.

«Положение тогда было двойственное, – продолжал Генрих, словно не замечая нетерпения на лице дочери. – С одной стороны, мы наконец-то жили на родине, которая заново отстраивалась, а с другой – сквозило чувство, что что-то нарушено, что почва для этого строительства зыбкая. Помню, когда я подрос, мы с родителями часто ходили в гости к друзьям отца, они жили недалеко от нас во дворе Армэнерго, в здании Армянского комитета помощи. Во время землетрясения тридцать шестого года мы укрылись в квартире артиста Манвеляна. Он шутил, что над ним живет коммунист Говокян, а под ним геолог Дрбашян, и если они оба дома, значит, никому ничего не угрожает. В этой же компании мы познакомились с Егиазаром Габузяном, личным художником Агаси Ханджяна[39]. Их семья жила в Конде, но часто приходила к нам в гости, и они с родителями выпивали, танцевали, вели непринужденные разговоры. А потом Ханджяна убили. В тридцать шестом, да? И как-то после убийства Ханджяна Габузяны были у нас в гостях, и зашла речь, что вряд ли это было самоубийством, это наверняка было убийство, убрали человека с дороги, хотя человек был деятельный, да, много сделал, чтобы жизнь в стране была лучше. Что-то в таком духе, да. И во время этого застолья я обратил внимание, что под нашими окнами ходит Анушаван, все знали, что он доносчик. Его семья жила во временных постройках, недалеко от города, но он работал участковым и часто крутился под чужими окнами с охотничьей двустволкой за спиной. И родители, и соседи при нем держались нарочито закрыто, и так я понял, что этого человека надо обходить стороной. Но он гулял под нашими окнами, когда папа с другом обсуждали смерть Ханджяна. Я дотронулся до руки отца, кивнул на окно. Отец бросил взгляд и увидел этого плохого человека. Все замерли. „Кто там?“ – тотчас спросила мама. „Никто“, – ответил отец, чтобы не портить никому настроения. Но все уже всё поняли. Вечером того же дня, когда Егиазар с женой ушли, отец признался маме, что под нашими окнами болтался Анушаван. „Он продаст нас“, – тут же сказала мама. „Да зачем ему?“ – легкомысленно сказал отец. „Продаст, – повторила мама. – Сегодня же“».

Генрих закинул ногу на ногу и покосился на дочь.

Седа внимательно слушала.

«И правда, – продолжил Генрих, – в час ночи к нам постучали. Вошли трое в кожанках. „Собирайся“, – сказали отцу. „Куда?“ – спросил он. „Собирайся, тебе говорят, – повторил самый рослый из них и потянул отца за рукав. – Живо“. Мама сунула отцу лист лаваша с сыром и шерстяное одеяло. Отец взял старую книжку стихов Дживани[40] – и всё, больше ничего не успел. Его посадили в автомобиль и увезли. При обыске перевернули весь дом, забрали его книги, переписку с друзьями, которые были у него во Франции. Забрали альбомы и кисти, видимо, кому-то приглянулись».

«В списке конфискованных вещей их не было», – заметила Седа.

Генрих кивнул.

«Больше месяца отца держали в тюрьме на Налбандяна. Мы с мамой носили ему передачи. Там выстраивались огромные очереди из женщин. И молодые женщины, в том числе с детьми, и пожилые. В один из дней, когда мы стояли в этой очереди, прискакали конные милиционеры. Они были пьяные, и один из них замахнулся плетью на очередь, хлестнул кого-то из женщин по спине. Мы с мамой убежали. Потом подруги рассказали ей, что этого человека расстреляли. Мама не удивилась. Она пожала плечами и ответила, что революция пожирает своих детей, как Сатурн. Я до сих пор сомневаюсь, что эти новые революционеры имели хотя бы толику той образованности, которой обладали мои родители».

Генрих помолчал, перебирая в уме воспоминания.

«На первых порах друзья приходили к нам, помогали деньгами, приносили еду. Кто-то из них потом сам сгинул в лагерях, а кто-то выдвинулся, пробился наверх. Больше всего мама любила нашу соседку, Ануш, ту, у которой ревел ребенок, когда мы переехали. Мама очень тепло к ней относилась. Ее мужа тоже арестовали, и Ануш все твердила маме, что их мужей судили по ошибке и что эту ошибку исправят. От нее мы потом узнали, что нашего отца и мужа Ануш не расстреляли, а дали им по пятнадцать лет лагерей. В тюрьме от нас перестали принимать передачи, и жены арестованных говорили об этапах в Сибирь, в Коми. А сразу после высылки отца нас выставили из квартиры, – прибавил, кашлянув, Генрих. – Маме объявили, что мы не имеем права жить в Ереване. Суда не было, нам просто прислали повестку, что на сборы у нас сутки. А нашу квартиру получила семья того самого Анушавана, плохого человека, доносчика. Позже он стал заведующим отдела в ЦК. Он, видимо, давно зарился на наш дом. Трехкомнатная квартира, в центре… Соседи укоряли Анушавана, как, мол, не стыдно заселяться сюда вместо порядочных людей, которые и построили этот дом. А Анушаван спокойно руководил мужиками, заносившими мебель. Когда грузчики выносили наши вещи, жена этого Анушавана сделала им замечание, мол, осторожнее, не поцарапайте паркет. Мама очень оскорбилась, чуть не бросилась на нее, сказала: „Путь этот дом сгорит под твоими ногами“. Когда отец вернулся из ссылки, мама все это ему рассказала. Он не смог простить Анашаванов. Повторял все время, что в нашем роду подобные вещи не прощают».

«Вот кто это сделал», – глухо произнесла Седа.

«Отец никогда не занимался политикой, был художником, а его арестовали за антисоветскую деятельность – я до сих пор не знаю, что это значило. Уже потом, когда он вернулся, он рассказал, что из-за того, что он вырос во Франции, его обвинили в шпионаже. Сослали как завербованного шпиона и сына дашнака. Но какой шпион? Какой дашнак? Какое до этого всего дело человеку, рисовавшему импрессионистские картины и читавшему в подлиннике Малларме?»

Генрих вопросительно смотрел на дочь.

Седа, не меняясь в лице, наблюдала за ним.

Генрих отложил погасшую трубку.

«До окончания войны, – продолжил он, положив худые руки на подлокотники кресла, – нам запрещалось жить в Ереване. Мы переехали в коммуналку недалеко от Лори, Кировакана, в двухэтажный каменный дом. До папиного ареста мама работала на медицинском факультете, а теперь зарабатывала шитьем, иногда брала частные заказы – тайком, конечно, – пока не устроилась в ателье. Мы наездами бывали в Ереване, останавливались у родственников. Моя тетя, чей муж был на фронте, дружила с одним милиционером и призналась ему, что мы останавливаемся у нее. Этот же милиционер предупреждал нас, когда следовало уехать. Мы были осторожны, и к нам относились нормально. Соседи в Лори, ереванские родственники и те, кто остался нам друзьями, хоть и знали, что мы „враги народа“, все равно помогали нам. Но были, конечно, и такие, кто боялись. А мама очень остро чувствовала настроение людей. Зверства турок, расстрел отца, переезд из Грузии, арест мужа, потеря дома, изгнание – все это сделало ее замкнутой, неразговорчивой. Когда я задавал опасные вопросы, она резко отвечала: „Зачем тебе это нужно? Какое тебе дело? Нет тебе дела“. Не хотела, чтобы я распускал язык себе во вред. Она была очень осторожным человеком. Если бы не ее осторожность, мы бы, может, и не спаслись. После войны нам разрешили вернуться в Ереван, и до пятьдесят седьмого года мы жили в квартире на улице Пушкина, где сейчас Дом журналистов. Там жило двадцать-тридцать семей, в том числе репрессированных. Знаю, что там жил и бывший военный разведчик, который в те годы работал в КГБ. Мамбре его звали. В июне сорок девятого он спас нас от ссылки. Думаю, он был влюблен в маму и потому предупредил ее, что той ночью нам надо обязательно уйти из дома. Мы спрятались у друзей в Конде. Не знаю, приходили за нами или нет. Но вечером мы видели колонну черных грузовиков вдоль нашей улицы. Нескольких из нашего дома забрали в ту ночь. Того военного разведчика мы больше не видели. Не знаю, что с ним случилось. Но он спас нам жизнь. Были и такие люди, да. Но были и те, кто относились к нам плохо, сторонились нас, говорили у меня за спиной, что „его отец в тюрьме“. Отношение к нам изменилось только со временем. Мама снова вернулась к любимой биологии, преподавала ее в медицинском институте, а позже стала доцентом. Этому уже я поспособствовал. Ее, как жену врага народа, не хотели брать на работу в институт, но его ректором тоже был сын репрессированного, и мы были шапочно знакомы, и я зашел к нему в кабинет и сказал: „Брат, твой отец вернулся к тебе, а мою маму за что обижаешь?“ Он застыл и тут же ответил: „Если к пятнице не решу этот вопрос, придешь и плюнешь мне в лицо“. Я ушел, а через пару дней пришло извещение, что в институте открыт конкурс на место доцента. Он сдержал слово. Мама прошла по конкурсу, и это было нашей победой. Я имею в виду, человеческой победой над всей этой галиматьей, именуемой социализмом. Их всех мы победили в тот день, когда мама выиграла конкурс».

Генрих расчувствовался, казалось, из глаз вот-вот выступят слезы.

«Папу выпустили из тюрьмы в пятьдесят втором году, но еще пять лет он был в ссылке. Он не разрешил матери приехать к нему. Говорил, что не надо отрываться от родной земли, от родного дома. Мама не говорила ему, что мы скитаемся по чужим домам. Она хотела поехать к нему, но он сказал, чтобы ждала его дома. Когда он вернулся, то первым делом приехал на Абовяна, увидел там семью Анушавана, узнал от соседей, что мы теперь на Пушкина. Когда он пришел к нам и мама открыла дверь, перед ней стоял шестидесятилетний старик. „Барев[41], Арпеник“, – сказал папа, и мама разрыдалась. В гостиной отец нашел молодую семью: твою маму и своего внука, Мисака. Я вернулся домой вечером. Считай, двадцать лет не видел отца. Мама подробно описывала ему, как я расту, как учусь, но он все равно растерялся, когда увидел меня. Когда мы последний раз виделись, ему было тридцать, а мне семь. А теперь, когда снова встретились, я уже стал отцом, а он – дедушкой, или дедо, как его вскоре стал называть маленький Мисак».

«Это пятьдесят седьмой год?» – спросила Седа.

Генрих кивнул.

«Папе хотелось говорить о прошлом. Мама, наоборот, старалась отвлечь его от этих разговоров, чтобы он не переживал заново все плохое. Но он чувствовал потребность все рассказать. Не только он. Все, кто тогда вернулся, много говорили. И не только плохое. Папа, например, рассказывал, как ему помогали в этапе, как он находил друзей среди заключенных и даже среди охраны, как подружился в Ухте с югославом Мешей, который постоянно напевал „По диким степям Забайкалья“. Да, папа попал на Русский Север, в Ухту. Пятнадцать лет работал на лесоповале. Рассказывал, что в бараках держали голодными. В один из дней приехала комиссия из Кремля, заключенных собрали, устроили обход, спрашивали: ну что, товарищи, в порядке вы? хорошо ли работается? всем ли довольны? Один из заключенных, старичок-украинец, ответил холеному москвичу: „Слушай, начальник, может, лучше сразу нас расстреляешь, чем морить голодом?“ Один из членов комиссии улыбнулся ему, а в тот же день бедолагу вывели посреди ночи из барака, раздели догола и заставили колоть дрова. Он умер от обморожения».

Генрих повернулся к телевизору, сев вполоборота к дочери.

«Папа много делился болезненными историями, – произнес он, глядя на ведущего вечерних новостей. – Допросы, пытки, они сломили его. Он так и не рассказал, что с ним делали. Он боялся повторения пыток больше, чем всего остального, даже больше, чем лагеря. Он мне говорил, что не вынес бы пыток еще раз».

Седа внимательно следила за отцовским лицом.

Генрих повторил: «Он бы не вынес пыток еще раз».

Теперь Седа изменилась в лице. Она все поняла.

«К пятьдесят седьмому году как раз достроили дом на Московской улице, и нам как семье реабилитированного предложили там двухкомнатную квартиру. Но отец, к удивлению мамы, не спешил принять ее. Как-то он пришел домой в приподнятом настроении и сказал, что мы можем вернуться в наш дом. „Какой наш дом?“ – спросила испуганно мама, а отец ответил: „На Абовяна“. Мы не знали, что отца завербовали. Когда он вернулся, то устроился на работу иллюстратором детских книг, и как-то на работе он в шутку заговорил по-французски и сказал, что детство и юность провел во Франции. Какой-то ублюдок тут же донес. Кагэбэшники подняли папино дело, изучили и выдали постановление об аресте. Отец, боясь, что придут домой, пошел к ним сам, добровольно. Ему сказали, либо работаешь с нами, либо по второму кругу отправим – сначала в тюрьму, потом в Сибирь. Отец сломался. Согласился работать на них, но попросил, чтобы ему позволили вселиться в старую квартиру на Абовяна. Даже не представляю, что отец для них делал, чтобы они согласились на эту просьбу. Так или иначе, случилось то, что случилось. Семью Анушавана выселили, хотя самого Анушавана уже не было в живых: он стал жертвой чисток еще в конце тридцатых. Видимо, мы были не первыми, кто хотел с ним поквитаться».

Лицо Седы посерело, взгляд был тусклым.

Генрих поглядел на дочь и впервые задумался, правильно ли поступает, рассказывая ей это.

Телевизионные новости уже кончались. Ничего важного в Армении не происходило.

«Как-то, когда отец отлучился по делам, – продолжил Генрих, – сын Анушавана пришел к нам домой».

«К нам домой?» – переспросила Седа.

«Да, – ответил Генрих. – К нам домой, на улицу Пушкина. Слава богу, никого, кроме меня, дома не было. Он признался, что его отец донес на моего. „Не знаю, о чем он думал, – сказал он, – но прошу простить его“. Я ответил, что не в силах простить, что пусть Бог простит. Он стал рассказывать мне, что прошел через войну, но я возразил, что не видел родного отца двадцать лет. Тогда он понял, что ничего не изменить, и бросил напоследок: „А кто будет прощать твоего отца, я или Бог?“ Я не понял тогда его вопроса. Он ушел и в дверях столкнулся с моей мамой. Она спросила, кто это был, и я пересказал ей разговор. Она еще больше разозлилась на их семью, но просила ничего не говорить отцу. Я обещал не говорить. А на следующий день отец принес справку о реабилитации. Говорил, что добился полного возвращения конфискованного имущества. Поэтому, мол, старых жильцов выселят, а нам вернут нашу квартиру. Так родилась семейная легенда, что отец отвоевал у государства наш фамильный дом. Мне кажется, мама убедила себя поверить в это, может быть впервые в жизни пойдя на сделку с совестью. Но переехать на Абовяна она все равно не согласилась. Сказала отцу, что ей не привыкать начинать сначала. „Лучше переедем в новый дом, – сказала она. – А квартира на Абовяна никуда от нас не денется“. Отец расстроился, но с матерью не спорил. Так мы и переехали всей семьей – родители и я с твоей мамой и Мисаком – в дом на Московской».

Генрих договорил.

По телевизору начался российский фильм.

«И вы ни разу не вернулись на Абовяна за столько лет?» – спросила Седа. «Мы быстро обжились в квартире на Московской. А Абовяна мы тайком сдавали какое-то время, но потом и это бросили». – «И бабушка с дедушкой так и остались на Московской?» – «Да, они жили на Московской до самой смерти». – «Получается, я первая, кто вернулась в эту квартиру с тридцать седьмого года?» – «Получается так, да». – «А почему никто не рассказывал мне всей правды? Почему ты не сказал мне ничего, когда я переезжала в этот дом с Сако? Почему мама молчала столько лет?» Генрих чувствовал укор в словах дочери. Ему хотелось оправдаться, но он не знал как. «Что я мог сказать тебе, Седа?» – «То же, что и сейчас. Разве это не очевидно? Как ты мог ничего не рассказывать мне, как можно было держать меня столько лет в неведении?» Генрих пожал плечами. «Я смог это сделать только сейчас».

«Но сейчас уже поздно», – произнесла Седа, словно вынося приговор. «Поздно для чего?» – спросил Генрих.

Седа молчала.

Перед глазами Генриха снова пронеслось, как Сако приехал сюда за ней, как в истерике, на глазах у детей, размахивал руками, угрожая разводом, как Седа сперва смеялась, пытаясь скрыть страх, а потом сдалась и, виновато опустив голову, вернулась с ним и детьми на Абовяна. Как, в конце концов, она шла за гробом мужа под рев плакальщиц.

У Генриха задрожали губы.

Седа хотела остановить его. Но плечи его мелко задрожали, и он склонился над чашками с остывшим кофе, уронив лицо в ладони. Из глаз хлынули слезы. Он плакал молча, не в силах остановиться.

Седа сжала губы и не двинулась с места. В отличие от Нины она не была способна укрыть собой того, кто распадается на части.

Когда отец пришел в себя, она спросила, что ему известно о семье Анушавана. Генрих нехотя рассказал, что после выселения они жили в Норагюхе. Кажется, сын Анушавана работал охранником в Политехе. «Я не интересовался их судьбой», – сказал он.

Седа ушла.

Генрих остался сидеть в кресле. У него не было сил подняться, чтобы приготовить ужин или сделать еще что-либо, что стало привычно ему за эти годы. Гулять вечером он не пошел.

Седа же, выйдя от отца, поймала такси.

Такси проехало через Разданский мост, мимо Араратского завода, вниз по проспекту адмирала Исакова. Седа все больше удалялась от Кентрона и все глубже погружалась в трущобный район, за которым стояла уже неровная полоса гор. Седа рассчиталась и вышла. «Вот и приехала, теперь думай, что дальше», – пронеслось в уме. Мимо шел мальчишка с ранцем, здоровый, толстенький бутуз, и Седа спросила у него, знает ли он дом семьи Анушавана. Мальчик уныло покачал головой. Седа обратилась с тем же вопросом к продавщице магазина, та сказала, что здесь десять Анушаванов. Седа пояснила, что его сын работает или работал в Политехе. Продавщица не знала таких. Седа увидела старика в распахнутой меховой куртке, поднимавшегося по склону, и наудачу спросила у него, знает ли он дом семьи Анушавана, чей сын работал охранником в Политехе. Старик, по виду пастух, поправил на голове серую фуражку и осторожно спросил: «Не те ли это Анушаваны, что работали на коньячном заводе?» – «Знаю только, что он работал в Политехе, охранником или сторожем, – повторила Седа и поспешила пояснить: – В советские годы. Сейчас он, должно быть, пожилой человек уже, в возрасте». – «Да, – закивал старик, – это сын его, значит, работал на коньячном заводе». – «Может быть», – промолвила Седа. «Точно тебе говорю, доченька. Вот только умер тот, кого ты ищешь». – «Умер?» – «Несколько лет, как умер. Года четыре». – «А где он жил?» Старик махнул рукой. «Иди прямо, до зеленого дома с деревянной оградой, там русская семья живет, если что, у них уточнишь еще, а оттуда поворачивай направо, следующий дом тебе нужен, доченька». Седа поблагодарила и пошла. «Только, – сказал ей вслед старик, – он редко выходит». Седа как будто не услышала. Она шла, провожаемая любопытными взглядами местных. У зеленого дома увидела русую девочку с закатанными рукавами, с вилами на плече, и спросила по-русски, где живет семья Анушавана. Девочка указала ей на невзрачный двухэтажный дом с покосившейся лестницей и добавила по-армянски, с легким акцентом: «Там и живут». Седа смутилась, поблагодарила и пошла к тому дому. Она постучала по ржавой калитке, никто не ответил.

Седа постучала еще раз.

Наконец послышались шаги.

Долговязый мужчина с густой черной бородой открыл калитку.

«Здравствуйте», – произнесла Седа. Мужчина кивнул, недоверчиво глядя на нее. «Я могу войти?» – спросила Седа. Мужчина отступил на шаг, пропуская ее во двор. Седа вошла. На земле лежал топор, рядом стояло ведро с мутной водой. Мужчина все еще не отходил от калитки. Седа спросила, можно ли ей пройти в дом. «А вы – кто?» – наконец спросил мужчина. «Я косвенно знаю вашего отца, – ответила она. – Наши с вами отцы и дедушки были знакомы. Я хотела поближе узнать вашу семью». Мужчина сверху вниз оглядел Седу. Ничего не сказав, он ушел в дом.

Седа осталась ждать на улице.

Стая птиц пронеслась над головой. Солнце садилось. «Зачем я здесь?» – подумала Седа. И ответила сама себе, что пришла примириться с этими людьми. Пришла, чтобы закончить эту историю. Искупить вину, исполнив свой долг по отношению к этим людям. «Бог простит, но куда важнее это сделать человеку, – рассуждала Седа. – Их вины нет. Они, должно быть, обыкновенные, честные люди. Они ни в чем не виноваты. Они не делали зла моей семье. Я могу начать все заново».

Двери скрипнули.

Долговязый мужчина пригласил ее в дом. Пахло бедностью. Грязь на полу, гора немытой посуды на кухне. «Там не убрано, – сказал мужчина и кивнул на другую, темную комнату. – Идемте туда». Седа замялась на секунду – в груди забился животный страх, – но вошла в комнату без света. Никого больше дома не было. «Вам нравится темнота? – спросил мужчина. – Или лучше со светом?» Седа вглядывалась в его фигуру в полумраке. Мужчина зажег восковые свечи. «Я пошутил», – произнес он, кивая ей на диван. Седа присела. На столе стояла фотография гладко выбритого человека. «Это ваш отец?» – спросила она. «Да, это он, – подтвердил мужчина, присаживаясь перед Седой. – Мне, к сожалению, нечем вас угостить». – «Это ничего», – промолвила Седа. Повисла пауза. «Вазген», – представился он. «Седа», – ответила она. Снова пауза. Седа не знала, с чего начать разговор. В воображении она представляла эту встречу иначе. «Значит, вы были знакомы с моими родителями?» – спросил мужчина. «Не совсем, – ответила она, осмелев. – Я лично не была знакома. Но мой отец был знаком с вашим отцом, а мой дедушка – с вашим дедушкой. Они когда-то жили на улице Абовяна».

«Абовяна, значит», – повторил Вазген, почесав шею.

«Да», – прибавила Седа.

Она окинула взглядом полупустую комнату: кроме деревенского ковра, жесткого дивана да поцарапанного стола с фотографией, в ней ничего не было.

«И как же они были знакомы?» – спросил Вазген.

Седа подбирала слова.

Она впервые задумалась о том, что именно сказать. Самую важную часть искупительного плана она не продумала. Она сидела в полутьме чужого дома с неизвестным человеком, не зная, что ей дальше делать, и уже сомневалась, правильно ли вообще поступает. «Я даже не могу угостить вас сурджем, – повторил мужчина, уловив ее растерянность, – даже конфет нет». – «Это ничего, – повторила Седа. – Пустяки». Вазген нетерпеливо постучал по подлокотнику. Седа снова поглядела на фотографию. Я не виновата, они виноваты, пронесся голос в сознании, их вина, не моя. «Чем вы занимаетесь?» – спросил Вазген. «Преподаю историю», – ответила она. Вазген сжал губы и кивнул. «А вы?» – спросила Седа. «Чем я занимаюсь?» – переспросил Вазген, ухмыльнувшись. – Ничем особенным. Хлеб развожу». Седа моргнула при этих словах. Воображение нарисовало ей диккенсоновскую картину пекарни, где по ночам без сна трудятся люди вроде него, ради того, чтобы избалованные люди вроде нее, Седы, могли сладко спать и есть хлеб, когда им вздумается. «Простой одинокий человек, – снова подумала она. – Ни в чем не виноват. Только бы найти силы признаться во всем и принести извинения. Но как?» На миг их взгляды встретились. «А вы один живете?» – спросила она внезапно. Вазген поскреб бороду. «Жена съехала несколько лет назад. С дочерью мы редко видимся». Седа не знала, куда деть руки. Старалась смотреть на фотографию, чтобы не встречаться взглядом с Вазгеном. «Я одно время работал на заводе, – заговорил он вдруг. – Но потом оставил эту работу». – «Завод закрыли?» – спросила Седа. «Может, и закроют, посмотрим, – ответил Вазген. – Сейчас французы, говорят, выкупили. Посмотрим». – «Коньячный завод?» – уточнила Седа. «Да, Араратский», – подтвердил Вазген. Седа вспомнила слова старика: сын его, значит, работал на коньячном заводе. «А чем занимались там?» – спросила она. «Работал в цехе, – ответил Вазген. – Но затем начались сокращения. Половину сотрудников уволили. Несправедливо». – «Ничего себе, – сказал Седа. – Я и не знала». – «Да. Славные были времена. И коллектив был что надо. Жаль, что страну развалили. В советское время жили достойно и работали по-настоящему, а сейчас все с надрывом делается». – «Ну, теперь уж какой смысл вспоминать, это уже в прошлом», – резко сказала Седа и тут же испугалась. Она замерла. И затем осторожно, с опаской уточнила: «А вы долго работали там?» – «На заводе?» – «Да». – «Лет десять работал, – ответил Вазген. – С середины восьмидесятых». – «А вы многих сотрудников знали?» – «Конечно». – «А может, знали секретаря?» – «Их много там перебывало», – усмехнулся Вазген.

Седа произнесла ее имя.

Вазген на секунду замер.

«Она русская?» – спросил он. «Нет, – ответила Седа. – Она наша». Усмешка сошла с лица Вазгена. Он посмотрел на Седу, прищурив глаза. «Не припомню таких». Седе стало нехорошо. В горле пересохло. «Я почти незнакома с ней, – проговорила она. – Мы виделись пару раз». – «Пару раз», – повторил Вазген. «Да», – подтвердила Седа. Она снова посмотрела на фотографию – фотографию человека, который просил ее отца не выселять их. Затем подняла глаза на Вазгена, не сводившего с нее подозрительного взгляда. Тень заплясала на стене. Свечи сейчас догорят, и комната погрузится во тьму. А вдруг это он. У Седы задрожали руки. Вазген смотрел на нее – все настойчивее, нагло, словно задумал что-то. Его рука нырнула в карман брюк. Седа не могла сдвинуться с места. А вдруг это он, а вдруг это он сделал.

Вазген спросил что-то.

«Что?» – не поняла Седа.

Он чуть подался вперед, не вынимая руки из кармана.

«Как они были знакомы?» – повторил он.

Седа заморгала. «Кто?» – снова переспросила она. «Наши отцы, – объяснил Вазген. – Наши предки. Откуда они знали друг друга?» Седа извинилась, резко поднялась и зашагала, словно пьяная, к дверям. Это он. Вазген не двигался, но и не сводил с нее взгляда. Он не вынимал руку из кармана. В голове у Седы звучали голоса Нины, отца. «Куда вы? – спросил Вазген, усмехаясь. – А как же наши предки?» Седа дернула ручку двери. Это он. Почти выбежала в ночь. Это он, насильник. На земле у калитки лежал топор. Это он. Седа толкнула калитку. Это он, насильник. Темная извилистая тропа между домами. Русской девчушки уже не было. Света на улице тоже. Только глухая трущобная ночь и животный страх.

Вазген достал из кармана ржавый ключ, открыл кладовку, вытащил старую советскую спортивную сумку, порылся в ней и извлек из нее охотничью двустволку, которой пользовался еще его дед. С двустволкой на плече он подошел к калитке и выглянул.

Седа исчезла.

9

Рубо сидел на полу, прислонившись к дверному косяку, спиливал приклад ружья и ловил в сумраке отголоски пламенно-патриотической речи. Невысокий человек в углу комнаты бубнил, что родина растерзана, что все ее покидают. «Наши отцы, пóтом и кровью строившие эту страну, влачат унизительное, полуголодное существование. Наши дети, тысячи армянских детей, не ходят в школы, потому что у них нет учебников и ботинок». Рубо покосился на оратора. Очередной борец за справедливость. Сколько подобных речей Рубо уже слышал? Этот кончит так же плохо, как и остальные любители празднословия. Потому что мир не изменить, потому что людей не исправить. Мы рождены во грехе и привязаны к нему. Мы не можем жить без греха, хоть и стыдимся. Выдумываем новые понятия, чтобы не называть грех грехом. Но деваться некуда, довольно бежать. Вот он час. Воспоминания обступили Рубо. Каспийское море, рассвет. Он идет по пляжу. Рубаха расстегнута, глаза лениво прижмурены. Порывы ветра ласкают грудь. Он сутулится, руки в карманах, но шагает размашисто, пружинисто. Вруйр плетется сзади. «Слышь, Рубо», – фыркнул Вруйр. «Чего тебе?» – «Будешь так широко шагать, штаны порвешь». Рубо обернулся. Смерил его взглядом. Было во Вруйре что-то дурашливое. Широко ухмыляясь, Вруйр глядел ему в глаза. «Ты чокнутый бездельник, – сказал Рубо, улыбаясь. – Тебе никогда не замолить грехи». Сейчас, после Дербента, готовясь к предстоящему испытанию в Ереване, Рубо знал: проще полмира завоевать, чем раскаяться. А еще он знал, что лучше по зову сердца пойти в преисподнюю, чем, послушавшись рассудка, выбрать добровольное рабство. Соленый ветер налетал с моря. Еще не наступил рассвет, еще не кончилась ночь. Они с Вруйром сидели вдвоем на берегу, и Вруйр кое в чем признался. Признание – не совсем то слово, скорее это была исповедь. В семнадцать его впервые застали с мужчиной. Они даже не были любовниками, Вруйр просто смекнул, что этот из своих, хоть и заперт в клетку традиционного брака. Из глубокой жалости к нему, к его одиночеству, к его трусливому сердцу Вруйр остался с ним наедине в лифте. Они целовались, опустив руки в карманы друг другу, когда внезапно двери открылись и возникла жена того бедолаги. Она замахнулась на них сумками, но Вруйр увернулся и дал дёру, – он жил в многодетной бедняцкой семье, в доме, разрушенном землетрясением. Остаток дня он посмеивался над произошедшим, досадуя, что некому рассказать, чтоб посмеяться вместе. А на следующий день к нему домой ворвались незнакомые люди и – с молчаливого согласия родителей – отвезли его в больницу на окраине города. В тускло освещенном кабинете главврач долго и подробно объяснял, как мужчины занимаются сексом друг с другом. Вруйр, не веря своим ушам, нагло развалился перед врачом, раздвинул ноги, словно предлагал ему себя, словно брал на слабо. Врач, не обращая внимания на его выходки, подробно описывал, как мужчины совокупляются в анальные отверстия, выделяя туда сперму, а затем подчеркнул, что это неправильно, поскольку: а) не приводит к деторождению; б) не доставляет удовольствия; в) грозит смертельной инфекцией. «Или, если угодно, Божьей карой за мужеложество». – «А вам почем знать, – поинтересовался Вруйр, – доставляет это удовольствие или нет?» Речь врача его не впечатлила – дети, кара Божья – все это была чепуха. Но удовольствие Вруйр ценил. Влечение, страсть, разлука, знание, что ты кому-то нужен, кем-то любим – или никому не нужен, никем не любим, – во всем этом было истинное биение жизни. Врач не удостоил его ответом. Он молча поднялся, выключил диктофон, – оказалось, он записывал свою речь, – и кого-то позвал. Снова вошли неизвестные люди, скрутили Вруйра и отнесли его, лицом к полу, в темную комнату. Не было ни окон, ни света. На него надели смирительную рубашку, обмотали скотчем бедра и накачали слабительным. Вруйр неподвижно лежал на кафельном полу и чувствовал усиливающееся бурление в животе. Понял, что сейчас произойдет катастрофа. Он брыкался, орал, звал на помощь. Но никто не откликнулся на его мольбу. Вместо этого из невидимой колонки над головой зазвучала запись речи врача. «Это не доставляет удовольствия, – повторял магнитофонный голос, – это отвратительно. Мерзко, неправильно и отвратительно». Вруйр почувствовал, как дерьмо полилось наружу, обволакивая его. Он забился, заплакал, завопил: «Ненавижу вас!» А потом еще громче, из самых глубин унижения: «Отец!» Дерьмо извергалось из него, удерживаемое на теле накрученным скотчем, а он скрежетал зубами, и лил слезы, и вопил от безысходности, и копил в себе яростную ненависть. Но и эта ночь кончилась, и забрезжил свет. На следующий день ему удалось сбежать. Он укрылся у старого дружка-уголовника. Сутки не вылезал из горячей ванны. Боялся, что никогда не отмоется, что запах дерьма не покинет его. Ему было жаль своего тела. Для этого ли дарована жизнь? Домой он не вернулся. Уехал в каменный Ереван. Запах дерьма преследовал его еще неделю. Он решил не прощать людям их жестокость, решил мстить. Решил стать образцом вывернутой наизнанку морали. Он верил в свое предназначение. Судьба была благосклонна к Вруйру: однажды в его жизни появился коренастый мужчина с непроницаемым лицом. Тоже беглец от собственного прошлого. Он заменил Вруйру брата, отца, наставника. «Я боялся, что ты избавишься от меня», – сказал Вруйр, сидя на пляже. Они глядели, как над горизонтом встает солнце. Рубо покосился на Вруйра – он не узнавал его. Впервые за столько лет этот дьявол говорил искренне. «Все та же поганая ловушка», – подумал Рубо. Не имело значения, кто рядом, мужчина или женщина. Важны были лишь чувства любви и страха, бравшие сердце в тиски, заключавшие его в плен. Рубо положил очередной готовый ствол на пол, к остальным. Рядом стояла откупоренная бутылка. Рубо отхлебнул. Он уже неделю не был трезв. «Из нас кровь пьют, а сами карманы набивают», – продолжал в углу пламенный патриот. Этот патриот недавно собрал вокруг себя стаю наивных щенков. Среди них затесались две бродячие собаки – Рубо и Вруйр. «Собачье одиночество, – подумал Рубо, беря очередное ружье. – Веревок мало, а то бы всех передушил». Ему было неуютно в настоящем. Он вернулся к воспоминаниям. Они с Вруйром возвращались с пляжа к себе в лачугу, когда зазвонил сотовый. «Ты мне нужен, – сказал голос из трубки. – Надо познакомиться с одним человеком в Ереване. Очень важное дело». – «Мне же нельзя возвращаться». – «Теперь можно». Рубо замер с телефоном возле уха. Конец беззаботности. Ему показалось, будто он видит тех, кого уже нельзя было видеть. Они стояли совсем близко, один в камуфляжной форме, другой в очках, кудрявый, с шеей, обмотанной шарфом. «Что я должен делать?» – спросил Рубо. «Маленькая революция с заложниками. Чисто припугнуть верхушку. Уже нашли типа, готового это провернуть». – «Наш, из армян?» – «Да. Слегка пришибленный патриот». – «А я зачем?» – «Присмотришь за ним». – «Зачем мне это?» – «А у тебя есть выбор?» Рубо снова замер. Задумался, не бросить ли ему трубку и не пуститься ли окончательно в бега. Из Дербента – в Москву, или в Грозный, или в Тбилиси. Во Флоренцию или в Рио-де-Жанейро. Что он, не найдет себе дела? Он рассеянно посмотрел на призраков. Потом на Вруйра. Тот стоял, скрестив руки. «Давай подробнее», – произнес Рубо в трубку. «Образованный, с филфака, – ответил голос. – Участвовал в молодежных забастовках на заре Карабахского движения. Работал журналистом в партийной печати дашнаков. Исключили за непристойное поведение – бог знает что натворил, подозреваю, что полез под юбку, к кому не следовало». – «Где он сейчас?» – спросил Рубо. «В Ереване. Приезжай. Я дам адрес. Передашь, от кого ты, он поймет. Я оплачу расходы. Это самая важная миссия, Руб. Если мы провернем это дельце, нам – тебе, мне – уже ничего не будет грозить. Наведем в стране порядок». Рубо положил трубку. Вруйр смотрел на него выжидающе. Рубо пересказал разговор. Прибавил, что дел на недельку-две. Подытожил: «Подзаработаем деньжат». Но Вруйр, видно было, сомневался. Рубо тоже не был до конца уверен. Тоже колебался. Тоже прислушивался к внутреннему голосу, твердившему, что это чревато проблемами. Но снова заговорил: «Это изменит ход истории, Вруйр. Молодежь увидит нас по телику. Будущие поколения скажут: друзья народа». – «И деньжат подзаработаем», – кивнул Вруйр. «Да», – подтвердил Рубо и снова посмотрел на двух призраков поодаль. Вполне возможно, что соглашался он не из возвышенных патриотических чувств. Вполне возможно, что он просто искал смерти. Боялся, что жизнь снова сделается тягостной ношей. Увиливал от чувств. Снова страшился обмануть, предать, погубить того, кто вверял ему свое сердце. Бедный Вруйр. Бедный Рубо. Слишком это было знакомо. «Не боишься?» – спросил он Вруйра. «Нет, – ответил Вруйр. – Мне есть что терять, чтобы бояться?» Рубо кивнул. Вруйр был его последним другом, и Вруйр научил его, что можно довериться волнующему влечению. «И она, может быть, так и не забыла меня», – подумал Рубо. Вруйр стоял рядом, готовый последовать за ним куда угодно. Неотвратимый конец пути. «Значит, едешь со мной?» – спросил Рубо, теперь уже чтобы поддеть Вруйра. «Да», – ответил Вруйр. – И больше не спрашивай». – «Тогда собирай пожитки», – приказал Рубо, улыбнувшись. На автобусе, затем на попутке, через Дагестан и Грузию, они добрались до Армении. Их заверили, что дела об убийствах прекращены. Можно свободно разгуливать по улицам. В первый же день они встретились с нужным человеком в ночном клубе «Сайленс». Лет тридцати, светловолосый, он сидел в одиночестве за столиком. Они поздоровались. Рубо представил Вруйра. Мужчина недоверчиво покосился на него. «Он точно свой?» Рубо холодно сказал: «Он свой». Они присели на пластиковые стулья. «У нас с вами общие интересы», – сказал Рубо. «А в чем ваши интересы?» – спросил мужчина. «Припугнуть, – сказал Рубо. – Нам бы хотелось их просто припугнуть». – «Этого волосатого пса?» – «Да». – «Если он хоть слово произнесет, я его убью». Рубо сузил глаза и внимательнее пригляделся к собеседнику. Повисло молчание. Вруйр заложил ногу на ногу. Рубо откинулся на спинку стула. Мимо ходили стриптизерши: кто к бару, кто к сцене. Чуть поодаль на красном кожаном диване сидели паренек в камуфляже и второй, постарше, в очках и с шарфом. Только Рубо видел их. «Мне нечего терять», – подумал он. Официантка в пепельно-сером купальнике принесла им кофе и пиво. Никто, кроме Рубо, не удостоил ее взглядом. Патриот сидел, нахмурив брови, – видимо, кроме Армении ни о чем не мог думать. Патриоты всегда начеку, никогда не помышляют о женщинах, не мечтают и не влюбляются. Вожделеют только свою родину. Извращенцы духа, которым, возможно, понадобится принудительное лечение, уколы от патологической страсти. Вруйр потянулся к бутылке «Киликии». Рубо замер, глядя, как его друг подносит к губам стеклянное горлышко; в памяти всплыли предрассветные часы на пляже. «Для чего хотите припугнуть?» – голос собеседника выдернул Рубо в ненавистное настоящее. «Просто припугнуть, – сказал Рубо, собираясь с мыслями. – Никого не надо убивать. Маленькая спонтанная революция без жертв. Две-три показательные автоматные очереди в потолок. Первыми пустим журналистов: пусть созывают людей, разносят весть, что началась революция. Из заложников выстроим живые щиты. В прямом эфире потребуем самороспуска парламента и проведения всенародных демократических выборов». Рубо одним глотком осушил свою чашку с кофе. Мужчина не шевелился. Сидел, скрестив на груди руки. «А если что-то пойдет не так?» – «Смертную казнь у нас отменили», – впервые подал насмешливый голос Вруйр. «Другой такой возможности у вас не будет», – добавил Рубо и ухмыльнулся. «У вас есть аккредитация в пресс-службе парламента?» – спросил он. Мужчина кивнул, нервно забарабанив пальцами по столу. «А с вашей стороны – что?» – «С нашей стороны, – ответил Рубо, – оружие, еда, укрытие. Гарантия безопасности в любом случае. И деньги». – «Мне плевать на деньги, – отрезал мужчина и резко поднялся. – Дайте мне день на размышления. Завтра здесь в это же время». – «По рукам», – ответил Рубо. «Я, может, буду не один». – «Как угодно». На следующую встречу он действительно привел пару человек. У них образовалась команда. И теперь – в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое октября, когда до конца очередного тысячелетия осталось шестьдесят шесть дней, – их час близился. Рубо поглядел на пустые бутылки, на стволы, на сваленные в углу комнаты черные плащи. Вруйр спал в соседней комнате. А может, лежал без сна. Может, он, как и Рубо, предчувствовал скорую катастрофу. Близился роковой день, роковой час. Паренек в камуфляже и интеллигент в очках были тут же, с ним. Они не оставляли Рубо. Они преследовали его. Быть одиноким, говорили они. Предавать тех, кого любишь. Рубо ответил им смущенной улыбкой. Патриоты в комнате продолжали твердить, как поставят президенту свои условия, как сформируют новое правительство, изменят страну, поведут ее к процветанию, как потомки будут украшать комнаты их фотографиями, наряду с портретами Андраника и Нжде. Рубо перестал различать их слова. Он глядел на тех, кого так хорошо знал. «Страшно?» – спросил его тот, что был в очках. Рубо покачал головой. «Херня, – ответил он. – Уже ничего не страшно». – «А нам страшно», – произнес тот, что в камуфляже. Рубо снова подумал о спящем Вруйре. Так и не оставил его. Последний друг. Почему любящий готов стерпеть что угодно? «Все изменилось», – сказал Рубо наконец, но тихонько, так, чтобы другие не слышали, как он разговаривает с призраками. «Что изменилось?» – спросили его друзья. «Мне больше не страшно», – ответил Рубо. Они все еще были здесь. Они не собирались уходить от него. Но Рубо больше не отводил взгляд, не прятал своих чувств. Незнакомый ему раньше свет наполнял его. Любящему ничего не страшно. На этот раз он никуда не сбежит. И никого не оставит. На этот раз он примет судьбу. Он встретится со всеми, кого предал, кого бросил. Он проснется с ними в одном саду. Он готов простить себя и мир. Чаша, которую нельзя пронести мимо. Он скорбел, но настал час мужества. Рубо прикрыл глаза и сказал себе: «Я победил мир».

На следующий день, 27 октября 1999 года, горстка вооруженных людей в черных плащах ворвалась в зал заседания парламента и устроила пальбу. Были убиты премьер-министр, спикер парламента, оба его заместителя, министр по чрезвычайным ситуациям и три депутата. Еще один министр и шесть депутатов были ранены.

Почти все участники террористического акта были арестованы, судимы закрытым судом и приговорены к пожизненному заключению (один из них приговорен к четырнадцати годам заключения). Еще двое террористов были застрелены сотрудниками спецслужбы в ночь с 27 на 28 октября, – их личности не установлены.

10

Весной 2019 года Нина все еще жила в Нью-Джерси. В сорок девять лет у нее была стабильная работа в ресторанном бизнесе, медицинская страховка, ипотечная двухкомнатная квартира и пожилой корги – наивный, немного нелепый, но очень добрый, – которого она почесывала за ухом, сидя по вечерам перед ноутбуком, засиживаясь иногда до рассвета. С недавних пор она перестала ложиться рано. Она с трудом засыпала, когда за окном уже занималась заря, и часто видела во сне отца и брата. Однажды в мае ей пришло уведомление в Фейсбуке: от женщины с хорошо знакомым именем, но неизвестной новой фамилией – от Седы Михаилян. Седа спрашивала, как дела, и предлагала созвониться. Нина согласилась, наскоро привела себя в порядок, и спустя несколько минут они уже говорили по видеосвязи. На экране телефона была знакомая Седа, но только с поседевшими волосами. Впервые за двадцать с лишним лет Нина видела и слышала ее. Они разговаривали долго. За то время, что они не виделись, в жизни Седы произошло множество перемен. Дóма на улице Абовяна больше не было: старая мэрия Еревана, выселив жителей и даже не известив Седу, отправила его под снос. Отца Седы в конце девяностых настиг инсульт. Последние полгода он был почти беспомощным, и Седа кормила его, водила за руку в уборную, гуляла с ним, покупала ему лотерейные билеты, смотрела с ним вечерние новости, переодевала в пижаму и укладывала спать. «Я не испытывала страха, душевной боли или отчуждения, – говорила Седа с экрана телефона. – Смерть кажется горем, но мы забываем, что смерть не конец, но и не начало новой жизни. Проведя те полгода с отцом, я убедилась, что злая шутка в том, что после смерти не меняется ничего». Похоронив отца, Седа еще месяц провела в Армении, чтобы продать квартиру на Московской, которая была для нее «слишком тяжелой ношей», и в 1998 году переехала с детьми в Москву, первое время жила у брата, потом встретила мужчину, делового партнера Мисака, с которым у нее завязались отношения, и спустя несколько лет вышла за него замуж и даже родила ребенка, девочку. К этому времени уже был готов дом в коттеджном поселке на западе Москвы; Седа перевезла туда из Еревана самые ценные для себя вещи – дедушкины картины и старую мебель, хотя картины уже не висели на видном месте; они хранились у стены в гардеробе, а часть их забрали к себе мальчики, ее сыновья. У них уже была своя жизнь. Амбо работал режиссером в компании, снимавшей рекламу, а Гриша сделался бизнесменом: был владельцем армянского магазина и поддерживал деловые связи с поставщиками из Армении, доставлял их продукты на крупные московские рынки. С личной жизнью у Амбо не ладилось, а Гриша как раз собирался жениться на молоденькой московской армянке, выпускнице медицинского университета, – это и была причина, по которой Седа позвонила Нине. «Они хотят сыграть свадьбу. Нам хотелось бы, чтобы ты тоже присутствовала, Нина, – произнесла Седа и уточнила: – Ты приедешь?» – «Да, – не раздумывая, ответила Нина. – Конечно приеду».

В августе Нина полетела в Москву с пересадкой в Ереване. У нее было несколько часов между рейсами, и она решила прогуляться по улицам Кентрона, воскресить в памяти прошлое и посмотреть, изменилась ли столица после бархатной революции. Нина погуляла в сквере у Голубой мечети, посидела на скамейке у здания Оперы, прошлась до кинотеатра «Москва», а потом спустилась на площадь Республики. Площадь была заполнена микроавтобусами с фастфудом, толпились туристы, а на Музее истории красовался плакат, посвященный новой экспозиции. Нина постояла на площади пару минут, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, и перешла на улицу Абовяна. Иранские, арабские, индийские лица мелькали перед ней, пока она шла вверх по улице, озираясь в поисках знакомого места. Наконец она остановилась там, где, как подсказывала память, раньше находился их дом. Все было, как говорила Седа, не было больше ни каменной арки с традиционным армянским орнаментом, ни старого дома. Сейчас на этом месте стоял невзрачный отель в псевдоклассическом стиле, а рядом – рекламный стенд с портретом улыбающегося нового премьера. Нина долго смотрела на скучное здание отеля, архитектурную поделку то ли прежних, то ли новых властей, и остро чувствовала, что оно не простоит на этой земле и десятилетия. Нужна твердость, неописуемая внутренняя твердость, чтобы устоять на этой земле, не превратиться в пепел, не исчезнуть. Нина осмотрелась и остро почувствовала, что стала здесь чужой. Да, она видела, что в облике Еревана появились новые черты – девушки стали более раскрепощенными, полицейские более доброжелательными, деревья вновь выросли и стояли нетронутыми, – и да, Нина испытывала воодушевление оттого, что она здесь – знакомая речь, знакомые запахи, знакомые лица, – но глубоко внутри, там, где таились желания и воспоминания, в сáмой глубине души Нина чувствовала, что связь с этой землей утрачена – и это непоправимо. Не имело значения, чтó тому виной. Она просто очередной человек, который навсегда покинул родную землю в поисках благополучия и покоя – не первый и не последний. Она зашла в сетевую европейскую кофейню, заказала капучино, приняла лекарства, открыла на планшете путеводитель по Москве, – она специально скачала его накануне, – всмотрелась в знакомые и незнакомые названия улиц, допила кофе и заказала с мобильного приложения такси до аэропорта.

В Москве ее встретил тридцатидвухлетний мужчина, с кудрями, со щетиной, в круглых очках и в легкой вельветовой куртке. Амбо, Амбарцум, стоял с книгой в руке, теребил кольцо в мочке уха и широко, чуть печально улыбнулся, увидев Нину в толпе пассажиров. Он окликнул ее, сразу пошел навстречу и тепло обнял. С минуту они стояли обнявшись посреди суматошного потока людей. «Приехала, американка?» – сказал он на армянском и, подхватив чемодан, повел ее к выходу. По дороге он рассказал, что они должны были приехать на машине Гриши, но, увы, случилась неприятность: в ресторане, где они собирались отпраздновать свадьбу, произошел пожар, выгорело все, и вот со вчерашнего дня вся семья ищет новый ресторан для свадебного торжества. «Поэтому я, к сожалению, один и без машины», – прибавил Амбо. Он то и дело проверял в приложении, не подходит ли такси, а Нина разглядывала нескончаемый поток людей, стекавшихся к аэропорту. Наконец такси прибыло. Водитель помог Амбо загрузить чемодан в багажник, и Амбо с Ниной уселись на заднем сиденье. Амбо расспрашивал, как она долетела, как ей понравилась Армения, и Нина, не до конца еще пришедшая в себя, делилась с ним обрывками мыслей. Разговор то и дело прерывался. Оба чувствовали себя неловко, да и стояние в московских пробках утомляло; такси медленно двигалось в центр, где в районе Цветного бульвара Амбо снимал квартиру-студию. На время приезда Нина должна была остановиться там. Она задремала то ли под воздействием бокала мартини, выпитого в самолете, то ли от усталости. Амбо, заметив это, попросил таксиста сделать музыку потише и вернулся к книге любимого американского писателя. В ней говорилось о спасении разных видов птиц. Мир для пернатых не так уж велик. Стриж, вырастив потомство, оставляет его и целый год проводит в перелетах – из Европы в Африку, потом обратно в Европу. Молодые альбатросы проводят над океаном по десять лет, прежде чем возвратятся на сушу, чтобы вывести птенцов. Каждой птице, подчеркивал писатель, для жизненно необходимых задач отведено свое время. «Может быть, – подумал Амбо, бросив взгляд на спящую Нину, – и нам нужно было прождать двадцать лет, чтобы вновь встретиться?» Нине снился черно-белый сон. Она будто перенеслась в свой старый деревенский дом, сидела на краю своей детской кровати и смотрела на закрытый чемодан. Она видела себя во сне юной, и даже платье на ней было то, которое она носила в шестнадцать лет: черное школьное платье до коленок, с белым воротничком. За стеной играла современная музыка, и Нина догадалась во сне, что это музыка из такси. Потом в комнату постучали, вошел взрослый Амбарцум. Он тепло обнял Нину, назвал американкой, подхватил чемодан и сказал, что надо срочно ехать в Москву. «А я вам зачем?» – спросила Нина, и Амбарцум резко изменился в лице. Он отступил на пару шагов и молча, словно желая пристыдить ее, указал пальцем на кровать – на растекшееся по простыне пятно крови. А в следующий миг Нина увидела тело, свисающее с люстры. Она открыла глаза: Амбо осторожно касался ее плеча и говорил, что они приехали.

За окном стемнело, моросил летний дождь. «Вот так провалишься в сон и не поймешь, что уже не бодрствуешь, – подумала Нина, проверяя, не оставила ли она чего в машине, пока Амбо доставал из багажника чемодан. – И не различишь, где сон, а где явь». Она вошла вслед за племянником в подъезд старинного четырехэтажного дома. На последнем этаже Амбо достал ключи, предупредив, что дверной замок старый, непослушный и иногда нужно усилие, чтобы дверь открылась. Но сам он довольно легко открыл дверь, и они вошли в крохотную студию. «Вот мое чистилище», – сказал Амбо, передавая Нине ключи и опуская чемодан. Нина осмотрелась и присела на диван. «Такое чувство, – сказала она, – что я никуда не уезжала. Мое чистилище почти ничем не отличается от твоего». Амбо спросил, чего бы ей хотелось, и Нина ответила, что не отказалась бы от чашечки сурджа. Амбо приготовил кофе в джезве, и они заговорили о предстоящей свадьбе Гриши и о последних событиях на родине. Седа в телефонном разговоре вскользь заметила, что не доверяет новому премьеру, Амбо, наоборот, не сомневался в правильности всего, что происходило после революции. Телефонный звонок прервал беседу. «Да, мама, мы благополучно доехали», – сказал Амбо и передал телефон Нине. «С прилетом, Нина-джан, – сказала Седа. – Как ты? Сильно устала?» Нина ответила, что устала, да, но ночи ей хватит, чтобы набраться сил. «Отлично, – сказала Седа. – Завтра в обед встретимся в городе. Гриша забронировал столик в грузинском ресторане. Познакомишься со всеми». Нина сказала, что с радостью ожидает встречи. Они попрощались, пожелав друг другу доброй ночи, и она вернула Амбо телефон. Нину охватило чувство, словно ей предстоит вновь – когда, зачем? – от чего-то отказаться и куда-то войти. «С кем со всеми?» – подумала она, глотнув кофе. Амбо погладил ее по спине и поцеловал в макушку – точь-в-точь как делал это его отец, от чего у Нины увлажнились глаза, – и показал ей ванную, уборную, кухню, объяснил, что и как работает, сохранил на ее телефоне пароль от вай-фая, сменил сим-карту на московскую, рассказал, какие магазины и рестораны рядом, добавил, что в холодильнике есть свежие фрукты, а также яйца, пармезан и овсяное молоко. Прощаясь, обещал, что завтра ближе к часу дня позвонит и они договорятся о месте встречи. «Это недалеко от Политехнического музея, – сказал он, уже надевая кеды. – Надеюсь, будет мирно, и мы сможем погулять. Все лето здесь протесты». Они еще раз крепко обнялись, обменявшись поцелуями, и он ушел.

Нина смотрела в окно из-за занавески, как Амбо уходит. Вспомнила слова Седы, что у него не складывается личная жизнь, и сердце отозвалось учащенным биением. «Надо реже смотреть в окно», – подумала она и подошла к холодильнику. Она не решилась открыть стоявшую там бутылку французского сидра. Решила вместо этого выйти в магазин. Нина спустилась на улицу, прошла вдоль вереницы горящих белым светом фонарей. Стояла обыкновенная для летней Москвы вечерняя духота, нарушаемая редкими порывами ветра. В продуктовом у перекрестка она взяла две бутылки белого вина, кое-как объяснившись с кассиршей по-русски – она не пользовалась русским со времен работы на коньячном заводе, – и снова вышла на улицу. Издали доносился шум стройки. Промчалась на мопеде молодая пара; девушка вцепилась в парня, крепко прижавшись к нему. Прошел мужчина в офисном костюме. Нина вернулась к дому и только сейчас заметила, что в здании напротив расположено архитектурное бюро. Дверной замок не слушался ее, ей пришлось навалиться на дверь плечом. Дома Нина сразу открыла бутылку и, оправдывая себя тем, что иначе не сможет уснуть, осушила бокал. Беспокойство действительно отступило. Она разобрала чемодан, приготовила постель и выпила еще. Над обеденным столом она заметила импрессионистский пейзаж в желто-оранжевых тонах: развалины церкви Святых Петра и Павла в Ереване. Нина огляделась внимательнее. Над рабочим столом в черной раме висела сделанная с дрона фотография со скопищем людей на площади Республики в апреле 2018 года: празднование окончания революции. Рядом знакомый фотопортрет: прадед Амбо сидит вместе с Мартиросом Сарьяном за столом в доме на Абовяна. И еще одна фотография: кудрявый мужчина в очках, улыбающийся, но с глазами такими печальными, какие, как сам он говорил, могут быть только у армян и латиноамериканцев. Нина хорошо помнила, как он сказал это, потому что сама сделала эту фотографию на балконе их дома летом девяносто четвертого, в самую счастливую пору их юности, когда казалось, что война и разруха позади, а впереди только долгая счастливая жизнь. Она снова оглядела комнату: чемодан, приготовленную постель, фотографии и картину, диван с телевизором – и, налив себе еще вина, поискала пульт. Он лежал вместо закладки меж страницами старой книги на столике перед диваном. Нина прилегла и включила новости. В Москве, сообщала телеведущая, на несанкционированной акции полиция задержала более тысячи человек. Кадры того, как полицейские задерживают молодых людей, сопровождались бегущей строкой: «В Саудовской Аравии женщинам старше двадцати одного года разрешили получать загранпаспорт без одобрения мужчины-опекуна». Следующая бегущая строка сообщала, что в Техасе во время стрельбы в торговом центре погибли двадцать два человека, двадцать четыре получили ранения. Нина вдруг заметила над телевизором еще одну картину: на черном фоне пара зажженных белых свечей стояла в серебряных подсвечниках. Это была ловушка для ее души: перед глазами тотчас пронеслись кадры двадцатилетней давности, трансляция CNN – светловолосый мужчина с безумными глазами толкует о спасении родины, а у него за спиной, в черном плаще, с ружьем наперевес – он.

Когда Нина перестала писать Седе, – а она писала, несмотря на отсутствие ответа, много лет подряд, пока не потеряла последнюю надежду, – ей стало казаться, что важная часть ее души опустела, как комната может опустеть, если вынести из нее мебель. Жизнь в новой стране с материальными проблемами и одиночеством сказывалась на ее душевном здоровье. Внутренняя неразбериха, неуверенность в себе, в своем выборе, тревога, ностальгия, тоска по людям, которых она покинула, – все это привело ее в маленькую армянскую церковь на побережье Атлантического океана. Молодой священник – деятельный, жизнерадостный, отличавшийся участием к прихожанам, – стал верным другом Нины в Нью-Джерси. Он видел свое призвание в том, чтобы помогать людям отвечать на вызовы нового столетия. Позже, когда Нина благодаря ему поднаторела в чтении Библии, она обратилась к нему с вопросом, вызывавшим у нее наибольшее внутреннее несогласие, – о том, какую роль играет женщина в первородном грехе. «Почему именно Ева сорвала яблоко? – спрашивала она. – Почему змей не искусил Адама?» В последние годы молодому священнику все чаще задавали этот вопрос. Он серьезно ответил: «Вступительные главы Книги Бытия посвящены ошибкам первых людей, и Бог, если помните, Нина, постоянно терзается сомнениями, размышляет, достоин ли сотворенный им человек – Адам или Ева, мужчина или женщина – быть подобием Божьим. Не только Ева, ослушавшаяся Бога, ошиблась, но и Адам, солгавший Богу, и Каин, убивший брата, и их потомки, отдавшие предпочтение плоти, а не духу. Человек пренебрег счастьем, которое могло наполнить его душу, пренебрег великой радостью жизни. Именно этому испытанию он подвергался и не выдержал его. Человечество несло вину за потоп, который Бог, раскаявшись в своем творении, обрушил на землю. Бог стер с лица земли первых людей, всех, кроме благочестивого Ноя и его ковчега, а когда Ной положил начало новой жизни, Бог увидел, что новые люди уже ближе к Его подобию и сказал: „Злое помышление сердца человека – от юности его“. – Священник остановился, желая убедиться, что Нина поспевает за ходом его мысли, и перешел ближе к тому, что ее волновало. – Если вы испытываете вину за ошибки вашей юности, Нина, то пришла пора расстаться с виной и начать сначала. Я вижу по вашим глазам, что потоп обрушился на вас, но еще я вижу, что вы выстояли под его напором. Вы по-прежнему нуждаетесь в другом человеке, ведь душа может быть жива только через другую душу. Вы готовы к воскресению, Нина». Но Нина, вынесшая столько испытаний, отказалась от воскресения. Она не последовала совету священника и не стала постоянной прихожанкой церкви. И сама ее вера, вместо того чтобы окрепнуть под сводами церкви и стать примером для окружающих, как это бывало с подобными ей людьми на протяжении двух тысяч лет христианства, – сама ее вера осталась хрупкой, как тростинка. Ее заглушали повседневные заботы. Понимала ли это сама Нина?

С некоторых пор она предпочитала церкви кабинет психотерапевта. Образованная женщина еврейского происхождения и современных взглядов принимала пациентов в съемной квартире в Ньюарке. Она стремительно заняла в душе Нины пустующее место интеллектуального авторитета. Именно к ней Нина обратилась с волновавшими ее вопросами о неустроенности своей личной жизни, и именно эта женщина предположила, что не по вине Нины, а по его вине Нина столько лет не может построить новые отношения; что одиночество, с которым Нина почти смирилась, это продолжение его власти над ней. Позже Нина призналась психотерапевту и о случае в деревне, впервые осознанно проговорив произошедшее и ощущая, какую свободу дает каждое произнесенное слово. Признавшись в этом, она уже самостоятельно пришла к выводу, что гарнизонный юноша, воспользовавшийся ее уступчивостью, и общественные устои, ставившие женский стыд во главу угла, причина того, что она, Нина, так долго пребывала в плену чувства вины. «Но на чувстве вины, – подхватила психотерапевт, – невозможно построить здоровые человеческие отношения: ни дружеские, ни любовные, ни семейные. Это всегда будут отношения, в которых кто-то властвует и унижает другого. Вы должны состоять с мужчинами в равных отношениях, чтобы и вы ощущали себя свободной, душевно здоровой, и мужчина, зависящий от вас – а любой мужчина всегда был и будет зависим от женщины, – испытывал к вам уважение и не причинял боли». Нина, выслушав, удивила психотерапевта вопросом, которого та совсем от нее не ожидала – многие так и не могли привыкнуть к тому, что главным свойством Нины было умение удивлять. Нина спросила то же, что спросила у священника: «Почему Ева сорвала яблоко, а не Адам?» Психотерапевт уточнила: «Вы имеете в виду, почему в глазах общества именно женщина всегда несет вину?» – «В том числе», – кивнула Нина. Психотерапевт наклонилась ближе и, нахмурившись, словно и сама невольно оказалась перед темным колодцем, в который давно не заглядывала, ответила: «Не важно, что довлеет над человеком, ревнивый Божий надзор или самое патриархальное общество на земле, – человек все равно устремится к свободе и достойному существованию. Человек не может не стремиться к ним. Это способно привести к нарушению общественных устоев или к грехопадению, если говорить в терминах религии, но человек неотделим от стремления к свободе и достоинству. Человек спотыкается, ошибается и падает, но иного пути к обновлению у него нет. И ваша жизнь, Нина, не исключение. Она подтверждает это. Вы готовы к обновлению».

Было глубоко за полночь. Нина бездумно смотрела в телеэкран. Перед ней стояла пустая бутылка. Открывать вторую не было сил. Нина переоделась в пижаму и легла. Уже накрывшись, она почувствовала укол тревоги и испугалась бессонницы. Нина закрыла глаза и, стараясь ни на чем не сосредотачиваться, позволила мыслям блуждать по впечатлениям прошедшего дня – по исчезнувшему дому на улице Абовяна, по виденной только что по телевизору мелодраме, по молодой паре на мопеде, – пока все это не превратилось в сновидение, пока она не провалилась в забытье.

На следующий день Нина очнулась как будто другой, словно ее подменили, словно она уже привыкла к тому, что находится в этой студии, в этом городе. Она приняла душ, позавтракала омлетом с пармезаном, выпила стакан воды и чашку кофе, подумала о бокале вина, но отвлеклась. Она накрасилась, зарядила телефон, надела удобные кроссовки, новые джинсы и свободную белую рубашку и вышла на улицу. Архитектурное бюро, накануне привлекшее ее внимание, судя по всему, было неработающим: ни света внутри, ни каких-либо признаков жизни. Переулок, в котором стоял дом Амбо, опустел – ни одного человека, ни одного автомобиля, не слышно даже строительного шума. Нина дошла до Садового кольца и только тут увидела, чтó представляет собой московский полдень в будний день, поток людей и автомобилей оглушил ее. На следующем повороте Нина пошла в сторону бульвара, спустилась к Неглинной, прошла мимо министерств, бутиков и ресторанов до следующей шумной улицы, откуда открылся вид на «Метрополь», скверы, череду исторических зданий и памятник Карлу Марксу. Нина колебалась, пересечь ли дорогу, чтобы выйти к памятнику, где толпились китайские туристы, или свернуть направо, откуда тоже двигались люди, – снова приходилось выбирать, каждую секунду какой-то выбор, – и повернула направо. Перед ней открылись очередной сквер с фонтанами и здание Большого театра. Солнце сверкнуло в брызгах фонтана, и солнечные блики запрыгали перед глазами Нины – словно знак, словно приглашение, словно открывающаяся дверь. Нина присела на скамейку, положив сумку на колени, и разглядывала людей, спешащих по площади, туристические автобусы, бьющий под солнцем фонтан. Позвонил Амбо: спрашивал, как у нее дела и где она сейчас. Нина постаралась как можно точнее объяснить ему, и он, обрадовавшись, что она недалеко, попросил ее никуда не уходить.

Они пришли вдвоем. Амбо – высокий, в лоферах, джинсах и футболке с неразборчивой надписью; Гриша – среднего роста, с прямой спиной, гладковыбритый, в классических туфлях, в брюках и рубашке поло, с часами на запястье и кожаным портмоне в руках. Нина обнялась и обменялась поцелуями с обоими. Какое-то время они стояли неподвижно, словно не могли двинуться с места. Нина умилялась серьезному виду Гриши и все повторяла, что не может узнать в нем крепыша, которого носила на руках, а Гриша не знал, что ответить тете. Амбо предложил дойти до ресторана пешком. «А вы хотели вызвать такси? – удивилась Нина. – Я ничуть не устала. Я готова пройтись». – «Это близко, тетя», – сказал Амбо и повел ее, поддерживая под руку, в сторону одной из площадей. Идти в самом деле было недалеко, даже неспешным шагом. Гриша шагал впереди, постоянно говоря по телефону, переходя с армянского на русский. Они свернули в сторону Политехнического музея, и Нина призналась Амбо, что ей нравится Москва, ее ухоженность, чистота, нарядность. Амбо не без иронии заметил, что Москва намеренно хочет казаться такой, особенно в районе Лубянки. «Почему же мы пришли сюда?» – спросила Нина. Амбо кивнул на брата, мол, это его предложение. Гриша шел чуть впереди и все еще говорил по телефону. Нина вдруг увидела выстроенную временем и разногласиями невидимую стену между братьями. Она внутренне досадовала на себя, повторяя, что это и ее вина, когда Гриша, не отнимая телефона от уха, обернулся и кивнул на веранду. Там уже стояла Седа, элегантная, с красиво уложенными седыми волосами, в строгом вечернем платье.

Сделав несколько шагов навстречу Нине, Седа приобняла ее и повела в ресторан. Там было шумно, многолюдно, царил отпечаток китча: декоративные глиняные кувшины на подоконниках, огромные стеклянные люстры, из колонок лилась современная грузинская попса. Седа провела Нину к столику, где уже сидели гости: двое мужчин лет шестидесяти и пятнадцатилетняя девочка. Брат, муж и дочь Седы. Нина поздоровалась с каждым за руку и села за стол. Следом вошли Гриша и его невеста, скромная на вид молодая девушка. Последним пришел Амбо, принеся с собой резкий запах сигарет. Нина не поспевала за вихрем впечатлений: ее окружали новые люди и те, кого она знала, но так давно не видела. Она еще раз осмотрелась: на стенах висели узорчатые кавказские ковры и черно-белые фотографии старого Тифлиса; сновали смуглолицые официанты и официантки с подносами; повара за открытой кухней с шумом подкидывали углей в печь. «А как называется ресторан?» – спросила Нина. «Джульетта?» – ответила Седа, обращаясь к мужу. «И дýхи», – отозвался с конца стола Амбо. Его никто не понял. «Нет, мы прошли „Джульетту“, – сказал Гриша. – Это „Эдеми“». Официанты закружились вокруг Мисака и Гриши, которые подробно, словно экзаменуя, расспрашивали о меню. Невеста сидела нарочито скромно, подперев голову кулачком; остальные болтали с дочерью Седы, которая готовилась поступать в университет. Нина сидела молча. Она чувствовала себя посторонней. Даже невеста Гриши выглядела своей за столом. Эти люди, понимала Нина, были семьей, и правда в том, что она не является ее частью. Коридоры времени соединяют ее с отдельными людьми, но от целого, от новой семьи Седы ее отделяет слишком большое расстояние. Нине вдруг пришло в голову – неожиданная мысль, словно внезапно разошедшийся шов, – что это не Седа пригласила ее на свадьбу. И может быть, даже не Гриша. Единственный человек, которому было дело до Нины в этом ресторане, за этим столом, в окружении этих ковров и люстр, в суматохе предстоящей свадьбы, – встретил ее в аэропорту. Только его дверь была открыта для нее. Нина глянула на него через стол и улыбнулась – и Амбо, будто получив скрытое послание, ответил ей широкой улыбкой. Казалось, будто Сако, взяв ее за руку, говорит с ней сквозь небытие: смелее, не бойся прошлого, ты можешь вновь открыть эту дверь. И запомни уже раз и навсегда: весь мир – площадь, по которой ты должна ступать смело.

«Здесь очень мило», – сказала Нина. «Мне тоже нравится», – ответила Седа. «Здесь неплохо», – промолвил ее муж. «Здесь отлично», – заявил Мисак, когда официанты принесли вино. «Когда будут закуски?» – спросил Гриша. «Тотчас», – объявил другой официант, внезапно возникнув за его спиной и ставя на стол тарелку с сырами и блюдце с медом. Амбо дернул головой, будто осуждая брата, но предложил выпить за молодоженов. Нина покачала бокал и пригубила вино. Ей понравилось. Ничто так не унимает волнение, как бокал холодного белого вина. Вскоре принесли горячее: хинкали, каре ягненка с запеченным картофелем и люля-кебаб из телятины. Нина, удивляясь своему аппетиту, попробовала каждое блюдо и заключила, что ей все нравится. «У нас есть одна забегаловка, – поделилась она, – в которой работают армяне и ливанцы, но мясо там не всегда свежее». – «Я слышал, – сказал муж Седы, заново подливая всем вина, – что у вас вообще проблемы с продуктами. Все ненастоящее». – «Кроме рыбы», – ответила Нина. Завязался долгий бессодержательный разговор о кухне, от которого перешли к разговору, о транспорте, ценах, о разнице между жизнью в Москве и Нью-Джерси. Потом поговорили о работе и о том, кто чем занимается в свободное от работы время. Нина рассказала, что читает книги по психологии – она не призналась, что читает их по совету психотерапевта, – а также занимается бегом и иногда берет на пробежки любимого корги. Нина спросила Седу, чем занимается она, преподает ли, но Седа только отмахнулась. «Пусть лучше говорят мои сыновья», – кивнула она на Гришу и Амбо. Гриша, приобняв свою молчаливую невесту, увлеченно заговорил о своем бизнесе. Амбо сдержанно сказал, что снимает рекламу. «На самом деле он хочет снять фильм, – вдруг прервал брата Гриша, – но стесняется говорить об этом». – «А какой фильм?» – спросила Нина. «Может быть, – ответил Амбо немного раздраженно, – о времени блокады». – «Надеюсь, – вмешался Гриша, – не о нас с тобой». – «Не переживай на этот счет». – «Кто тебя знает». – «Я себя знаю», – ответил Амбо. – «А о каких протестах ты говорил накануне?» – вдруг спросила Нина. Амбо рассказал о сложных отношениях местных властей с оппозицией. Гриша посетовал, что от политики в этой стране некуда спрятаться, она всюду проникает и отравляет действительность. «Теперь и в Армении нечто похожее, – добавил он. – Стоило дать кресло популисту». – «По-твоему, со старыми властями было лучше? – спросил Амбо, хмуро глядя на брата. – По-твоему, мы мало страдали? Разве мы не заслужили права на свободную и достойную жизнь? Или, – прибавил Амбо, кивнув в сторону улицы, – этот полицейский беспредел тебе больше по душе?» – «Хватит, – вмешалась Седа. – Перестаньте. Сейчас же перестаньте». Но Гриша, будто не слыша мать, сказал, что со старыми властями, по крайней мере, можно было быть спокойным за безопасность страны, за государственные границы. «И это он говорит после Апрельской войны[42]! – Амбо обратился к гостям, взмахнув рукой. – Да если бы мы не сместили бывших… – Он снова повернулся к брату и уставился на него. – Да ты хоть понимаешь, что они все до единого – преступники, что по их вине в армии разруха? Что не по вине Турции или кого-либо еще, а по вине собственных властей армяне разъехались по свету? Что в конце концов даже мы сейчас находимся здесь, а не дома именно по их вине?» – «Хватит, – повторила, теряя терпение, Седа. – Прошу вас, хватит. Перестаньте». – «Не дай бог, – медленно сказал Гриша, недоверчиво глядя на Амбо, – дело дойдет до новой войны. Я боюсь представить, каких дров наломает эта власть. Увидишь, вот увидишь, какая катастрофа случится. Увидишь, какие испытания нас ожидают», – заключил он, и Нина с Седой тотчас переглянулись, словно их одновременно пронзил страх, словно прошлое не мертво, словно оно даже не прошлое. «А я боюсь, что если начнется война, то ты, как всегда, будешь высокопарно разглагольствовать за столом, и только», – отрезал Амбо. «Что ты сказал?» – спросил Гриша, не веря своим ушам. «Посмотрим, – ответил Амбо, намеренно растягивая каждое слово, – кто из нас действительно любит родину, а кто только болтает. Посмотрим, у кого хватит духу». – «Неужто ты о себе сейчас говоришь? – рассмеялся вдруг Гриша. – Неужто ты соберешься на войну? Человек, который до сих пор не получил военный билет?» Амбо побагровел; казалось, он вот-вот отвесит брату пощечину или покинет застолье. А Гриша по-прежнему смотрел на него с усмешкой. Седа не выдержала. «Ну-ка прекратили! – взорвалась она. – Ну-ка прекратили этот разговор! Господи! – Она приложила руку ко лбу. – Господи, за что?» Она повернулась к сыновьям. «Чтобы я больше не слышала разговоров о политике, и тем более о войне, и тем более за столом, ясно? Вы хотите меня в могилу свести? Вы этого хотите?» – «В самом деле, что вы? – прибавил муж Седы. – В такую хорошую минуту…» Братья замолчали, но старались не встречаться глазами. Невеста Гриши успокаивающе поглаживала его по ноге. Амбо искал сигареты. Нина молча, вобрав голову в плечи, наблюдала за ними; она видела, что прошлое здесь, что оно вцепилось им в глотку, что оно не пройдено и не прожито. И только Мисак, держа бокал с вином, улыбаясь, обратился на армянском к Амбо: «Так что, Амбо-джан, правда пойдешь на войну, если начнется?» Но не успел Амбо открыть рот, как Седа толкнула брата в плечо; Мисак расхохотался, и остальные подхватили его смех. Напряжение спало. «Вот в таком цирке я живу, представляешь? – обратилась Седа к Нине. – Как с этими людьми можно планировать хоть что-то? О какой свадьбе вообще можно говорить?» – «Я даже не удивлен, – вновь вмешался Мисак, – что ресторан, где мы хотели отмечать, сгорел». – «Ну дядя Мисак!» – впервые подала голос невеста Гриши. «Господи! – опять взмолилась Седа, опуская веки. – Когда же они научатся вести себя как люди, а не как варвары?»

Муж Седы попросил счет. Никто не заметил, как он успел расплатиться. Затем, поцеловав в висок Седу, он предложил всем собравшимся поехать к ним домой. «Переночуете у нас, Нина», – прибавил он, впервые обращаясь к ней напрямую. «Конечно, – подхватила Седа. – Это даже не обсуждается. Поехали к нам». Нина, поколебавшись, согласилась. Они вышли на улицу. Разливался яркий теплый свет. По чистым дорогам неслись автомобили, трамваи, автобусы. Люди казались безмятежными, довольными, доброжелательными. Гриша, сославшись на нехватку времени перед свадьбой, уехал с невестой. Амбо извинился перед тетей за недавнюю сцену и тоже уехал по делам. Они остались впятером – Седа, ее муж, ее дочь, ее брат и Нина – и вместе они доехали до коттеджа на западе Москвы. Только сейчас Нина пригляделась к мужу Седы – высокий, чуть полноватый, очень спокойный, он был полной противоположностью Сако. Вокруг дома – трехэтажного коттеджа в стиле модерн – был разбит парк, стилизованный под французский сад, входные ворота увиты плющом. Аккуратная каменная дорожка вела к дверям дома. Дочь Седы сразу ушла в свою комнату, а остальные расселись в просторной гостиной на кожаных диванах и в креслах. Седа принесла бутылку хорошего вина и закуски, поставила в подсвечники пару толстых белых свечей, зажгла первую свечу спичкой, а затем от этой свечи зажгла вторую. Они пили вино и негромко беседовали, в основном вспоминая события прошлых лет. Через час или полтора, когда за окном уже стемнело, мужчины извинились и поднялись в бильярдную, предложив дамам присоединяться, если будет настроение. Седа проводила их комментарием, что на сегодня с ними можно распрощаться.

С их уходом гостиная резко опустела. Дом казался слишком большим для двух женщин. Седа и Нина остались наконец наедине. Они больше не предавались воспоминаниям. Они молча сидели рядом, одна – в кресле, другая – на диване, а между ними, на столике, догорали белые свечи.

Гостиная погрузилась в полумрак, только слабое пламя свечей разгоняло сумерки. «Что-то мне это напоминает, – заметила Седа, поворачивая спокойное лицо к Нине. – Вот мы и остались наедине, Нина. Теперь я расскажу, чем занимаюсь, а точнее, чем занималась последние двадцать лет». Седа чуть наклонилась к Нине, не сводя с нее взгляда. «Ты только не пугайся. Просто выслушай меня. – Она посмотрела Нине прямо в глаза, словно приглашая ее туда, куда Нина не осмеливалась вступить. – Ты выслушаешь меня?» Нина робко кивнула. Седа благодарно кивнула в ответ. «Знаешь, – заговорила она, – я давно оставила преподавание. После переезда пробовала устроиться в местный гуманитарный университет, но быстро сдалась. Не смогла закрепиться в новой среде: не хватало ни связей, ни желания проходить этот путь во второй раз. Я была эмигрантом поневоле, а не по желанию. Я уехала из Армении, потому что не могла больше оставаться одна в том доме». Седа не спеша рассказывала, как вместо работы в университете стала помогать мужу в бизнесе, не пояснив, правда, как именно, и вскользь заметила, что ей хватает забот в семье, что с подготовкой свадьбы Гриши у нее вообще нет свободного времени. «Как видишь, – сказала она, не скрывая иронии, – из активистки, готовой на седьмом месяце беременности идти с толпой ради борьбы за свободу и демократию, я превратилась в обыкновенную женщину. Все мои знания – об уникальной истории Киликийской Армении, о роли ордена мхитаристов в биографии Байрона, о политической трагедии, разыгравшейся в независимой Армении, – так и останутся знаниями не к месту». – «Как люди покидают мир, не исполнившись, – добавила Седа уже без иронии, – так и знания в уме человека испаряются, не воплотившись в слова». Седа помолчала пару секунд и снова обратила на Нину спокойный взгляд. «Я часто спрашиваю себя: а может, я нуждалась исключительно в семейном счастье? Вдруг все эти интеллектуальные потуги – самообман? Платье, которое прячет мои недостатки? Маска, скрывающая меня настоящую? Вдруг я полжизни себе врала? Прикидывалась не тем человеком, которым являлась, говорила не то, что думала? Рассказывала не те истории, которые следовало рассказывать?» Нина почувствовала неладное; она поняла, что вот-вот произойдет что-то, к чему она не готова, что-то, чего она так боялась; но она не двигалась с места, она продолжала слушать Седу. «Вот путь, по которому я пошла на этот раз, – твердо сказала Седа. – Я решилась принять себя и двигаться дальше». Нина впервые прервала монолог Седы. «Ты солгала, что у тебя случайно завязались отношения с новым мужчиной, – сказала она. – Ты знала, зачем выходишь замуж во второй раз». – «Да, – не смутившись, сказала Седа. – Я знала, зачем вышла замуж, знала, зачем родила ребенка. Знала, зачем въехала в новый дом».

«Да, – повторила Седа, – я все это знала и хотела этого. Но стереть прошлое нельзя. Я купила пианино, но никто так и не научился на нем играть. Некому больше петь патриотические песни, Нина. – Седа вновь запнулась. – Мы слишком тесно связаны друг с другом, – произнесла она, словно оправдываясь. – Мы все: и те, кого я знаю, и те, кого не знаю. От поступка одного зависит судьба остальных. Я, находящаяся здесь, ты, находившаяся там, – мы словно две свечи, которым суждено догореть вместе, хоть мы и не замечаем этого. Что хорошо, а что плохо? Никто не знает. Может, потому, что добро проявляется не в словах, а в поступках? Каждый несет в себе зерна добра и зла, каждый постоянно находится на развилке между „хорошо“ и „плохо“, между „да“ и „нет“, между любовью и предательством. И только от глубины наших сердец зависит, как мы поступим здесь и сейчас. Никто, даже те, кто рядом с нами, не имеют права выносить нам приговор. Они могут только указать на нас, сказав: этот спас жизнь человеку, а этот – нет. Вот и всё. Вот и всё, что нам дано». Нина беспокоилась все сильнее, но не прерывала Седу. Она сидела, словно прикованная к дивану. Она была вынуждена выслушать. «Ты знаешь, что я должна тебе сказать, Нина», – произнесла Седа. Нина только качнула головой, не в силах произнести что-либо, не в силах отменить происходящее или обратить время вспять. «Ты знаешь, что я тебе скажу, Нина. Ты знаешь, в чем я признáюсь». Нина вновь качнула головой, умоляюще глядя на Седу, как бы прося ее о молчании, о пощаде. «Это сделал Рубо, Нина, – беспощадно произнесла Седа. – И ты тоже знала это, как и я. Вот и всё».

Они сидели молча. Свечи в подсвечниках почти догорели.

Седа задумалась, не выглядит ли этот разговор со стороны как месть? Месть за то, что Нина покинула ее в те дни, когда Седа, как никогда, в ней нуждалась? Но Седа не собиралась мстить. Она собиралась покаяться перед Ниной. Вполне возможно, всякая исповедь как посланница правды содержит в себе частицу мести – потому что истина неотделима от боли. «Я разучилась понимать простые, казалось бы, вещи, вконец запуталась в чувствах, мыслях, представлениях о должном. – Седа взяла Нину за руку. – Мне так повезло с тобой, Нина. Как же мне повезло с тобой». Нина не отняла руки. Седа видела, что на лице Нины отразилась боль. Но иного пути не было. Таков был мир, в котором им приходилось жить. Седа улыбнулась Нине, на этот раз не снисходительно, как часто бывало, а искренне. «Потому что если я перед кем и виновата, – произнесла она, все еще сжимая руку Нины, – то только перед тобой, Нина. Не перед Сако, не перед чужими семьями, не перед обществом или родиной, а только перед тобой, Нина. Я боялась узнать в тебе себя саму. Мы с тобой были зеркалами друг для друга, отражая наши страхи и потаенные желания. Разница между нами была в том, что ты первая попросила у меня прощения. А я подошла к этому только теперь». Нина наконец нашла в себе силы ответить. «Это и есть обновление? – спросила она скорее у себя самой, чем у Седы. – Это и есть воскресение?»

Свечи догорели, и мрак окутал женщин.

Седа склонилась к Нине и прошептала: «Я знаю, что виновата перед всеми, кто был мне дорог. Я была высокомерна, спесива, надменна. Я обманывала, не договаривала, толкала в пропасть. Я была плохой дочерью, плохой матерью, плохим другом. Я была плохим человеком. Прости меня за это, Нина. Прости, что говорю тебе это только сейчас».

Послышались шаги. Дочь Седы спустилась по лестнице, в руках у нее была толстая книга по гендерной теории. Увидев, как в полумраке мать с подругой сидят, держась за руки, она смешливо спросила, с каких пор спиритические сеансы вновь вошли в моду. Затем предложила им чаю с морковным кексом. Седа, будто очнувшись от сна, ответила дочери, что они не откажутся, затем обернулась к Нине, предлагая пройтись по саду, пока готовится чай. Нина кивнула, соглашаясь.

Стоял августовский вечер, легкий ветерок холодил лица, с дороги слышалась русская речь. Соседи гуляли с детьми, кто-то вышел на вечернюю пробежку, кто-то проехал на велосипеде. Вдали над темнеющим лесом багровел закат.

Нина всмотрелась в постаревшее, но не утратившее решительности лицо Седы и взяла ее под локоть, как когда-то на площади Республики посреди многотысячной толпы. Все было сказано. Они проведут вместе еще пару дней, а потом вновь разлучатся, быть может, уже навсегда. Нина отправится за океан, Седа останется здесь – обе они, так или иначе, останутся на чужбине, вдали от своей печальной родины. Но это было не важно. Важно, что они простили друг друга и подвели черту.

Да, они подвели черту.

Сноски

1

Александр Таманян (1878–1936) – армянский архитектор и автор первого генплана Еревана (1924). Под началом Таманяна Ереван – древний, но провинциальный город – был практически полностью перестроен в современную по тем временам столицу. Источником вдохновения Таманяна была градостроительная концепция город-сад британского мыслителя Эбенизера Говарда.

2

«Дашнакцутюн» («Федерация», арм.) – армянская революционная партия. Возникла в 1890 г. в Тифлисе, добивалась автономности Армении на территории Османской, а затем – Российской империи. С июня 1918 г. по декабрь 1920 г. партия возглавляла правительство Первой Республики Армения. После вторжения Красной армии и оккупации территории Армении (конец ноября 1920 – апрель 1921) деятельность партии была запрещена, а ее лидеры репрессированы или вынуждены отправиться в изгнание.

3

Кофе (арм.).

4

Карабах (арм.).

5

Черный январь – волна антиармянских погромов в Баку 12–19 января 1990 г., организованных Народных фронтом Азербайджана (НФА), и последовавший за этим ввод советских войск в Баку 19–21 января, обернувшийся убийством мирных жителей. Во время антиармянских погромов погибли около 90 человек (в том числе евреи, осетины, грузины), тысячи бакинских армян были эвакуированы властями на паромах через Каспийское море. 19 января Президиум ВС СССР принял решение установить в Баку режим чрезвычайного положения и ввести войсковые части. 19–21 января в Баку во время столкновения советских войск со сторонниками НФА погибли не менее 133 мирных жителей.

6

Во время Первой карабахской войны в Армении массово формировались джокаты – партизанские отряды, проникавшие в горные районы Карабаха и армянские деревни на территории Азербайджана. Они также именовали себя «фидаинами» – арабское слово, означающее бойцов, готовых жертвовать своей жизнью ради священной борьбы. Оба термина – джокат и фидаин – были заимствованы партизанами из словаря армянских революционеров рубежа XIX–XX вв., в первую очередь дашнаков.

7

Егише Чаренц (1897–1937) – армянский поэт-футурист. Состоял в большевистской партии, активный сторонник Советской Армении ленинского периода. Арестован НКВД в 1937 г., умер или был убит в том же году при невыясненных обстоятельствах. Место захоронения неизвестно. Реабилитирован в 1955 г.

8

Строки из стихотворения Егише Чаренца «К родине» в переводе Арсения Тарковского.

9

Комитас (1869–1935) – армянский композитор, педагог, общественный деятель. Сыграл ключевую роль в формировании новой армянской музыки. 24 апреля 1915 г. – в день официального начала геноцида армян – был арестован в Константинополе османским правительством и отправлен в ссылку. Стал свидетелем массового истребления соотечественников, из-за чего пострадал психически. В 1919 г. по ходатайству влиятельных лиц был вызволен из ссылки и отправлен на лечение во Францию. Последние 16 лет жизни провел в психиатрических больницах под Парижем.

10

Традиционный армянский хлеб, испеченный в форме толстой овальной лепешки.

11

Мартирос Сарьян (1880–1972) – армянский художник-постимпрессионист, работавший в ориенталистской стилистике, основоположник современной армянской школы живописи. С 1921 г. жил в Ереване.

12

Мхитаристы – армянский католический монашеский орден. Основная конгрегация ордена располагается на острове Сан-Ладзаро-дельи-Армени в Венеции. В ноябре – феврале 1816 г. остров мхитаристов посещал, изучая армянский язык и армянскую историю, лорд Байрон.

13

Григор Нарекаци (около 951–1003) – армянский поэт, богослов и филосов, представитель раннеармянского Возрождения. В Армении его «Книга скорбных песнопений» читается верующими как молитвенник.

14

Андраник Озанян (1865–1927) – один из лидеров армянского национально-освободительного движения конца XIX – начала XX века. Из-за политических разногласий с дашнаками жил в эмиграции: сначала в Европе, затем в США, где и умер. Почитается в Армении как народный герой.

15

Гарегин Тер-Арутюнян, более известный под псевдонимом Гарегин Нжде (1886–1955) – один из лидеров армянского национально-освободительного движения первой половины XX века. Один из ключевых политических и военных лидеров Первой Республики Армения (1918–1921), противник большевизма. В 1944 г. был арестован в Болгарии, доставлен в Москву и приговорен к 25 годам тюремного заключения. Умер в советской тюрьме во Владимире.

16

Рабис, или рабиз – жанр армянской поп-музыки, отличающейся лирическим содержанием и сильным влиянием арабо-турецких музыкальных элементов.

17

Прежнее название города Ванадзор – Караклис (в переводе с турецкого – черная церковь). Город имел такое название из-за церкви из черного камня. Его переименовали в Кировакан в 1935 г. после убийства Кирова, а в 1993 г. – в Ванадзор.

18

Отсылка к рассказу Ованеса Туманяна «Мой друг Несо» (1914).

19

Ованес Туманян (1869–1923) – армянский поэт, писатель, переводчик, литературный и общественный деятель. Национальный поэт Армении. Несмотря на канонизированный статус поэта в СССР, трое его сыновей были репрессированы и погибли в ГУЛАГе в 1937–1938 гг. Прах одного из них – Арега Туманяна (1899–1938) – покоится в одной из общих могил на московском спецобъекте «Коммунарка».

20

Карен Демерчян (1932–1999) – первый секретарь ЦК КП Армении (1974–1988). Принимал активное участие в политической жизни во второй половине 1990-х гг.

21

Ованес Абелян (1865–1936) – известный армянский театральный актер первой половины ХХ века.

22

Сиаманто (настоящее имя Атом Ярджанян; 1878–1915) – поэт, писатель и политик. В сборнике стихов «Героическое» (1901) впервые в армянской поэзии поднял тему резни армян в Османской империи. Был арестован и зверски убит в Стамбуле.

23

Отец Паскаль Ошер (настоящее имя Арутюн Авкерян; 1774–1855) – хранитель библиотеки ордена мхитаристов на острове Сан-Ладзаро, переводчик «Потерянного рая» Джона Мильтона на армянский язык и автор учебников армянского и английского языков.

24

Мовсес Хоренаци (около 410–490/начало 500-х гг.) – армянский историк, автор «Истории Армении», первого систематического изложения истории армянского народа, в котором использованы не только армянские, но и зарубежные (сирийские, греческие и др.) источники.

25

Брат (арм.).

26

Шашлык (арм.).

27

«Шесть и пять» (тур.-перс.).

28

Двойная победа в игре.

29

Сардарапатская битва – сражение в районе железнодорожной станции Сардарапат, которое произошло 21–28 мая 1918 г. между армянскими воинскими частями и вторгшимися в Восточную Армению турецкими войсками. Битва закончилось поражением турецких войск и последующим признанием Османской империей независимости Армении в пределах той территории, которую к этому времени контролировало правительство Первой Республики.

30

Благотворительное жертвоприношение в армянской церкви.

31

Джованнино Гуарески (1908–1968) – итальянский писатель, журналист, карикатурист. Один из самых популярных в мире итальянских писателей.

32

Гусан – в Армении народный певец-сказитель и музыкант.

33

Театральная площадь (также известна как площадь Свободы, или Оперная площадь) – одна из центральных площадей Еревана, которая является традиционным местом проведения политических демонстраций.

34

7 декабря 1988 г. на северо-западе Армянской ССР произошло землетрясение магнитудой 6,8–7,2. По официальным данным, оно унесло жизни 25 тысяч человек.

35

27–28 февраля 1988 г. в городе Сумгаит Азербайджанской ССР произошли массовые избиения, убийства и погромы армян. При оценке количества погибших армянское общественное мнение сходится на цифре по меньшей мере 200 человек.

36

См. примеч. на с. 14 наст. изд.

37

Восточный салат из булгура или кускуса, овощей и мелко нарубленной зелени.

38

Собор, резиденция Верховного патриархата и католикоса Армянской апостольской церкви. Расположен в городе Вагаршапат. Духовный центр Армении с IV века до 461 г. и с 1441 г. до наших дней.

39

Агаси Ханджян (1901–1936) – первый секретарь ЦК КП Армении в 1930–1936 гг.

40

Дживани (1846–1909) – армянский поэт, ашуг, музыкант.

41

Привет (арм.).

42

Вооруженные столкновения в Нагорном Карабахе между вооруженными силами Армении и Нагорно-Карабахской Республики, с одной стороны, и Азербайджана – с другой со 2 по 5 апреля 2016 г.

Content

Арен Ванян
Демонтаж

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Сноски