Михаил Мавликаев

Athanasy. История болезни

© Текст. Мавликаев Михаил, 2023

© Иллюстрации. Визуальная новелла «Athanasy», 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Кавиани

Глава 1

Новое имя

Лицо женщины скрывал чёрный мешок.

Я всё равно её узнал – по походке, по характерно согбенной фигуре. Соседка по этажу – удивительно старая женщина, лет сорока, не меньше. Наверняка в её возрасте нелегко спускаться по ступенькам подъезда. Особенно с мешком на голове.

К счастью, её поддерживали под руки два человека в масках. Два кланка.

Увидев, кто именно ведёт старушку, я мгновенно отвёл взгляд. У меня нет причин бояться кланков, у меня нет причин… Легко об этом говорить, когда у твоего дома стоит катафалк.

В конце концов, это зрелище должно успокаивать, а не пугать. Город защищает нас от страданий старости, позволяет людям уйти с достоинством. Если её уводят в Храм Нежной Смерти – значит, так решили Машины. Если на допрос – значит, так решили люди.

В обоих случаях это не моё дело.

Если уж на то пошло, сегодня ничто не является моим делом. И вчера. И, может быть, завтра. Тяжело быть безработным в Городе, где каждой детали отведено своё место, своя роль, своё предназначение. Возможно, именно сегодня Машины найдут место и мне. А пока что…

Может быть, рабочая смена Бригитты уже закончилась? Если я прав, то сейчас она сидит на крыше своего дома и пьёт пиво. Я могу пойти к ней – или я могу снова бесцельно шататься по улицам Города в бесплодной попытке убить время.

Выбор несложный.

Отличный день для прогулки, и погода неплохая. В лайтбоксах передают чистое голубое небо и яркое солнце. То самое Синее Небо из нашего прошлого. Пусть фальшивое или даже выдуманное; пусть этот жёлтый круг на экране – и не солнце вовсе, пусть этот театр нужен только для поддержания суточного ритма. Мне всё равно.

Настоящее небо, как обычно, бледно-зелёное и в ячейку из шестиугольников. Вероятность дождя низкая, если коллеги сестры добросовестно выполняют свою работу. Если же случится протечка – что ж, дополнительная порция водорослей мне не повредит.

Высоко над головой, под самым куполом неба, по нитке монорельса ползёт гусеничка министерского поезда. Но я им не завидую…

Нет, конечно же, я им завидую. Даже самый ничтожный из чиновников имеет пропуск туда, куда вход простым Гражданам запрещён. Элитные кварталы, отдельные магазины и спортзалы. Поезд. Последний оставшийся поезд нашего мира.

Но и тут, внизу, есть свои плюсы. У меня есть настоящее Небо в экранах, есть уютные бетонные стены домов: такие серые, шероховатые и уверенно монументальные. Есть свежий воздух из оксидизаторов.

Я на ходу расстегнул рукав и подставил голую руку под выдох вентиляции. Невидимый, но упругий поток оставил на коже след из мурашек. Это ощущение завораживает, почти гипнотизирует.

Немногочисленные прохожие игнорируют это маленькое чудо – прикосновение чего-то невидимого. Даже не догадываются о секрете, который находится прямо у них под носом. Тайное знание даровано только такому везунчику, как я.

Как же хочется, чтобы кто-нибудь дотронулся до меня. Кто угодно. Пожалуйста.

Вот эта служащая, бросившая на меня неодобрительный взгляд. Она возвращается с обеда, и проблемы с какой-то оскорбительно свободной деталью ей совсем не нужны.

Или эти мальчишки. Совсем мелкие, пока ещё беззаботные. Если я – деталь, пока что не нашедшая своего места на плате Города, то они – только чертежи, схемы будущих людей.

Смеются. Наверное, надо мной.

Я смутился и резко отступил в сторону от скрытого жерла оксидизатора. В спину толкнуло что-то мягкое и тёплое. Ох, Франк-Спаситель, это девушка. Я врезался прямо в неё, и теперь мне нужно извиняться.

Она поддержала меня под локоть, словно какого-то старца, – лёгкое, но уверенное прикосновение. Именно то, чего я так жаждал.

С ехидной готовностью всплыла перед глазами утренняя сцена: вежливый конвой, сопровождающий отжившую своё женщину на почётную утилизацию. Извинения застряли в горле, тщательно подобранные формулировки вылетели из головы – осталось только с ужасом взирать на девушку, ожидая ругани.

Кажется, она улыбнулась. Кажется, я смог улыбнуться в ответ.

Спортивная сумка ритмично и резко била её по бедру, когда она удалялась от меня. На поверхности моего горящего от стыда мозга клеймом отпечатался образ. Короткие вихры каштановых волос. Голубые глаза. Облегающий комбинезон.

Вторым клеймом загорелось её прикосновение на голой коже локтя. Простое совпадение, случайность – я не успел раскатать рукав обратно после того, как пообщался с оксидизатором. Но теперь эта случайность выглядела настоящим знаком судьбы.

Я почти удивился, не увидев на коже красного пятна. Как ощущение такой силы может не оставлять физических следов?

Интересно, чувствует ли она мой взгляд на спине? Будь я смелее, наверное, попробовал бы с ней заговорить. Будь я смелее…

Но я вечно опаздываю. Улыбаюсь, когда на меня уже не смотрят. Придумываю хорошую шутку, вернувшись с вечеринки домой. Осмеливаюсь дотронуться только в фантазиях.

Бригитта действительно отдыхала на крыше своего дома. Никто из соседей ещё не вызвал кланков – значит, сестра вернулась со смены недавно. Я как раз вовремя.

Ажурное кресло из биопластика прогнулось под весом Бридж, оттеняя её грузную фигуру своей белизной и хрупкостью. Темнокожая, плечистая, с тяжёлыми локонами медных волос, спадающих ниже плеч, – сестра словно впитала в себя всю жизнь поликулы, оставив мне всё самое ненужное: бледность, беспокойство, бесконечные сомнения.

Я не удержался и фыркнул от собственных мыслей.

– Что-то смешное увидел? – вместо приветствия спросила Бридж.

– Подумал, – я прошёл ко второму креслу и уселся; кресло даже не скрипнуло. – Подумал о том, что ты оставила мне только качества на букву б.

– Э-э… Блупость?

– И это тоже.

– Ха-ха. Лучше бери бпива… Бива?.. Бутылку, во!

Она хлопнула себя по лбу и рассмеялась, явно радуясь тому, что обнаружила ещё одно слово на нужную букву.

Я уставился на предложенную бутылку. В прозрачном пластике плескалась густая, зеленоватая жидкость. Водорослевое. Опять водорослевое. Но отказываться от бесплатного предложения глупо, особенно когда пособия в обрез.

– Спасибо.

Солёный, горьковатый вкус. Забавно – моря тут нет и не было никогда, а водоросли и морская вода есть.

Некоторое время мы посидели молча. Я снова обвёл взглядом привычную панораму Города – циклопические башни Министерств, почти прокалывающие своими вершинами шестиугольную сетку неба; нагромождение бетонных коробочек-домов под ними. Далеко за домами, в светло-зелёной дымке терялась противоположная стена Города – граница нашего мира.

Нитка монорельса приблизилась и превратилась в голый хребет какого-то возмутительно длинного животного. Наверное, отсюда можно помахать чиновникам рукой. Если они соизволят посмотреть вниз.

– Ну как, распределили тебя? – Бридж всё ещё не собиралась тратить усилия на приветствие, и напоминать об этом было уже поздно.

– Представь себе, всё ещё нет.

– Удивительно. Я бы обиделась за своего брата, но, к счастью, мне пофиг.

Она сделала паузу, явно ожидая моей реакции на подколку. Убедившись, что реакции не последует, она продолжила:

– Нет, на самом деле удивительно. Мне казалось, ты там что-то серьёзное ваяешь. Или просто склеил архивные файлы и выдал за свою работу, а?

Эта подколка уже заслуживала ответа. Хотя бы своей несправедливостью.

– Нет! Я без шуток сам написал каждое слово.

– Ну и зря. Меньше бы мучился. Работал бы сейчас уборщиком в одной из башен. А я бы знакомым говорила: у меня брат в министерстве.

– Да ну тебя.

– А чего? Все профессии важны. Старший менеджер по чистоте верхних этажей Джоз… Нет, стой. Тебе новое имя хотя бы выдали?

– В Лотерее Имён-то? Джосайя Кавиани.

Я произнёс взрослое имя вслух и передёрнулся. Всё ещё звучит как чужое.

– Как-как? Павиани?

– Ты прекрасно меня слышала.

– Да ладно тебе, смешно же. Павианы, ну, помнишь? Уроки о животных.

– Такого у нас на уроках точно не было.

Лицо Бригитты внезапно помрачнело. Она уставилась отсутствующим взглядом на бутылку в своих руках, словно увидела в её глубинах что-то неаппетитное.

– Как эти павиани выглядели? – спросил я. Может быть, проявленный интерес вернёт сестре хорошее расположение духа.

– Я не знаю… У нас уже не было картинок.

– Вот видишь. Животного нет. Даже картинки для него нет. Значит, и слово уже не нужно. Машины Любви и Благодати заботятся, чтобы на Священном Сервере не копился лишний мусор.

Слова утешения как будто испортили настроение Бридж ещё больше.

– Джосайя Кавиани, – сердито буркнула она. – Отвратительное имя. Для меня ты всегда будешь Джоз.

– Не сомневаюсь.

– Неправильный ответ. Давай, соберись, прояви немного человеческих эмоций!

Опять она пытается вытрясти из меня какие-то признаки человечности, известные только ей. Ничего не меняется. Неважно, какое взрослое имя я получу, какую должность мне выдадут Машины, каких высот я достигну, принося пользу Городу, – для неё я всегда буду младшим братом. Странным, слабым, слишком заумным, требующим защиты и наставлений.

– Для меня ты всегда будешь Бридж, – неохотно проговорил я. Как будто эти слова нужно произносить вслух.

– Во-о-от.

Явно довольная собой, она прикончила бутылку одним глотком и потянулась за следующей. Нужно увлечь её разговором, иначе так напьётся, что мне придётся тащить её до дома.

– Как дела на работе?

– Забавно, что ты спросил.

Бридж поставила бутылку на столик и заговорщически склонилась ко мне из глубин несчастного кресла. Отлично, сейчас пойдут строительные байки.

– Мы в поте лица печатали партию балок, во славу Машин, ради хлеба насущного, ну, ты понял.

– Угу.

– Завтра всех на купол переводят, поэтому печатали на полную. Шум, дым, экструдер нагрелся так, что термальной головки касаться страшно. И тут…

Она понизила голос и склонилась ещё ближе.

– И тут запахло.

– Запахло?..

– Жареным. Вкусно так. Сначала вкусно, потом гарью.

По спине пробежали мурашки. Мы словно вернулись в детство, когда Бридж рассказывала мне страшные истории про Главкона Поверженного, подвывая вполголоса и размахивая фонариком. Не хватает только палатки из одеяла.

– И что произошло дальше? – задал я обязательный, почти ритуальный вопрос.

– Экструдер забился. Ну, мы остановили, стали смотреть. Отвинчиваю насадку, а из шланга прёт что-то… как будто мясное.

Пиво во рту словно прокисло. Почему именно эта тема? Что за дурацкое совпадение.

– Авария? – предположил я. – Кого-то затянуло в… этот ваш экструдер?

– Не может такого быть. Там и затягиваться-то некуда, до экструдера податчик, а до него только контейнер с материалом. Контейнер запечатанным приходит.

– Значит…

– …да, значит, это чья-то глупая шутка. Знают ведь, засранцы, что у нашего сектора в этом месяце вегетарианское меню.

Я хотел предположить совсем другое, но теперь высказываться было уже поздно. Ничего нового, ещё одна упущенная возможность. Остаётся только привычно поддаться чужой воле:

– Чувство юмора у вас, работяг, там хромает.

– Когда я узнаю, кто это сделал, хромать будет он. Надеюсь, на новом месте такого не будет.

– На новом месте?

Бридж явно закончила со страшилками на сегодня – она откинулась обратно в кресло, которое тут же заскрипело, но в очередной раз выдержало удар судьбы.

– Сидеть в полимерной достало, нос уже запахов не чувствует, – она многозначительно постучала по своему широкому носу, после чего потянулась за отставленной бутылкой. – У нас просчитали новый регенерирующий состав. Наконец купол герметизируем раз и навсегда, не надо будет каждый год подновлять.

Я посмотрел на небо.

Сотни и сотни ячеек, медленно переливающихся каустикой солнечного света, прошедшего сквозь невероятную толщу воды. Моря у нас нет, потому что оно над нами. Для нас реальное Солнце навсегда светло-зелёное.

Это успокаивает – как успокаивает тяжёлое одеяло, низкий потолок, плотно застёгнутая куртка. А теперь мне спокойно вдвойне, ведь следить за состоянием купола будет моя сестра.

Я спросил:

– Значит, не будет больше дождей?

– Каких дождей? Солёных и воняющих водорослями? Ах да, других-то и нет…

Уже изрядно захмелевшая, она пролила немного пива на крышу. Вязкие капли мгновенно впитались в пористый бетон.

Я покатал свою бутылку в руках; она уже успела нагреться, и теперь пиво казалось отвратительно телесным. Словно солёный пот.

История Бридж слишком глупа и надумана, чтобы быть ложью. И от этого становилось только нервознее.

– Слушай… – неуверенно начал я.

– Поняла, поняла, больше пить сегодня не буду. Сама до дома дойду.

– Нет, я не об этом…

Руки покрылись липкой влагой; то ли испарина когда-то прохладной бутылки, то ли бурлящие на душе сомнения наконец прорвались в виде пота на коже. Оставаться спокойным помогало незримое пятно, оставшееся на локте, – тёплый след другого человека.

Если я заслуживаю прикосновения, то я не так уж и плох. Я нормален, я могу говорить о том, что думаю на самом деле.

– Говори уже, – не выдержала Бригитта.

– Мне снятся странные сны. Сны… про мясное.

– Жрать хочешь, что ли?

– Нет, не такие. В них я вижу бесформенную плоть, беспорядочную мешанину мышц и органов.

– Просто кошмары.

– Да, но… Эта плоть говорит со мною. Зовёт меня к себе сотней голосов, тянет ко мне сотни рук. Искушает. Говорит всякую ересь.

Бридж выпрямилась, раздула щёки и провозгласила:

– Прощаются тебе твои греховные помыслы, Павиани! Иди с чистой душой во имя Машин Любви и Благодати, святого Триединства и… этого… Главкон его дери…

– Да что ты такое говоришь!.. – я возмутился больше для вида, чем всерьёз. Моя сестра никогда не отличалась крепкой верой.

– Если не нравится, иди к настоящему исповеднику.

– Я… я боюсь, – неожиданно признался я. И тут же понял, что говорю правду. Увиденное утром на выходе из подъезда только укрепило тайный страх: я вполне могу быть еретиком, сам этого не понимая.

– У-у, маленький Джоз боится!.. – сказала Бридж, сопроводив слова увесистым ударом в предплечье. – Сходить с тобой, как в детстве?

– Сходи.

– Серьёзно? Ну ладно. Не сегодня, конечно… Зайди за мной в Управление Горных Дел как-нибудь на днях.

– Тебе бы тоже не помешало сходить к исповеднику.

– Пф-ф… Знаешь, как выглядит мой исповедник?

Она достала из сумки ещё одну бутылку. Внутри медленно перекатывалась серебристо-чёрная смола; она нехотя толкалась в стенки, словно иногда забывая, как быть жидкостью.

Я рефлекторно оглянулся на дверь, ведущую к лестнице. Как будто кланки только и ждут этого момента, чтобы ворваться на крышу и повязать нас обоих. Только поддерживать под руки в этот раз никого не будут.

– Бридж… Это же сома, – я понизил голос, сам не зная, зачем.

– И что? Отшлёпаешь меня? Или вызовешь кланков?

– Выглядит, как ферромагнитная жидкость. Как это вообще можно пить?

– Ну, мы ж не роботы, чтобы ферромагнит пить. Просто коллоидный раствор, суспензия… Чего-то.

– Например, колонии микроорганизмов, – сказал я, покашляв. – Эта дрянь даже выглядит живой.

– Пиво – тоже колония микроорганизмов. Там спиртовые бродильщики… бродят.

Бридж протянула мне две бутылки – одну светло-зелёную, другую неприятно и неестественно черную.

– На, держи. Смешиваешь и пьёшь. Только не переборщи, могут мозги заискрить. Особенно твои, ха-ха.

– Да не буду я.

– Бери-бери! Это подарок на день Финальной Сборки. Новое имя, новая жизнь. Ты взрослый, теперь тебе некого и нечего бояться.

Если я чему-то и научился у сестры, так это тому, что не стоит спорить с пьяным человеком, который собрался тебе что-то подарить. Обида будет смертельной.

Обе бутылки отправились под куртку. Зелёную я смогу выбросить в рециркулятор по пути домой. Чёрную… С чёрной разберусь как-нибудь потом.

– Вот видишь! – сказала Бридж, торжествующе подняв палец. – Сами Машины Любви и Благодати ниспослали…

Снизу раздался резкий стук.

– Сколько можно бубнить! Я сейчас наряд вызову!

Всего лишь сосед.

Пока я успокаивал затрепетавшее сердце, Бридж успела сгрести пустые бутылки в сумку. Кажется, сегодня до своей квартиры она сможет добраться сама.

Внизу, на улицах, Город уже готовился ко сну. Чистое Небо на огромных экранах сменилось на успокаивающую тёмно-синюю тьму; небо реальное помутнело, словно протухло – прозрачная зелень наполнилась коричневым ядом, чтобы к утру очиститься снова.

Прошёл ещё один день – успешно пройден; бездарно потрачен. Стыдно от того, что снова не хватило времени, снова я опоздал, чтобы начать жить. Легко и приятно потому, что можно перестать волноваться, – жизнь со всеми проблемами переносится на завтрашний день. На сегодня время для тревог закончилось.

Ажурные столбы фонарей, когда-то давно отпечатанные коллегами моей сестры, отбрасывали причудливые тени. Между ними скользили тени редких прохожих. Отличное время для ещё одной прогулки; чем больше я пройду, тем легче будет заснуть. Кто-то по вечерам считает бутылки, а кто-то – шаги.

Я поёжился, вспомнив о мерзкой чёрной бутылке, спрятанной под курткой. Чем больше шагов, тем больше шансов нарваться на скучающий патруль.

В чём-то одном Бридж ошибается. Либо во взрослой жизни гораздо больше причин для страха, чем ей кажется, либо я не такой уж и взрослый.

В обоих случаях это не так уж и важно. Люди выдали мне новое имя. Машины дадут новое место в Городе. Может быть, уже сегодня. Может быть, завтра.

Петер Эстергази

27 февраля

Сегодня мне исполняется тридцать семь, и я, как обычно, выпью три стакана палинки перед сном.

Весь день заходили, поздравляли… Под конец рабочего дня зашёл Франк. «Ваши разработки важнее всего, Петер, – сказал он. – AmHun работает по всем направлениям, но наше представляется мне самым перспективным. Не только из-за моего непосредственного управления, но и благодаря Вам, профессор».

«Его непосредственного управления»… Трусливая наглость этого человека невыносима.

Странно, что Леонард зашёл сам. Вполне мог бы обойтись корпоративным письмом, написанным секретаршей.

Пошёл второй стакан. Уже тепло, но ещё не так спокойно. Голос, наверное, дрожит, – сложно сказать. Распознаватель речи наверняка не справляется. Надо будет перечитать с утра.

Сижу в некотором отдалении, чтобы она не заметила моего взгляда. Боковое зрение женщин лучше развито, но… Нет, я уверен. Если только она не отрастила глаза на затылке.

28 февраля

Плечи и спина, как всегда. Природа не создала нас для постоянной работы за столом. Болят ромбовидные мышцы, но это, конечно, иррадиация от ременной мышцы головы.

И что мне дают эти знания? Я не могу вскрыть и подрезать собственную шею. Это бессилие мучительно, но это всего лишь тень настоящего, мучающего меня бессилия.

Снова приходил Франк.

Был, конечно, совсем не такой приветливый, как вчера. Включил обратно свой режим спешки и недовольства. Спасибо, что сдерживался хотя бы в мой день рождения.

Рефрен всех его речей: уже доставили кошек, хорошо бы уже закончить первые программные образцы и распечатать их, чтобы начать тесты. «Распечатать», как же. Он думает, что это так же просто, как напечатать изомальтовый каркас для искусственного сердца или чёрт возьми, кружку!

Сердце нашей лаборатории – вычислительный комплекс для молекулярного моделирования. Результат многолетних разработок в областях супрамолекулярной химии, фотополимеризации наночастиц, биоинформатики.

Но любая достаточно развитая технология становится в глазах обывателя простым инструментом. Щёлкнул выключателем, напечатал партию молекулярных машин и пошёл собирать звонкую монету.

Инструментом или, того хуже, – магией. Вера в науку, только вслушайтесь в само слово: вера. Мне не нужна вера, мне нужно время, финансирование и лаборанты, у которых найдётся хотя бы по одному нейрону на двоих.

Я говорил, говорил Франку об этом. Говорил о том, что его давление совсем не помогает. О том, что после его «мотивирующих речей» мне приходится по десять минут сидеть и молча массировать виски.

Леонард тогда криво усмехнулся и ответил в духе, что да, дескать, он прекрасно понимает, как это всё действует. И даже то, как это действует конкретно на меня. Зато он точно уверен – если усердно напоминать о следующих этапах, то я не отвлекусь на сторонние задачи, не имеющие никакой ценности для AnHum.

Имел наглость намекнуть, что я гоняюсь за Нобелем. Как будто мне нужна какая-то медаль! Он не понимает… Да и как ему понять?

Сказал бы Франк это ребятам из отдела вычислительной биологии. Я слышал, что один из них адаптировал алгоритм Дуба-Гиллеспи для генерации джазовых партитур.

Органические нейрокомпьютеры напевают импровизированные мелодии сами себе под нос в тёмных лабораториях… Вот уж у кого времени навалом. Как это приближает нас к прототипу замкнутой экосистемы?

28 февраля (вечер)

Сходил посмотреть на привезённых кошек. Самые разные: полосатые, словно из дворов моего детства, пушистые, вислоухие. Большинство нервничает. Она, как оказывается, как раз их принимала и обустраивала. Я зашёл, когда она их кормила. Так же деловито, как делала всё остальное.

Так же серьёзно и спокойно, словно мы были знакомы не меньше десяти лет, она обратилась ко мне.

И когда этот дневник превратился в записи глупого подростка…

Конечно же, она прочитала моё имя с бейджа. Петер Эстергази, главный конструктор молекулярных машин. Напыщенно и неточно. Мы тут все… конструкторы красного цвета.

«Петер…» – обратилась она ко мне, – это какая-то новая фишка, проводить опыты на кошках, а не на крысах?»

Я объяснил ей, что кошки дешевле обезьян, выносливее крыс и приятнее свиней. Как вам такая научная категория: «приятнее»? Биология свиней настолько близка к человеческой, что выглядит божьей насмешкой. Но начальству свиньи кажутся омерзительными.

Кажется, свиньям нужна хорошая пиар-кампания.

Она спросила, не жалко ли мне котов. Конечно, жаль. Мне всех существ жаль. Начиная с тех, кого я вдыхаю каждую секунду. Или давлю каждым своим шагом.

Но ответить так смело я ей не смог. Трус, просто трус.

«Это вынужденно, – ответил я. – AmHun, как и все остальные, заполняет кучу бумаг, оправдывая каждый проведённый эксперимент. Там обычно указывается потенциальная польза для людей… для всего человечества, но и для животных тоже, кстати. Которую можно получить, зарезав небольшое количество кошек. К тому же, эти конкретные кошки, скорее всего, даже останутся жить».

«И хорошая у них будет жизнь?» – спросила она.

Ответил: «Какая уж есть. Нормальная кошачья, я полагаю».

Так же спокойно, словно речь шла о цвете волос, она спросила о моём лице. Если это не секрет, конечно.

Привычные ответы, хоть визитку печатай: «Нет, не секрет. Да, с детства. Это называется нейрофиброматоз».

«Не задалось Вам, док», – просто сказала она.

Так же просто, как всё остальное.

Без опостылевшего сострадания, без всей этой осторожности, проступающей в голосе, во взгляде – словно ты весь одна сплошная мозоль, вокруг которой надо ходить как можно аккуратней. Действительно, куда лучше так – не задалось.

Разглядел её бэйдж. Ким. Так и не решился спросить: Кимберли, Кимвэл или что-то более экзотическое. Или даже просто, как взмах рукой, – Ким. Ничего лишнего.

1 марта

Снова Франк. Снова торопит. На этот раз в более аккуратных выражениях. Добрый и злой начальник проекта в одном лице. Качает на качелях, расшатывает мою уверенность, как зуб в лунке. Наверняка и тренинги такие существуют.

Тоже постарался отвечать максимально корректно. Будет. Скоро. Работаем.

Кавиани

Глава 2

Не то Министерство

…мы здесь, совсем рядом. Приложи ухо к стене поплотнее, и ты услышишь наши голоса. Постучи в твёрдую поверхность, и ты услышишь стук в ответ.

Плотно упакованы в тесном пространстве – так плотно, что спрессованы кости. Выдох одного тела – это вдох другого. Стук одного сердца входит в ритм многих сердец. Мысли одного разума – это мысли всех нас.

Ты никогда не был одинок. Ты никогда не будешь одинок.

Хочешь ты этого или нет, но мы всегда рядом. По ту сторону тонкой плёнки бетона. Под жалкой кучкой хлама и мусора, лежащего на туго натянутой паутинке стали, – паутинке, которая вот-вот лопнет.

Когда-нибудь стены рухнут. И за ними-и…

…и-и-и…

И-И-И!

Визг будильника высверлил в черепе сквозную дыру.

Вчера, перед сном, я нетрезво приказал Бомануару разбудить меня через семь часов. Тогда это казалось хорошей идеей.

По злой иронии эта идея действительно оказалась хорошей. Липкое от пота тело осознало, что больше я спать не собираюсь, и облегчённо распустило узел мышц, сведённый вокруг сердца. Больше никаких кошмаров о стенах из плоти, говорящих со мной, – по крайней мере, на ближайшие восемнадцать часов. Спасительный крик будильника прогнал вымышленных чудовищ, а единственный голос из стены, которому тут позволено существовать, – это голос Бомануара, моего робо-консьержа.

– Зафиксировано окончание мелатонинового пика в циркадном цикле. Увеличиваю интенсивность сине-зелёного освещения.

Его привычно вежливые слова сегодня казались оскорбительно равнодушными. И злонамеренно громкими.

Рано или поздно придётся открыть глаза. Чем раньше начнёшь день, тем раньше его закончишь.

Всё тот же серый потолок – решётка вентиляции вносит приятное разнообразие. Всё те же светло-зелёные стены. Я не могу дотянуться рукой до противоположной стены – непозволительная роскошь для гражданина, едва получившего взрослое имя. Наверняка сестра подсуетилась.

Всё тот же круглый проём окна. Зрачок огромного глаза, жерло гигантской пушки, горловина сосуда, в котором меня заточили.

Да я сам живу в бутылке. А ещё на сестру ругаюсь.

– Доброе утро, господин Кавиани.

– Доброе ут… Чёрт, опять я с тобой разговариваю.

Робо-консьержа трудно назвать бесплотным, но голос, доносящийся сразу отовсюду и, в то же время, ниоткуда, создавал ощущение неосязаемой призрачности. Да, где-то под панелями стен спрятаны колонки, микрофоны и датчики – бесчисленные уши и рты Священного Сервера, распределённые по всему Городу, чтобы каждый гражданин мог поговорить со своим личным, созданным специально для него, помощником. Но можно ли считать реальной простую марионетку Машин?

С другой стороны, сомневаясь в реальности Бомануара, я сомневаюсь в реальности самих Машин.

За такую ересь на меня даже мешок надевать не будут – вырежут из Города и уволокут вместе с осквернённой комнатой-бутылкой, как выкусывают острогубцами из платы сгоревшую деталь.

В конце концов, разговаривать с Машинами не запрещено. Молитва – это тоже разговор. Я абсолютно нормален.

– За время вашей неактивности получено три сообщения, – негромко проговорил Бомануар. Как будто подслушал мои мысли – или наконец-то уловил остатки вчерашнего этанола в крови.

– Что ж ты молчал? Давай их сюда скорей!

Реклама, проповеди, уведомления домоуправления – что угодно, чтобы заглушить поток дурных и опасных мыслей.

– Письмо от Старшего Исправителя Нойбурга, – консьерж словно выкрутил ручку регулятора занудности на максимум.

– О нет.

– Сегодняшнее чтение по случаю пятнадцатой рядовой шестерицы посвящено посланию Архистратига Михаила к воинствам Безопасности.

– Ох, только не Архистратиг.

– Негативная реакция на чтения будет записана и передана Старшему Исправителю.

– Нет-нет, это я не могу сдержать свой экстаз, понимаешь? О не-е-ет, пресвятые инженеры, да это же чтения, я не могу в это поверить… Продолжай.

Бомануар сделал паузу, как будто действительно принялся размышлять над искренностью моих слов. После чего продолжил:

– И рёк Архистратиг слугам своим: не убоитесь смерти, ибо те, кто уже погиб, положили жизни свои в основание последнего пристанища людского. Так пусть те, кто живы, продолжат жить, а убоявшийся смерти смерть же и получит…

Святые писания лились потоком, омывая измученную дурными снами душу. Наверное, они должны помогать. Но как могут помочь слова, предназначенные ушам сотен людей? Старший Исправитель даже не знает о моей проблеме.

Бригитта права, мне нужно сходить к исповеднику.

– …провозгласил Франк-Спаситель Архистратигу Михаилу благодарность с занесением в личное дело, и рёк он: время победы пришло. И было это Машиноугодно. Амин.

Я вслушивался в тишину, пока в ушах не зазвенело. После чего осторожно спросил:

– Бомануар, это всё?..

– К сожалению, да.

– Отличное чтение, просто прекрасное. Каждое слово отпечаталось на моей…

– В таком случае, не желаете ли пройти небольшой тест по услышанному для оценки общественного мнения?

– Н-нет, спасибо. Не хочу портить послевкусие.

– Я передам вашу высокую оценку Старшему Исправителю.

Конечно, он передаст. Уже передал. Ничего страшного – невнимательность пока что ересью не является. Кажется.

– Хотите ли услышать второе письмо, господин Кавиани?

Никогда бы не подумал, что в равнодушии может быть столько оттенков. Теперь к спокойствию Бомануара добавилась нота безжалостности.

– Почему эти письма не приходят другим способом? – в сотый раз я задал вопрос, на который сам знал ответ.

– Господин Кавиани, Вы прекрасно знаете, насколько ценны бумага и машинное время для экологического баланса Города. Вы задали этот вопрос в пятьдесят восьмой раз.

Ну вот, не в сотый.

Нужно вставать. Нужно умываться, одеваться – сделать хоть что-то, чтобы запустить шестерёнки очередного дня. Время не начнёт двигаться, пока я не сдвинусь с места сам.

К счастью, до раковины буквально рукой подать. Как и до шкафа. И до стола. Математически рассчитанное удобство, дарованное Машинами.

– Второе письмо. Отправитель – Министерство Социального Метаболизма, домоуправление сектора номер два два…

Мозг привычно впал в прострацию; серая морось равнодушных чисел и терминов прокатывалась по его поверхности, не оставляя следа. Я уставился на зубную щётку в руках, пытаясь вспомнить, почистил я зубы или ещё нет.

– …извещаем о состоянии водных ресурсов, отпущенных на квартиру по указанному домовладению сектора…

Щётка мокрая. Может быть, я намочил её перед тем, как нанести пасту?..

– …В данный момент Вам доступно тысяча двести пятьдесят три литра воды. Подписка на пакет услуг водоснабжения обновится…

– Сколько-сколько?!.

От услышанного я окончательно проснулся и тут же прикрутил кран. Струйка воды толщиной с зубочистку превратилась в цепочку капель – драгоценное ожерелье, которое мне теперь не по карману. Вопрос чистки зубов резко теряет свою значимость, когда сливаешь в канализацию деньги.

Мне срочно нужна работа.

– Согласно пометке, третье письмо важное, – голос консьержа внезапно прибавил в громкости. Я вздрогнул и приглушённо выругался в полунадетую через голову рубашку:

– Главкон тебя побери, важные письма нужно сообщать первыми!

– Если Вы хотите изменить настройки приоритета писем, Вам следует обратиться в Министерство Алгоритмической Регуляции и Кода с заявлением в двух экземплярах…

– Как я подам заявление, если бумаги нет?!.

– Вы можете подать устное заявление на получение бланка в Министерство Социального Метаболизма в указанные часы по…

– Всё, спасибо, отмена, отбой. Читай письмо.

– От Министерства Демографии. Добрый день, господин Кавиани! По получению сего Вам предписывается посетить Министерство, статистический отдел, кабинет один три два четыре. С уважением, Ансельм Диодато.

Я замер, судорожно сжав в руке второй носок.

– Поздравляю, господин Кавиани, – донёсся откуда-то издалека спокойный голос.

Бомануар традиционно не впечатлён. Но почему он меня поздравляет? Он знает что-то, чего не знаю я?

Я до сих пор жду распределения, хотя мой квалификационный проект заслужил особое отличие сразу от нескольких проверяющих. Конечно же, Бомануар об этом знает.

Если я стану чиновником, отпадёт сотня проблем. Не надо будет тянуть от пособия до пособия, экономить ресурсы. Франк-Спаситель, я даже смогу получить доступ к монорельсу!

Я вспомнил, что же на самом деле означает мой проект. Какие числа мне пришлось удалить, на какие подтасовки пойти; насколько невозможные выводы остались в теперь уже удалённых черновиках.

Сердце забилось чаще. Живот скрутило обессиливающим комком мерзкого страха; того самого страха особого сорта, который смешивается с надеждой, и от этого становится только дурнее.

Они приглашают меня для награды или наказания?

– Что-то не так, господин Кавиани?

Нужно успокоиться.

– Закажи мне водорослевого супа. Не хочу отправляться в Министерство на пустой желудок.

От мяса и молока с недавних пор воротило. Осознание того, что продукты синтетические, нисколько не помогало – каждая прожилка и каждое волокно казались живыми. Дурацкие рабочие байки Бригитты только ухудшили аппетит.

Пока Бомануар оформлял заказ, я бросился к зеркалу. Причесал волосы, плеснул водой в лицо, внимательно посмотрел на отражение.

Хмурая, чуть грустная физиономия. Каждый день надеюсь увидеть что-то новое. Каждый день эти надежды разбиваются. Даже пушок над губой не отрастает.

Всё же я взялся за бритву.

– Ваш водорослевый суп, одна порция, поступил в сервис доставки, – консьерж повысил тон голоса, отмечая резкую смену темы. – К Вам посетители, господин Кавиани.

Рука непроизвольно дрогнула; с хрустом рассекаемой кожи лезвие скользнуло по губе. Гель для бритья окрасился багровым.

– Чёртова бритва. Скажи, что я сплю, Бомануар. Рубашку придётся застирывать.

– Вы не спите, господин Кавиани. У визитёра доступ Департамента Заботы и Защиты. Дверь разблокирована.

– Нет, постой!..

Из коридора послышался щелчок двери, а за ним – вкрадчивое клацанье полимерной брони. Проклятье, только сейчас мне кланка и не хватало.

Я кое-как стёр с лица кровь, прижал пальцы к порезу и обернулся.

Всё пространство прихожей теперь занимала массивная фигура. Обманчиво тонкие пластины форменных доспехов почти незаметны на фоне чёрного кителя. Бросалась в глаза только белоснежная маска, полностью скрывающая лицо. По глупой случайности или чьему-то злому умыслу этот шлем удивительно походил на голый череп.

Помимо маски взгляд притягивала дубинка. Очень сложно не заметить дубинку, которую кланк сжимал в руке.

По закону им предписывалось отстёгивать оружие от пояса только в случае непосредственной угрозы. Судя по обычному поведению кланков, они находились под непосредственной угрозой постоянно.

Фигура чуть шевельнулась – словно процесс речи требовал от кланка усилий всего тела.

– Младший сержант Драйден! Уполномочен проводить Вас в Министерство. Будьте готовы выдвинуться в течение пяти минут, господин Кавиани.

Его глаза, глубоко запавшие в темных провалах маски, уставились куда-то ниже моего лица. Чёрт, наверняка он смотрит прямо на пятно крови. Какой позор.

– Но я… Мне надо… – сбивчиво ответил я, отступив на шаг назад. Ещё шаг, и я вывалюсь в окно.

– Безотлагательно. Время не ждёт. Вы, главное, не волнуйтесь.

Заживающая губа ужасно чесалась. Через пару минут от пореза не останется и следа, но теперь это уже неважно. Я оглянулся в зеркало, стёр с лица высохшую кровь – она осыпалась в раковину коричневой крошкой. Рубашку переодеть кланк мне не даст.

Глупый, слабый мозг – он пытается защитить меня от страха волнениями о дурацкой рубашке.

– Хорошо. Я готов.

– Приятного аппетита и счастливого пути, господин!.. – склеившиеся невпопад пожелания Бомануара издевательски прозвучали мне вслед. Щелчок двери за спиной обрубил имя, словно квартира больше за мной не числится.

Может быть, так оно и есть.

Катафалка у подъезда не оказалось – хороший знак. Пешая прогулка до Министерства настолько лучше мрачной альтернативы, что я готов идти весь день.

Сержант шёл чуть впереди, не считая нужным оглядываться. Как будто он был уверен, что я не решусь отстать и раствориться в толпе. Это потому, что он считает меня добропорядочным горожанином? Или трусом? Или просто не может представить себе неповиновение?

Скорее всего, ему просто всё равно.

Улицы похожи одна на другую. Кажется, именно тут я останавливался вчера, чтобы почувствовать дыхание вентиляции. Или, может быть, это было вон там.

Интересно, где теперь та девушка?.. Вот будет неловко, если она увидит меня в такой компании.

Дома громоздились детским конструктором, собранным из квартир-бутылок. Огромные зрачки окон пялились мне вслед. Это слепой взгляд – обитатели домов, конечно же, на своих рабочих местах. Их, в отличие от меня, давным-давно встроили в чудесный механизм Города согласно предназначению. Только для меня у Машин Любви и Благодати не нашлось ни роли, ни места.

Кажется, эта ситуация скоро изменится.

Встревоженный мыслями, я невольно ускорил шаг. Кланк словно не заметил этого – он всё так же молча вышагивал впереди, широкими плечами загораживая вид; то ли прикрывал меня от осуждающих взглядов редких случайных прохожих, то ли, наоборот, не давал увидеть цель нашего путешествия.

Во втором случае его попытки совершенно бессильны. Улица впереди расширялась, выходя на просторную площадь между Столпов.

Главная площадь. Единственная площадь. Пространство, которое не перекрыть и сотне кланков. Наверное, здесь могло бы собраться всё оставшееся человечество, но горожане стараются не приходить сюда без особой надобности. Кто-то пугается отсутствия стен. На кого-то давят Столпы.

Шесть Министерств, шесть колонн из бетона и стали, упирающихся в небесные своды. Циклопические башни поддерживают над головой рукотворный, полный водорослей океан; сидящие в башнях люди поддерживают привычный ход вещей.

Вдохновляющее и ободряющее зрелище. По крайней мере, должно быть таким. Но меня эти мысли совсем не утешают.

Нужный нам Столп ничем не отличался от остальных – никаких вывесок или надписей. Широкие двери, которые никто и никогда не открывает настежь. Бесконечные лестничные пролёты, безликие этажи, наполненные одинаковыми дверями.

Единственная примета, по которой удастся выбраться обратно из бетонного лабиринта, – это абстрактные скульптуры; словно застывшие прямо в воздухе подтёки металла, упавшие с самого верха Столпа. Конечно, их, как и всё остальное, напечатали коллеги моей сестры. Но мне нравилось думать, что это следы самих Машин. Древние окаменелости, оставшиеся с самых ранних дней Города, когда бесформенный хаос творения ещё не застыл в твёрдой стабильности.

После долгого, утомительного подъёма на дверях начали появляться четырёхзначные числа. Мы остановились перед подсвеченной табличкой: «Ансельм Диодато, начальник отдела статистических расчётов». Кланк аккуратно постучал в дверь дубинкой. Я напряг слух, но не услышал в ответ ни звука. По каким-то известным только ему признакам сержант понял, что разрешение получено; он открыл дверь и отступил в сторону, даже не глядя на меня. Этот намеренный жест выглядел почти вежливостью – как будто кланк не хотел лишний раз нервировать человека, входящего в кабинет высокопоставленного чиновника.

За эту почти вежливость я был ему почти благодарен.

Обстановка кабинета скрывалась в полутьме, которую рассекал только яркий экран окна. Вместо Неба или архивных снимков природы экран почему-то демонстрировал древнюю картину: уходящий под землю конус, похожий на воронку Великого Котлована из учебника по истории Города. На ступенчатых концентрических кругах возились крошечные люди.

Я судорожно поморгал, сгоняя вызванные ярким светом слёзы. Постепенно детали обстановки проступили из темноты: аскетично пустое помещение в два раза просторнее моей квартиры; по центру громоздился, под стать кабинету, такой же пустой и огромный стол, обтянутый бежевой синтетической кожей. Его хозяин стоял спиной ко входу и смотрел в настенный экран. Он словно не заметил меня; или, может, проигнорировал.

Неловкая ситуация. Как люди поступают в таких случаях?.. Я огляделся вокруг в поисках предмета, по которому можно постучать; потом решил тихонько покашлять.

Ансельм Диодато развернулся на каблуках и уставился прямо на меня.

– А, господин Кавиани. Наслышан. Насколько я знаю, Ваша квалификационная работа была посвящена замкнутым экосистемам.

Словно на маску кланка натянули серую кожу, прикрыв шов сверху чёрной шапочкой гладких, прилизанных волос. Лицо человека, который привык, что представляться ему нет нужды; человека, который не привык долго ожидать ответа.

– Доброе ут… Кхм, да, я занимался их моделированием, – ответил я, сжав кулак за спиной так, что заболели пальцы. Слушайся меня, предательский, дрожащий голос.

– Я знаю, чем Вы занимались. Я внимательно прочёл Ваш проект. А также просмотрел Вашу директорию.

Как же просто и буднично он сообщил о том, что следил за мной.

– Меня интересует не Ваш текст, а то, чего в нём нет, – сказал Диодато, отвернувшись обратно к экрану; казалось, что картина интересует его больше, чем я. – В представленной работе Вы упустили некоторые детали, которые присутствуют в Ваших черновиках. Почему?

Я почувствовал, как на глаза опять навернулись непрошеные слёзы.

Диодато – явно не тот человек, к которому приглашают, чтобы наградить. Мой обман вскрылся; более того, вскрыт и записан весь процесс подлога. Тщательно подогнанные числа, подобранные под результат формулы, аккуратно «забытые» данные статистики… Всё напрасно. Я пошёл на мелкое мошенничество, чтобы скрыть нечто гораздо более страшное. Но забыл о том, что даже этой мелкой подтасовки хватит, чтобы разрушить мою жизнь.

Неожиданно и неуместно всплыло воспоминание – незнакомая девушка, ободряюще сжимающая мою руку. Это было только вчера. То, что выглядело хорошим предзнаменованием, оказалось последним лучом света перед крушением.

Я просто хотел быть полезным… Просто хотел послужить Городу. Неужели именно эту судьбу для меня выбрали Машины?

Не может быть. Это какая-то ошибка.

– Это просто ошибка, – сказал я куда-то в направлении вычурного стола.

Послышался яростный скрип каблуков.

Впервые с начала разговора Диодато посмотрел прямо мне в глаза. Раньше он выглядел раздражённым, полным едва сдерживаемого отвращения, – словно уставшим от людей. Теперь в чертах его лица проявилось новое, неизвестное чувство.

– Ошибка? Вот так просто?

– Да, господин Диодато. Результаты моего анализа никак не сходились со статистикой Министерств. Значит, я ошибся.

– Комиссию удовлетворили Ваши результаты.

– Я не знаю и не могу знать их мотивов, – с каждым сказанным словом я всё больше и больше укреплялся в своём решении. – Может быть, они сочли, что сам ход мысли достоин оценки независимо от результата.

– Очень смелое заявление. Мне бы Вашу уверенность в себе, господин Кавиани.

На лицо Диодато выползла усмешка, та особая гримаса сорта: «Я издеваюсь, и я знаю, что ты это знаешь».

– Значит, Вы настаиваете на том, – продолжил он, – что все Ваши вычисления не имеют никакого реального смысла? Никакой прикладной пользы?

– Может быть, только как теоретическое упражнение. Разве от выпускников, только прошедших Финальную Сборку, требуется решать существующие проблемы? Это работа Министерств.

Только теперь я смог разглядеть сквозь полутьму кабинета, что за чувство никак не мог скрыть Диодато. Удивление, смешанное с разочарованием.

Почему-то эти эмоции показались хорошим признаком; словно я иду в верном направлении. Значит, нужно продолжать.

– Машины Любви и Благодати не ошибаются. Они больше нас, умнее нас, чище и добродетельнее нас. Ошибки – удел слабых духом белковых…

– Не нужно читать мне проповеди, господин Кавиани. Ваше смирение пред ликом Машин похвально, но это соревнование в благочестии Вам не выиграть.

Внезапно чиновник хлопнул в ладоши. Я не вздрогнул только потому, что и без того находился на грани паники. На испуг уже не хватило сил.

– Что ж, молодой человек, – Диодато отвернулся обратно к экрану, – кажется, Вы пришли не в то Министерство.

На негнущихся ногах я развернулся к двери и слегка отстранённо, оглушённо удивился, не увидев там конвоя кланков с чёрным мешком.

– Сержант Драйден проводит Вас в более подобающее Вам место, – донёсся от стола негромкий голос.

Ах да. На бедного Джосайю даже не будут тратить целый конвой.

Воздух на улице ничем не отличается от кондиционированной атмосферы помещений – та же температура, та же влажность, те же самые раструбы оксидизаторов. Но, вывалившись за двери Министерства Демографии, я вдохнул воображаемую свежесть полной грудью. Лучше надышаться, пока ещё могу.

Что я сделал не так? Что я не так сказал? Я проявил почтение к Машинам, даже сам Диодато отметил моё смирение.

Может быть, даже правильных слов иногда недостаточно.

Пока я варился в мутной смеси охвативших меня чувств, сержант, не сбавляя шага, решительно двинулся через всю площадь. Совсем в другую сторону от Храма Нежной Смерти.

Я тупо переставлял ватные ноги, уставившись в обтянутую чёрной тканью спину. Не нужно было вычислять траекторию движения кланка, чтобы понять, куда он меня ведёт, – прямая линия шла от Министерства Демографии и упиралась в другой Столп.

Снова никакой вывески – только узкий лайтбокс прямо над входом. Сегодня, как и вчера, передают отличную погоду. Солнце и Небо… Такие чистые, такие нереальные, такие недосягаемые.

Внутри этот Столп ничем не отличался от Министерства Демографии – точная копия, брат-близнец, отражение в зеркале. Все различия оказались в мелочах. Привычный зеленоватый оттенок биолюминофора смешивался с красными фильтрами, натянутыми на лампы, и создавал внезапный тёплый оттенок: жёлтый по центру фойе, коричневый по углам, где сгущались тени.

Этот странный и непривычный свет отражался в полированных подтёках абстрактных скульптур, превращая их в слитки чистого золота. Словно само Солнце заглянуло в Столп откуда-то издалека, с самого верха, сквозь купол, сквозь пепел старого мира.

Это ложь. Обман, фальшивка. Но до чего же приятно обманываться.

Идти в этот раз пришлось недолго – числа на дверях кабинетов не успели добраться до тысячи. Сержант Драйден проделал привычный ритуал осторожного постукивания и ожидания, после чего отступил в сторону.

Снова почти пустой кабинет – как будто чиновникам запрещалось иметь мебель. Но на этот раз света было предостаточно.

Я уставился в окно-экран кабинета, потеряв дар речи.

Архивная запись окна затягивала в себя, как бездонный колодец: бесконечные волны уходили к горизонту, такому далёкому, что хотелось кричать от ужаса. Где-то там, далеко, они сливались с Небом старого мира, абсурдно, невозможно ярким и чистым.

– Это… Это океан? – кажется, я сказал это вслух.

– Что? Нет. Это пустыня.

Под окном, посреди кабинета, массивно лежал огромный стол из бетона – лежал, потому что стоять такая чудовищная масса неспособна. Неизвестный создатель пытался создать ощущение камня, может быть, природной скалы. Но получилось у него сотворить только рухнувший обелиск – словно еретическая насмешка над незыблемостью Столпов.

Из-за стола показался небольшой человек. С неожиданной скоростью он метнулся ко мне; я не успел даже разглядеть лица, как он уже сжимал мою руку в приветственном рукопожатии.

– Джосайя Кавиани, добро, добро пожаловать в Министерство Социального Метаболизма!.. Теперь и у тебя есть право называться, как мы тут любим говорить, метаболитом, ха-ха, – с этими словами странный чиновник затряс мою руку; облачко чёрных, курчавых волос на его голове затряслось в такт, словно соглашаясь с его словами.

– Я ведь могу называть тебя Джозом, верно?

– Это моё детское имя…

– Отлично, именно это мне и нужно. Я Гален. Гален Сулайман и прочая, и прочая, – он нетерпеливо покрутил рукой в воздухе. – Но для тебя просто Гален. Твой начальник, а заодно начальник отдела экономической симуляции.

Мозг наконец достучался до моего сознания и теперь нетерпеливо подсовывал ему новую информацию.

Мне предлагают работу. Нет, кажется, меня уже взяли на работу.

Я прочистил горло, пытаясь подобрать вежливые слова.

– Но… Я ничего не понимаю в экономике. Я математик.

– Во-первых, экономика и есть математика, – Гален прищурился в хитрой усмешке, из-за чего его узкие глаза окончательно превратились в щёлочки, – а, во-вторых, ты ведь уже был у Диодато, верно?

– Да… Да, я пришёл прямо от него.

– Ты ведь не хочешь вернуться к нему, верно?

В глазах Галена показалась тень сочувствия; но в его словах прозвучала неприкрытая угроза.

Некоторое время я стоял молча, поражаясь собственному глупому упрямству. Как будто мозг застрял где-то в начале дня и теперь по инерции пытался двигаться по пустым улицам Города, не обращая внимания на круто изменившуюся жизнь. Неужели я настолько отупел после всех этих бесцельных прогулок, всех этих медленно и мучительно убитых дней?

– Нет, я не хочу к нему вернуться, – твёрдо сказал я.

Гален внезапно успокоился. Он медленно вернулся обратно за стол, скрывшись за ним почти полностью – только пружинистый пучок волос предательски выдавал место, в котором стояло кресло.

– Видел твои расчёты. И твою директорию, – раздалось из-за стола.

На этот раз я сумел сохранить спокойствие.

– Да, я…

– Ты ведь не ошибся, верно?

В кабинете повисла тишина. Откуда-то издалека, из-за той стороны бетонного монстра, блеснул внимательный и острый взгляд.

Истовая вера и смирение не помогли в прошлый раз. Помогут ли они сейчас? Будет ли у меня третий, четвёртый шанс? Если не сработала единственно правильная линия поведения…

Главкон их побери, чего они от меня хотят?

– Нет, – медленно ответил я, – нет, не ошибся.

– Спасибо, что не соврал. Я лично всё проверил. Диодато лично всё проверил. Хотя, конечно, он сохранил это в тайне.

– Видимо, не такая уж это и тайна.

– Да, ну, он вызвал тебя к себе… Нетрудно догадаться.

Раздался протяжный скрип кресла. Над столом показалось лицо Галена – чуть смуглое, с вечно прищуренными глазами и впалыми щеками. Теперь на нём не было и тени улыбки.

– Джоз, если верить твоим расчётам, мы должны умереть.

– Нет, вовсе нет!.. – я попытался издать смешок, но вышел только нервный всхлип. – Просто… Если верить расчётам, мы должны были исчерпать все ресурсы. Вода, кислород для дыхания и промышленности, субстрат для синтеза пищи и биополимеров… Числа не сходятся, вот и всё. Просто числа.

– Для Города исчерпание ресурсов и есть смерть. Ты сам об этом написал. Замкнутая э-ко-сис-те-ма.

Последние слова он проговорил, словно смакуя каждый слог. Я не нашёлся, что ответить.

– Сложная тема, верно? Опасная, – сказал Гален. – Не переживай. Я отвечу за тебя. Мы в экономике очень любим такие проблемы. Когда дебет не сходится с кредитом, нужно просто добавить число в одну из колонок.

– Я не…

– Ты считаешь, что Город получает ресурсы извне.

– Может быть, – проговорил я внезапно пересохшими губами. На это полупризнание ушли последние остатки смелости; её опустевшее место в теле занял лёд, проступивший холодным потом на коже.

– И ты не сказал об этом Диодато.

– Почему… Почему Вы так решили?

– Потому что ты всё ещё здесь, конечно же.

Гален снова вскочил из-за стола и принялся возбуждённо расхаживать по кабинету.

– Машины, о-о-о, эти Машины! Машины Любви и Благодати, всевидящие, всезнающие, всеблагие и всечистые, неспособные ошибаться и лгать!

С этими словами чиновник на мгновение выпрямился, с неожиданным артистизмом передав закостеневшую осанку Диодато.

– Если тайный источник ресурсов действительно существует, – горячо продолжил он, – значит, Машины о нём не знают, и тогда они не всезнающи. Либо они знают и лгут. Ох уж эти парадоксы, верно?

– Это чудовищная ересь! Одни только сомнения во всемогуществе Машин, не говоря уже об этих ужасных обвинениях…

– Ох, Джоз, конечно же, это просто гипотезы, игры разума. Наброски в твоих черновиках, сделанные для разминки. Ты ведь уже всё удалил, верно? И, конечно, ничего никому не говорил.

Я ничего не удалил – по одним только моим запросам к Библиотеке можно было отследить весь ход исследований, если найдётся достаточно терпеливый человек с большим количеством свободного времени. Но Гален не задавал мне вопрос; это было настойчивое указание на то, что нужно сделать сегодня же.

– Но почему Вы говорите обо всём этом мне?

– Если Машины лгут… – Гален остановился и посмотрел на меня, – эта альтернатива пугает меня гораздо, гораздо сильнее всего остального. А я не хочу бояться один.

Он замолчал, на этот раз явно ожидая от меня ответа.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я справился с голосовыми связками:

– Я вообще не хочу бояться.

Слова вышли из моего горла, но я их не услышал. Зато их расслышал Гален – он снова схватил меня за руку и яростно её потряс:

– Правильный ответ! Добро пожаловать на твоё место в Городе, Джоз! Завтра к семи без опозданий.

Я вывалился за дверь кабинета и прислонился к стене. К счастью, младший сержант Драйден уже успел куда-то отмаршировать – значит, можно наслаждаться приятной прохладой стены без помех.

Какая удача – нет, какое невероятное открытие той судьбы, которую уготовили мне Машины: я чиновник. Но радость омрачалась странными, пугающими разговорами и событиями. Слова на грани ереси, а за ними мысли, шагнувшие далеко за эту грань.

Гален не стал говорить только об одном; умолчал, не продолжил мысль. Я не боюсь ошибок или лжи Машин. Я боюсь той правды, которую Машины могут скрывать.

Если где-то за пределами Города скрывается неизвестный источник ресурсов, значит, там возможна жизнь. Значит, Фиолетовая Смерть потеряла свою силу, и мы можем выбраться наружу. Могли бы выбраться, если бы знали правду.

Значит, кто-то зачем-то удерживает нас внутри.

Петер Эстергази

2 марта

Закончил программирование опытного образца. На тесте in silico всё прошло адекватно. Но всё равно нужно ещё раз проверить на возможные ошибки.

На выходе из лаборатории снова встретил её. Ким. На этот раз она отвечала за чистоту помещений. Где на днях кошек чуть вскроют. Как минимум.

Она спросила: «Что, док? Вы готовы? Франк сегодня ворчал, что только Вас и ждут».

И ещё год подождать могут, ответил я. Как он представляет науку, этот Ваш Франк? Поставлена задача, вложены деньги и к нужному сроку бах! – и маленькое чудо?

«Да нет, Вы не подумайте, док, я не за Франка. Говнюк он, этот Франк. Он всех шилом в задницу колет, Вы не думайте. Нас тоже».

Приятно знать, что я не исключение. Что это работа у Франка такая. Впрочем, это его не оправдывает.

«Думаю, в его должностных обязанностях так и написано: колоть подчинённых вилами в зад», – добавила она со смехом.

Я думал, что где-то тут мы и разойдёмся, но она сказала, что собирается выпить кофе. Пригласила меня составить компанию. А я как насчёт взбодриться? Я очень хорошо насчёт взбодриться.

В микрокафе мы сели за самый дальний столик. Не без её подачи. Она не хочет, чтобы её видели со мной? Или она чувствует моё нежелание, чтобы меня вообще видели под хорошим освещением со всех сторон?

Увидела, как я морщусь от кофе. Спросила: больше по чаю или выпивке? Но тут же смутилась и извинилась.

«Ну, не часто, но иногда я пью, – сказал я. – Вот, в свои дни рождения, например. Как раз позапозавчера мне исполнилось тридцать семь, и я выпил три стакана палинки».

На её лице отразилось недоумение, даже, кажется, лёгкое недоверие. Пришлось объяснить: это венгерская водка. Из фруктов. Да, я венгр.

Я изложил ей свою великую теорию: у каждого маленького восточно-европейского народа есть свой особый алкогольный напиток, которому мы преданы всей душой и не променяем его ни на виски, ни на коньяк. Если мы отвергнем этот напиток, то растворимся среди больших народов, забудем свой язык и обычаи. И, в конце концов, исчезнем.

Она, к счастью, только посмеялась.

Формально AmHun тоже венгерская. Хотя бы по названию. Хотя бы по первоначальным денежным схемам. Концерн Wirion, священная корова современной фармацевтики, решил, что проще всего зарегистрировать дочернюю компанию в Будапеште.

Впрочем, она изначально была совсем не венгерской, и даже не американской, а, как и всё в этом чёртовом веке, транснациональной. Наднациональной. Вненациональной.

«А что Вы вообще тут исследуете, док? – спросила Ким. – Или это тайна?»

Вообще-то, тайна. Я даже что-то подписывал. Но тайны – это, так сказать, для Plebs, разве нет? Мы все здесь больше не обычные люди. Повязаны до конца жизни, и не только подписями.

«Что мы только не исследуем, Ким», – объясняю я. К тому же, смотря кто эти мы.

Здесь несколько лабораторий, и каждая исследует что-то своё. В куполе наверху, под солнцем, выращивают планктон, водоросли. Источник белка для остальных экспериментов.

Этажом ниже – «мясники». Делают еду… буквально из воздуха. В шахтах под нами занимаются биоремедиацией металлов с помощью архей. Это самые простые древние микроорганизмы. Мельчайшие микробы. Они живут в невероятных условиях, где любой сложный организм не протянет и секунды. С их помощью отделяют металлы из размолотой породы, без доменных печей и колоссальных температур.

«Вы тоже по микробам, док?»

«Практически. Только по искусственным. Делаю умные белковые машины с централизованным управлением. Которых я должен заселить в ваших кошек и посмотреть, что с ними будет».

Она усмехается: «С микробами или с кошками?»

«Со всеми».

5 марта

Вчера не успел ничего записать. Весь день орали с Франком друг на друга.

А за стенкой нам вторили кошки. Кто додумался набрать нестерилизованных? Я уже забыл, что где-то там, снаружи, время делится на сезоны. И среди них бывает, например, весна.

Франк мне все жилы вымотал. Настолько, что я решил бросить всё и оставить как есть. Но под вечер не выдержал, вернулся в лабораторию и до середины ночи перепроверял все возможные сочетания задач. Под утро отправил модели в отдел печати.

Зато сегодня наконец котам делали инъекции драгоценных нанохирургов. Пока я спал, отдел печати подготовил первую партию. Быстро работают, черти. Я был невыспавшийся и почти апатичный. А Франк бегал возбуждённый, красный, чуть не орал от радости.

Действительно, на наших глазах порезы на котах затягивались всего через пару минут после инъекции.

15 марта

Была прогулка к кошкам, а потом кофе с Ким.

Пока только кофе. Информатики обещали, что колонии биопиксельных экранов вот-вот достигнут достойного разрешения. «Прибытие поезда», показанное нам кишечными палочками, – что бы на это сказали братья Люмьер?

Уж они-то пришли бы в восторг. Какой же длинный путь мы прошли, но так и не оторвались от природы. Желатин на пластинках, полученный из костей, заменился колониями микроорганизмов, но суть осталась прежней.

31 мая

Франк вернулся с поверхности сияющий. На летучке он сходу сообщил: совет директоров выслушал его доклад. Принято решение: тестировать на двуногих. Ради чего всё и затевалось.

Не преминул покрасоваться: лично он успел найти дополнительного спонсора нашего проекта в лице какого-то саудита. Как все саудиты, бывшего кронпринца, ну, или будущего, у них там ногу сломишь в принципе наследования – сказал он. Как обычно, красуется своей агрессивной невежественностью.

Саудит, кстати же, подсказал ему набрать добровольцев для тестов. Уже отправились вербовщики.

Наверное, в современном мире нет такого слова – «вербовщик». Оно отдаёт всем набором прелестей классического капитализма: бесправность, потеря свободы, передача себя в собственность.

Кавиани

Глава 3

Линии

Целый месяц. Четыре шестерицы на новом рабочем месте.

Поверить не могу, что называю рабочим местом этот подвал. Никаких окон-экранов или хотя бы обычных окон. Голые стены и голый пол; иссохший и пошатывающийся скелет стола едва поддерживает тушу старого терминала. Трубы вентиляции неприлично вывалены под потолком всем на обозрение – не скрыты в толще стен, даже не прикрыты панелями. А ведь это компоненты самих Машин! Ересь, бесстыдство.

Даже ручек у кресла нет. Не такой я себе представлял работу чиновника.

Физическое воплощение горькой правды: всё в Городе подчиняется вертикальной иерархии. Мало стать чиновником – нужно подняться хотя бы на один этаж над головами простых граждан.

А пока что мне не выдали даже пропуск на монорельс.

Но эта правда подтверждает то, во что я всегда верил. В иерархии воплощено наше стремление вверх – туда, к Чистому Небу и Яркому Солнцу. Наше место там, а не здесь.

Может быть, это просто тоска по утраченному. Может быть, это надежда.

Надежда – развлечение для тех, кто не работает. На меня же свалилось то, к чему я готовился годами: математика. Данные статистики, объёмы продукции, доходы и расходы, имена и налоги… Теперь не архивные, а настоящие, происходящие прямо сейчас. От осознания реальности, стоящей за сухими числами, в душу впрыскивались дозы благословенного серотонина.

Впрочем, гормоны были не единственной наградой – счета за пищевые ресурсы и воду перестали быть проблемой. Бригитта наверняка уже начала хвастаться.

Терминал хрипло пискнул динамиком. Пришла ещё одна порция великого предназначения, созданного для меня Машинами. Жаль, что на колёса для моего кресла у них не хватило власти.

Я испуганно оглянулся на дверь.

Не стоит думать такие мысли прямо в здании Министерства. Не стоит думать такие мысли вообще.

Очередная рутинная работа: запрос на выдачу гранта для небольшой группы инициативных дизайнеров одежды. Разрешение на печать элементов получено, запрос на список термопластов получен…

Зачем им нужно столько денег?

Гален солгал: та экономика, которой я занимаюсь, – это не математика. В лучшем случае, арифметика. Вместо математики здесь замешано очень, очень много политики. А я с самого детства её ненавидел. Ещё с тех самых времён, когда нужно было уметь дружить с правильными Старшими против других, неправильных.

Всю политику за меня всегда решала Бригитта – обычно ударом кулака. К сожалению, одно Министерство не может ударить кулаком другое.

Вместо этого я позвонил с терминала Галену.

После краткого ожидания на экране высветилась фотография его идентификата: ещё больше волос на голове, чуть полнее щёки. Может быть, в те времена он лучше питался.

– Просто нарисуй эти числа, – треск динамика сделал голос Галена похожим на робо-консьержа, – создай и переведи им на счёт.

– Нарисуй? Но как? Это же деньги, сабкойны, я же не могу совершить эмиссию сам по себе, у меня нет права…

– Можешь и должен. Джоз, ты же чиновник, верно?

– Но это приведёт к…

– Ни к чему это не приведёт.

Неподвижное лицо Галена на экране подёрнулось помехами, как будто ожило под воздействием одного только его недовольства.

– Сабкойны существуют только на сервере, – продолжил он. – Если их мало, мы их дописываем. Если их много, всегда можно удалить ненужное. Просто числа. Ты же любишь числа, верно?

Я уставился на экран, испытывая желание употребить политический приём Бригитты в адрес начальства.

Просто числа… Когда-то я считал каждый сабкойн пособия, пытаясь дожить до следующего обновления подписки на воду. Экономил на еде, чтобы купить доступ к библиотеке для своей научной работы.

– Злишься, верно? – даже сквозь помехи в голосе Галена послышалась усмешка. – Джоз, это просто имитация. Имитация денег для имитации экономики.

– Чёрт, но зачем?

– Зачем? Зачем нам вообще экономика? Обо всём заботятся Машины Любви и Благодати. Это буквально в их имени.

– Это риторический вопрос?

– Да, конечно.

Некоторое время из динамиков звучал только треск статики; кажется, к нему примешивалось тяжёлое дыхание Галена – или это пульсировали помехи?

– Линии на песке, – наконец ожил динамик.

– Линии?

– Ты играл в детстве в «повергни Главкона», верно?

– Нечасто… Я не люблю бегать.

– Раз ты не любишь бегать, значит, ты сам был Главконом?

– Нет, – я невольно улыбнулся, вспоминая детские игры. Странно, как со временем забывается плохое. Я помню, как ненавидел активные игры; как меня вытаскивали за руку на поле, чтобы тут же наподдать мне мячом. Информация об этой ненависти всё ещё хранится в памяти, но тех эмоций больше нет.

– Главконом чаще всего была моя сестра. С ней было… тяжело справиться.

– Джоз, тебе не приходил в голову один вопрос… Одна идея? Если с твоей сестрой было так тяжело справиться, почему никто не приносил на игру нож? Один удар под ребро решил бы проблему с Главконом.

Я отключил свой микрофон, чтобы выругаться вслух.

Одно только предположение… Одна только мысль о том, что кто-то мог бы совершить такое с моей сестрой…

Глубоко вдохнув, я включил микрофон обратно:

– Наверное, никто не приносил нож, потому что у игроков были мозги.

– И что эти мозги вам подсказывали? – сказал Гален; в его голосе явно прозвучала улыбка.

– Что кланки уволокут такого умника в Храм Нежной Смерти в тот же день.

– Значит, от идеи принести на игру нож вас останавливал только страх наказания, верно?

– Гален, к чему ты ведёшь? – не выдержал я.

– Ни к чему. Просто задаю вопросы.

Никто и никогда не задаёт вопросы просто так. Гален строит из себя умника, учителя, наставника; хочет, чтобы я пришёл к определённому, нужному ему выводу. Трудно его винить, ведь он действительно мой начальник.

Пришла моя очередь молчать – отчасти из-за того, что меня переполняла злость, отчасти потому, что на мгновение я действительно задумался.

– Мы хотели поиграть, – наконец проговорил я, – мы соблюдали правила, чтобы получить удовольствие от игры.

– То есть, вы стремились достичь своих целей. От того, чтобы принести на игру нож, или от того, чтобы просто забежать в зону Лабораторий и крикнуть: «ты повержен, Великий Предатель!», вас останавливали только линии на песке.

– И что же, ты хочешь сказать, что вся экономика – это игра, в которой сабкойны – просто фишки?

– Экономика? Плевать на экономику, – сказал Гален и тут же рассмеялся. Из колонок звучал чуть хриплый от помех, но радостный, ничем не сдерживаемый смех человека, которому нечего стыдиться или бояться.

Отсмеявшись, он продолжил:

– Расчерчены домики в огромной яме из бетона, процарапаны бороздки улиц, нарисованы министерства, исчерчены даже наши мозги. Весь этот уродливый Город – просто линии на песке, которые мы не переступаем, потому что стремимся достичь своих целей при помощи этих линий.

Он замолчал; теперь его тяжёлое дыхание невозможно было спутать с помехами. Я не стал нарушать тишину. Волны статики накатывали и отступали, щекотали уши, пробуждая воспоминания об окне в кабинете начальника. Наверное, именно так и звучит пустыня.

– Просто нарисуй эти чёртовы сабкойны, – наконец успокоившись, сказал Гален. – Не забывай, что ты работаешь в отделе экономической симуляции. Надеюсь, теперь ты понимаешь смысл названия.

Я молча кивнул слепому экрану; но ошибку исправлять не пришлось – Гален отключился, не дожидаясь ответа.

Пережитый рабочий день оставил тёмный след на душе. Чем больше я пытался забыть услышанное, тем больше о нём думал; чем больше думал, тем труднее было забыть.

Я должен служить Городу. Должен быть исправной деталью, которая выполняет своё предназначение. Гален Сулейман не похож на исправную деталь. Но экономика Города работает – пусть даже Гален и говорит, что это просто симуляция, игра, подделка, точно такая же, как Небо на огромных экранах лайтбоксов.

Значит, Гален выполняет своё предназначение? Машины Любви и Благодати им довольны? Невероятно. Мотивы и замыслы Машин непознаваемы и нам неведомы, но не настолько же.

Опять я сомневаюсь в Их решении.

Нужно вытравить дурные мысли из тела через пот, забить мозг благостными эндорфинами. К счастью, сегодня я иду на Добровольные Работы.

Ноги привычно понесли меня по улицам Города. Плевать на монорельс, не так уж он мне и был нужен. Нужно поддерживать тело в готовности для того, чтобы послужить Машинам, когда придёт время. Когда придёт время… Выходить наружу, к Небу и Солнцу…

Не сбавляя шага, я постучал кулаком по голове. Греховный соблазн еретических мыслей становится сильнее меня. Нужно пойти к исповеднику. Завтра же.

К счастью, Добровольные Работы в этот раз проводились недалеко – в соседнем секторе, у большого склада, чем-то напоминающего стол Галена: такой же длинный и скучный блок чистого бетона, только в тысячи раз больше.

Я подошёл к уже собравшейся толпе, стараясь не замечать двух кланков, скучающих неподалёку. Конечно же, я ни в чём не виноват, но Департамент Заботы и Защиты умеет внушать чувство вины одним своим видом.

К тому же, кланков всегда больше, чем кажется. Если их два, то где-то за углом сидит ещё десять.

– Добропорядочные граждане! – внезапно провозгласила какая-то женщина; сухая и белокурая, она так и светилась энергией. – Спасибо, что пришли на помощь Городу, бескорыстно и безвозмездно, пусть даже никто вас к этому не обязывает!

В который раз я удивился про себя странной традиции. Очевидно, что посещение нескольких Добровольных Работ в год обязательно для каждого гражданина. Может быть, смысл ритуальных слов в том, что нас не обязывает никто конкретно? Нет чиновника, нет бумажного приказа. Только воля Машин.

Пришедшие в этот раз горожане принялись молча разбирать вёдра и валики. Столько незнакомых лиц, столько разных деталей, собравшихся теперь ради одного дела. Невелика вероятность, что я наткнусь на…

В толпе мелькнули каштаново-рыжие вихры. Сердце пропустило удар – только для того, чтобы забиться сильнее.

Та девушка! Та самая, с которой я столкнулся у оксидизатора!

Но каковы шансы? На этих Добровольных Работах сотня человек, не больше. Если учесть, что сюда пришли только те, кто живёт или работает неподалёку, то по формуле Бернулли… Количество возможных исходов с учётом, что я мог и не прийти…

Я снова чуть не стукнул себя по голове. Глупый мозг тут же перескочил на привычные рельсы при первых признаках незнакомого напряжения. Как знание примерной вероятности поможет мне заговорить с ней?

Да и стоит ли с ней говорить? Это для меня момент нашего столкновения стал самым ярким переживанием последних месяцев. Для неё я – просто странный, и, может быть, немного смешной юноша. Смешной – или пугающий.

Нет. Просто займусь тем делом, ради которого пришёл.

Повезло. Выделенный мне участок стены не прерывался ни окнами, ни дверями. Никаких повреждений, нет грязи или трещин. Ровная, серая, чуть шероховатая поверхность. Идеальная в своей обыденности.

Я обмакнул валик в ведро и принялся катать его по стене. Линия за линией, слой за слоем, свежая серая краска ложилась поверх старой. Сначала тёмная, словно я не крашу, а смачиваю стену водой, по мере высыхания она становилась неотличимой от остальной стены.

Душу захлестнул поток благословенного дофамина. Всё правильно. Всё так, как и должно быть. Труд полезен для Города, для тела, для души. Серая стена остаётся серой, не нарушая замысла Машин, – но меняемся мы сами.

– Простите… У Вас не осталось краски?

Валик чуть не выпал из моих рук. Погружённый в свои мысли, я не заметил, как кто-то подошёл ко мне; близко, слишком близко.

Она. Это она. Теперь я знаю, как звучит её голос.

– У меня закончилась… – в доказательство она помахала пустым ведром.

– Д-да, конечно, у меня ещё много, – я смог ответить, не сорвавшись на хрип; невероятный успех, учитывая обстоятельства. – Ставьте на землю, я поделю.

Она так быстро расправилась со своим ведром… Того, что у меня осталось, ей хватит на несколько минут, не больше. Если я хочу поговорить с ней ещё, нужно думать быстрее:

– Вы тут первый раз? А я тут часто бываю.

И зачем я соврал? Собрался впечатлить её тем, что часто хожу на Добровольные Работы?

– Да, я тут в первый раз, – ответила она. – Обычно я хожу на работы у Дома Материнства.

– Почему?

– Я там работаю. Работы у работы, ха-ха.

Её смешок словно разбил невидимую стеклянную стену между нами; я и сам рассмеялся, удивляясь той лёгкости, с которой это у меня получилось. Джоз не стесняется смеяться перед девушкой – вероятность этого события вычислить будет нелегко, слишком уж много в ней нулей после запятой.

– Работаете в Доме Материнства? – спросил я. – Неужели принимаете роды вот этими самыми руками?

– Нет-нет, вовсе нет. Просто стажёрка, ухаживаю за роженицами. На сами роды нас не пускают.

Она смутилась и опустила взгляд, как будто сказала что-то постыдное.

– А я вот чиновник в Министерстве Социального Метаболизма, – невпопад и по инерции похвастался я. И тут же чуть не заехал себе кулаком по голове в третий раз. Нашёл перед кем хвастаться! Глупый, глупый.

– Но пока что всего месяц. Работаю буквально в подвале.

Жалкая попытка исправить урон, нанесённый разговору моей глупостью.

– Значит, мы практически коллеги, – она улыбнулась. – Коллеги-стажёры.

– Да!.. Да, действительно.

Я снова рассмеялся – больше от облегчения, чем от её слов. Она же смеяться не стала; только молча посмотрела мне прямо в глаза.

Эта пронзительная голубизна её радужки… Ярче Чистого Неба с архивных записей. Конечно, этого просто не может быть. Не могут же её глаза светиться?

Для меня она вся светилась. Словно сама сошла с лайтбокса – нереальная, невозможная тут, среди серо-зелёного бетона и таких же серо-зелёных людей.

Нереальная – но в каком-то смысле она выглядела реальней их всех.

– Спасибо за краску! – сказала она внезапно. Я вздрогнул, возвращаясь в мир. Как долго я пялился ей в глаза? Наверняка это увидели другие работники. Какой позор.

– Теперь я должница, – продолжила она, не дождавшись ответа. – Что же делать…

– Но эта краска бесплатна, – с лёгким недоумением ответил я.

– Тогда давайте сделаем вид, что она чего-то стоит.

На мгновение мне почудилась вонь сырости и перегретого пластика. Запах подвального кабинета, принадлежащего мелкому чиновнику отдела экономической симуляции.

Опять эти игры, линии на песке. Мы должны соблюдать правила, если хотим достичь своих целей.

Поколебавшись, я сказал:

– Да. Давайте сделаем вид.

– Отлично! Тогда с меня… Как насчёт небольшого обеда? Вместе. Завтра. Я знаю неплохое место как раз рядом со Столпом Метаболизма.

– Д-да, звучит неплохо.

– Тогда я зайду за Вами в Министерство. Кого мне спросить у охраны?

– Джоза… Джосайю. Джосайю Кавиани. Я тут же спущусь… Поднимусь.

– А я Полианна. Вот и познакомились.

Она отступила на шаг назад и слегка поклонилась, как будто за что-то извиняясь, – после чего развернулась и… исчезла. Как будто растворилась в толпе работников. Секунду назад она казалась самым ярким, единственным реальным человеком в мире, теперь же я не мог разглядеть даже копну её медных волос.

Некоторое время я просто стоял, пытаясь отдышаться и успокоить сердце. Не девушка, а бурный вихрь – налетела, закрутила, вскружила голову, взбила мысли в мелкую пену… И тут же растворилась в воздухе.

Завтра. Завтра я встречусь с ней снова. А пока что нужно быть исправной деталью – Добровольные Работы ещё не закончены.

Я перехватил валик поудобнее и уставился на два ведра, стоящих у меня под ногами, – в каждом примерно равное количество краски.

Кажется, кто-то достиг своей цели и перестал играть.

Мышцы ног подёргивались от приятной усталости. Я медленно поднимался по ступеням на свой этаж, при каждом шаге похлопывая ладонями по коленям, чтобы ощутить напряжение плоти. Усталость – мера труда, а чем больше труда – тем больше эндорфиновая награда.

Почему-то дверь квартиры открылась ярким прямоугольником света.

– Бомануар, почему горит свет? – сказал я, стягивая ботинки. – Выключить… Стоп, нет, я же уже пришёл.

– Добрый вечер, господин Кавиани. Свет включён по просьбе гостя.

Я замер, стараясь не издать ни звука; только мысли и подозрения лихорадочно заметались в голове. Кто и как? Почему именно сегодня? Почему я? Только у Департамента Заботы и Защиты есть доступ к жилищам граждан…

– Учитывая кластерное родство, я взял на себя смелость пустить… – начал говорить Бомануар; стук сердца в ушах заглушал его оправдания.

– Хэй, мелкий! Проходи уже, чего завис?

Голос Бригитты.

Я выдохнул и чуть не сел на порог. Интересно, сколько заявлений мне придётся оформить, чтобы изменить настройки Бомануара в этом случае? Бридж я могу простить, но некоторых родственников я видеть в своей квартире совсем не хочу.

Сестра лежала на кровати, закинув руки за голову. На столе громоздилась её грязная рабочая сумка – из неё торчали горлышки бутылок.

– Просил же не ставить сумку на стол, – недовольно сказал я, – Что ты тут делаешь?

– Пива вот принесла.

– Ты же знаешь, что теперь я сам могу заплатить за своё пиво.

– Ничего себе! – Бридж резко поднялась и уселась на кровати; в моей комнате сразу же стало тесновато. – Сейчас возьму и уйду. И пиво унесу.

– Нет-нет, подожди. Прости. Голова кругом идёт с этой работой, дурацкие сны, да ещё и…

Я прикусил язык. Не хватало ещё проговориться о том, что девушка пригласила меня на обед. Бридж будет зубоскалить на эту тему ближайший год.

– Павиани, ты не работаешь, а сидишь в кабинете. Это я работаю, – сказала она, доставая из сумки бутылку. – Приходи завтра к Управлению Горных Дел, хоть посмотришь на рабочих людей.

– Да видел я вас уже.

– Всё равно приходи. Поведу тебя к исповеднику, раз уж сам стесняешься.

В ответ я только неопределённо помахал рукой в воздухе.

Поможет ли исповедник? Раньше я разговаривал с ним часами; занимал будку так, что за мной выстраивалась очередь; стоял до тех пор, пока не начинали отниматься ноги. Казалось, он знал ответы на любые вопросы. А если и не знал, то мог подсказать, какие вопросы являлись неправильными и запрещёнными.

Но я рос и рос, а исповедник оставался тем же самым. Последняя встреча с ним была в мой День Последней Сборки: я сдал последние экзамены и отправился во взрослый мир. Почему-то казалось, что исповедник тоже должен был как-то измениться, отправиться в новый мир вместе со мною. Но этого не произошло.

С другой стороны, кошмарные сны – это детская проблема. Может быть, с этой проблемой исповедник всё ещё способен справиться.

– Приём, приём, база вызывает Павиани! – сестра легонько пихнула меня ногой. – Бомануар, ударь его током.

– К сожалению, в конструкции робо-консьержей не предусмотрена функция…

– К сожалению?!

Пока Бридж переругивалась с консьержем, пытаясь вытрясти из него хотя бы одну шутку, я потянулся за пивом – больше за компанию, чем из желания выпить. Хотелось поскорее лечь спать, чтобы смыть с души накопившиеся гормоны, а из тела – молочную кислоту; но больше всего хотелось перемотать время до завтрашнего обеда.

Полианна сказала, что зайдёт за мной…

– Ладно, Джоз, теперь признавайся, что ещё ты хотел сказать.

Я уставился на сестру. Та хитро щурилась на меня тем особым взглядом «я не расскажу Старшим, если ты расскажешь мне». Этот взгляд не сулит мне ничего хорошего – любопытство Бридж было таким же неудержимым, как и она сама.

– Ты не отстанешь, верно?

– Знаешь же, что не отстану.

– Ладно… Я встретил одну девушку.

Бридж устроила целое представление – она давилась пивом, закатывала глаза и жестикулировала, как будто призывая Бомануара в молчаливые свидетели чуда.

– И что, даже смог с ней заговорить? – спросила она, закончив спектакль.

– Н-нет. Она сама со мной заговорила.

– А. Ну, ничего удивительного. Стоило тебе только устроиться в Министерство…

– Она не знала, где я работаю, – ответил я с некоторым ехидством. – Я сам ей рассказал.

На этот раз Бридж сохранила спокойствие; она помолчала с отсутствующим видом, покручивая недопитую бутылку в руках.

– Будь осторожнее, Джоз.

– Франк-спаситель, это просто знакомство!

– Не бухти. Ты уж извини, но… Ты, конечно, хорош с числами, но с людьми у тебя всегда было не очень. Помнишь, как в детстве тебе в друзья постоянно набивались всякие придурки?

– Которые потом меня подставляли или издевались, да.

– А потом я их била, ха-ха.

– Могла бы и не напоминать.

Я попытался одновременно улыбнуться и недовольно поморщиться. Но Бридж оставалась серьёзной:

– Просто имей в виду. Хотя бы не болтай с ней о работе слишком много. Иначе уморишь её своим занудством.

– Ладно, ладно… Спасибо.

– Вот-вот. Наконец-то поблагодарил.

Похоже, она так и будет меня оберегать до самого конца жизни. Может быть, в людях я и не разбираюсь, но свою сестру знаю хорошо – достаточно, чтобы не спорить.

– Входящее письмо! – внезапно ожил Бомануар. – От общественной столовой. Ваш заказ, водорослевый суп, одна двойная порция, получен с отсрочкой доставки. С праздником, господин Кавиани!

Я почувствовал жар, приливший к щекам.

– Это ещё что такое? – почуяв новую пищу для подколок, сестра улыбалась, как дробилка рециркулятора.

– Это… это я праздную окончание первого рабочего месяца.

– О, ну тогда с праздником, господин Джосайя Кавиани, сотрудник отдела…

– …экономической симуляции…

– …Министерства Социального Метаболизма, да! Ура!

Она отсалютовала бутылкой с самым серьёзным видом – настолько серьёзным, что я поверил в её искренность.

Освещение за окном сменилось на вечернее, отчего свет люминоламп в комнате стал только уютнее. Болтовня Бригитты с редкими вставками от Бомануара усыпляюще шумела морским прибоем, который я слышал только в записях.

Неужели так и живут нормальные люди? Получают всё это просто по праву рождения, даже не замечая своей удачи. И сами несут её другим. Пусть даже этой самой удачи и не существует – только математическая вероятность.

К такой жизни можно и привыкнуть.

Глава 4

Два свидания

Голова ощущалась разобранным конструктором.

Подвальный кабинет-кладовка сегодня казался особенно тесным. Слишком близко находятся стены, слишком низкий потолок. Я то и дело оттягивал ворот рубашки, пытаясь вдохнуть побольше свежего воздуха, но из вентиляции струился ветер, жаркий и влажный, словно чужое дыхание.

Нужно работать. Министерство ждёт от меня продуктивности; люди ждут начисления вымышленных денег на счета, чтобы потратить их на реальные вещи, которые уже дарованы им Машинами Любви и Благодати.

Где-то в глубине всего этого должен найтись какой-то смысл. Предназначение, высшая цель.

Вместо высшей цели на экране мерцали числа. Раньше я находил смысл только в них, обнаруживал скрытые закономерности даже там, где их не было и быть не могло. Теперь же меня интересовало только одно число – циферблат часов.

Пять часов до обеда; до встречи с Полианной. Четыре часа и пятьдесят девять минут до встречи. Четыре часа и пятьдесят восемь минут. Четыре часа и…

Нет, это невозможно.

Я принялся листать список задач на день. Какие-то были слишком большими, чтобы начинать их до обеда; после встречи с девушкой-вихрем вникать в задачу придётся заново, если вообще удастся собрать мозги обратно в кучку. Остальные казались настолько незначительными, что в душе не находилось сил на их обработку.

Жалоба на нецелевое расходование средств от швейной фабрики. Скучно. Зачем это Машинам? Глупая, неэффективная возня. Уж я-то знаю точно, я сам писал об этом в своей научной работе. Больше одежды производить невозможно – ресурсы для неё и так берутся словно из воздуха. Как будто какой-то другой Джосайя в другом кабинете дописывает эти ресурсы на склад, как я дописываю сабкойны.

Я прокрутил таблицу ниже, но тут же вернулся обратно, углядев знакомые слова.

Опять сообщество дизайнеров. Только вчера я добавил им чисел на счёт, прямо с этого терминала, этими самыми руками. Прошёл один день, а деньги уже растворились; разбились на мелкие суммы, перемешались с другими, отправились в путешествие по многочисленным счетам, чтобы в конце наверняка собраться всем вместе у какого-то излишне хитрого гражданина.

Можно отследить каждую монетку. Пусть её и не существует, но остался след, линия на песке, которую мы все договорились считать ценной, чтобы играть по правилам. Можно обратиться в Департамент Заботы и Защиты. Но какой в этом смысл? Писать заявления, разговаривать с людьми, отправлять отчёты, ставить подписи… Проще дописать ещё чисел на счёт фабрики, чтобы тут же забыть об этом навсегда.

Четыре часа и двадцать три минуты до встречи с Полианной…

Я закатил глаза и со вздохом принялся писать письмо Галену. Обществу дизайнеров сегодня не повезло.

В дверь постучали. Жалкий кусок пластика, который я называл дверью, с громким «крак!» расщепился по трещине, которую я вправлял обратно каждый день перед уходом.

В трещине показалось лицо… маска одного из охранников. Где-то под ней должно быть человеческое лицо. Я в этом почти уверен.

– Господин Кавиани, к вам посетитель!

Маска тут же исчезла – кланк не стал дожидаться ответа. Его чувства понятны. Пришлось спускаться в подвал, словно прислуге, чтобы позвать наверх какого-то тощего юнца.

Может быть, он даже завидует, что симпатичная девушка пришла ко мне, а не к нему. Надеюсь, что завидует.

Полианна обнаружилась на улице.

– Душно у вас в Столпе, – извиняющимся тоном сказала она, – непривычно. Ещё и эти кланки…

– Понятия не имею, что они охраняют, если честно.

– Вас?

– Ха-ха. Могу раскрыть тебе служебную тайну. Никакой сокровищницы в подвале Министерства Социального Метаболизма нет. В подвале только я.

– Может быть, ты и есть сокровище?

Полианна бросила на меня косой взгляд и улыбнулась.

От неожиданной шутки кровь бросилась мне в голову так резко, что в висках застучало. Я думал, что застану её врасплох, без предупреждения перейдя на «ты», но она меня переиграла и полностью уничтожила.

– Пойдём скорее!

Совершенно не подозревая о выигранной на полях моего мозга битве, она легко пробежалась вперёд, к небольшому переулку, уходящему от площади; после чего оглянулась и помахала рукой.

Я ускорил шаг и спросил:

– Куда мы идём?

– На обед, как и договаривались!

– Да, но куда?

– Разве не очевидно? Я думала, ты знаешь это место лучше меня. Ты же тут работаешь.

«Работаю, а не ем», – хотел было пробурчать я, но сдержался. Нормальные люди уходят на обеденный перерыв. Некоторые даже уходят из министерской столовой, чтобы попробовать другую еду. Это я здесь странный, а не они.

Полианна подошла к ажурной башне, собранной из металлических балок. Рядом со Столпами эта башня выглядела зубочисткой, настолько мелкой, что я просто не обращал на неё внимания; но вблизи оказалось, что этажей в ней больше, чем в доме Бригитты. Решётчатые пролёты лестниц змейкой уходили к небесам, сливаясь в сплошную чёрную полосу.

Проход к лестницам был закрыт дверью с замком-терминалом.

– Давай свой пропуск на монорельс, – сказала Полианна, нетерпеливо протягивая ко мне руку.

Это не башня, а одна из опор монорельса!..

Осознав это, я заскрипел зубами от стыда; щёки загорелись второй раз за день.

– Я… У меня пока что нет пропуска… Как-то в голову не приходило. Я больше люблю ходить пешком.

– Но ты же чиновник Министерства… – увидев моё лицо, Полианна тут же принялась тараторить: – Ничего страшного! Нормально. Всё хорошо, я тоже люблю ходить пешком. Сейчас решим.

Пока я злился сам на себя за глупость и лень, она отвернулась к терминалу, закрыв его телом.

Через несколько наполненных мучительной тишиной секунд терминал пискнул, и дверь открылась.

– У тебя есть пропуск? – удивлённо спросил я, пытаясь припомнить, являются ли стажёрки Дома Материнства чиновниками.

– У меня есть друзья, – Полианна скорчила гримасу, значение которой я не смог определить.

Конечно же, у такой девушки есть друзья. А у меня даже пропуска нет.

Решётки ступеней гремели при каждом шаге. Я невольно поёжился – казалось, что этот грохот разносится по всей площади; сердитые чиновники всех шести Столпов того и гляди выбегут на улицу, чтобы посмотреть, кто же именно мешает им работать.

С каждым пролётом Город немного уходил вниз. Всё ближе становилась труба монорельса, теперь уже ясно видимая – где-то над головой она соединялась с башней, расширяясь в посадочную станцию.

– Куда мы поедем? – сказал я и оглянулся на Полианну; она пропустила меня вперёд, от чего становилось только тревожнее. Вдруг я приду куда-то не туда?

– А мы не поедем. Мы поедим!

Я автоматически посмеялся в ответ, но нервничать не перестал.

Ступени закончились перед ещё одной дверью – теперь уже без замка. Над дверью висела тяжёлая вывеска, склёпанная из металлических обрезков.

– Железный Темпл, – прочитал я вслух. – И что это?

– Джоз, ты вообще из Министерства выходишь?

– Нет.

– Смешно. Это же единственный в Городе вокзал-ресторан!

Полианна протиснулась по лестнице мимо меня, невзначай использовав мой локоть вместо перил. Сердце пропустило пару ударов, но волноваться было некогда.

За дверью скрывался не ресторан, а, скорее, просторная кладовка. Небольшая кухонная стойка-раздатчик с одной стороны; напротив – два намертво приваренных к полу столика с такими же табуретками. Дорожка между ними вела к ступеням, продолжающим свой подъём к посадочной площадке монорельса.

Но главной достопримечательностью «ресторана» оказалось отсутствие окна. Вся стена напротив стойки отсутствовала – не было даже балок, заменяющих решетчатой башне стены. Только небольшой бортик из тонкой трубы.

Так вот почему мебель приварена к полу.

Я опасливо присел на твёрдую, как бетон, табуретку. Из-за нехватки места столики выступали за край бортика в пустоту; но выступали не только они – наружу торчало моё колено. Хорошо, что в Городе не бывает дождя или сильного ветра.

– Ну как, красиво? – Полианна присела напротив меня; она уже успела схватить со стойки две миски с грибной лапшой.

– Да, интересная концепция. Каждый, кто хочет сесть на монорельс или сходит с него, обязательно пройдёт через эту… забегаловку. Явно идея нашего Министерства.

– Я не об этом, господин чиновник! – сказала она с наигранным недовольством и кивнула в сторону «окна».

«Там Город, я уже его видел», – снова собрался пробурчать я; но всё же сначала глянул на привычную панораму.

И замер, не донеся палочки с лапшой до рта.

Знакомый вид – почти такой же, как с крыши дома Бригитты, только под другим углом. Но всё же… Как будто он стал ближе – или стал ближе к нему я. Теперь я не стоял на прочной крыше, окружённый толстым и безопасным парапетом; я словно висел над Городом, парил на невидимых нитях. Достаточно протянуть ногу в сторону – и вот ботинок болтается в пустоте, которая может в любой момент схватить и утащить меня, но не вниз, а в сторону и вверх, обрушить сквозь тёмно-зелёный купол в бездну того Неба, которого я никогда не видел.

– Ч-что это?.. – прошептал я, не в силах оторвать взгляда от внезапно открывшейся глубины.

– Город. Ты ведь его уже видел, – с лёгким ехидством ответила Полианна. Словно прочитала мои мысли.

– Обычно он так не выглядит.

– Он всегда так выглядит. Просто ты не оттуда смотришь.

Некоторое время она молча жевала свою лапшу. Потом отстранённо добавила:

– Тебе он не кажется маленьким?

– Маленьким?!

Я возмущённо фыркнул, почему-то почувствовав обиду. Как будто Город только что оскорбили, а через него оскорбили и меня.

– Ну да. Посмотри вон туда, – она ткнула палочками за мою спину.

Я оглянулся.

– И что я должен увидеть?

– Стену.

Вдалеке, за коробочками домов, расстилалась ровная вертикальная поверхность – то тут, то там из неё выныривали огромные колонны трубопроводов, чтобы тут же скрыться обратно в толще скалы. Следы великих Машин на стене великого Котлована.

– Ну да, стена Города, – с лёгким недоумением ответил я. – Выглядит как обычно.

– А теперь посмотри туда, – сказала Полианна, перевернув палочки и ткнув ими себе за спину.

– Да, там тоже стена.

Я помолчал для верности, после чего осторожно, словно говорю с ребёнком, добавил:

– Стена вокруг всего Города идёт.

– Вот-вот. И отсюда, с этого места, ты увидел стену в обе стороны. Весь Город из конца в конец.

– Да, ну…

– Как будто в своей комнате. Отрасти руки побольше, и ты коснёшься стен и потолка, не вставая с кровати.

Лапша совсем размякла. Я сердито потыкал её палочками. Обед складывался совсем не так, как я себе его представлял.

– Ох, прости, – сказала Полианна, внезапно просияв улыбкой. – У меня какая-то стенофобия, наверное.

– Да, понимаю, у меня тоже бывает.

«Только мои стены говорят со мной по ночам», – добавил я мысленно. Незачем пугать девушку разговорами о своих кошмарах.

– Поэтому я так люблю этот ресторан! Тут наблюдается острая нехватка стен.

– И посетителей.

– Вовсе нет! Сейчас, к примеру, «Железный Темпл» заполнен наполовину.

Она помахала рукой в сторону второго столика, подчёркивая очевидное, – если здесь решат поесть ещё два человека, то в забегаловке будет аншлаг.

– Ещё бы знать, что за название такое странное, – дополнила она и решительно взялась за остывшую лапшу.

– А, да это же Темпл, изобретатель и святой покровитель шахтёрской биоремедиации, – рассеянно ответил я. – Подходящее название для цельнометаллического заведения.

– Фио-фего?.. – Полианна уставилась на меня с набитым ртом.

– Ох… Темпл получил от Машин Любви и Благодати озарение. Он обнаружил маленьких помощников-бактерий, которые могут собирать металл из скалы. Железо, медь, магний… А бактерии, с помощью Машин и с благословения Франка, конечно же, передают эти металлы нам. Снизу, из-под Города.

– Ух ты. Откуда ты это знаешь?

– У меня сестра в Управлении Горных Дел работает.

– Ух ты. Любопытно. Непростая поликула у вас. Сплошные чиновники и большие шишки.

– Вовсе нет, – ответил я. Но в глубине души порадовался: пусть у Полианны есть всякие друзья с пропусками на монорельс, мне тоже есть чем похвастаться.

– И где этот Темпл сейчас? В Управлении?

– Нет. Умер, полагаю. Это же давно было, ещё в старом мире.

– А-а-а, – Полианна заинтересованно склонилась над столом; лапша доедена, но никто вставать не торопился. Наконец-то обед перешёл в более приятное русло.

– Но ведь тогда не было Машин, – внезапно сказала она.

– Не было?

– Ну да. Машины создали Город после катастрофы. До Фиолетовой Смерти ничего этого не было. Ни этой лапши, ни этих чёртовых стен.

– А кто тогда создал сами Машины?

– Люди.

Я застыл, бездумно глядя на площадь, расстилающуюся под ногами. Отсюда было ясно видно, что Столпы превращают площадь в огромный шестиугольник, словно растягивая её за углы. Знание очевидное, но не приходящее в голову, когда сам стоишь на поверхности этого гексагона.

Почему слова Полианны звучат как ересь? Она же говорит правду. До Города существовал старый мир. Это очевидно, и я всегда это знал. Но вот так, в открытую сказать, что Машины Любви и Благодати созданы людьми… Это звучит неправильно.

Душу грызла ещё и вторая неправильность. Если Машин тогда не было, кто послал Темплу откровение о ремедиации?

– Джо-о-оз, не перегрейся от размышлений, – Полианна снова улыбнулась и протянула руку через стол, положив свою ладонь поверх моей.

Титаническим усилием воли я удержал кисть на месте, не отдёрнув её с криком испуга.

– В-вся моя работа состоит из размышлений, – выдавил я.

– Ну сейчас-то ты не на работе! Хотя бы на свидании ты можешь расслабиться.

– На чём?

Она рассмеялась.

– Ты смешной. И немного занудный.

– Но это плохо…

– Вовсе нет. Кто тебе сказал такую глупость?

С этими словами она так же неожиданно убрала руку. Я выдохнул, с трудом проглатывая сердце обратно в район диафрагмы. Ещё одно прикосновение отпечаталось в памяти, почему-то не оставив багрового следа на коже.

– Конечно, это свидание, – продолжила она. – Я привела тебя в одно из самых любимых мест в Городе, а ты подумал, что это просто обед из благодарности за краску?

– Кстати, ты в тот раз забыла краску в…

– Забудь о чёртовой краске.

– Ладно.

– На самом деле в «Железном Темпле» редко бывают посетители. Эта станция совсем близко к Столпам. Чиновникам проще выйти из дверей своей башни, чем ехать одну остановку сюда.

На мгновение она прервалась и посмотрела на Столпы Министерств с отсутствующим выражением лица. После чего продолжила:

– В Городе много таких местечек. Пустых, как будто заброшенных. Словно неработающих. Какие-то из них действительно заброшены. Некоторые… Некоторые почему-то работают.

– Машины Любви и Благодати не испытывают лени или скуки, – произнёс я тоном исповедника. – Они поддерживают нас, словно неразумных детей, даже когда нам самим кажется, что в этом нет нужды.

– Ты действительно в это веришь?

– Да, конечно. А ты разве нет?

Она не ответила – только посмотрела на меня своим пронзительно ясным взглядом, острым и внимательным. Изучающим, как будто… как будто я действительно её интересую.

Никто и никогда не смотрел на меня так.

Молчание затянулось. Может быть, я что-то не то сказал?

– По крайней мере, меня так учили, – нервно добавил я.

– Нас всех так учили.

– Вот именно!

Я издал смешок, пытаясь разрядить обстановку. К моему облегчению, Полианна улыбнулась в ответ.

Внезапно она вскочила со своей табуретки:

– Обеденный перерыв окончен!

– Ох, чёрт, я и забыл…

– Мне кажется, ты нервничаешь на такой высоте. Как насчёт того, чтобы место для второго свидания выбрал ты?

– В-второго?..

– Ну, раз первое вышло таким напряжённым.

– Но я не знаю…

– У тебя есть любимое место в Городе?

«Мой дом», – чуть не брякнул я, но тут же пришёл в ужас от одной только мысли. Она может подумать, что я приглашаю её к себе!

– На следующей шестерице, в этот же день я снова зайду за тобой, – торопливо сказала Полианна. – Хорошенько подумай над тем, куда мы пойдём.

Она выскочила за дверь «Железного Темпла» и загрохотала ботинками по металлическим ступеням.

– …И не забудь заплатить за лапшу!.. – раздался с лестницы её голос.

– Но…

Я ошалело посмотрел ей вслед, после чего махнул рукой и пошёл к раздатчику, доставая из кармана идентификат. В конце концов, я могу нарисовать сабкойны на счёт и самому себе. Наверное.

Опять эта девушка налетела вихрем, взбаламутила душу и сердце, раскачала меня, вывела из равновесия и снова скрылась, как будто её и не было. Странная, непонятная и как будто совсем не романтичная. Впрочем, откуда мне знать что-то о романтике.

Непредсказуемая ситуация: никакого контроля, анализа и плана действий, никаких привычных паттернов, на рельсах которых может успокоиться мозг. Попади я в такую ситуацию раньше, то уже бы запаниковал. Но теперь, впервые в жизни, меня всё устраивает.

Пожалуй, мне это даже нравится.

Рабочее настроение совсем испарилось, как я и предсказывал. К счастью, есть уважительная причина, чтобы прогулять остаток дня: нужно сходить к исповеднику. Даже Министерства не смеют мешать такому важному делу, как исправление неполадок в душе и сердце. Накопившиеся в разуме ошибки могут привести человека в полную негодность. А человек-ошибка может привести в негодность весь Город.

Некоторое время я топтался на площади, раздумывая, к какому из Столпов пойти. Святое Триединство гормонов всё ещё бурлило в груди после встречи с Полианной. Впервые за долгое время я чувствовал в себе не просто смелость, но жажду вызова. Препятствия, которое я смогу преодолеть.

Уж к исповеднику я могу сходить и сам.

С другой стороны, я уже договорился с Бридж… Она может обидеться из-за нарушения планов.

Лучше не злить Бригитту.

Она вышагивала по тротуару, словно испытывала личную неприязнь к каждой плитке. Я едва поспевал следом, пытаясь не сорваться на ходьбу вприпрыжку. Как будто мы вернулись в детство и теперь идём к исповедальне на обязательный шестеричный разговор. Даже привычное чувство вины вернулось.

– Злишься? – осторожно спросил я на ходу.

– Нет, – буркнула Бридж, – думаю.

– О работе?

– Отчасти.

«Бух, бух, бух», – её тяжёлые строительные ботинки обрушили свою кару ещё на три несчастные плитки.

– Попросила Джейми подменить мою смену сегодня, там, под куполом.

– Разве это плохо? Тебе придётся отрабатывать?

– Нет-нет. Я не об этом думаю. Просто поддерживаю разговор. Я же знаю, что ты идёшь и губы грызёшь от тревоги.

– Вовсе нет!

– Вот и хорошо.

Дальнейший путь прошёл в полном молчании.

Будка исповедника как будто ссутулилась. Конечно, она стала меньше, ведь вырос я; когда-то я едва дотягивался до экрана, сейчас же смотрел на него сверху вниз. Но теперь будка выглядела ещё и обветшалой, потрёпанной. Как будто заброшенной.

Одно из тех маленьких странных мест, о которых говорила Полианна.

Впрочем, экран мерцал тусклым зеленоватым светом, а большего от будки и не требовалось.

Я оглянулся на сестру:

– Ты пойдёшь первая?

– Сейчас, разбежался. Я здесь только из-за тебя. Так что давай, развлекайся. Только без трёхчасовых посиделок с задушевными беседами.

– Да, я быстро.

Я повернулся к будке и вставил идентификат в ридер. Экран подёрнулся помехами; на нём возникло едва различимое лицо – застывший кадр видео или, может быть, фотография. Неважно. Лишние детали мне ни к чему. Я знаю своего исповедника, Старшего Исправителя Нойбурга, с детства.

Из решётки одинокого динамика раздался хриплый, надтреснутый голос:

– Приветствую тебя, Джосайя. Ты давно не посещал меня.

Я выдохнул, только сейчас почувствовав, насколько сильно были напряжены мышцы шеи. Нойбург, как обычно, прав, мне нужно было прийти сюда раньше.

– Я был очень занят после финальной сборки и переезда.

– В твоём возрасте это простительно. Вступление во взрослую жизнь – это пора испытаний и невзгод. Что привело тебя?

Стандартный и совершенно невинный вопрос теперь вызвал страх. Одно только это чувство означает, что в моей душе случилась поломка – мелкий, но опасный разлад, который может привести к катастрофе.

– Мне снятся кошмары.

– Раз ты пришёл сюда, тебя беспокоит в них что-то конкретное.

Я непроизвольно кивнул, но в этом не было необходимости. Нойбург не спрашивал – он сразу вынес вердикт.

– Мне снится плоть. Белая, розовая, рыхлая и гладкая. Огромная масса, беспорядочный набор мышц и органов… Она говорит со мной.

– Это нормально – бояться того, чей образ ужасен. Страх бесформенного. Страх утери нашей формы, а через неё и нашего предназначения в огромном механизме Города. Каждый гражданин испытывает эти чувства, и это правильно.

– Но я не только боюсь… Плоть зовёт меня. Манит, шепчет немыслимое, вызывает дурные видения. Я знаю, что это грех, но что я могу сделать? Во сне моя душа слаба.

– Во сне врата нашего разума открыты, это правда.

Пока что разговор шёл хорошо. Голос Нойбурга звучал спокойно, даже немного равнодушно. Наверное, плохой динамик скрадывал все эмоции.

Но теперь предстояло сказать самое важное. Самое опасное. В горле собрался горький ком.

Я откашлялся и тихо проговорил:

– Я боюсь, что эта слабость является признаком того, что я еретик. Что я особенно уязвим именно потому, что уже утратил веру.

– Грех привлекателен, он вызывает острые эмоции. Именно поэтому так опасен Главкон. Разве имел бы он силу, если бы грех был скучен или отвратителен?

– Да, но…

– Перечисли Триединство, Джосайя.

– Серотонин, Адреналин, Дофамин.

– Молодец. Баланс трёх нейромедиаторов дарован нам Машинами Любви и Благодат…

Нойбург прервался на полуслове. Из динамика доносился только треск статики и неясное шуршание – дыхание или, может быть, шорох одежды. Через некоторое время к шуршанию добавилось клокотание: словно пена, лопающаяся на губах. В порядке ли Старший Исправитель?

Я оглянулся на сестру, но та неподвижно сидела на парапете, закрыв глаза.

Ни одного прохожего вокруг. Словно весь мир замер, сам превратившись в искажённый застывший кадр на экране: залитый светом дневного солнца Город – пустой, тихий, неподвижный. Мёртвый.

– Помни, Джосайя, – наконец ожил Нойбург, – Главкон страшен, но слаб. Он хитёр, но глуп. Его силы дарованы Машинами, ведь их щедрость и милосердие безграничны.

– Настолько безграничны?..

– Конечно. Главкон использует гормональное Триединство против тебя, чтобы ослабить, развратить и соблазнить. Точно так же, как Машины используют Триединство, чтобы вознаградить за труд, укрепить твой дух.

Я задумался. Как обычно, Нойбург произнёс правильные, успокаивающие слова. Маленького Джоза они бы привели в восторг своей сдержанной мудростью и глубиной. Но Джосайе Кавиани, чиновнику Министерства Социального Метаболизма, этих слов было уже недостаточно.

Но всё же… Я нормален. Кошмары нормальны. Этого знания мне достаточно.

– Простится ли мне этот сбой, господин Нойбург? – произнёс я привычную, почти ритуальную фразу.

– Соблюдай умеренность, Джосайя. Цени те эндорфины, что тебе дарованы, и не пытайся получить больше сверх положенного. Я назначаю тебе уменьшение обеденной порции на треть, чтобы очистить душу от возможных искушений.

– Спасибо, Старший Исправитель.

Я отвернулся от экрана, вполне довольный назначенным исправлением. Всё равно кошмары уже давно отбили весь аппетит…

– Постой, Джосайя. Что шепчет тебе плоть? Какие мысли внушает?

Спина покрылась холодным потом. Я медленно повернулся обратно к исповедальне – неясный силуэт Нойбурга всё ещё темнел на экране.

Впервые за долгое время Старший Исправитель проявил конкретный интерес. Задал вопрос вне стандартной программы.

«Бух, бух, бух», – забилось сердце о рёбра: медленно, глухо и вязко. Нойбург помогал мне всю жизнь, говорил со мной тогда, когда все другие отказывались. Только у него хватало терпения слушать мои рассуждения о числах, мои жалобы на Старших, мои мечты, желания и планы.

Но одно его решение может отправить меня в Храм Нежной Смерти. Я могу быть признан Неисправимым, сломанной деталью, отбраковкой.

Я не могу рассказать ему о моих исследованиях. О том, что я верю во внешнее снабжение Города оттуда, сверху, где Машины Любви и Благодати построили фермы и сады под Чистым Небом и Ярким Солнцем, но держат нас в неведении по своим, непознаваемым причинам.

Я не могу сказать Нойбургу, что начал сомневаться в разумном замысле Машин. Не может быть разумным демиург, который одобряет и разрешает деятельность таких людей, как Гален.

– Мне снится солнце… – осторожно ответил я, – бег по траве, шум листвы. Снится, что небо зовёт нас обратно к себе.

– В нас всех живёт тоска по утраченному. Не забывай, Фиолетовая Смерть никогда больше не выпустит нас наружу.

Впервые в голосе Нойбурга сквозь статику прорезались эмоции. Тень на экране дёрнулась от помех – словно ожила на мгновение.

– Ступай к новым свершениям с лёгкой душой, Джосайя.

Зелёный прямоугольник экрана погас.

Мокрая от пота рубашка липла к спине. Воздух неприятно холодил тело, проникая под куртку на ходу. Я передёрнулся и вжал голову в плечи.

Бригитта же как будто сама излила душу исповеднику – она явно повеселела и теперь вышагивала рядом со мной.

– Ну что, святоша, получил порцию наставлений?

Я молча кивнул.

– Ну и слава Франку. А то я уже уснуть успела.

– Врёшь.

– Хочешь уровень мелатонина у меня измерить?

– Он разрушается от солнечного света.

– Да тут этого света-то нет!..

Она продолжала говорить и говорить что-то: про работу, про своих подруг, заинтересованных в знакомстве с молодым чиновником, про вчерашний суп и снова про работу. Беззлобные подколки и сплетни слились в белый шум, накатывающий на меня ровными и пологими волнами. Мало-помалу они смыли с поверхности мозга липкую пелену страха.

Я согрелся от быстрой ходьбы и даже расстегнул куртку. Лучше выбросить разговор с Нойбургом из головы поскорее. Я получил тот ответ, который хотел услышать.

– Слушай, Бридж!.. Бридж!

– …ну я ему и сказала… Что?

– Ты слушаешь?

– Да, говори уже.

– Куда в Городе можно сходить на с-с…

– С-с-собеседование?

Бридж хитро улыбнулась и пихнула меня локтём в бок так сильно, что я пошатнулся.

– Чтобы с-собеседование прошло удачно, – продолжила она, – нужно какое-то особенное место.

– Вот-вот. Я даже и не знаю, что тут…

– Сходи с ней в парк.

– С кем? Куда?

Бридж смерила меня таким взглядом, что я решил больше не отпираться. В конце концов, уж сестра-то может знать, с кем я общаюсь и почему.

Я недовольно буркнул:

– Ладно, ладно. Не знал, что в Городе есть парк. Это же что-то с деревьями, да? Откуда они здесь?

– Никаких деревьев. Это сложно объяснить. Ты сам всё увидишь.

– И где он находится?

– В одном из зданий Сектора Запад. Я тебе пришлю карту – ты только напомни, а то забуду.

– Парк в здании?

– В подвале. Я же сказала, ты сам всё увидишь.

– Ладно…

– Даже если она там уже бывала, всё равно сходите. По крайней мере, в парке вам никто не помешает.

Бридж снова попыталась проткнуть меня локтём, но на этот раз я был готов и смог увернуться.

– Спасибо. Наверное.

– С тебя пиво.

– А сейчас-то мы куда идём? Управление Горных Дел совсем в другой стороне.

– У меня сегодня смена вообще-то, господин беззаботный чиновник.

С этими словами Бридж указала в сторону и вверх. Я посмотрел в указанном направлении – потом перевёл взгляд выше… и ещё выше.

Прямо под небесами ползла маленькая клетушка – словно пятнышко грязи, приставшее к стеклу купола. Её перечёркивал крест. Линии креста казались нитями тоньше волоса; на самом деле это толстенные стальные канаты, перетягивающие клетку с работником с места на место. Словно огромный принтер, таскающий печатающую головку над рабочим столом, только перевёрнутый вверх ногами.

Я покрутил головой, пытаясь представить, что это не монтажная люлька висит под гигантским потолком неба, а лодка плывёт по поверхности рукотворного моря. Исполинские гексагоны мерцали светло-зелёными лучами невидимого и недоступного солнца – словно по небу-морю прокатывался неторопливый прилив.

Лодка медленно тронулась с места. Наверное, рыбак увидел добычу – кракена или, может быть, морского дракона…

Из-за спины послышался сдавленный вскрик Бридж.

Одна из линий креста разделилась на две; лопнул тонкий натянутый волосок. Медленно, с мучительной ленцой лодка отделилась от неба и поплыла по воздуху – всё дальше и дальше, набирая скорость, словно радуясь своему освобождению.

Я повернул картинку в голове ещё раз и похолодел.

– Джейми!.. Главкон его дери, там Джейми!

Я с трудом опустил взгляд и уставился на Бридж. Та дёрнулась на месте, не зная, куда бежать – к месту падения люльки или назад, в Управление.

– Джейми?.. – одурело спросил я.

– Это моя смена! Джейми подменил меня, там должна была быть я!

Впервые в жизни я увидел в глазах сестры слёзы.

Люлька скрылась за домами далеко впереди – бесшумно и тихо, как будто исчезла без следа. И от этой несправедливой, неуместной тишины стало только страшнее.

Глава 5

Хлеб насущный

«Приглашение на торжественную утилизацию в Храм Нежной Смерти».

Я перечитывал заголовок письма на экране рабочего терминала снова и снова.

«Приглашение на торжественную…»

Бридж зачем-то позвала и меня. Я совсем не знал этого Джейми. Может быть, видел его лицо один или два раза, когда заходил к сестре на работу. Обычный человек, такой же, как мы все.

«…на торжественную утилизацию…»

Все мы получим свою церемонию в то время, которое нам назначили Машины Любви и Благодати – не раньше и не позже. Значит ли это, что Машины обрубили трос монтажной люльки? Чем же им не угодил Джейми?

Может быть, он начал сомневаться в их любви и благодатности.

Я перечитал заголовок приглашения ещё раз, чтобы убедиться. Нет, гнездящееся в груди чувство никуда не исчезло. Подлая радость, мерзкое облегчение. Моя сестра жива, а он нет. Моя сестра жива, потому что я потащил её к исповеднику.

Иррационально, глупо – но душу наполнили гормоны счастья. Наверное, именно так соблазняет душу и тело Главкон. Незаметно, неотличимо от работы Машин, потому что чувства одни и те же. А как раз в чувствах я и не разбираюсь.

Наверное, Бридж хочет, чтобы я её поддержал; зайду к ней вечером. А сейчас нужно работать.

Я снова пробежался глазами по тексту, ожидая, что вот-вот в голове появится какая-то достойная, значимая мысль. Важные слова прощания и сожаления.

В конце приглашения обнаружился купон на бесплатные соевые галеты.

В коридоре послышались торопливые шаги – другие подвальные обитатели, мои товарищи по несчастью, спешили в столовую. Я знал имена одного или двух из них; у остальных не помнил даже лиц.

Иногда казалось, что коридор на самом деле пуст – только кланк бегает по пустому холлу туда-сюда с парой туфель на палках и отчаянно лупит ими по полу, силясь изобразить толпу.

Я мог бы выглянуть за дверь. Мог убедиться в существовании коллег сам. Но что я буду делать, если кто-то из них пригласит меня пойти на обед – из простой обывательской вежливости?

Даже с учётом расширенного меню, недоступного простым гражданам, вид министерской столовой не возбуждал аппетит. Особенно теперь, после удивительного свидания в крошечном металлическом ресторане. Но и в «Железный Темпл» ходить просто так не хотелось. Теперь это особенное место, наше с ней место; казалось, что лишнее посещение может разрушить волшебство, исчерпать запас хранящихся там эндорфинов.

Остаётся только сидеть в кабинете и голодать. Кухонного раздатчика тут нет – купон на соевые галеты удастся потратить только дома. К счастью, Старший Исправитель Нойбург как раз назначил…

От двери раздался треск.

Я испуганно уставился на пролом в пластике. В трещине виднелся куст непокорных вьющихся волос.

– Джоз, почему у тебя такая позорная дверь? – послышался голос Галена. – Размести позицию на новую дверь в бюджет Министерства на следующий год. Уж это-то ты можешь сделать сам, без приказа, верно?

– Но бюджет утверждает сам Министр Социального Метаболизма.

– Утверждает, а не читает. Мы составляем. Он утверждает.

Гален с приглушёнными ругательствами проскрипел дверью по полу и прикрыл её за собой; после чего стукнул кулаком по трещине, вправляя выломанный кусок обратно.

– Составляем, утверждает… А кто тогда читает? – спросил я.

– Ага, – довольно сказал Гален, – я смотрю, ты умнеешь. Начал задавать правильные вопросы. Вот кто читает, у того в руках и власть. Кстати, о власти…

Он подошёл и попытался отпихнуть меня от терминала, но кресло без колёсиков только проскрипело ржавыми ножками по бетону. В ответ на его возмущённо-ошеломлённый взгляд я только пожал плечами, после чего встал и отошёл в сторону.

Гален выдал быструю дробь по клавиатуре, ругнувшись, когда палец попал по оголённому переключателю на месте отсутствующей клавиши.

– Джоз, и что это такое? – он ткнул пальцем в экран.

Я прищурился из-за его спины:

– Мой отчёт… Дизайнеры распотрошили грант. Нецелевое использование средств.

– И что же я должен с этим делать?

– Но я же написал…

– Да, написал, – Гален выпрямился, приложил руку к груди и зачитал тонким голоском. – Привлечь к расследованию Департамент Заботы и Защиты. Задержать и наказать всех виновных!

– Ну, там не совсем так написано…

– Отправить всех виновных в утилизатор немедленно!

– Вот этого там точно нет.

– Подпись – Джосайя Кавиани. Верно?

Я промолчал. Начальника отдела экономической симуляции явно понесло; чем больше я буду ему возражать, тем больше он будет драматизировать.

Увидев моё смирение, Гален успокоился и сам. Он сел в уступленное мной кресло, снова попытался его подвинуть и передёрнулся от скрипа.

– Джоз, я спустился лично, своим драгоценным телом, в ваш отстойник, потому что хочу поговорить с тобой. Без лишних следов.

– Следов?

Вместо ответа Гален ткнул пальцем в терминал.

– Мы начали говорить о власти, верно? – продолжил он. – Власть – это контроль. Вот тебе пример. Контроль над этим терминалом не у тебя. И не у меня. Он у МАРКов.

– Министерства Алгоритмической Регуляции…

– …и Кода, да-да, бла-бла-бла, ты прекрасно знаешь, кто они. И я знаю, именно поэтому я не доверяю ни одному терминалу в этом проклятом Главконом Городе.

– Но у этого терминала есть микрофон.

Гален недовольно уставился на меня. Медленно, в полной тишине протянул руку и щёлкнул кнопкой выключения терминала. После чего продолжил, как будто и не прерывался:

– Контроль над этим Городом у тех, у кого в руках дубинки. А дубинки кланков слушаются только приказов Столпа Смерти.

– Министерства Демографии?

Я передёрнулся. Именно сегодня, в день торжественной утилизации Джейми, народное прозвище Министерства Демографии звучало особенно оскорбительно.

– Но кланки буквально работают нашими охранниками… – начал я и тут же прервался, осознав двусмысленность фразы.

– Ага, – довольно сказал Гален. – Умнеешь на глазах. Лучше питаться начал? Вот и думай головой, кого они охраняют и почему.

– Но почему? Почему всё обстоит именно так? Разве не должны Машины вмешаться, чтобы исправить несправедливость?

– Что-то я не помню, чтобы они звались Машинами Справедливости и Равенства, верно?

– Любовь и благодать сияют для всех в равной мере, заменяя утраченное Солнце… – пробормотал я, уже зная, что мои слова не будут услышаны.

– Мы не можем щелчком пальцев призвать Департамент Заботы и Защиты, чтобы прижать каких-то наглых дизайнеров, – Гален демонстративно пощёлкал пальцами в воздухе, с чисто бюрократической предсказуемостью пропустив мои слова мимо ушей.

– А что мы тогда вообще можем?

– То же, что и обычно. Создадим комиссию по расследованию растраты. Наберём комитет ответственных и уважаемых дизайнеров, которые будут надзирать над своим сообществом. Выпишем грант этому комитету. Потребуем отчёт. Столько работы, столько работы!..

– Но всё это бесполезно. Бессмысленно! Без кланков мы ничего не добьёмся, это просто симуляция деятельности…

– Вот именно, Джоз. Вот именно. Министерства играют во все эти комитеты, ассамблеи, консилиумы и конклавы, потому что хотят оставаться внутри круга линий на песке.

Гален вздохнул и замолчал.

Ссутулившийся и смотрящий в пол, теперь он показался ещё более маленьким, чем обычно. Как будто через эту беседу из него вышла вся энергия, вытекла и впиталась в пористый бетон пола.

Я осторожно опёрся бедром на тощий и прогибающийся стол, не зная, куда деться и что сказать. Должен ли я посочувствовать? Или броситься исполнять приказ, организовывать комиссии и собрания?

– Но возрадуйся, Джосайя! – воскликнул Гален, внезапно встрепенувшись и подняв голову. – Ибо мы идём на обеденный перерыв!

Я глянул на часы:

– Но обеденный перерыв давно закончился.

– Вот тут ты ошибаешься. Он только начинается. Надевай свои лучшие ботинки, потому что нас пригласил на обед сам Фудзиро Ода. А обед Министра длится до самого вечера.

– Но мои лучшие ботинки остались дома… Я не ношу сменную обувь.

– Это шутка. Всё, вставай и пошли.

«Но я уже стою», – хотел было ответить я. Но сдержался, вместо этого отправившись расклинивать щербатую дверь. Может быть, Гален прав – я действительно умнею.

Или, по крайней мере, начинаю понимать, как работают Министерства на самом деле.

Восхождение по лестничным пролётам казалось бесконечным. Мы давно миновали кабинет Галена и теперь поднимались мимо этажей, похожих друг на друга, словно они крутились в цикле. Звук шагов отражался от бетонных стен и ступеней, преломлялся десятки раз и возвращался со всех сторон разом. Казалось, что он идёт сверху и снизу одновременно; стоит только ускорить шаг, и удастся увидеть собственные пятки, шагающие на один цикл выше.

На одном из этажей я не выдержал и вышел с лестницы в атриум, чтобы убедиться, что не сплю.

– Не теряй времени, – буркнул запыхавшийся Гален. – Мы… пф-ф, почти пришли.

Я окинул взглядом пустой коридор и на прощание подёргал ручку двери ближайшего кабинета. Заперто. Ни таблички, ни номера.

Возможно, именно здесь зарегистрирована чья-нибудь «Ответственная комиссия по расследованию нецелевого расходования средств». Для комитетов и общественных организаций всех сортов тут места точно хватает.

Через несколько этажей-близнецов Гален неожиданно и без предупреждения свернул с лестницы в коридор. Он подошёл к двери, внешне ничем не отличающейся от всех остальных, и осторожно постучал.

Как он пришёл именно сюда? Неужели он считал этажи и двери про себя?

Но спросить Галена я не успел. Он распахнул дверь, и я увидел то, чего не видел ни разу в жизни. Скатерть.

Кажется, именно так должна называться простыня, лежащая на столе – если это можно называть столом. Длинная, уставленная посудой поверхность рассекала пополам всю комнату, почти не оставляя пространства для того, чтобы перейти на другую сторону.

Никаких окон-экранов, никаких архивных записей Неба и Солнца. С обеих сторон стол упирался в огромные зеркала, которые зацикливали и распространяли желтоватую плоскость скатерти в бесконечность, размножая наполненные едой блюда снова и снова.

Заворожённый невероятным зрелищем, я не сразу обратил внимание на хозяина кабинета. Тот гнездился в кресле по ту сторону стола – невысокий и худой до измождения, он терялся на фоне поблёскивающего великолепия гор посуды. Посреди тарелок и блюд потерянно торчал рабочий терминал – гораздо более ухоженный и мощный, чем мой. Здесь он служил в качестве подставки для соусницы.

– Сулайман… – внезапно раздалось из-за стола, – ты не торопился. Я х-х… успел проголодаться.

– Господин Ода, подняться из подвала к Вам нелегко, верно?

Гален подбежал к столу трусцой, на цыпочках, чуть ли не кланяясь на ходу. Несмотря на веющую от него подобострастность, он тут же уселся на скамью, не дожидаясь приглашения, после чего обернулся и яростно замахал мне рукой. На его лице сияла искренняя, противоречащая всему его поведению улыбка.

– Кавиани… – проговорил министр Ода, вытирая капельку пота над бровью. – Наслышан. Х-х… Ты хороший работник. Можешь звать меня просто Фудзиро. Сулайману я… х-х, сказал то же самое когда-то. Но он упрям.

Я осторожно присел за стол. Гален уже что-то бодро жевал, но всё же смог осиять меня своей улыбкой. Пристальный и холодный взгляд над этой улыбкой ясно говорил: «Не вздумай называть министра по имени».

Землисто-серое и рыхлое лицо министра исказила гримаса: крупные, тупые зубы обнажились в подобии улыбки. Даже клыки казались плоскими пеньками, словно сточенными напильником.

Каре гладких и блестящих волос обрамляло эту улыбку чёрной рамочкой. Всё лицо Фудзиро казалось пористым и постоянно потеющим портретом в рамке, подвешенным на спинке огромного кожаного кресла. Тощая бледная шея с огромным кадыком выпадала из этой рамки и скрывалась в складках мешковатого костюма.

– Сулайман, предложи своему служащему… х-х, поесть, – проговорил министр. Каждые несколько слов он прерывался и выпускал воздух, словно проколотый шарик.

Я оглядел стол и с ужасом осознал невероятное. Все блюда, все кастрюльки, тарелки и доски были заполнены синтемясом.

Жареное, варёное, копчёное, провёрнутое, солёное и обёрнутое водорослями… Красное, коричневое, почти чёрное, с жёлтыми и белыми прожилками. Невероятная редкость и оглушительная роскошь по меркам Города.

Ноздри залепил оскорбительно аппетитный смрад: маслянистый и тяжёлый запах словно затекал в пазухи, покрывая нос изнутри тонкой жирной плёнкой.

Горло сдавил комок тошноты.

– Не бойся, Кавиани!.. – сказал Фудзиро Ода, показав зубы ещё раз. – Это же мясо… Х-х, мясо! Источник силы. Будешь много есть и будешь сильным.

Словно решив показать пример, он подхватил палочками с тарелки длинную ленту чего-то жареного, осторожно сжал её зубами и принялся хрустеть, тщательно пережёвывая каждое волоконце. Судя по немедленно проступившей на лице испарине, сам министр к источнику силы прикладывался редко.

Во рту скопилась горькая слюна отвращения. Я сам не заметил, как принялся вытирать пот с лица, как будто повторяя жесты министра.

– Это бесплатно, – добавил Гален, сопроводив свои слова лёгким пинком в щиколотку.

Как будто меня волновала стоимость этого застолья…

К моему же собственному изумлению и возмущению, желудок издал голодное урчание. Кислая желчь во рту сменилась на слюну голода.

В конце концов, я сегодня так и не пообедал.

Я взял в руки вилку с ножом и осторожно придвинул к себе ближайшую тарелку. На ней исходил паром небольшой мясной отруб, посыпанный разноцветными крупинками пищевой добавки. Трудно поверить, что такое можно вырастить в пробирке из клеточной культуры.

– Ты хороший работник, Кавиани, – довольно повторил министр Ода.

Внезапно он встал с кресла и принялся прохаживаться по ту сторону стола. Форменный костюм чиновника обвис на нём, как на искривлённой, сутулой швабре; объём удерживали только ажурные косточки высокого воротника.

Как можно быть таким худым, питаясь мясом?

– Ты молчаливый, исполнительный… – продолжил Ода, – х-х, выполняешь всю работу, которую тебе дают.

Из-под ножа потёк мясной сок.

– Но все чиновники выполняют ту работу, которую им дают, разве нет? – с недоумением спросил я, продолжая пилить жаркое. – Все в меру своих сил исполняют роль, назначенную Машинами.

Сбоку раздался смешок Галена.

Министр не обратил на смех внимания:

– Ты хорошо выслеживаешь растраты, х-х. Выслеживаешь людей.

– Люди, я не очень… Я отслеживаю числа.

– Люди и есть числа.

Равнодушие, с которым Фудзиро обронил эту фразу, вызвало холодок по коже. Я не нашёлся, что ответить, и вместо этого осторожно откусил кусочек жаркого с вилки; мясо тут же провалилось в пустой желудок.

– Х-х… Возможно, тебе стоило бы работать в Департаменте.

– Нет, спасибо, – решительно ответил я.

В этот раз над ответом размышлять не пришлось. Много кем я представлял себя в будущем, когда был Младшим. Но никогда мне не хотелось натянуть полимерную броню. Даже когда я получал пинки от более физически развитых братьев.

– Предположения министра не отвергаются так просто… – начал было Гален своим типичным раздражённо-торопливым тоном недовольного начальника.

– Сулайман.

Ода лениво выдохнул одно слово – почти неслышно, мимоходом, как будто напомнил сам себе имя своего служащего. Но Гален тут же заткнулся, подавившись словами, словно его дёрнули за воротник. Ничуть не смутившись, он незамедлительно выдал ещё одну улыбку и принялся увлечённо поедать лежащую перед ним котлетку.

Несколько секунд Ода молча набирал воздух в грудь, как будто все запасы уже исчерпались из-за беседы.

– Уф-х… В Департаменте Заботы и Защиты тоже нужны люди, которые умеют считать.

– Считать рёбра дубинкой, – снова встрял Гален.

– Штрафы, х-х… Сроки наказаний. И поощрений, конечно же. Наше министерство тесно с ними сотрудничает.

Я искоса глянул на Галена; тот молча ковырялся в очередной котлете, как будто полностью утратив интерес к разговору. Забавно. Ещё полчаса назад я слышал совершенно противоположную информацию.

Внезапно меня переполнил гнев.

– Со всем уважением, – неуважительно произнёс я, – но для подсчёта штрафов и сроков наказаний достаточно человека с пальцами на руках. Я математик, а не наставник группы Младших, делящих два яблока на троих.

Фудзиро Ода незамедлительно рассмеялся – как будто только и ждал этих слов. Его неожиданно басовитый и громкий смех длился и длился, пока министр не закашлялся, пытаясь втянуть воздух в лёгкие.

– Слышал, Сулайман?.. – наконец вдохнув, спросил он. – Мальчик хочет считать! Он математик!

Министр неожиданно повернулся ко мне и рявкнул:

– Ешь мясо!..

Я вздрогнул и торопливо пихнул в рот ещё кусок. Увидев это, Ода немного успокоился.

– Молодец. Сообразительный, исполнительный и молчаливый. Такие люди сейчас редкость.

Министр отвернулся к зеркалу и принялся что-то высматривать, словно оно было окном; но видел он лишь себя.

– Город полон дерьма, – продолжил он, – а люди едят и едят, словно хотят переполнить его и приподнять крышку. Покупают, потребляют, крутятся в колесе, которое мы для них создали.

– Машины… – осмелился сказать я.

– Что?

– Машины создали.

– Ха. Нет, Кавиани, так любить числа могут лишь люди. Уж тебе ли не знать. Только люди могут сделать количество сабкойнов на счету смыслом своего существования. Вопреки своему имени, Машины не могут любить. Это прерогатива человека.

Вместе с этими словами Ода словно утратил внезапный заряд энергии, переполнявшей его несколько секунд назад. Он снова повернулся ко мне и ткнул пальцем в тарелки на столе:

– Уф-х… Мясо… Придаёт сил. Они нам, х-х… понадобятся.

Он уселся обратно в кресло и обмяк, превратившись обратно в портрет, висящий над кучкой смятой одежды в слишком большом кресле.

Кто-то ущипнул меня за локоть; я резко обернулся. Гален уже стоял у двери, яростно строя гримасы и кивая головой.

Мы вывалились в коридор. Дверь за спиной тихо щёлкнула замком, слившись с сотней точно таких же дверей в точно таких же коридорах.

– Кажется, всё прошло удачно, – тихо, но довольно сказал Гален. Его губы лоснились от жира.

– Но что именно прошло?

– Знаешь, что значит, когда тебя хвалят за твою молчаливость? – как обычно, он полностью проигнорировал мой вопрос. – Это значит, что тебе не стоит болтать об услышанном или увиденном.

Я решил последовать его словам – весь путь обратно к уровню земли прошёл в полном молчании.

Сегодня воздух особенно душен. Я вышел из дверей Столпа почти бегом; но привычная воображаемая свежесть открытого пространства в этот раз не хлестнула меня ветром в лицо. Вместо неё Город по самое небо наполнил лёгкий туман – словно все жители разом выдохнули от облегчения, узнав, что им не нужно обедать с Фудзиро Одой.

Сломались фильтры оксидизаторов? Все разом? Нет, Машины этого не допустят. Опять их психологические игры. Имитация погоды, которой мы больше никогда не увидим.

Не увидим, если только не выберемся на поверхность.

Я постоял на месте, задрав голову. Светло-зелёное небо сегодня казалось мутным – наверное, покрылось конденсатом. Ночью похолодает, испарина на куполе соберётся в крупные капли и выпадет дождём прямо нам на головы. Такое невероятное событие должно быть всеобщим праздником, официальным выходным с обязательным сбором на площади…

Но всем вокруг плевать. Им всё равно.

Значит, наверное, должно быть всё равно и мне.

Дом Бридж расположен гораздо дальше от Столпов, чем мой; но я продолжал с глупым упрямством топать по плиткам тротуара, отказываясь брать положенный мне пропуск на монорельс. Теперь, когда Полианна провела меня на станцию, использовав связи какого-то друга, отсутствие у меня пропуска стало казаться важным и значимым решением. Я не просто так опозорился на свидании – я был без пропуска, потому что сам так решил.

Осталось выяснить, какая же именно у этого значимость.

Коленные суставы заныли второй раз за день. Я взобрался на этаж Бригитты и привалился к стене, восстанавливая дыхание. Тяжёлый ком съеденного мяса перевернулся в желудке. Будет очень жаль потерять такой роскошный обед.

Старший Исправитель Нойбург назначил мне обеденное голодание, но приказы Министра, наверное, важнее?..

Я остановился у двери Бридж и невольно ухмыльнулся. Значит, робо-консьержи пускают в квартиру родственников. Пора это проверить.

– Матильда, это брат Бригитты! Открыть дверь.

К моему удивлению, консьерж действительно подчинился. Вот она удивится, когда придёт…

Сестра оказалась дома.

Она сидела в темноте на заваленной одеждой кровати, подперев рукой голову. Я невольно поискал глазами пустые бутылки, но ничего не нашёл.

– Бридж? – осторожно спросил я.

– Проходи, не задерживайся.

Я переступил через сумку с инструментом, брошенную посреди комнаты, снял с круглой табуретки ворох белья и присел.

– Ну как, сходила?..

– Куда?

– Ну. На у… На утилизацию.

– А. Да, конечно. Купон на соевые галеты получил?

– Да.

– Я тоже.

В неосвещённой комнате сгустилась тишина.

Я никогда не видел сестру скорбящей. Если уж на то пошло, я никогда не скорбел сам – как-то не находилось повода. Старшие из нашей поликулы всё ещё живы. Как вообще должен скорбеть человек?

– Матильда, включи свет, – наконец не выдержал я.

– Да, дорогуша.

Мягкий голос консьержа вызвал мурашки по коже. Только у Бридж могло хватить упрямства и странного чувства юмора, чтобы так изменить настройки своего домашнего помощника. Интересно, сколько бланков она отнесла МАРКам для этого.

Люминолампы неторопливо наполнились зеленью, осветив комнату – точно такую же, как у меня, только наполнение другое. Спецодежда, инструменты и приспособления, куски породы… В этот раз ещё больше беспорядка и хаоса, чем обычно.

Я подобрал с пола пустой стаканчик и поставил его обратно на стол.

– Знаешь, что такое остео? – внезапно спросила Бридж.

– Знаю, – на автомате ответил я. Потом нахмурился. – Нет, не знаю…

– Это значит кость.

– Кость?

– Кость.

– Значит, остеопласт, из которого вы печатаете строительные блоки и панели, похож цветом на ко…

– Состоит из кости.

– Что?

Бридж вскочила с кровати и принялась ходить по комнате: два шага к окну, два шага обратно.

– Я принялась искать того засранца-шутника, – на ходу выпалила она.

– Который подменил тебе материал на синте-мясо?

– Да. Начала задавать вопросы. Никого не нашла.

– И что с того? Так он тебе и признается.

– Недавно я заглянула в наше хранилище. Контейнеры с печатным материалом приезжают запаянными. Их нельзя открывать до печати, внутри особая атмосфера. Чтобы влагу не набирали из воздуха.

– Ничего не понял, но продолжай.

– Не было никакого шутника.

– Та-а-ак.

– И на следующий день обрывается трос толщиной с тебя, и Джейми разбивается. Вместо меня.

Я принялся лихорадочно соображать. Бридж явно выбита из колеи и теперь одержима дурацкими, параноидальными идеями. Нужно её остановить, пока она не доболталась до ереси. Матильда слушает каждое слово.

– Машины Любви и Благодати в своём милосердии дали нам технологии, способные поддерживать жизнь в этом убежище, – рассудительным тоном сказал я. – Мы окружены биотехнологиями. Биоплёнка экранов, люминофор ламп, биофиламент для твоих строительных принтеров… Водорослевое пиво, в конце концов.

– Хочешь сказать, где-то в Городе есть завод, выращивающий костную ткань в пробирках…

– Скорее, цистернах, – добавил я, вспомнив объёмы сегодняшнего обеда.

– …перемалывающий её в пыль, которую потом вермишелируют в катушки филамента для принтеров?

– Верми-что?

– Вермишель. Из учебников даже это слово убрали?

– Если оно там и было, то я рад, что его убрали. Слов, которые невозможно выговорить, не должно существовать.

– Слова истинного чиновника. Я смотрю, ты быстро освоился.

– Не сердись.

– Я не сержусь. Я расстроена.

Она остановилась у окна и уставилась на улицу сквозь щель в жалюзи.

– Слова не Джоза, но Джосайи… Матильда, тебе нравятся чиновники?

– Конечно, дорогуша, – ответил робо-консьерж мягким, вызывающе женским голосом. – У тебя есть кто-то на примете?

Я не выдержал:

– Хватит уже. Я понял, что ты не рада моей работе.

– Нет-нет! Я очень рада. Брату-чиновнику любой обзавидуется.

– Тебе сабкойнов выписать на счёт, чтобы ты успокоилась?

– Я спокойна.

Словно в подтверждение своих слов, Бридж резко отвернулась от окна и уселась обратно на кровать.

– Может быть, ты и прав.

– Конечно, прав!

– Умолкни. Может быть… Всё может быть, представь себе. Даже филамент из костного порошка.

Она взяла со стола шероховатый коричневый цилиндр и разломила его пополам.

– Восемьдесят процентов чистой порошковой меди, представляешь?

Я уставился на толстый вал в её руках. Если это печатный материал для трёхмерного принтера, то какого же размера сам принтер?

– Да ты его руками разломила! Это не филамент, а печенье какое-то. Нам такое на день Франка-Спасителя присылают.

– Никто не говорит, что печатать строительные конструкции легко. Приходится сильно его нагревать.

Бридж передала мне остаток цилиндра. Я сжал его пальцами, но не смог отломить ни кусочка. Ах да. Мышцы на плечах Бридж так бугрятся не для красоты. Она строитель. Я чиновник. Каждая деталь на своём месте, как и решено Машинами.

Бридж рассмеялась, наблюдая за моими бесплодными усилиями. Слава Франку. Пусть уж лучше она смеётся надо мной, чем грустит из-за каких-то странных и потенциально опасных мыслей.

– Матильда, сгенерируй что-нибудь весёлое!.. – воскликнула Бридж, резко вскинув руки к потолку, после чего рухнула спиной на подушку.

– Легко, дорогуша.

Комнату наполнил льющийся из скрытых динамиков ритм. Через несколько секунд поверх него наслоился мелодичный тон – приятно случайный и хаотичный, не нагружающий внимание. Матильда принялась тихонько напевать что-то из священных текстов, но мозг привычно соскользнул в безразличие, отфильтровав звуки из восприятия.

Так-то лучше. Хватит с меня этих многозначительных и опасных разговоров. Жизнь только наладилась. На следующей шестерице я иду на свидание, Главкон их всех побери!

А теперь пора использовать купон на галеты.

Петер Эстергази

10 июня

Снова кофе с Ким. Рассказал ей о нанохирургах. О своих опасениях: если она промышленная шпионка, Франк и вся верхушка AmHun растерзают меня. Или, скорее всего, запрут в тесном, тёмном подвале, посадят на цепь и заставят вкалывать за хлеб и воду.

«Я всё не смогу пересказать так, как Вы, док, – отвечает она. – Я с пятого на десятое понимаю».

Шпиону и не нужно понимать – нужно всего лишь иметь хорошую память. Опять я впадаю в паранойю. Но как в моём положении не быть параноиком?

Студентка из Ким вышла бы хорошая – она ставит правильные вопросы. Эти вопросы должен бы ставить себе, мне и всем сотрудникам выпускник Гарварда Леонард Франк. Гарвард. От одного названия веет средневековым монастырём.

«Будут ли нанохирурги так же хорошо действовать внутри людей, как и в кошках?» – спрашивает Ким.

Сложно сказать. Простейшие порезы они заживлять точно будут. Но более сложные процессы, на чём сразу же и немедленно настаивает Франк, – это уже тёмный лес.

«Как можно понять и контролировать, что эти крошечные машинки на самом деле делают в организме?»

Если бы я мог на самом деле ответить на этот вопрос, то, наверное, никогда не посвятил бы ему свой диплом. И диссертацию. И ещё одну. На самом деле, тот юный Петер-студент, полный неуверенности – по поводу своей внешности, способностей, научных проектов – ничуть не изменился. Не уверен как в себе, так и в понимании молекулярных машин.

Разумеется, я проектирую эти машины не в уме и даже не на бумаге.

Штат программистов. Мощь шести распараллеленных квантовых компьютеров. Астрономическое число кубитов. Передовые технологии – в конце концов, им предстоит отправиться на другие планеты. Перцептроны, которые корректируют структуру нанохирургов, ориентируясь на обратную связь от крошечных устройств.

Как бы теоретики не тешили себя, никто на самом деле не понимает, как эти системы функционируют. Но они не только работают. Они самосовершенствуются.

Глава медицинского крыла нашей лаборатории, молодой выскочка Шон Веллингтон, настаивает на том, что все наши расчёты точны. В виртуальной реальности они, конечно, действуют хорошо, ничего не скажешь. Но это всего лишь модель, которая может не учитывать сотни факторов. То есть, нормального хаоса жизни.

Что-то меня понесло в поэзию.

7 июля

Прибыла первая партия «подопытных индусов». Здоровые. Безнадёжно больные. Молодые. Старые. Всё «как заказывали».

Они общаются между собой на каком-то диком «упрощённом английском», потому что набирались в ускоренном темпе из разных мест страны. От Мумбаи до крошечных селений, вечно выкашиваемых неурожаями и наводнениями. У половины подопытных родной язык хинди, у половины – маратхи.

Смотрю на них и думаю – чем я отличаюсь от доктора Менгеле или Сиро Исии?

Тем, что мои подопытные оказались у меня в руках не в результате войны, а из-за того, что другие такие же корпорации вместе с правительством Индии высасывают из миллиарда людей все соки?

9 июля

Был на совещании. Веллингтон хочет начать эксперименты с карцином. Русские из службы безопасности – с пулевых ранений. Всё время забываю, что это не охранники на вахте, а частная военная компания, да ещё и соинвесторы в проекте.

А я уговариваю Франка не торопиться. Остановиться на лёгких порезах. Хотя бы месяц заложить на анализ полученных данных. Уточнить модель. Тестировать, тестировать и тестировать. In silico. На крысах. На кошках. Прежде чем взяться за людей.

В ответ на мои увещевания Франк взорвался: пока мы будем играть в кошки-мышки, его дражайший кронпринц скончается «от природной обветшалости».

Индусы уже подписали все нужные бумаги. Расширенная страховка на случай смерти или непоправимого вреда здоровью. Контактные данные ближайших родственников. Я видел эти документы: у большинства – прочерки. Номера банковских счетов. Опять прочерки.

Наконец, информированное согласие. На полное медицинское обследование, на инъекции экспериментального препарата, на серию тестов. Повреждения печени, желудка, позвоночника. Список потенциальных побочных эффектов.

Интересно, как их информировали. «Подпиши тут, тут и вот тут». Скорее всего. Для Франка они превратились в собственность корпорации. Кронпринц хорошо знает своё дело: «Кто будет считать этих язычников».

10 июля

Случайно узнал, как индусы между собой называют нашу корпорацию. Они произносят Yama-Khan. Владыка преисподней, стоглавый царь мёртвых. Вершитель загробного суда, воздающий людям за то, как они жили наверху. Что ж, в этом есть резон. Мы под землёй. И они полностью в руках AmHun. Да и я тоже.

И я тоже…

11 июля

Сегодня пробормотал во время первой инъекции: сколько ангелов умещается на кончике иглы? Вот кого мы создали. Заботливых ангелов-хранителей в шприце. Потом посмеялся, что за Оппенгеймера я из себя строю. До сих пор смешно. И стыдно.

Иссечения прошли хорошо. Рао и Мурти, выпучив глаза, смотрели на длинные порезы, затягивающиеся на их рыхлых животах. А Чандралал бормотал смесь мантр и католических молитв.

Мне показалось, что скальпель доктора Флорес ушёл гораздо глубже запланированного для первого теста слоя кожи. Я сделал ей замечание, но она с негодованием всё отрицала: «Петер, Вы, конечно, незаменимы как главный конструктор, но оценивать моё мастерство предоставьте медикам».

Возможно, я и правда параноик.

Про никуда не годящуюся организацию карантинной зоны я даже ничего не сказал. Пусть потом сами разбираются с этим русским, шефом по безопасности.

13 июля

Ким спросила: «Что будет с индусами, док?»

Да, действительно, что же с ними будет? Франк с Веллингтоном, несмотря на все мои протесты, завтра будут экспериментировать с печенью.

14 июля

И удачно экспериментировать! Что ж. Теперь установлено – если в драке ткнуть ножом в печень, не всё потеряно. Даже если в печени метастазы размером с теннисный мяч.

Кавиани

Глава 6

Деревья

…мы не можем двигаться, хотя всё, что мы делаем, – это переползаем друг в друга, сплетаемся в единую связь. Мы утратили автономное существование. Мы обрели всеобщую жизнь.

Мы – это жизнь.

У нас ноет растянутая мышца, где-то вон там. У нас зудит воспалённая кожа, приблизительно здесь. У нас предельно возбуждены нервы – вот этот, этот и этот.

Мы – сопряжённая вместе непереносимая боль от защемления хрящей и невыносимая эйфория щекотки.

Мы – огромный архив всего, что может испытывать человеческое тело. От оргазма до неконтролируемой перистальтики.

Мы не можем спать. Мы вечно спим.

Нам не дано увидеть себя со стороны. Всё, что мы можем видеть, – это разные части нас. Когда-то мы зародились в огромном бульоне и постепенно разделились на сотни маленьких я. Время пошло вспять, и маленькие кусочки вернулись обратно в бульон, чтобы слиться воедино.

Шестерица прошла как во сне. В душном и жарком кошмаре. Шёпот стен сливался в громкий шорох, заглушающий писки будильника. Плоть говорила и говорила: угрожала, манила, описывала чудовищные картины, предлагая немыслимое и невозможное.

В какой-то момент я перестал есть обеды совсем. Жалкая попытка искупить грех, которого я не совершал. Нойбург сказал, что мои сны нормальны, что все боятся бесформенного хаоса. Но я не боюсь хаоса.

Как можно быть одиноким в Городе, который содержит в себе всё оставшееся человечество? Если здесь нет человека для меня, то его нет нигде. Как Машины Любви и Благодати допускают это?

Может быть, министр Ода прав – Машины не знают, что такое любовь. Им не нужна еда, но они создают её для нас. Им не нужна любовь и благодать, но они дарят её нам. И иногда ошибаются.

Впрочем, если уж даже я иду на свидание, то, может быть, они всё же безошибочны и всемогущи.

Полианна опять дожидалась меня на улице.

– Выглядишь бледновато. Ты вообще завтракаешь? – она ткнула меня пальцем в бок, но тут же ахнула и пощупала мои рёбра сквозь рубашку.

Как же просто и буднично она делает такие вещи. Для неё это ничего не значащие жесты, обычный телесный контакт двух людей. Но для меня каждое подобное прикосновение впечатывалось в тело – словно пробивка отверстий на перфокарте. Какую программу Полианна записывает на меня, и где тот табулятор, который сможет меня прочитать?

Сейчас этот перфокод помогал бороться с ночным голосом плоти, с соблазном Главкона, и этого было достаточно.

– Я завтракаю каждый день, – твёрдо и совершенно честно ответил я. Она же не спросила про обед.

– Ладно, так в какой роскошный ресторан мы идём сегодня, господин высокопоставленный чиновник? Готовы ли Вы впечатлить девушку глубиной своего кошелька? Шучу, шучу. В «Экадаши» нас даже не пустят.

Знала бы она, какое пиршество и на какой высоте я посетил недавно. «Экадаши» высоко, но кабинет Министра Социального Метаболизма ещё выше. Наггетсы из микопротеина меня теперь совсем не впечатляют.

– Я надеюсь, ты не голодна, потому что мы идём в парк.

– В па-а-арк?.. Отлично. Никогда там не была.

– Постоянно туда хожу.

Зачем я опять соврал? До недавнего времени я даже не знал о существовании такого места. Общение с Полианной пробуждает во мне дурные наклонности.

Она снова лёгким шагом пробежалась вперёд и радостно воскликнула:

– Тогда ведите скорее, господин метаболит!

– Н-не называй меня так.

– Почему? Разве вы в Министерстве не так друг друга называете?

– Не уверен. Начальника я зову по имени. А со всеми остальными просто не общаюсь.

– Очень зря. Коллеги могут оказаться полезными. В конце концов, именно по их головам ты будешь забираться на этажи повыше. Шучу, шучу.

Она бросила на меня взгляд – острый и прозрачный, как осколок стекла:

– Надеюсь, когда-нибудь я познакомлю тебя со своими коллегами…

– С акушерками? – с лёгким недоумением спросил я.

– С ак… Да. С ними. А что такого? Они видят таинства жизни, которые вам и не снились. Чудо появления новых людей.

– Мы – это жизнь… – невольно пробормотал я впитавшиеся в мозг слова из снов, но тут же с усилием потёр щёки и размял лицо, пытаясь проснуться.

– Что-что?

– Мы почти пришли!

Несколько дней я учил карту, которую Бридж быстро нашкрябала на клочке перфокарты. Улицы Города похожи на безликие коридоры Столпа – двери домов вместо кабинетов проплывают мимо; ни табличек, ни номеров. Лучше считать их про себя, иначе рискуешь заблудиться.

Кажется, здесь…

Длинное и плоское здание без окон с ровными серыми стенами. Очень подходящее место для следующих Добровольных Работ. Очередной склад, в подвале которого могут громоздиться коробки и контейнеры, или пролегают запрещённые к посещению компоненты Машин. Но уж никак не деревья парка.

Именно это место указала Бригитта. В подсчёте домов и улиц я ошибиться не мог.

Узкая лестница вела к дверце, рядом с которой всё же нашлась маленькая вывеска: «Экотехнопарк во имя святой Доктор Флорес».

Я ткнул пальцем в надпись и сказал:

– Кажется, здесь всё-таки какой-то парк.

– Кажется? Ты же говорил, что постоянно сюда ходишь.

– Д-да… На самом деле это место мне посоветовала сестра. Я первый раз здесь, как и ты.

Полианна вдруг схватила меня за локоть, развернула к себе и с пронзительной серьёзностью уставилась в глаза. Всех моих сил хватило только на то, чтобы не отводить взгляд; мысли же разбежались пролитыми на стол каплями воды. Я застыл в ожидании чего-то – может быть, наказания.

– Я очень ценю, что ты нашёл в себе силы сказать мне правду, Джоз, – с преувеличенной серьёзностью сказала Полианна, после чего рассмеялась.

Пока я пытался вернуть контроль над собственным телом, она протиснулась мимо меня по лестнице, в очередной раз использовав мой локоть в качестве опоры, и распахнула дверь парка.

За дверью скрывалась ярко освещённая площадь – точнее, это место могло бы быть площадью, если бы не находилось внутри здания.

Кто-то снёс все внутренние перегородки, оставив после себя только огромный зал – открытое пространство от стены до стены, от пола до потолка. Все поверхности сияли белизной, когда-то безупречной; теперь поверхность стен и потолка покрывала сетка трещин. Под облупившейся краской обнажался привычный серый бетон, и это успокаивало – значит, мы действительно открыли простую дверь, а не портал в другой мир.

Потолок поддерживали бесчисленные ряды колонн из мутно-зелёного стекла – сотни и сотни прямоугольных столбов, поблёскивающих острыми гранями. Непривычно белый свет ламп пронизывал их насквозь, наполняя зал зеленоватыми отблесками и разводами.

– Что это?.. Деревья на архивных записях выглядят не так, – почему-то я перешёл на шёпот, словно стараясь не нарушить мёртвую тишину зала.

– Конечно же, это не деревья, глупый Джоз, – негромко ответила Полианна.

Она подошла к ближайшей колонне и потёрла стекло рукавом, оставив на колонне ярко-зелёную полосу; после чего недовольно уставилась на валик пыли, собравшийся на руке. При виде этого у меня мгновенно засвербило в носу.

– Артроспира максима… – прочитала она вслух надпись на табличке, прикрученной к основанию колонны.

Я прищурился на древние письмена, покрывающие табличку на соседнем столбе:

– Хло… Хлорелла инфузионум… Как-то так.

– Водоросли. Это названия водорослей.

Полианна постучала костяшками пальцев по стеклу, словно проверяя его на прочность. Я же неверяще уставился на неё, охваченный пониманием:

– Да это же кусочки нашего неба!

Не обращая внимания на пыль, я протёр стекло рукавом и уставился в глубину колонны, сложив ладони домиком над бровями.

Те самые водоросли, которые мы едим, пьём, надеваем или курим, дышим их кислородом, спим на них и укрываемся ими.

Это не просто парк. Это заповедник, хранилище, музей: выставка, созданная Машинами Любви и Благодати, чтобы мы не забывали, кому обязаны своей жизнью…

Это храм.

– Думаешь, это резервуары с водой? – сказала Полианна спокойным, почти скучающим тоном. Я оторвался от стекла и оглянулся: она выглядела совершенно не впечатлённой открытием.

– Аквариумы, бассейны… – обескураженно сказал я. – Тебе не нравится? Кто знает, может быть, завтра мы будем есть то, что плавает прямо здесь! Или мы дышим их продукцией прямо сейчас!

– Не думаю. Мне кажется, это просто подкрашенная вода, запаянная в толстом стекле, чтобы мы никогда не добрались до неё и не узнали правды.

– Как ты можешь такое говорить!

Почему-то её слова обидели и расстроили меня почти до слёз. Я отвернулся обратно к столбу, делая вид, что всматриваюсь в воду, но перед глазами всё помутнело.

– Джоз…

Что-то тёплое вдруг навалилось мне на спину. С нарастающей паникой я осознал, что Полианна решила меня обнять.

– Джоз, водорослям нужно Чистое Небо и Яркое Солнце… Они без этого жить не могут. В отличие от нас.

Я не смог ответить. Где-то там, за слоями одежды, кожи, костей и мышц бьётся её сердце. И сейчас стук этого сердца я ощущаю всем телом.

– Я понимаю, что ты разочарован, – продолжила Полианна, не дождавшись ответа, – но настоящие водоросли, настоящие деревья и парки мы сможем увидеть только там, под Небом и Солнцем. Для этого нужно выбраться наверх.

– Как будто это возможно. Фиолетовая Смерть…

– Всё возможно, если приложить к этому достаточное количество усилий.

Давление со спины пропало. Прозвучала дробь лёгких шагов, и передо мной за стеклом появилось лицо Полианны – искажённое, растянутое и очень зелёное. Я не удержался от смешка.

– Так-то лучше, – сказало зелёное лицо. – А теперь пошли гулять. Это парк, так давай пройдёмся по парку, Франк его побери!

Я издал ещё одно сдавленное «хе-хе» – Полианна почему-то использовала имя Франка-спасителя, отчего фраза вышла не ругательской, а смешной.

Колонны водорослевых «деревьев» стояли рядами, аккуратно и ровно. Своим однообразием они напомнили двери Министерства: можно заблудиться не от запутанности и сложности, а, наоборот, из-за стерильной монотонности. Никаких пометок или ориентиров.

Я нервно оглянулся, оценивая, как выглядит обратный путь.

– Не волнуйся, мы же просто выйдем к стене и пройдём вдоль неё к двери, – Полианна точно разгадала мои мысли. Она на ходу подхватила меня под руку, и впервые в жизни этот жест показался мне естественным и даже немного привычным. В этот раз сердце почти не выскочило из груди. Более того, я смог заговорить:

– Я не волнуюсь. Просто немного выбит из колеи, наверное.

– Моими словами?

– Ими тоже.

– В подкрашенной воде нет ничего плохого. Водорослям лучше жить наверху. А эта инсталляция… Просто символ. Напоминание о том, чего мы лишились.

– Как думаешь, почему здесь так пусто? Судя по слою пыли, здесь давно не было посетителей.

– Людям не интересно.

– Не интересно… – пробурчал я. – Что за бред.

– Джоз, как думаешь, многие ли хотят подняться туда, наверх? Увидеть деревья, траву, Чистое Небо?

– Все. Многие. Все, кроме безумцев.

– Вот это мне в тебе и нравится, – сказала Полианна, чуть сжимая моё предплечье тонкими пальцами, – твоя наивная вера в людей.

– Спасибо, наверное… И что же, ты считаешь, что люди не хотят?..

– Люди сдались под давлением страха. Многие живут в страхе с рождения. Так давно, что уже забыли о нём, пропитались им, и теперь думают, что это и есть нормальная жизнь. Страх обессиливает и отнимает желание действовать. Гораздо проще убедить себя, что тебе и не нужно действовать вовсе.

– Ты говоришь о страхе Фиолетовой Смерти?

– И о нём тоже.

Мы добрались до конца длинного ряда колонн-деревьев и повернули обратно. Наверное, именно так и прогуливались наши предки по паркам на поверхности – каждый в своём ряду, ничем не отличающемся от остальных. Свобода и справедливость.

– Может быть, её уже и… – начал было я, но тут же клацнул зубами, прикусив язык. Чуть не разболтал о своих безумных идеях, возникших из простого несовпадения чисел в научной работе.

– Её уже и нет? – Полианна сжала мою руку с неожиданной силой; тонкие пальцы превратились в острые палочки, впивающиеся в плоть.

Я улыбнулся ей, стараясь не морщиться от боли:

– Не знаю. Но хотелось бы узнать точно, правда? Вдруг человечество уже прощено за свою гордыню, а Машины просто забыли нам об этом сообщить…

– Да! Да.

Так же быстро и неожиданно она успокоилась. Словно опомнившись, она разжала хватку на моём предплечье:

– Как думаешь, как выглядела Фиолетовая Смерть?

– Ну… Она фиолетовая.

– Ха. Ха.

– Газ… – предположил я и невольно задумался. – Может быть, облака, плотный туман. Пустые Города, такие же, как наш. Груды черепов на улицах. В Святых Протоколах Бытия наверняка написано подробнее, но я не очень люблю их читать.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Трудно бояться того, чего никогда не видел.

Полианна резко свернула с прямой аллеи и потянула меня за собой. Она принялась блуждать между колоннами деревьев, сворачивая в случайных местах. Словно пыталась намеренно заблудиться.

– На самом деле я рада, что ты расстроился, когда я назвала эти водоросли подкрашенной водой.

– Э-э… Да?

– Тебе не всё равно. Ты всё ещё хочешь увидеть настоящие растения там, наверху. Ты не пропитался страхом.

– С этим я бы поспорил.

– А я живу в страхе.

«Чего может бояться такая красивая девушка?» – почти сказал я; хотел было отделаться глупой шуткой. Но остановило меня не смущение. Что-то в силуэте Полианны, в том, как она опустила плечи и замедлила шаг, подсказывало – она говорит очень серьёзно.

Если бы только я понимал людей лучше. Бригитта всегда знала, что нужно говорить в таких ситуациях – знала, но меня научить забыла.

Пришлось сказать что-то очевидное:

– Не бойся! Купол защищает нас от Фиолетовой Смерти. Защищал многие поколения и простоит ещё десять раз по столько же.

– Я боюсь не Фиолетовой Смерти. Я боюсь простой смерти, обычной, которая живёт здесь, с нами. Очень боюсь.

На мгновение я растерялся, не зная, что ответить. Мы шагали в тишине, наворачивая круги и петли между колоннами. Под ногами перемежались полосы света и тени: белая, зелёная, белая, зелёная… Словно детский леденец. Совершенно неуместный образ, но такой привлекательный.

Я принялся считать в уме соотношение числа пройдённых полосок к количеству необходимых для этого шагов.

– Никогда не задумывался раньше об этом… – неуверенно начал я. – Но недавно умер коллега моей сестры.

– В каком возрасте?

– Раннем. Он не был стариком, если ты об этом. Впрочем, странно думать, что он умер раньше своего срока, ведь срок ему определили Машины…

– Вот именно, Джоз!

Полианна отпустила мою руку и остановилась. Пришлось остановиться и мне – прямо посреди парка; одни столбы-деревья кругом, насколько хватает взгляда.

– Разве тебя не возмущает, – горячо проговорила она, – разве не злит, что Машины решают, сколько нам жить?

– Это их право и обязанность…

– Жизнь кого-то обрывается, едва начавшись, а кто-то влачит своё существование годами, не делая с этим даром абсолютно ничего. Несправедливо! Обидно!

– Что-то не помню, чтобы они звались Машинами Справедливости и Равенства, верно? – повторил я фразу Галена. Наполовину в шутку, желая разрядить вдруг сгустившуюся атмосферу; но Полианна посмотрела на меня так, как будто я сам внезапно обратился в омерзительного Главкона, которого нужно незамедлительно сразить и усечь голову.

Вместо того, чтобы поразить меня пылающим мечом, она сказала:

– Когда-то у меня был… Дорогой мне человек. Очень хороший человек. Он научил меня очень многому, и не только меня.

– И кто же это был? – кажется, я смог скрыть за обычным вопросом пронзивший меня укол ревности.

– Неважно. Важно другое. Он умер. Умер в сорок лет, и вместе с его смертью Город потерял очень многое. Я потеряла.

– Но Машины Любви и Благодати всем отмеряют по сорок лет. Это глубокая старость. Зачем жить дальше?

– Не говори мне о Машинах! Только не сейчас!

Она резко взмахнула рукой, как будто действительно вознамерилась отрубить кому-то голову:

– Мы не должны умирать так рано. Понимаешь? Не обязаны.

– Таков наш уклад.

– Уклад можно изменить. Можно изменить всё. Сам подумай, каких высот мы смогли бы достичь, будь у нас побольше времени!

– Каких? Ты хочешь стать министром?

– Мы могли бы выйти наружу.

Полианна тут же замолчала, словно испугавшись своих же слов. Она напряжённо уставилась на меня.

– Я не побегу доносить кланкам, – тут же сказал я.

– Я знаю. Если бы ты хотел, то сделал бы это раньше.

– Но я… я не согласен. Нам отмерена полновесная жизнь, в самый раз, не больше, и не меньше. Мы служим Городу, исполняем своё предназначение. А потом уходим. Долгая жизнь – это дар Франка самым достойным. Министрам, например.

– Ты действительно в это веришь, или повторяешь те слова, которым тебя научили?

«А есть разница?» – почти сказал я; на полпути к губам эти слова изменились:

– Я не знаю.

– Это хорошо. Хорошо, что не знаешь.

Странным образом мои слова как будто её успокоили. Она снова взяла меня под руку и зашагала вперёд, уже не пытаясь намеренно заблудиться в стеклянном лесу.

– Я хочу жить, господин Кавиани, – с неуместным весельем заявила она, – пощадите бедную девушку, уважаемый чиновник.

– Как-то не смешно.

– Подумай над этим. Чем дольше мы живём, тем дольше сможем пробыть вместе.

– Мы? Мы с тобой?

Я нервно посмотрел вперёд. Дверь выхода неумолимо приближалась, а Полианна всё ускоряла и ускоряла шаг. Время истекало, а разговор не становился яснее.

– Если что-то придумаешь и захочешь поговорить об этом серьёзнее, то оставь мне записку тут, у дерева-хлореллы.

– А если её кто-то найдёт?!

– Спасибо за интересное свидание, Джоз!

Внезапно она коснулась моей щеки губами – так неожиданно, что я почти вскрикнул. После чего отпустила мою руку и выбежала на улицу, прикрыв дверь за собой.

– Почему нельзя просто связаться по почте?.. – обескураженно прошептал я, потирая щёку. Вопрос повис в воздухе – слушать его было уже некому.

Конечно же, на улице никого не оказалось. Нет даже случайных прохожих. Ярко освещённая улица пуста, куда ни кинь взгляд – только бетонные кубы и цилиндры зданий, неподвижно громоздящиеся друг на друга в звенящей тишине. Как обычно, Полианна словно растворилась в воздухе.

Одно из двух: или она умеет летать, или очень быстро бегает.

Я зажмурился до радужных кругов перед глазами, снова с усилием растёр лицо ладонями и пошагал домой.

Глава 7

Счётная Машина

Ноги подламывались на каждом шагу.

Наконец-то я взял пропуск в министерский спортзал. Вчерашний день показался идеальным для того, чтобы наконец-то получить порцию благословенного Триединства гормонов путём нормальных людей – через физические нагрузки. Беговая дорожка выглядела самым подходящим тренажёром для новичка. Кажется, это было ошибкой.

Но я хожу на этих же самых ногах всю свою жизнь! Кто мог подумать, что бегать настолько сложнее? Вот они, ошибки экстраполяции без достаточного массива данных.

Прохожие на улицах перестали казаться безликими тенями – это люди, такие же, как и я. Угрюмые, недовольные, спокойные и равнодушные. Теперь я знаю, что кроется за этими лицами: кто-то опаздывает на работу, потому что не нашёл в себе сил встать вовремя; кто-то беспокоится, что исчерпает абонемент на питание в этом месяце; у кого-то в голове крутятся полузабытые сны.

Им плевать на меня, ведь у меня такое же лицо: вчера угрюмое, сегодня недовольное, завтра равнодушное. И от этого сердце наполняется спокойствием.

Теперь я один из них. Пусть и не сразу, но я нашёл своё место в Городе: у меня есть работа, друзь… знакомые и коллеги, есть своё предназначение. Меня даже один раз поцеловали в щёку. Это мелочь, но всё должно с чего-то начинаться.

Хотелось шагать по плиткам тротуара уверенно и гордо. Но слишком уж болели ноги.

Даже сумрачные коридоры подвального этажа в этот раз показались уютными. Сколько раз я уже здесь проходил? Смешно даже думать, что когда-то простая прогулка по этому холлу в сопровождении младшего сержанта Драйдена напугала меня до полусмерти. Пожалуй, это я могу сейчас устроить ему экскурсию, ведь я знаю каждый уголок и поворот. Теперь ничто не способно меня удивить, или напугать, или…

В кресле моего кабинета сидел Гален Сулайман.

Испуганный вздох удалось переделать в сдавленный смешок:

– Тебя понизили в должности?

– Нет. Тебя повысили, – Гален и бровью не повёл на мою смелую шутку, отчего душу наполнило смутное разочарование, которое тут же смешалось с радостным удивлением.

– Что? Но почему?

– Очень рад, что первый вопрос, который пришёл тебе в голову, – это «почему».

Гален крутанулся на стуле к терминалу; ножки издали душераздирающий скрежет. Похоже, пока меня не было, он успел смириться с отсутствием колёс и теперь в своей характерной манере просто игнорировал неудобный факт, навязывая креслу свою волю.

– Я не люблю глупых людей, – заявил он. – Знаешь, как глупые люди представляют себе умных?

– Это очередной вопрос, над которым я должен подумать и сам прийти к какому-то поучительному выводу?

– Нет. Но я рад, что ты вдруг обрёл некоторую дерзость. Ты порадовал меня уже два раза за одно утро. Ещё один раз, и ты получишь купон на бесплатное печенье.

– Дерзость?.. Прости… Я просто…

– Всё, печенье отменяется.

Гален хлопнул себя по коленям, словно собрался пуститься в пляс:

– Так вот! Глупые люди. Они представляют себе, как в голове умных людей крутятся схемы, невероятные конструкции, длинные цепочки рассуждений и сложные слова, какие-то четырёхмерные абстракции, основанные на мельчайших подробностях, которые обычным людям не видны или не запомнились.

– Угу.

– У тебя в голове крутятся невероятные конструкции из четырёхмерных абстракций, верно?

– Н-нет. Зачем они мне?

– Но как же ты тогда работаешь?

– Я просто сажусь в кресло и думаю.

«В единственное кресло в этом кабинете, кстати», – подумал я, переминаясь с ноги на ногу. Болящие икры подёргивались, словно тоже обрели некоторую дерзость и решили жить отдельно от хозяина.

– Ду-умаешь… – протянул Гален. – Есть такая поговорка. Человек становится мастером в том, что он делает.

– Тогда все в Столпе должны быть настоящими специалистами…

– Очень смело с твоей стороны предполагать, что хоть кто-то в этом здании что-то делает.

– Ха-ха. Ха… Это ведь шутка, верно?

– Мыслить энергетически невыгодно. Мозг требует на свою деятельность энергетические гранты, а тело очень не любит эти гранты выписывать. В отличие от Министерства, у тела очень жёсткий бюджет и ещё более жёсткий аудит.

– И как это связано со мной?

– Ты имеешь дурную привычку думать. Дурную, потому что не умеешь останавливаться. Когда тебе не к чему приложить ум, ты заболеваешь и начинаешь думать лишнее, жуёшь и жуёшь уже пережёванные мысли, не в силах их отпустить. Растрачиваешь бюджет тела.

Я задумался, к чему он ведёт, но тут же насмешливо фыркнул, осознав, что думаю лишнее прямо сейчас. Если Гален к чему-то и ведёт, то он это неизбежно скажет сам.

– Поэтому и нужны мы, начальники, – Гален заметил мою усмешку и улыбнулся в ответ. – Мы нужны, чтобы использовать тебя.

– Звучит не очень приятно.

– Это был ответ на вопрос «почему».

Он встал и ткнул пальцем мне в грудь:

– Ты моя счётная машина. Пора тебя использовать. Пошли.

Я вздохнул и с тоской посмотрел на кресло. Пусть у него и нет подлокотников, но сегодня оно выглядело особенно удобным.

Коридор пуст. Все исправные детали разместились по своим позициям в кабинетах. Разные лица – угрюмые, недовольные, спокойные и равнодушные – уставились в мерцающие экраны. Кто-то щедро растрачивает бюджет тела на размышления; кто-то бессмысленно теребит клавиатуру, имитируя деятельность для систем проверки производительности.

Интересно, кто из них в конечном счёте поступает мудрее.

Гален вышел в холл, но прошёл мимо лестничных пролётов. Он двигался дальше и дальше по коридору, пока не упёрся в очередную безликую дверь – одну из десятков; отойди на пару шагов назад, и ты не сможешь выделить её из остальных. Щелчок замка, скрип засова, и дверь открыла взгляду ещё одну лестницу – тёмную, узкую… Ведущую только вниз.

– Мы спускаемся? – с недоумением спросил я. – Но ты же сказал, что меня повысили.

– Иногда иерархии переворачиваются с ног на голову, – с этими словами Гален принялся шагать по ступеням, крепко держась за перила. Я тоже попытался взяться за поручень, но тут же отдёрнул руку. На пальцах остались пятна ржавчины.

– Что это значит?

– Это значит, что твоё повышение немного… неофициальное.

– Немного?

– Совсем чуть-чуть неофициальное.

– Отлично. Просто отлично.

Гален остановился и повернулся ко мне. В полутьме его лицо было едва различимо – просто чёрный абрис на фоне серых стен.

– Джоз, ты помнишь наш разговор, верно?

Силуэт передо мной даже не шевельнулся, но напряжение в голосе Галена звучало натянутым канатом – того и гляди, он лопнет, и кто-то полетит вниз, бесшумно и необратимо.

По спине неторопливо поползли капли пота, смывая утреннюю самоуверенность. Я тихо спросил:

– Разговор?

– Ты же не забыл, верно? Твоя научная работа.

– Я…

Забыл. Конечно же, я забыл. Свидания с Полианной, регулярная зарплата, которой хватает на всё, смерть Джейми и странные идеи сестры… У мозга тоже есть свой бюджет. Волнения о ресурсах Города были выписаны из сметы, как слишком расходные.

– Я не забыл.

– Хорошо. Потому что сегодня мне нужен тот Кавиани. Тот нервный, напуганный Кавиани, который совершенно случайно узнал, что Город живёт на кредиты, и совершенно непонятно, кто эти кредиты выдал. Тот Кавиани, который понимал, что эта информация может привести в Храм Нежной Смерти.

– Да… Да, я тут. Я помню.

Успокоившись, Гален отвернулся и продолжил спуск. Я выдохнул и последовал за ним, крепко хватаясь за перила. Теперь ржавчина волновала меня меньше всего.

К счастью, спускаться пришлось недолго. Через несколько этажей Гален упёрся в очередную дверь; но на этот раз спутать её с другими было невозможно. Стальная створа на огромных петлях выпирала из стены, словно в подвале Министерства Социального Метаболизма всё-таки была тайная сокровищница.

Гален поскрипел ключом в очередном замке, повернул ручку и с усилием потащил дверь на себя – та с тихим чмоканием резиновых прокладок отпустила косяк. Мне в лицо ударил неожиданно сухой и колючий ветер, который принёс с собой странный горьковатый запах.

– Положительное давление, – Гален словно ответил на чей-то незаданный вопрос. – Чтобы атмосфера снаружи не проникала внутрь.

– Но зачем?

– Если честно, я и сам не знаю. Это помещение тут было ещё до меня. Я нашёл его и начал использовать для… Впрочем, сейчас сам всё увидишь.

С этими словами он щёлкнул выключателем.

Люминолампы медленно наполнялись зелёным свечением, которое начало расползаться по залу, отодвигая темноту всё дальше и дальше. Из-под этого тёмного одеяла появились странные механизмы: множество шестерёнок и колёс самых разных размеров скреплялись в единое целое длинными цепями без видимого порядка или смысла.

Темнота рассеялась почти полностью, но увидеть всю комнату я так и не смог – противоположная стена скрывалась вдали, напомнив простор недавно посещённого парка. Вслед за стеной уходила вдаль и чудовищная мешанина шестерёнок: ряд за рядом, слой за слоем. Сотни, тысячи деталей.

Я обратился было к Галену, но тут же повернулся обратно к структуре – глаз зацепился за что-то… Что-то необычное. Порядок в механическом хаосе.

Мозг привычно выделил паттерн, отмечая закономерности. Общая картина выглядела беспорядочной – но мелкие детали повторялись. Шестерёнки группировались в достаточно простые конструкции, связанные между собой цепями в определённом порядке. Эти группы объединялись в кластеры побольше; их уже было несколько видов, но эти виды располагались явно с каким-то умыслом.

Я обвёл ближайшую группу из нескольких шестерёнок пальцем и спросил:

– Что это? Что она делает?

Гален поражённо уставился на меня; некоторое время он молча подбирал слова.

– Стой здесь, я всё-таки схожу за купоном на бесплатное печенье, – проговорил он. – Как ты догад…

Он прервался и вздохнул. После чего демонстративно покрутил одну из шестерёнок в группе. Из-под зубьев начала сочиться тёмная смазка; уже знакомый горьковатый запах тут же усилился.

Шестерёнка легко крутилась в одну сторону, но отказывалась крутиться в другую. Гален с пыхтением дотянулся второй рукой до ближайшего колеса и крутанул его. Шестерёнка словно по волшебству сменила направление кручения.

– Это, конечно же, логический вентиль, – сказал он, вытирая испачканную в смазке руку платком.

– Ты сошёл с ума?..

Я попятился, уставившись на громоздящееся передо мной чудовище. Словно на картинке-узоре из детской книжки, на поверхности хаоса проступила скрытая суть. Ужасная правда.

– Гален… Это Машина.

– Счётная Машина, если быть точным, – с абсурдной, безумной гордостью ответил он. Словно похвастался.

– МАРКи с нас заживо кожу снимут.

– Как всегда проницателен, Джоз. С нас. С меня и тебя.

Я потряс головой, пытаясь охватить разумом всю глубину увиденной ереси. Вся моя праведная, нормальная жизнь, все мои усилия… Я слушался, я соблюдал посты, я так старался быть исправным.

Хотелось закричать, расколотить мерзкую еретическую Машину голыми руками, разбить Галену голову, исправить и отменить сотворённое, стереть его из реальности. Вместо этого я скрипнул зубами так сильно, что почувствовал привкус эмали.

– Но зачем, почему?

– Вопросы, вопросы… – вздохнув, сказал Гален. – Пойдём. А то ты так разозлился, что мне присесть захотелось.

Он сделал пару шагов в сторону и вдруг нырнул в гнусные потроха богохульной Машины, словно решил искупить грехи, умерев в молотилке зубьев своего творения.

Пойти за ним… Это не какое-то скрытое искушение Главконом, действующее исподволь, чтобы медленно развратить меня. Это прямой вызов. Но что, если время незаметного совращения уже прошло? Слишком долго я допускал сомнения в мироустройстве, слишком глубоко увяз в ереси. Слишком долго слушал мерзкий шёпот стен по ночам.

Я мог не знать этого, и, конечно же, я этого совсем не хотел – но для меня уже всё может быть кончено. Вместе с Галеном заберут и меня, навсегда, с концами. И тогда никаких больше посиделок с сестрой, никакого больше супа с министерской порцией вкусовых добавок. Никаких больше свиданий с Полианной.

От последней мысли сердце сжалось так сильно, что захотелось лечь на пол и свернуться в клубок.

Если я действительно пал так низко, то время теперь не имеет значения. Мне некуда торопиться. Я могу сдать Галена завтра.

Душа словно окунулась в чёрную, пахнущую горечью смазку – я не убедил самого себя, а всего лишь заглушил голос совести. Этот голос ещё вернётся. А пока что можно узнать, что же на дне этой адской ямы.

На месте пропажи Галена обнаружилась узкая тропинка, ведущая в глубины механической скверны. Пространства между конструкциями едва хватало. Будь я потолще, уже зацепил бы локтём зубчатое колесо и свалился в сеть из цепей.

Тропинка привела к маленькой полянке – гнездо, свитое посреди ужасного леса. В центре гнезда торчало седло с педалями, перед которым стоял обычный стол с уродливым подобием терминала. Обнаружились даже кресла – ещё более потрёпанные, чем мой рабочий стул.

Словно кто-то попытался воспроизвести кабинет Министерства, но потерпел неудачу, создав взамен что-то искажённое и неправильное. Явный признак влияния Главкона.

Гален уже восседал в одном из кресел. Увидев меня, он поднял брови в ироничной усмешке:

– Странно. Я уж подумал, ты побежал вызывать Алгоритмических Регуляторов.

– Сначала выслушаю тебя. Потом побегу.

Второе кресло пустовало, но я остался стоять.

Некоторое время Гален молчал. Он снова и снова вздыхал, расчёсывая пятернёй торчащие пружинистым пучком волосы, иногда сгребал их в кулак и дёргал, словно пытался вместе с ними вытянуть из себя слова.

– Мы привыкли называть себя деталями, – начал он, не глядя на меня; словно разговаривал сам с собой. – А Город считать механизмом. И вот перед тобой механизм из деталей. И в то же время одна из самых опасных и нелегальных вещей в Городе. Какая ирония.

– Зачем? Зачем это нужно? Неужели это просто дурная шутка, бунт против Машин Любви и Благодати путём извращения их святого образа?

– Поверь, бунт мне интересен меньше всего.

Не вставая с кресла, Гален протянул руку под стол, достал оттуда пластиковый пакет и швырнул его мне. Я поймал свёрток в воздухе – сквозь пластик кожу кольнули острые грани.

– Что это?

– Посмотри сам.

Из пакета на свет показались странные пластинки – зелёные, серые, жёлтые. На поверхности пластинок змеились блестящие медные прожилки – словно кровеносные сосуды; иногда они сходились в одном месте, из которого торчал маленький чёрный кубик или цилиндр с неясными письменами.

– Понятнее не стало, – честно признался я.

– Это плоть Машин. Настоящих, тех самых.

Вскрикнув, я отбросил пакет на стол. Пластинки рассыпались по его поверхности, вызвав гримасу на лице Галена.

– Поосторожней! – воскликнул он. – Ты рассыпал чью-то зарплату за целый год.

– Зарплату? Что ты несёшь?

– Это не просто осколки, извлечённые из внутренностей Машин. Это старые деньги. Некоторые жители Города называют их просто деньги. Чтобы отличать их от сабкойнов, ха-ха.

– Как это может быть не запрещено?

– Это запрещено.

Гален встал с кресла и прошёлся по кругу, бесцельно проводя рукой по цепям чудовищной псевдо-Машины.

– Иногда иерархии переворачиваются с ног на голову… – повторил он. – Одну иерархию ты уже знаешь. Столпы. Наверху сидят Министры, снизу ходят простые горожане.

– И какую же иерархию я не знаю?

– Незаконную, скрытую, запретную. Состоящую из всего того, что Министерствами не одобряется.

– Как может существовать то, что не одобряется Министерствами? – задал я очевидный вопрос; очевидный для того, старого Кавиани, который всё ещё верил всему, что слышал от доброго друга – Старшего Исправителя Нойбурга. Теперь же этот вопрос казался наивным даже мне самому.

То, что не одобряется Министерствами, просто стоит дороже.

Гален обоснованно проигнорировал мой вопрос:

– Помнишь, что я тебе говорил про контроль, верно? Каждое Министерство хочет свой кусочек Города. Но, сидя в круге линий на песке, свой кусочек ты не получишь. Только не здесь, не в этом проклятом месте.

– Другого места у нас нет…

– Вот именно. Поэтому здесь кто хочет играть, тот соблюдает правила. Кто хочет получать результат, тот знает, когда правила пора нарушать.

Я посмотрел на рассыпанные из пакета осколки. Деньги… Это деньги, которые нельзя нарисовать на счету. Их практически невозможно добыть. Уже одно только это делает их по-настоящему ценными.

До чего же странно видеть меру ценности, воплощённую в физической форме. Как её делить? Как носить с собой? Кто-то должен решать эти вопросы, устанавливать стандарты… Кто-то должен быть в центре.

Из горла вырвалась догадка, предположение – вопрос, под конец фразы превратившийся в утверждение:

– Министерство Социального Метаболизма пытается контролировать оборот старых денег, потому что это даёт реальную власть.

– Пытается?! – воскликнул Гален с неподдельным возмущением. – Да мы этот оборот создали! Чёрный рынок, теневая экономика, вот где реальная жизнь, Джоз!..

Он остановился и снова прошёлся гребёнкой пальцев по волосам, окончательно поставив кудри дыбом. После чего сказал уже спокойнее:

– Конечно, такой незаконный оборот товаров и услуг возник бы и без нас. Он возникает всегда и везде, такова уж природа человека. Мы просто подтолкнули естественный процесс. Раз от него не избавиться, пусть уж лучше он будет у нас под контролем.

Знакомый тон – всего пять минут назад я точно так же уговаривал свою совесть. Интересное открытие. Судя по Галену, окончательно заглушить эту занозу в сердце не удастся никогда.

Я ткнул пальцем в механического монстра:

– Значит, это счётная Машина теневой экономики.

– Именно так. Наша гордость. Компьютер, неподвластный Алгоритмическим Регуляторам. Не потребляет электричество, не подключён к Священному Серверу. Машина-призрак, единственная в своём роде.

– И как же она работает?

Гален резко погрустнел. Со вздохом он подошёл к седлу, стоящему посреди тайного кабинета-гнезда, взгромоздился на него и вдел ноги в скобы педалей. После чего сказал:

– Вот это самая сложная часть…

Некоторое время он возился с изношенным терминалом на столе. Затем выпрямился и принялся яростно крутить педали.

Кишки чудовища, окружившие нас со всех сторон, вдруг ожили. Шестерёнки закрутились: какие-то так быстро, что с них чёрным веером разлеталась смазка; какие-то лишь конвульсивно подёргивались, переключая логические вентили на другие цепи. Воздух наполнился скрипом и скрежетом.

Наверное, именно так скрежещет зубами Главкон, прикованный на дне Котлована. Не удивлюсь, если цепи этой Машины взяты прямиком оттуда.

– Но тут километры соединений!.. – я попытался перекричать треск. – Как у тебя вообще хватает сил сдвинуть всё это с места?!

Гален остановился – его покрасневшее лицо покрывали крупные капли пота. Отдышавшись, он сказал:

– Ну… Передаточное число помогает, но приходится считать порциями. То, что сдвинулось, крутить уже легче. Вычислительная мощность, конечно, невысокая, сам понимаешь. Но других вариантов просто нет, верно?

Он слез с седла, чуть не упав, и хлопнул меня по плечу.

– Что ж, полезай. Сейчас покажу, что нужно сделать за сегодня.

– Я?

– Конечно, ты. Или ты подумал, что я позвал тебя поболтать?

Увидев выражение моего лица, он добавил:

– Джоз… Джоз, Джоз, посмотри на меня. Теперь это твоя Машина, понимаешь? В твоих руках, в наших руках скапливается власть. Скоро ты поймёшь. Придёт время, когда мы используем эту власть… И тогда нам не нужно будет больше бояться.

Он ещё разок сжал моё плечо напоследок, после чего отвернулся и склонился над терминалом.

В голове звенела прилившая кровь. Не до конца осознавая происходящее, я медленно взобрался в седло и попытался надавить на педали. Болящие икры сократились так сильно, что вслед за ними судорожно сжались пальцы ног.

Похоже, пропуск в министерский спортзал не пригодится мне больше никогда.

Впервые в жизни воздух улицы действительно оказался свежее, чем в помещении. Отравленный запахом смазки и оглушённый звоном шестерёнок мозг отказывался работать – мысли спокойно и равнодушно проплывали по его поверхности, не погружаясь в глубину.

Даже эмоции и ощущения превратились в простые слова; тихий голос повторял их где-то в районе затылка.

Устал. Да, я устал.

Напуган. Хм. Наверное, можно и так сказать. Я должен быть напуганным в такой ситуации, разве нет?

В сомнениях. Уж это можешь не повторять, глупый голос. Это слово я слышал от тебя всю жизнь. Придумай что-нибудь новое.

В смятении. Так-то лучше.

Если я притащусь в пустую конуру своей квартиры, мысли обглодают меня, а ночные голоса уничтожат то, что останется. Но куда ещё я могу пойти? Кому я могу рассказать то, что узнал?

Я отравлен, заражён смертельно опасной информацией. Медленно и неотвратимо моя собственная жизнь рушится вокруг меня, и я слишком захвачен тектоническим масштабом этого движения, чтобы осмелиться на действие.

«Спроси совета у Старшего Исправителя Нойбурга», – пришла в голову привычная с детства, почти автоматическая идея; я не выдержал и рассмеялся во весь голос. Редкие прохожие могут коситься сколько угодно, могут тыкать пальцем и думать про себя свои обычные гражданские мысли. Мне уже всё равно.

Тело устало ждать приказов от мозга и перешло на старые рельсы; ноги сами понесли меня по улицам Города. Что ж, это занятие ничем не хуже других. Рано или поздно этот день будет израсходован и списан, как это происходило уже тысячи раз.

«Окситоцин». До чего же еретическое название. Впрочем, границы еретичности в последнее время расширились.

Я ещё разок оглянулся на вывеску бара. Первый раз в жизни я провёл вечер в подобном заведении. Оказалось, что бар можно посещать в одиночестве. Почему мне никто не сказал об этом раньше?

Наконец-то экраны уличных лайтбоксов наполнились ночной синевой. На каждом из них поблёскивал полукруг ночного Солнца – тусклый, белый и покрытый пятнами. Какая же несправедливость: два Солнца для наших предков, ни одного для нас.

Может быть, по пути домой удастся завернуть ещё в…

На реальном небе над головой вдруг на мгновение блеснуло оранжевое пятно, высветив узор из шестиугольников. Не успел я опустить взгляд обратно, как в лицо ударил колючий, наполненный песчинками и мусором ветер; а вместе с ним по ушам хлопнул гром.

Этот шум словно разорвал мутную плёнку, в которую до этого момента был завёрнут мой мозг. Впервые за день я увидел мир остро и ярко, впервые услышал звуки – чистые и свежие, как будто созданные специально для меня.

Впереди, над домами медленно раздувалось облако – белое сверху, оранжево-красное снизу. Так вот что сверкнуло на небе секунды назад. Отражение взрыва.

Я метнулся вперёд на деревянных, негнущихся ногах.

Бежать пришлось недолго – через пару кварталов под ногами захрустело крошево из бетона, стекла и пластика. Навстречу мне ковыляли люди: кто-то держался за бок окровавленной рукой; кто-то поскуливал от ужаса, шатаясь и зажимая уши. Я в растерянности замедлил шаг и принялся вглядываться в толпу, пытаясь найти того, кому нужна помощь больше остальных.

Внезапно на меня навалилась массивная, высокая фигура.

– Джоз… Засранец…

– Бридж?!

– Вот так повезло…

– Какого Главкона ты тут забыла?!

– Потом… Там кланки.

Я глянул за её спину.

Департамент не тратил время зря. С дальнего конца улицы полз чёрный катафалк – кружащие вокруг него кланки торопливо подхватывали с тротуара тела. Какие-то жертвы обвисали на руках чёрными мешками; но многие кричали и пытались сопротивляться.

Негодные детали отправляются на утилизацию.

– Пойдём скорей! – я потянул Бридж в переулок, но та не сдвинулась с места.

– Почему-то… нога плохо работает.

Она виновато указала на правую голень – та была покрыта плотной коркой грязи.

– Куда ты умудрилась вляпаться посреди Города? – недовольно пробурчал я, опускаясь на корточки, чтобы ощупать ногу сестры; но тут же отдёрнул пальцы.

Это не грязь. Это кровь.

Смешавшаяся с бетонной крошкой, она покрывала ткань толстым слоем, но даже через неё ощущалось, что ботинок свободно болтается, держась только на штанине. Потряси слишком сильно – и вся… нижняя часть ноги… выпадет на дорогу.

К горлу подкатил комок, но я тут же стукнул себя кулаком в живот, глотая желчь обратно. Сейчас не время для слабости. Только не сейчас.

– Мой дом ближе, – выпрямившись, сказал я, – но придётся пройтись. Обопрись на меня.

Впервые в жизни Бридж не стала спорить или возражать – она молча положила руку мне на плечи, отчего измученные за день колени издали жалобный хруст. Мы сделали пару шатких шагов, и я с ужасом осознал критичность ситуации. Стоит только Бридж упасть, и я больше не смогу поднять её обратно.

– Злишься?.. – вдруг спросила она; голос слабый и тихий, почти нежный.

– Да. Это помогает не бояться.

– Эй! – раздался голос за спиной. – Эй, вы там!

– Не оборачивайся, – прошептала Бридж.

Я зажмурился, пытаясь перелить остатки сил из всего тела в ноги. Пожалуйста, пусть этот голос будет обращён к кому-то другому… Пусть ленивому кланку приглянется тот, кто идёт помедленнее… Пусть кто-то другой займёт наше место в катафалке.

Такую чудовищную молитву мог услышать только Главкон. И то, что нам удалось завернуть за угол и скрыться в переулке, только подтверждало ужасающую уверенность – Машины Любви и Благодати отвергли мою душу, и для меня больше нет пути назад.

Глава 8

Вопросы без ответов

Болят суставы, о существовании которых в теле я и не подозревал.

Болят мышцы. Они словно спят и видят кошмары, подёргиваясь в попытках убежать. В таком случае им удалось поспать больше, чем мне.

Болит сердце.

Кажется, его я просто отдавил – лежать пришлось на жёстком и холодном полу. Единственную кровать в моём доме теперь занимала Бригитта.

Снова и снова я прокручивал в голове произошедшее. Всё больше и больше от этих мыслей хотелось забиться под стол, в самый угол, заградиться стулом от входной двери и сидеть там, обхватив колени, пока иссохшее тело не рассыплется бесследно в прах.

Вместо этого я скрипнул зубами и встал. Если так пойдёт и дальше, от зубов останутся одни плоские пеньки. Злость – эмоция, ранее почти незнакомая, но за последние дни ставшая привычной. Сейчас она давала силы двигаться, а это единственное, что имело значение.

Бридж выглядела мирно и спокойно – словно спит в постели после тяжёлого рабочего дня. Картину нарушала только неестественная бледность щёк; обычно бронзово-смуглые, теперь они выглядели посеревшими, почти зелёными. Слишком много крови она потеряла за ночь.

Внутренне содрогаясь, я перевёл взгляд на её ногу. Вчера я нашёл в себе силы промыть рану и приставить почти оторванную голень на место, выровняв кости в одну линию. С тех пор мне не хватало смелости даже на то, чтобы просто взглянуть в направлении кровавого пятна на одеяле.

Тело сестры справилось. Нога снова была одним целым; последним напоминанием по коже змеился розовый шрам, но скоро и он исчезнет. Насколько я мог судить, даже прямоту кости удалось сохранить. Может быть, Бридж даже не будет хромать.

Со вздохом облегчения я присел на стул, всё ещё передёргиваясь от пережитого напряжения. Хотелось кинуться к унитазу, сунуть два пальца в рот и вывернуться наизнанку, чтобы исторгнуть из себя всё накопившееся – боль, страх, чужие секреты, навалившуюся ответственность. Но я пропустил завтрак, да и вчерашний обед с ужином тоже, а блевать желчью очень неприятно.

От мыслей о еде желудок недовольно зашевелился и распустился из того узла, в который он был скручен последние сутки.

По пути к кухонному раздатчику я подобрал с пола ворох сброшенной второпях одежды. На пол с глухим стуком выпала зелёная пластинка с металлическими прожилками.

Моя?.. Пусть она будет моя, пожалуйста. Я просто зацепил её рукавом на работе и каким-то чудом принёс домой.

Мгновенно вспотев, я принялся лихорадочно обшаривать карманы куртки Бридж. Левый – пуст… Правый тоже пуст… Нагрудный внутренний…

На свет показалась горсть зеленоватых осколков, поблёскивающих сеткой металлических дорожек.

Дура! Какая же дура! Носит их россыпью в кармане, словно какие-то конфетки!

Я раздражённо пихнул старые деньги обратно и проверил второй нагрудный карман – в нём обнаружилась плоская фляжка. Отлично. Немного алкоголя сейчас не помешает, пусть и на пустой желудок. Плюс, зная Бридж, есть ненулевая вероятность, что во фляжке на самом деле бульон.

Губ коснулась вязкая, обжигающая острыми искорками жидкость. Я резко отдёрнулся; но перед глазами уже начали плыть радужные круги.

Сома. Проклятая сома, только её не хватало.

После такого я бы не удивился, обнаружив в куртке сестры голову самого Главкона, но карманы уже кончились. Преступная фляжка одним броском отправилась под кровать, в угол, где уже лежала бутылка, подаренная Бригиттой на день Финальной Сборки. Ещё пара доз, и я начну продавать свои запасы. Почему бы и нет? Сам же и подсчитаю налоги на Теневой Машине, сам и заплачу их старыми деньгами из кармана Бридж. Полное самообеспечение, по образу и подобию Города… Вот только у самого Города с этим как раз проблемы.

Из горла вырвался хриплый смех. Почему-то эта цепочка мыслей показалась очень забавной. Прочие мысли неторопливо крутились в лёгком цветном водовороте – кажется, я всё-таки успел глотнуть немного сомы.

– Простите, господин Кавиани, – вдруг ожил Бомануар, – но Вам стоит смеяться потише, если Вы не хотите разбудить гостью.

– Но ты сам говоришь вслух. Разве ты не боишься разбудить гостью? – с недоумением спросил я.

Некоторое время робо-консьерж молчал, словно переваривая услышанную информацию.

– Но… Но я не могу попросить Вас сохранять тишину, не употребляя слова сам…

Уникальное явление: Бомануар смог выразить неуверенность всё тем же равнодушным и безэмоциональным тоном, которым он объявлял уровень гормонов сна по утрам.

Я принялся недовольно бурчать:

– Своей просьбой сохранять тишину ты только увеличил уровень шума, ведь я бы просто…

– Франк-спаситель, да заткнитесь вы оба наконец!

В меня шмякнулась моя же собственная подушка.

Бридж полусидела на кровати – недовольная, очень бледная и очень, очень растрёпанная.

– Доброе утро! – воскликнул я и кинулся к столу. – Есть хочешь? Может, воды? Как себя чувствуешь? Нога не болит?

– Джоз, не мельтеши. И без тебя голова кругом. Ты мою куртку не видел?

Упоминание куртки вызвало неожиданный прилив гнева. Хотелось схватить сестру за плечи и хорошенько встряхнуть; но вместо этого удалось перенаправить это чувство в слова:

– Какого чёрта ты затеяла?! Почему я обнаруживаю тебя на месте катастрофы, битком набитую нелегальными вещами? Ты чуть не умерла, и я не про взрыв говорю!

– Я взрослый человек. Сама решаю, где мне…

– Вот именно, взрослый! Тебе больше двадцати лет! Ты прожила больше половины жизни, отпущенной тебе Машинами, и что же ты…

Я осёкся.

Нам всем отмерена полновесная жизнь – не больше, и не меньше. Именно так я сказал Полианне. Таков наш уклад.

Верю ли я, или просто повторяю слова, которым меня научили?

Некоторое время мы сидели молча, погружённые каждый в свои мысли. С каждой секундой тишина всё больше и больше вонзалась в уши, раздражая, не давая спокойно сидеть на месте, выпрашивая звуковую подачку: хотя бы кашель, хотя бы скрип стула.

Первой не выдержала Бридж:

– Я просто начала задавать вопросы.

– Что тебе мешало жить спокойной жизнью? Ну, знаешь, как все, просто не задавая вопросов.

– На себя посмотри, господин чиновник из Министерства! – вместо обороны Бридж тут же перешла в наступление. – Я же вижу, какой ты стал! Чем ты там занимаешься?

В комнате снова повисло молчание – никто из нас отвечать на претензии не собирался.

Бридж вздохнула и сжала ладони в кулаки так сильно, что я почти услышал скрип кожи. Посидев так немного, она разжала пальцы и уставилась на побелевшие подушечки – они медленно темнели, наполняясь обратно выжатой из них кровью. Это зрелище словно привело её к какому-то решению; она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Ладно, засранец, слушай. Сначала объяснюсь я, после чего обо всём расскажешь ты. Договорились?

– Конечно, – незамедлительно соврал я.

Некоторое время Бридж внимательно разглядывала моё лицо.

– Вот видишь, как ты изменился, – сказала она. – Я уже не могу отличить, врёшь ты или говоришь правду.

– Эй! Конечно, я говорю правду.

– Но для этого нам придётся выйти. У тебя на крыше есть стулья?

Вдруг в разговор вмешался бесплотный голос Бомануара:

– Если Вы хотите поговорить в приватной обстановке, то всегда можете подать голосовую команду на выключение моих микрофонов. После окончания разговора Вы можете включить микрофоны обратно также голосовой командой.

– Но как ты услышишь команду, если… – начал было я; Бридж скорчила сложнейшую физиономию, одним только выражением лица передав целый спектр эмоций в адрес подлого робо-консьержа. Я не стал договаривать и вместо этого спросил сестру:

– Разве ты можешь ходить?

В качестве ответа Бридж встала и с размаху пнула раненой ногой дверцу шкафа. Я зажмурился, ожидая услышать омерзительный треск, с которым сломается едва зажившая кость. Вместо этого захрустел пластик дверцы – он прогнулся, после чего с громким «поп!» выпрямился обратно.

– Ладно, ты можешь ходить, – я недовольно поморщился и отправился к входной двери.

Похоже, поддерживать сестру под руку не нужно – если только ты не хочешь получить подзатыльник вместо благодарности.

Стульев на крыше не оказалось. Да и откуда бы им взяться в доме для молодых деталей, едва получивших взрослое имя. Некому приходить на крышу в поисках одиночества: каждый из нас наедается одиночеством досыта в границах своей квартиры.

Бридж по-хозяйски прошлась вдоль парапета, уперев руки в бока.

– У меня вид лучше.

В ответ я только фыркнул. Она могла бы просто сказать, что с её крыши есть хоть какой-то вид. Здесь же перед глазами только мельтешили бесконечные полосы этажей соседних домов. Бетонные плиты собирались в тяжёлый гофрированный занавес, испещрённый дырами-окнами; но сквозь эти дыры видна не сцена Города, а одна лишь темнота.

Я скрестил руки на груди и уставился на сестру:

– Ладно, говори. Почему ты носишь с собой сому? Первый же случайный обыск на улице, и патруль тебя заберёт.

– У всех есть свои слабости, – ответила Бридж, не глядя на меня; она обходила крышу по кругу снова и снова, словно в поисках отсутствующего кресла.

– Слабости? У самой Бригитты Ратуланги? У самого сильного человека в поликуле, да, чёрт, во всём Управ…

– Сома оказалась сильнее меня.

От той мирной простоты, с которой она сказала эти слова, моё сердце сжалось в горький комок. В её голосе звучало не равнодушие и не смелость. Это спокойствие давно осознанного и принятого поражения.

– Бридж… Почему ты не обратилась ко мне?

– Зачем? Что ты можешь сделать? Вызвать кланков?

Снова эта злость. Снова вопросы, которые останутся без ответов.

Я прошёлся по кругу вслед за Бридж, теперь прекрасно понимая, что никакого кресла она не ищет. Не крыша, а клетка, из которой нет выхода – если только не считать выходом прыжок вниз.

– Ладно, продолжай, – буркнул я.

– Если хочешь покупать сому, тебе нужно обзаводиться друзьями в определённых кругах засранцев.

– Знаю. Круги, неодобряемые Министерствами. Для этого тебе нужны старые деньги.

– Ого, – Бридж остановилась и посмотрела на меня со смесью уважения и удивления. – Хочешь сказать, что метаболиты знают про старые деньги? А печатать вы их случайно не можете?

– Насколько я знаю, нет, – совершенно честно признался я. Перед мысленным взором тут же предстал образ Галена, жадно шныряющего с молотом на плече по инфраструктурным тоннелям в поисках старых Машин, которые можно расколотить в денежные дребезги. От такой идеи волосы на затылке встали дыбом.

– Жаль, жаль… В общем, сома, как и всё остальное, производится в Городе.

– Очевидно.

– И большую её часть производит Непротивление.

– Кто?..

– Ох… Недовольные граждане, которые пытаются организованно противостоять Министерствам. Точнее, только одному Министерству.

– Столпу Смерти.

– Господин Кавиани, а вас на работе не накажут за такой лексикон в адрес неприкосновенного и непогрешимого Министерства Демографии?

Я снова фыркнул, не желая признаваться даже самому себе, что раздражаюсь от зависти. Насколько же лучше быть чиновником смерти, чем метаболитом!..

– Я решила связаться с Непротивлением, – продолжила Бридж. – Задать пару вопросов.

– О чём? О соме?

– Нет. Хотела разузнать, как в закрытом, герметично запечатанном контейнере для печатного материала мог оказаться материал биологический.

– Что? Но я думал, ты бросила эту идею! Мы же разговаривали об этом. Я думал…

– Ты думал, что переубедил меня? Одной дурацкой фразой про дар Машин?

Бридж взглянула на меня с улыбкой, знакомой с детства. Доброе, скучающее, немного усталое снисхождение, с которым она обыгрывала меня в карты раз за разом. Никакой подсчёт вероятностей против неё почему-то не помогал.

К щекам прилила кровь – от стыда или, может быть, злости.

Хотелось наорать на сестру, обругать её, потащить за руку к Старшему Исправителю, объяснить, сколько же законов и правил она нарушила, какой опасности себя подвергла. Но это всё мысли и желания старого Джоза, того, который ещё не утонул по уши в греховных секретах. Все деяния Бригитты кажутся мелким хулиганством на фоне того, с чем связался нынешний Джосайя. Мои грехи – все сплошь козыри.

Я спросил:

– И что же ты разузнала?

– Ничего. Чтобы узнать что-то у Непротивления, нужно в него вступить.

– Я удивлён, что тебе хватило ума не вступать в него.

– Мне не хватило ума.

– Франк-спаситель, Бридж…

Я зажмурился, пытаясь припомнить ругательство, подходящее к ситуации; но ничего настолько крепкого так и не пришло в голову.

– Чтобы вступить в Непротивление, нужно оказать им услугу, – продолжила Бридж неестественно спокойным тоном. На мою спину словно пролили холодную воду. Я облизал внезапно пересохшие губы и спросил:

– И какую услугу оказала им ты?

– Ничего особенного. Просто открыла доступ к кое-каким помещениям, куда вход разрешён только Управлению Горных Дел.

– И эти помещения… По какой-то дурацкой случайности оказались в центре Города, где-то между баром «Окситоцин» и моим домом?

– Да.

– А доступ ты открыла случайно не…

– Вчера.

Я отвернулся.

– Джоз, я не знала! – Бридж говорила вполголоса, но хрипотца выдавала охватившее её напряжение. – Я не думала, что они устроят такое!

– Ты могла умереть! Люди умерли! Какого чёрта, ради чего? Ради того, чтобы найти какого-то глупого шутника?!

– Да потому что там было мясо!

Бридж пнула парапет, но бетон не стал прогибаться; она тут же с шипением согнулась и присела, схватившись за голень.

– Мясо, Джоз, понимаешь? – прошептала она. – Не биологический материал для строительной печати. А кожа, кости и мышцы, словно провёрнутые в гигантской мясорубке… Мне показалось, что я видела в этой полупрожаренной экструдером массе глаза, пальцы, волосы.

В её голосе прозвучали слёзы, и это было самое страшное, что я слышал в своей жизни.

Никто и никогда не готовил меня к такой ситуации. Никто не учил, что делать, когда родная сестра сходит с ума, но ты не можешь ей помочь, потому что сам ещё быстрее летишь к безумию. Не придумав ничего получше, я подошёл и молча похлопал её по плечу; вместо ожидаемого толчка кулаком или хотя бы ругательства в ответ Бридж только слегка кивнула.

– Ты же понимаешь, что этого не может быть… – осторожно начал я.

– Мне снится тот день снова и снова, – Бридж подняла голову и посмотрела на меня покрасневшими глазами. – Каждый сраный раз я замечаю всё больше и больше деталей. С каждым разом всё больше плоти. Она говорит со мной по ночам, во снах.

Пришла моя очередь присаживаться на корточки – ноги внезапно перестали держаться в коленях.

– Сома помогает уснуть, – шмыгнув носом, призналась Бридж.

– Почему? От неё голоса прекращаются? – спросил я; может быть, слишком заинтересованно, но Бридж этого не заметила.

– Нет. Но после сомы я могу убедить себя, что это всего лишь моё воображение.

Некоторое время мы сидели молча. На этот раз тишина не казалась мучительной – наоборот, она словно высасывала в себя яд, накопившийся в душе, и рассеивала облачком в воздухе, отправляя его к потолку неба. Разрушать эту иллюзию словами совсем не хотелось.

Бридж оттёрла лицо рукавами и похлопала себя по щекам; после чего встала и потопала ногой, словно проверяя её на прочность. Проделав этот ритуал, она повернулась ко мне:

– Ладно, твоя очередь. Почему ты стал такой мрачной задницей?

– Я всегда таким был.

– Не-е-ет, не ври. Раньше, когда тебя что-то тревожило, ты всегда бежал к своему дружочку в коробчонке, этому, Нойз…

– Нойбургу.

– Угу. Теперь же ты сжимаешь зубы и терпишь. Давай, расскажи старшей сестре то, что не можешь сказать Старшему Исправителю.

«Сжимаю зубы и терплю»… Неужели настолько заметно? Я попытался расслабить челюсть, после чего принялся снова вспоминать всё то, что свалилось на меня за последнее время. Подумать только, совсем недавно моей главной проблемой было отсутствие работы.

Ничего. Я не могу сказать Бригитте ничего. Она и так влипла в грех по самую шею; ей ничем не поможет тот, кто погрузился с головой. Чем меньше она знает, тем меньше дополнительных волнений будут грызть её по ночам.

Чем меньше она знает, тем меньше расскажет, когда за ней придут кланки.

Нужно дать ей хоть что-то, иначе не отстанет. Я встал и принялся отряхивать штаны, чтобы потянуть время, пока подбираю так трудно идущие слова.

– Ничего особенного, – медленно начал я. – Уж точно ничего особенного по сравнению с тобой.

– Ха-ха.

– Тоже узнал про тайные преступные движения. Не знал название Непротивления, но про его существование мне сказали.

– Логично. Ты же теперь часть Министерства. Конечно, Столпы знают о происходящем в Городе.

– Ну и вот…

Бридж недовольно уставилась на меня:

– И это всё? Продолжай. Зачем тебе, простому работнику, рассказали об этом?

– Во-первых, не такому уж и простому, – огрызнулся я; после чего вздохнул и напряг пальцы ног, сжав их изо всей силы в ботинках. Нужно изобразить волнение и страх так, чтобы Бригитта мгновенно поверила:

– Министерство Социального Метаболизма не может производить старые деньги, но оно контролирует их оборот.

После этих слов я уставился на неё, плотно сжав губы. «Тебе не нужно знать, чем и как, – повторял я снова и снова про себя. – Тебе не нужно знать, что оборот старых денег – это наименьшее из преступлений». Пусть эти мысли вызовут пот на моём лбу. Пускай страх отражается в моих глазах. Это только добавит убедительности словам.

Секунды молчания капали, словно тягучая и густая кровь из раны. Вот-вот Бридж разоблачит мою полуправду, уличит меня в подтасовке фактов, заставит рассказать всё… И тогда мне наконец станет легче.

– Ха! – внезапно Бридж издала резкий смех. – Ха-ха! Я так и знала! В этом проклятом Городе даже погадить нельзя, чтобы тебе не заглянули в задницу. Не удивлюсь, если и производство сомы контролируется Столпами.

– Ну это уж слишком. Ты же сама сказала, что сому производит Непротивление.

Бридж замерла, округлив глаза и открыв рот. Я тут же замахал руками:

– Не-е-ет, нет-нет, с меня хватит безумных теорий.

– Ладно, ладно. Всё равно ты ещё слишком маленький для такой страшной правды.

Она улыбнулась, давая понять, что действительно шутит.

Несколько секунд мы просто стояли рядом – я украдкой вытирал пот со лба, пытаясь хоть немного расслабиться; Бридж вдыхала утренний воздух полной грудью, с интересом разглядывая перфорированную окнами стену соседнего дома. Кажется, после разговора к ней полностью вернулось её обычное настроение и присутствие духа.

Я негромко спросил:

– Что ты теперь будешь делать?

– Пойду домой. Пожру. Или нажрусь. Может быть, всё вместе.

– Но вся эта ситуация…

– Расслабься! – Бридж хлопнула меня по плечу так сильно, что я чуть не сел обратно на бетон крыши. – В ближайшие дни я не буду никуда соваться. Залягу на дно. Доволен?

– Нет.

– Ну и отлично.

Она отвернулась и зашагала к лестнице, снова оставив мне в качестве выбора только смирение.

Комната выглядела совсем пустой.

Словно меня и вовсе не существует. Бридж пришла и тут же наполнила комнату своим присутствием: смяла покрывало, уронила под стол пластиковую бутылку для воды, оставила в раковине грязную посуду. Стоило только ей уйти, а мне прибраться, и комната опустела, как будто в ней никто не живёт.

Где же я? Где следы моего присутствия?

Внезапно захотелось разбить что-нибудь, – пусть даже эту кружку – взять её осколок и выцарапать на стене своё имя. Хоть что-нибудь, лишь бы сделать это место своим.

Вместо этого я сгрёб окровавленное одеяло и пихнул его в рециркулятор. Кланки могут заинтересоваться таким большим количеством крови, но волноваться об этом больше не осталось сил. Скажу им, что очень неудачно побрился.

Закончив импровизированную уборку, я рухнул на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. До сих пор удавалось сохранять благодатное, усталое отупение, словно забивающее голову ватой и не пускающее в неё мысли. Но долго это продолжаться не могло.

– Бомануар, – сказал я, – а ты знаешь, что такое смерть?

– Да, господин Кавиани.

– Очень жаль. Уж вы-то, консьержи, могли бы ничего и не знать об этом. Незачем вам лишние печали.

– Мне тоже жаль, господин Кавиани.

Я не удержался и фыркнул. И Бридж ещё подкалывает меня, что я разговариваю с робо-консьержем. Как не разговаривать, когда он так хорошо поддерживает диалог?

Грызущие меня мысли прорвались наружу вопросом:

– Бомануар, какова была бы твоя реакция, если бы я неожиданно умер?

– Безусловно, я бы продолжил функционировать.

– Эх… Консерва ты металлическая.

– Но, конечно, это было бы грустным событием. Я бы почувствовал боль утраты и выразил сожаление и сочувствие вашим близким и друзьям, господин Кавиани.

От неожиданности я сел на кровати и уставился в стену перед собой. И кто только вложил в консьержа такие слова? Докатился – собираюсь спорить с предметом обихода:

– Но Бомануар, Машины Любви и Благодати запланировали для нас и жизнь, и смерть. Почему же ты считаешь грустным неизбежное, предопределённое событие?

– Машины могли создать и запланировать для Вас реальность. Но они не могут менять Ваши эмоции. Смерть прерывает совместные усилия по достижению целей, и оставшиеся в живых имеют право чувствовать досаду. Умерший не увидит результата, а живые без него могут и не достичь конца плана.

– Хо-хо… Хм.

Даже домашний прибор выражает свою неготовность мириться с фактом существования смерти.

Неожиданная рациональность слов консьержа задела меня до глубины души. Вчера Бридж чуть не умерла – но я почувствовал лишь оглушение; словно онемение сердца и мозга, захваченных необходимостью действовать. Грусть и печаль казались оскорбительно слабыми, а потому неуместными эмоциями. Переживаний подходящей силы я не ощущал никогда, а потому не знал, что же именно мне чувствовать.

Но досада… Досада была мне очень близкой и понятной. Досада нерешённого уравнения, недостигнутого значения переменной, неправильного ответа в недоказанной теории.

Без Бридж я не достиг бы ничего. Умри она раньше – и я бы превратился в негодную деталь, безвольно шатающуюся по улицам Города, пока кланки не подмели бы её в Храм Нежной Смерти.

Этого боится Полианна? Боится не достичь своей огромной, опасной цели – выйти из Города наружу? Её досада соразмерна амбициозности её планов?

Я не знаю. Она пыталась мне сказать, но я ничего не услышал – потому что не слушал. Был слишком сосредоточен на тепле её руки, на близости её тела.

Какой же я дурак.

Но ещё не всё потеряно.

Я покопался на полке в поисках подходящего клочка бумаги; найдя кусок перфокарты, принялся чёркать на нём дату и время. Вряд ли кто-то делает уборку в парке. А если и сделает именно сегодня, то я буду оставлять записки для Полианны снова и снова – до тех пор, пока мы не встретимся.

И на этот раз я буду внимательно слушать её ответы.

Петер Эстергази

19 июля

Франк настаивает на увеличении дозы нанохирургов: «Мы осматривали Чандралала до и после инъекций. Порезы зажили, но саркома никуда не делась. Её не должно быть».

Я объясняю ему снова и снова: дело не в количестве. Надо тренировать нанохирургов на каждую новую задачу. С надзором, точным контролем, симуляциями. Дело на пару месяцев, не меньше.

«Тогда нам нужен качественный переход!» – кричит Франк.

Отвечаю: «Вы понимаете, чего это потребует?..»

Не понимает. Не хочет понять! И не приложит к этому ни малейшего усилия.

30 июля

Руководство сходит с ума. Требуют скорейшей выработки универсального нанохирурга. Стучат уже с самого верха – даже не AmHun, а из Wirion. Вцепились в успешный проект, а вместо благодарности сели на шею. Хотя бы ресурсы увеличили, и на том спасибо.

Неужели им настолько нужна именно эта разработка? Куда делись радостные микробиологи с верхних этажей, обещающие справиться с мировым голодом благодаря синтезированному мясу? Голод – гораздо более острая проблема, чем болезни.

Впрочем, как раз это объяснимо. Конечно же, инвесторам проблема голода не близка. А вот болезни, в отличие от голодающих, не удержишь за забором с колючей проволокой.

31 октября

Впервые за долгое время снова добрался до дневника…

Палинка ей понравилась.

Спрашивает: «Вы правда научились лечить рак, док?»

Мы научились лечить практически всё. Самообучение – вот ключевое слово.

Разумеется, больше года предварительной работы пошло коту под хвост. Кошки, кстати, так и орут где-то за стенкой. Это что-то новенькое: осенняя течка?

Переход с суперконденсаторов на централизованное питание и управление магнитными волнами даже упростил устройство молекулярных машин и ускорил их самосборку. После месяцев напряжённой работы программирование почти подошло к концу. Вместо того, чтобы использовать пополняемые базы данных всех возможных отклонений, нанохирурги будут сами учиться норме. Для каждого организма своей.

Ким смущённо что-то пробормотала про заказ, который наконец пришёл ей «с материка», и протянула мне растение в горшке. К сожалению, не знаю, что это за вид, а спросить некого. Кто бы мог подумать, что альгологи плохо разбираются в сухопутных растениях. Впрочем, мы все здесь узкие специалисты. Все, кроме нанохирургов, ха-ха.

3 ноября

Разговорился с индусами. Горячо благодарили за вылеченного Чандралала. Они особенно его почитают. У него прямо посередине лба большая фиолетовая родинка. С самого рождения он отмечен тилакой.

Религиозная принадлежность Чандралала очень неопределённая. Говорят, что он какой-то агхори – мне в этом слышится вообще что-то греческое. Видимо, это кто-то вроде почитаемого блаженного, святого деревенского дурачка.

7 ноября.

Сегодня орал на Франка.

Говорил, что тестирование новой версии, которую мы готовили с начала августа, преждевременно. Что четыре месяца – ничтожный срок для разработки, несмотря на годы подготовки. Что мы на скаку меняем лошадь на непредсказуемую химеру.

Скороговоркой рассказывал ему про новый подход. Про эмерджентность функций. Про то, что теперь нанохирурги сами ищут свою функцию в системе. Что сперва потребуется обучение, отладка, что нужно долго пробовать на кошках и только после этого…

Кажется, убедил.

17 ноября

Кошки чувствуют себя нормально. Едва живая кошка-альбинос с перебитым позвоночником и раковой опухолью теперь мягко расхаживает по своей клетке. И где только такую нашли? Первый день она была такой растерянной, как будто снова вывалилась из материнского живота на эту грешную землю.

Франк торжествует: «Вы понимаете, что мы открыли, Эстергази? Вы понимаете, что мы вместе открыли?»

Нет, я не понимаю. Пока что я вижу только исцелённую кошку, которая в любой момент может превратиться в жижу или разрастись огромной раковой опухолью во всю комнату. Но, конечно, Франк выбил тест на индусах. Комитет по этике перестал читать мои письма. Кажется, они теперь сочиняют протоколы экспериментов под копирку.

19 ноября

Он снова торжествует: «Всё ждёте ошибки, Эстергази? А что, если бы Галилей до самой смерти поправлял свои выкладки? Мы бы до сих пор ездили на лошадях, а не летали в космос».

Видимо, он насмотрелся новостей про колонизацию Геба. Никогда не понимал, зачем нужны колонизаторские проекты. Первое поколение, может, и выживет, но дети не смогут нормально развиваться в таких условиях. Чего стоит провал Марсианского проекта.

Впрочем, это головная боль не для меня, а для корпорации Wirion.

21 ноября.

Зашёл к индусам в составе медицинского крыла. Чандралал отвечает на вопросы Веллингтона как-то хмуро. Да и остальные тоже. За индусами раньше такого не водилось. Часть подопытных перевели в изолированные боксы в другой части комплекса. Зачем – Франк не отвечает.

Я помню, как подвыпивший Веллингтон признавался в кафе Франку и Полу Хейдри в особой любви к индусам: «Знаете, что мне в них нравится больше всего? Это последний народ, сохранивший представление об уважении к другому».

Тогда Хейдри, в котором точно есть афроамериканская кровь, мрачно отшил нашего глав-менгеле: «Это всего лишь потому, что мы с вами в дорогих костюмах, Шон. И по нам видно, что мы не будем ночевать в канаве следующей ночью».

25 ноября

Опять обедал напротив Веллингтона. Тот сидел, опустив голову и уткнувшись в тарелку, и старательно делал вид, что меня не существует. Благодаря этому я заметил, что у него пропала лысина! Когда он успел сделать пересадку волос? Вроде из лаборатории не выезжал.

Теперь партии подопытных уводят в боксы каждые два дня. Обратно индусы возвращаются ещё более понурые. Про то, что с ними делали в боксах, не рассказывают.

Забавно. Только что понял, что у меня перестали расти ногти. От стресса, видимо. Чешется опухоль на лице. А чесать нечем.

Кавиани

Глава 9

Глаза как Чистое Небо

Если Главкон и жаждет поглотить мою душу, поднявшись из самых глубин Котлована, то лучше бы ему сделать это прямо сейчас.

Объявленное Сулайманом повышение оказалось ещё более неофициальным, чем я думал. Повседневные обязанности с меня так никто и не снял. Более того, на меня неожиданно свалилось нечто гораздо более тяжёлое и страшное, чем управление Теневой Машиной в подвале. Взаимодействие с гражданами.

За что мне это наказание? В чём я провинился?

– Господин Кавиани, но я совсем не понимаю, что мне делать… – пробормотал сидящий передо мной человек. – Кабинет номер тысяча… триста… Тысяча четыреста… Оказался закрыт, и я вернулся к Вам.

– Да, я уже объяснял вам, что у данного специалиста отпуск в честь Усекновения Головы Павла Гедерского, – устало ответил я.

– Д-да, но сколько эту голову усекали-то, не всю же шестерицу? Это же… Чик! И всё…

Несколько мгновений я просто разглядывал посетителя – грузного и невысокого, постоянно терзающего шейный платок. Боязливая, почти раболепная вежливость в нём удивительным образом смешивалась с дерзкой наглостью, как будто в любую секунду он может сорваться на крик, со скандалом пытаясь выбить из меня немедленное решение всех его проблем.

И эта мелкая, повседневная ересь про один из главных праздников… Спорить готов, что этот человек соблюдает все посты и ходит к исповедальне каждый день. Он искренне считал себя исправной деталью, и в то же время он – один из тех самых дизайнеров-модельеров, растащивших выписанный грант. Эта история возвращается ко мне снова и снова, чтобы опять укусить в зад.

Я повторил:

– Праздничные дни – это повод для активной домашней работы и время для похода на обязательные добровольные демонстрации и сборища.

– Но Вы же сами сказали, что я обязан сформировать комиссию в течение этой шестерицы!

Выписанный бюджет растворился среди этих людей, словно кубик пищевого концентрата в кипятке. И теперь они же формируют комиссию по расследованию своей же растраты. А я расчерчиваю для них линии на песке – ничего не значащие, не имеющие реальной силы. Жители Города боятся переступить эти линии, злятся на собственный страх, злятся на меня.

– Вы обязаны собрать все необходимые документы в течение шестерицы, – сказал я, – но неважно, какой именно шестерицы.

– Но эти подписи действительны только пять дней, – недоумённо ответил он. – На следующей шестерице мне придётся начинать всё заново!..

– Да, всё верно.

Посетитель вскочил, переполненный всё той же абсурдной смесью злости и осторожной вежливости.

– Зачем всё это придумано?! Мы же люди, почему нельзя договориться по-людски?

– Это не для людей, – я ткнул пальцем вверх, – это для Машин.

На выходе он попытался хлопнуть дверью, но покорёженный лист пластика снова застрял, уцепившись нижним краем за бетон пола. Вместо хлопка раздалось только жалкое «кр-рак» снова раскрывшейся трещины.

Небольшая и неожиданная польза от чего-то сломанного.

Словно вслед за пластиком, жизнь расщепилась на три неравные части: ночной кошмар, наполненный вкрадчивым шёпотом бесформенной плоти; утро, превратившееся в бесконечную череду посетителей и рабочих задач. И Машина.

После обеда я ритуально запирал жалкие останки двери кабинета, проходил уже привычным маршрутом по коридорам своего этажа, нервно потея и стараясь не привлекать лишнего внимания, и отпирал другую дверь, гораздо более прочную. Весь остаток дня заполнялся скрипом педалей и привычными расчётами. Точно такие же числа, как и там, наверху, но за ними таился совершенно другой мир.

Из трёх частей дня Теневая Машина незаметно превратилась в самую приятную. Никаких людей, никаких скандалов и, вопреки её ужасной, еретической сущности, никаких кошмаров. Странным образом эта Машина была совершенно… нормальной. Голый скелет из шестерёнок и цепей проглядывался насквозь, и никаких демонов Главкона в нём не обнаруживалось.

Я вводил необходимые числа и формулы, после чего бездумно крутил педали, наслаждаясь порциями благословенного эндорфина. Пока ноги бежали в никуда, мысли замирали на месте, даруя истерзанному мозгу невероятно ценные и редкие мгновения отдыха.

Глаза следили за переплетениями ремней и передач Машины, не вглядываясь в детали. Как же она похожа на меня. Или я создан по её образу и подобию? Каждый мой день, нет, вся моя жизнь – это бесконечный цикл программы, последовательность утомительных действий, которые я обязан совершить, чтобы упасть на кровать и спустя краткий период бессознательности начать всё заново.

Единственное, что разбивало этот цикл – это походы в парк и следующее за ними ожидание.

Сколько записок я уже отнёс туда? Сколько встреч назначил? Видимо, я всё-таки разочаровал Полианну. Сказал что-то не то, совершил ошибку. Ввод одной неправильной переменной – и разрушилось всё то, что мы строили вместе.

Или мне всё это привиделось. Ничего мы не строили. Нет никаких «вместе». Всего лишь игры воображения глупого, одинокого Джоза.

Сегодня один из тех дней, дату которого я торопливо нашкрябал в записке. Дата, время… И место. Наше с ней место. Только ради этого я наконец прошёл все круги бюрократии и получил пропуск на министерский монорельс.

Редкие прохожие с завистью оглядывались на то, как я открываю пропуском дверь в основании решетчатой башни. Если бы они только знали, что этот нервный и тощий чиновник ни разу так и не поднялся до самой вершины.

Привыкшие к педалям ноги сами понесли меня по ступеням к «Железному Темплу». Мозг, почувствовав знакомую стимуляцию, тут же расслабился и отпустил руль сознания. Если я могу дремать, сидя в седле управления Теневой Машиной, то смогу ли я спать, поднимаясь по ступеням?

Погрузившись в прострацию, я открыл дверь «Железного Темпла» и недовольно уставился на лишнего посетителя, уже сидящего за одним из двух столов.

Какое же невезение – клиент именно здесь, именно сейчас. Занимает место, крадёт у меня спокойное одиночество. Да кто он вообще такой? Худой, низкий, наглые вихры каштаново-рыжих волос…

– Не смотри на меня так, а то мне страшно становится, – с улыбкой сказала Полианна.

– Ты!..

– Может, присядешь? Я закажу что-нибудь. Не нервничай, сегодня я заплачу за себя сама.

Я рухнул на табуретку, почти не почувствовав её металлической жёсткости. Некоторое время Полианна молча улыбалась, но постепенно её улыбка стёрлась и выцвела; словно застывший портрет на медленно гаснущем люминофоре экрана.

За едой она так и не встала.

– Я была очень занята, пойми, – сказала она после длинной паузы.

– Тебе не нужно оправдываться.

– Но почему-то я хочу оправдываться.

Я издал лёгкий смешок, но она не поддержала веселья.

– Ладно, – сказал я, проглотив остатки смеха. – Так что, тебя задержала внезапная вспышка рождаемости в Городе?

– Да… – Полианна резко прервалась и сжала лежащую на столе руку в кулак так сильно, что я почувствовал вибрацию её мышц сквозь металл. – Нет.

– Конечно, нет.

– Ты обижен?

– Конечно, нет.

– Ты повторяешься.

Пришла моя очередь сжимать руку в кулак – только на этот раз под столом. Сколько же всего я хотел, нет, хочу ей сказать… Но слова не идут. Вместо них только раздражение и злость: я злюсь на неё, злюсь на себя, точь-в-точь как гражданин, гневно выскочивший из моего кабинета сегодня утром.

Но какие линии нарисованы между нами?

– Возьму чего-нибудь с лапшой, – я встал, намереваясь отправиться к раздатчику, но Полианна схватила меня за рукав:

– Знаешь, я…

– Да?

– Я бы взяла еду с собой.

– Мы куда-то собираемся?

– Да. Ко мне домой.

Я замер, не дойдя до стойки. Как сердце может стать холодным и горячим одновременно?

– Хо-хо. А почему не ко мне?

– К тебе мы можем пойти в следующий раз.

Она снова улыбнулась, и на этот раз её улыбка явно не собиралась исчезать так просто. Вот так просто все линии были снова отвергнуты и отброшены; пока я мучительно вспоминал правила, Полианна просто перешагнула их и протянула руку мне навстречу.

У меня нет выбора. Отказываться от приглашения в гости было бы совсем неприлично.

Старый сектор. Узкие улицы, почти превратившиеся в тоннели из-за густого переплетения проводов и труб над головой. Жалюзи витрин опущены, двери закрыты наглухо. Даже лампы горят через одну, создавая непривычный полумрак. Скоро этот район снесут и застроят заново; Город, словно огромное животное, лениво повернётся, стряхнёт с себя отмершие чешуйки и отрастит новые.

В детстве я бы счёл прогулку по такому сектору за волнующее приключение. Теперь же хотелось убраться с улицы поскорее. Слишком черны провалы окон, слишком мало прохожих, слишком тёплый и неприятно живой запах – как будто кто-то забыл помыться и теперь лежит в большом коробе вентиляции прямо над головой.

Я мимоходом пнул мусорный холмик, заползший краем на тротуар. Под слоем хрупкого от старости пластика обнаружилось грязное и обшарпанное кресло без колёсиков. Чёрт. Кажется, кто-то ограбил мой кабинет, но не донёс добычу домой.

– Ты не думала переехать в сектор получше? – сказал я Полианне; та уже успела уйти вперёд.

– Господин чиновник, неужто вы предлагаете бедной одинокой девушке переезд в двухместные апартаменты? Как неприлично! – она изящно помахала рукой в воздухе, даже не оборачиваясь.

– Х-хватит.

– Одна большая кровать или две раздельные? Это повлияет на моё решение!

– Всё, всё, молчу.

Посмеявшись, она резко остановилась у дома, такого изношенного, что сомнений не оставалось – ранее увиденное кресло было вытащено отсюда. Я потыкал стену пальцем; с неё тут же шуршащим водопадом обрушились острые пластинки сухой краски.

– Эй, не ломай моё жилище! – возмутилась Полианна. – Раз уж ты не определился с кроватями, то мне тут ещё жить и жить.

– Но этот сектор скоро снесут…

– Это «скоро» длится с самого моего детства. Кстати, а почему это так? Отдел Достойного Жилья ведь в твоём Столпе!

– Документы собирают, – уверенно ответил я.

– Но для кого? Для самих себя?

– Даже не спрашивай.

И без того узкая лестница оказалась завалена мусором и старыми вещами, в спешке брошенными прежними жильцами. Полианна быстро и ловко переставляла ноги, маневрируя между мусорными ловушками; я почувствовал жар на щеках и с трудом оторвал взгляд от движения её бёдер.

– Добро пожаловать домой! – она распахнула дверь квартиры и легонько толкнула меня вперёд.

На мгновение закружилась голова. Я замер, пытаясь понять, что происходит, но тут же чуть не рассмеялся от облегчения: стол справа, а кровать слева. Словно зеркальное отражение моей комнаты – точная копия, вывернутая наизнанку.

– Консьерж, сделай свет ярче! – сказал я.

– Будет сделано, господин, – ответил робо-слуга голосом Полианны, после чего хихикнул.

Я с недоумением оглянулся на хозяйку квартиры:

– Ты сделала своему консьержу свой собственный голос?

– У меня дома нет этой штуки, – ответила Полианна, поворачивая реостат выключателя.

– То есть… Это ты мне ответила?

– Да, господин.

– Но с кем ты тогда разговариваешь, когда ты дома? – спросил я, снова ощущая прилив крови к щекам.

– С тобой, например. Что, неужели ты разговариваешь со своей мебелью долгими одинокими вечерами?

– Нет… Да, – внезапно признался я.

Полианна схватила меня за руку и сжала её в тонких, твёрдых ладонях:

– Кажется, мы оба заимели дурную привычку говорить правду. Давай продолжим это. Хотя бы сегодня.

Так же быстро и неожиданно она отпустила мою руку и отвернулась к кухонному раздатчику. Я растерянно присел на диван-кровать, не зная, куда деться и чем заняться. Без робо-консьержа даже не с кем завести разговор, пока хозяин жилища чем-то отвлечён…

Так ничего и не придумав, я принялся разглядывать комнату. Никакого беспорядка, но в то же время повсюду следы присутствия хозяйки – небольшие плакаты с рисунками на стене, мелкие вещи, странные и очень старые на вид, аккуратно расставленная посуда. Словно комната превратилась во вторую одежду – потёртая и изношенная в удобных местах, украшенная самодельными вставками и оттого только ещё более уютная.

Мне никогда не добиться такого результата. Вещи в моей комнате всегда выглядели так, как будто какому-то излишне исполнительному робо-консьержу приказали создать имитацию жилища: он тщательно воссоздал форму, не понимая сути.

Взгляд зацепился за странную картонную папку, лежащую на одной из полок:

– А это что такое?

– Ты о чём? – Полианна оглянулась через плечо. – А… Это книга. Будь осторожнее.

– Книга?! – я нервно отдёрнул руку. – Книги вне Библиотеки запрещены!

– И что теперь? Вызовешь кланков? Лучше полистай её сам. Только осторожнее, повторяю.

Покрывшись холодным потом, я приподнял запрещённый предмет и прочитал вслух слова на обложке:

– Первая книга о животных… Первая? Это самая первая книга человечества?!

– Очень смешно, Джоз, – недовольно ответила Полианна; но потом со смешком добавила: – Наверное, тут имеется в виду, что эту книгу о животных ребёнок получает в подарок первой. Получал когда-то там, наверху.

Животные… Почти забытое слово. Я с любопытством раскрыл книгу и принялся листать страницы, хрупкие, словно высушенные листья водорослей.

Простые и яркие цветные рисунки; странные и удивительные образы – какие-то милые, какие-то страшные. Крупные буквы под ними складывались в смутно знакомые слова. Какие-то из этих слов мы изучали в детстве. Но большинство я видел в первый раз.

Рисунок на одной из страниц поразил меня своей уродливостью: две искажённые мохнатые фигуры, отдалённо похожие на человеческие, сидели на земле и скалились огромными клыками. Я с трудом прочитал подпись:

– П… П-павиани… Ну спасибо, Бридж.

– У Вас ещё будет время ознакомиться с моей личной библиотекой, господин чиновник.

Полианна повернулась ко мне и поставила на прикроватный столик две странные чашки – ровные цилиндрики без ручек из тонкого прозрачного стекла. Я вернул книгу на место, взял одну из чашек и пригляделся. На её боку почему-то была нарисована вертикальная шкала с пометками-числами.

Позади шкалы, в прозрачном водорослевом чае медленно вращался серебристо-чёрный вихрь. Омерзительно живой, он отказывался опадать на дно чашки, подёргиваясь и цепляясь за стеклянные стенки.

Я аккуратно поставил чашку обратно на столик, пытаясь не содрогнуться слишком сильно.

– Ты меня отравить решила?

– Джоз, это просто сома.

– Я знаю, что это, у меня этой дряни две бутылки под кроватью валяется.

– Это ты так похвастался? – Полианна уселась на кровать рядом со мной, сжимая свою чашку в руках. – Если ты знаешь, что это, то в чём проблема?

– Ну… Моя сома… Не принадлежит мне. Я эту гадость не пью.

Полианна повернулась ко мне. Невозможно прозрачная голубизна её глаз смущала, притягивала и в то же время отталкивала своей странностью, своей неуместностью в зелёном полумраке Города. Как будто два осколка Чистого Неба.

– Джоз… – начала она, сначала неуверенно, но с каждым словом её решимость словно росла. – Мы можем выпить это. И поговорим без лжи, без смущения или страха, открыто до самого конца. Или мы можем выпить чаю, поговорить о погоде, о жизни и смерти, и ты пойдёшь домой, но следующую записку в парке ждать не будет уже никто.

– Но я уже говорю с тобой без лжи. Надеюсь, ты это заметила.

– Да, я заметила! Спасибо тебе за это. Но можешь ли ты быть уверен, что я тоже говорю правду? В чашке единственный способ быть уверенным в этом.

Я замер, поражённый неотразимой логикой такого довода. Какой невыносимый соблазн, какие жестокие условия! Полианна может сказать мне всё, что она думает; всё, что она чувствует на самом деле… Но только в том случае, если я скажу то же самое.

– Выпьешь ты, и выпью я, – негромко проговорила она.

Мне есть что скрывать. Я не имею права взваливать на неё всё то, что узнал. Судя по всему, ей и без того хватает своих тайн и тревог. Но я так устал молчать.

Выбор только за мной.

Я схватил цилиндрик странной чашки, зажмурился и опрокинул его в рот. Тёплая, словно чуть шероховатая жидкость легко скользнула в горло и… как будто исчезла. Растворилась, впиталась в тело. Никаких мерзких и скользких сгустков жидкого металла, отчаянно цепляющихся за язык. Опять мои ожидания оказались страшнее реальности.

Глаза распахнулись сами и уставились в собственное зеркальное отражение, едва видимое в прозрачной глубине. Передо мной два окна, два экрана – сегодня по ним передают Чистое Небо. Голубые ободки – это она. Тёмные кольца внутри. Это, конечно, я. И поблёскивающие серебром озёрца по центру. Это сома.

– Отличный день для прогулки… – прошептал я, – да и погода неплохая.

– Ты так считаешь?

Кто-то из нас рассмеялся. Кто-то забрал из наших рук опустевшие чашки и поставил их на столик. Кто-то мягко толкнул нас в плечи, заставляя прилечь на диван.

Её рука коснулась моей – её тонкие пальцы провалились в мою ладонь, словно в воду. По предплечью прошлась волна, поднимая волоски на коже дыбом; я судорожно вздохнул, когда она докатилась до сердца.

– Ч-что происходит? – сумел проговорить кто-то из нас.

– Кажется, я налила слишком много, – ответил ему другой голос.

– Тогда нам стоит поторопиться.

– Ты куда-то торопишься?

С медленной басовитой вибрацией мир размылся по краям; чёрный дым закрутился вихрем, поглощая всё лишнее, брошенное и мёртвое. Навстречу ему зазвучало биение сердец – каждый удар как вспышка света, выхватывающая из тьмы то, что реально и живо.

– Я тороплюсь узнать ответы.

– Тогда спрашивай.

«Док-док!» – и лучи света отбирают у тьмы два реальных и живых тела. Я уставился на свою десятипалую руку и попытался сжать её в кулак.

– Эй, это всё ещё мои пальцы! – рассмеялась она. – Управляй своими.

– Ты любила его? – задал я вопрос, грызущий моё сердце.

– Кого?

– Того, кто умер слишком рано.

– Наверное.

– Ты должна говорить правду…

– Это и есть правда.

«Ток-ток!» – два сердца слились в одно. Большое, страшное, ветвистое и могучее, оно отправило волну света-крови, осветившую всю комнату – и стены, и пол, и потолок, реальные и живые.

– Что ты почувствовала? – спросил один голос.

– Я очень, очень расстроилась, – ответил другой.

– И это всё?

– Разве этого недостаточно? Чувствам не обязательно быть сложными, чтобы стать важными.

«ТОМП-ТОМП» – вдруг ударило в комнату что-то огромное: снаружи, сверху и снизу, отовсюду вокруг, просветив два сердца насквозь, словно чудовищное Солнце, ищущее заблудившиеся огоньки, чтобы вернуть их домой.

– А меня?.. – я не смог договорить самый важный вопрос. Но двуединое тело само отправило разряд тока, словно написав мурашками по общей коже недостающее слово.

– Наверное.

– Ты должна говорить п…

– Это правда, – пожала она всеми четырьмя плечами.

– Тогда зачем это всё?

– Потому что ты мне нужен.

– Почему, зачем?

Свет-кровь испуганно отпрянул, сжался из тела-комнаты обратно в сердца. Под бетонной кожей содрогнулись трубы, теряя обретённую жизнь; хрипнула напоследок вентиляция, втягивая последний вдох.

– Я из Непротивления, – испуганно признался один голос.

– Я догадался! – рассмеялся другой.

Чёрный вихрь бросился на оставленную добычу. Поле зрения раскрошилось по краям, обваливаясь кусками мира во тьму. Два сердца оторвались друг от друга, неохотно и недовольно перебирая органы и части тела, разделяя их на две кучки.

– Моя сестра чуть не погибла, помогая вам, – сказало одно сердце только что найденными губами.

– Я знаю, – снова ответило другое. – Что ты почувствовал?

– Страх. Но не за сестру, – горько признался голос, – а за себя.

– Чего ты боишься? Что ты узнал?

– Город наполнился ересью. Машины сошли с ума и покинули нас, скрывая от нас правду. Я не хочу оставаться один.

– Ты не один.

С тонким визгом свет сошёлся в ослепительно яркую точку; с рвущим уши хлопком он исчез. Сожрав видимый мир, темнота добралась до моего тела, теперь болезненно одинокого – всего одно сердце, всего лишь один набор скучных органов, спрятанных под тесной оболочкой.

– Что-то тебе плохо. Когда ты последний раз принимал сому?

– Никогда.

– Ох, Джоз, почему ты не сказал!..

Кто-то погладил меня по голове, но тьма тут же забрала и это ощущение. Она забрала уши, превратив голос в тишину. Она забрала глаза, превратившись в пустоту. Кусок за куском она обгладывала тело со всех сторон, пока не остался только я.

Пустота ворвалась в мозг и принялась обшаривать каждый уголок в поисках того, что ещё можно забрать. Перфокартами из коробки разлетелись воспоминания, сгорая одно за другим: сначала лица, знакомые с детства, потом связанные с ними имена. Последним мелькнуло лицо, странно знакомое – с чёлкой, закрывающей глаза, худое и грустное. На обороте этой перфокарты было торопливо начёркано имя: «Джоз».

Вслед за памятью в пустоту отправились слова. Я с облегчением отпустил слово «страх» – без него стало только легче. Слово «время» не желало уходить – оно тянулось и тянулось, вызывая только нетерпение и скуку. Как только пустота вытянула это слово в себя, всё закончилось.

Последним лёгким усилием пустота забрала слово «я».

Глава 10

Долгое утро

Голова болела так сильно, что свербило в носу.

Я недовольно поморщился, не открывая глаз. Отчаянно хотелось поспать ещё немного, но уши раздражал странный регулярный свист. Сон, липкий и мерзкий, но всё же такой желанный, медленно отступал под напором пробуждающихся чувств. Зазвенела ощущениями отлёжанная рука – она оказалась закинута за голову.

Странный свист издавали мои собственные лёгкие, прогоняя воздух сквозь трубы трахей. Осознав это, я передёрнулся, и хрип прекратился.

– Б…манур, – я облизал губы и попробовал ещё раз. – Бомануар, который час?

– Чертовски рано часов утра! – весело ответил Бомануар женским голосом. – Ты можешь поспать ещё.

Моё опухшее лицо наконец сдалось и подняло веки. Я уставился в смутно знакомый потолок. В поле зрения показалось лицо Полианны.

– Ты помнишь, как тебя зовут? – спросила она.

– Возможно, – с сомнением ответил я.

– Какое правило применяется для решения квадратного уравнения?

– Ты меня оскорбить таким вопросом хочешь?

– Ага, значит, помнишь.

Её лицо исчезло. Я испуганно приподнялся на кровати и принялся вертеть головой по сторонам, оглядывая пустую комнату. Вдруг Полианна с тяжёлым вздохом встала с пола и принялась разминать поясницу.

– Ты спала на полу? – недоуменно спросил я.

– Конечно. Как-то неловко спать рядом с человеком, который упился сомы до потери сознания.

Воспоминания закрутились в голове, как мутная пена в раковине.

Казалось чудом, что я смог собраться в одно целое, чтобы восстать из пустоты. Картина медленно угасающего и распадающегося мира всё ещё стояла перед глазами – вчера я был абсолютно уверен, что всё происходящее реально. Эта уверенность по-прежнему гнездилась в болящей голове вопреки тому, что видели мои глаза прямо сейчас, и конфликт двух правд поджаривал мозг заживо.

И ради этого люди пьют сому?

Я поднял руку и пошевелил пальцами. Пять. Всего пять. Оскорбительно мало. Как будто у меня отобрали только что вручённый подарок.

– Что вчера произошло? – я перевёл взгляд на Полианну.

– Я налила тебе слишком много сомы, и ты слегка отравился.

– Слегка? Я думал, что умер.

– Ну, поначалу ты был очень даже живым…

Кровь хлынула к голове, вызвав очередной приступ боли. Я снова уставился на свою руку; сжал её в кулак, ощущая прочную упругость кожи под пальцами.

– У меня были очень странные видения, – осторожно сказал я.

– Ты тоже это видел?

Полианна подошла к стене и осторожно провела по ней рукой. Я невольно задержал дыхание, ожидая, что пластик вот-вот содрогнётся под её пальцами, поднимется навстречу и раскроет панели, обнажая… что-то ужасное.

– Я не знаю, что я видел.

– Огромное сердце, ищущее нас, – Полианна резко шлёпнула по стене ладонью, заставив меня испуганно вздрогнуть. – Глупые сказки, которые наш мозг рассказывает сам себе, собирая их из того, что уже знает. Не ищи в соме каких-то откровений.

– Но почему мы увидели одно и то же?

– В этом и смысл. Сома снимает с нас границы, убирает барьеры. Мы можем контактировать напрямую. Разве не этого ты хотел?

Она улыбнулась и легонько стукнула меня в плечо кулаком:

– Видишь? Барьеры поднялись обратно.

Почти автоматически я смутился и опустил взгляд; но никакого смущения не ощущалось – только замешательство и грызущее душу недовольство. Словно я забыл что-то важное…

Вспомнив, я чуть не подскочил на кровати:

– Ты из Непротивления!

Только молчание в ответ.

Она присела на кровати рядом со мной, плотно сцепив пальцы в замок. Тишина сгущалась всё сильнее, и почему-то меня охватила уверенность, что я не имею права её нарушить. В ожидании ответа я нервно пересчитал побелевшие костяшки кистей Полианны. Потом ещё раз. Ещё и ещё, пока привычные числа не утратили всякий смысл.

Отчаянно захотелось взять её за руку. Но имею ли я право на это? Тут Полианна права – барьеры уже поднялись обратно, а вдоль границ развешены флажки.

Она порывисто вздохнула, одним этим жестом вызвав у меня приступ сердцебиения. Но слова так и не добрались до её губ.

Когда я уже почти решился нарушить тишину, она сказала:

– Я знаю, что тебя волнует.

– Сомневаюсь.

– Поверь, я не агент вербовки, а ты не цель.

– Дело совсем не в этом!..

Душу охватило прежде незнакомое и неожиданное желание – захотелось стукнуть кулаком по столу или кинуть что-нибудь в стену. Так вот в каких случаях люди делают подобные глупости. Наконец-то и я дожил до такого момента.

Вместо этого я терпеливо сказал:

– Вы чуть не убили мою сестру. Обманули её, воспользовались ею, а потом бросили на корм кланкам, как отработанный материал. И ради чего? Ради одного взрыва?

– Я не имею к этой акции никакого отношения!

– И как это тебя оправдывает?

Полианна вскочила с кровати, отвернулась к раковине и принялась наливать воду в уже знакомые цилиндрические стаканы с размеченными линейками на стенках.

– Для меня эти акты насилия – такой же шок, как и для тебя, – не оборачиваясь, проговорила она.

– Вот так просто? Я не я, и дубинка не моя?

– Для тебя странно, что можно разделять чьи-то идеи, но не разделять их методы?

На секунду я замолчал, пытаясь найти в голове ответ на этот вопрос.

Насколько же всё проще в математике! Методы применяются для подкрепления идей, а новые идеи служат базой для применения и развития методов. Всё взаимосвязано, понятно и просто. К сожалению, люди работают по каким-то другим правилам, мне неизвестным.

– Да, для меня это странно, – медленно ответил я. – Да и какие идеи у Непротивления, в конце концов?

– Освобождение.

Полианна торжественно вручила мне стакан с водой, как будто подчёркивая сказанное. Я с подозрением принялся всматриваться в прозрачную жидкость. После чего, отпив глоток, буркнул:

– Да уж, чуть не освободили мою сестру окончательно, спасибо.

– Она пришла к нам, потому что сама приняла решение!

Её щёки покраснели, но явно не от смущения.

– Она пришла к нам, потому что начала задавать вопросы, на которые только у нас есть ответ.

– Серьёзно? – я невольно заинтересовался. – Так почему всё-таки в её контейнерах для строительной печати оказалось синтемясо?

– Что? – Полианна нахмурилась и уставилась на меня. – Ты о чём?

Я только разочарованно вздохнул. Конечно же, Бридж даже не успела спросить своих новообретённых «союзников» о том, что её действительно волнует.

– К нам приходят те, кто начинает задавать вопросы, – продолжила Полианна, – те, кто поднимает голову от повседневных дел, оглядывается по сторонам и удивляется: какого чёрта чиновники порезали этот Город как пирог и теперь жрут его со всех сторон? Где Машины, где их Любовь и Благодать? Почему с каждым днём в Библиотеке всё меньше текста и картинок? Почему старые вещи из старого мира как будто под негласным запретом?

– И как взрывы отвечают на эти вопросы?

– Я считаю, что никак.

– Тогда почему…

Полианна схватила меня за руку – жест, уже почти привычный, но теперь напугавший меня до мурашек.

– Потому что больше никого нет!.. – горячо проговорила она. – Потому что когда-то давно я пережила… я подняла голову и увидела, что весь Город стоит против меня одной. И никого нет на моей стороне.

– И Непротивление очень удобно и любезно предложило тебе свою сторону.

– Да!

Я принялся молча потягивать воду из стакана, стараясь растягивать каждый глоток. Чем дольше я буду пить – тем дольше не нужно будет говорить. Жаль, что нельзя пить ушами, чтобы перестать слушать.

– Я против взрывов, я хочу покончить с этим, – продолжила Полианна. – Но я не могу просто взять и уйти из Непротивления.

– Почему нет?

– И куда я пойду? В двухместные апартаменты центрального сектора, господин богатый чиновник? – на её лице появилась горькая улыбка.

– Да. Со мной.

У меня закружилась голова от собственной смелости.

Несколько секунд Полианна молчала. Казалось, что она колеблется, что ещё немного, ещё несколько правильных слов, и она неожиданно согласится, бросит всё, полностью изменит жизнь только ради меня…

Нет. Глупо даже мечтать об этом.

– Нет, – словно подтверждая мои мысли, сказала она. – Для меня уже слишком поздно. Я не могу бросить тех, кто мне доверяет. Если я уйду сейчас, чем я тогда буду отличаться от всех этих чиновников? Прости.

– Ты сейчас убеждаешь меня или себя?

– Думаю, обоих.

– Ты не поддерживаешь насилие, но и уходить тоже не хочешь, – сварливо сказал я. – Тогда в чём твой план?

– Даже закостеневшее в своей ненависти Непротивление можно изменить! А для этого мне нужны союзники. Такие, как ты.

– Для чего? Что ты можешь предложить вместо насилия? Если не борьба с Министерствами, то что?

– Выход наружу. Или ты уже забыл наши разговоры?

Я издал смешок, по инерции ожидая привычных мурашек шока от услышанной ереси. Но нервная щекотка соблазнительной опасности не пришла. Даже к ереси можно привыкнуть, если заниматься ею слишком часто.

– Тебя никто не будет слушать, – сказал я. – Сама возможность выхода из-под купола, наверх… Даже для глупцов, решивших восстать против Столпов, это слишком безумно.

– Поэтому нам нужны доводы, Джоз! Аргументы, доказательства! И у тебя они есть, не так ли?

Вода в стакане кончилась – больше нечем тянуть время. Я покрутил в руках пустой стеклянный цилиндр, чувствуя с ним смутное родство.

– Значит, это всё-таки вербовка…

– Можно ли назвать вербовкой желание перетянуть на свою сторону человека, который тебе нравится?

– Человека? Или чиновника? Будь я Джозом, простым уборщиком нижних этажей Министерства, ничего не знающим, ни на что не влияющим, что было бы тогда?

– Тогда всё было бы гораздо проще, – грустно ответила Полианна. – Тогда у тебя не было бы причин меня бояться.

– Я могу уволиться.

Слова вырвались помимо моей воли, минуя мозг. Я испуганно замер, пытаясь понять, откуда они взялись.

Охвативший душу страх медленно выдавила пришедшая ему на смену уверенность. В конце концов, почему нет? Несколько минут назад я всерьёз ожидал, что Полианна полностью изменит свою жизнь ради меня. Будет только справедливо с моей стороны предложить то же самое.

– Ты мог бы… – Полианна посмотрела на меня широко раскрытыми глазами; едва появившись, с её лица исчезла слабая улыбка. – Но позволит ли тебе Город?

– Его никто не спрашивает.

Снова эта одуряющая волна глупой смелости – адреналин, одно из слагаемых святого Триединства; дар Машин, заставляющий кожу гореть жаром, а сердце биться сильнее. Он придаёт силу и мужество…

Я потянулся к Полианне, и она не стала отстраняться.

Всё-таки в ереси есть свои плюсы.

Освещение старого Сектора совсем не изменилось – выкрученные на режим экономии лампы погружали тоннели улиц в вечную ночь. Где-то там, над крышами домов, уже наступило утро, но здесь, внизу, нет экранов-лайтбоксов, на которых можно было бы увидеть рассвет.

Одинокая прогулка от дома Полианны обратно к центральным районам растеряла последние черты схожести с волнующим приключением. Хруст пластикового мусора под ногами эхом отражался от бетонных стен и возвращался со всех сторон звуком чужих шагов. Спустя несколько кварталов я устал оглядываться и теперь только нервно ёжился, едва удерживаясь от позорной трусцы.

Святое Триединство забрало свои дары так же быстро, как и выдало. На пустующее место нейромедиаторов в мозг вползли сомнения. Да, благословенный адреналин даёт мужество – но его избыток приводит к импульсивной непокорности. Могу ли я доверять собственному сознанию, утратившему биохимический баланс?

Увольнение. Утрата своего места в Городе; места, с таким трудом обретённого. В каком-то смысле это казалось страшнее и противнее любой ереси. Оскорблённые Машины Любви и Благодати казались чем-то эфемерным и далёким. А моя жизнь – она здесь и сейчас, прямо передо мной.

Внезапно передо мной появился кланк.

Он словно вырос из-под земли и тут же преградил дорогу. Я затолкал вспыхнувший в груди страх поглубже к желудку и послушно остановился.

Некоторое время кланк молчал, покачивая сжатой в руке дубинкой. Гладкая маска на его лице в свете люминоламп старого Сектора казалась зеленоватой – как будто её сделали из водорослевого печенья. Из-за этого кланк выглядел забавным, почти добродушным – если бы не чёрные провалы на месте глаз.

– Идентификат, – наконец процедил он.

«Я же не мог потерять его или оставить дома, верно?» – завертелась в голове привычная паника. Как обычно, гладкая пластинка идентификата нашлась в последнем проверенном кармане.

Кланк вставил карточку в ридер, но смотреть на экран не стал:

– Что делаете в этом районе, гражданин?

– Гуляю… Иду домой, – я с ужасом понял, что правдоподобной отговорки у меня в запасе нет.

– Домой? Откуда?

– С работы… Заснул в поезде, уехал на какую-то дальнюю станцию. Теперь вот иду пешком.

Договорив, я чуть не зажмурился от злости на самого себя. Какой поезд, какая станция? Сейчас утро, не мог же я спать в вагоне всю ночь!

– С работы… – протянул кланк, – в поезде…

Только после этих слов он перевёл взгляд на ридер. Маска не могла поменять своё равнодушное выражение, но изменилась сама поза. Опустились напряжённые плечи, чуть повернулись носки сапог. Как будто закостеневшая фигура подтаяла и обрела живую подвижность.

– Господин чиновник, – равнодушно констатировал кланк, передавая идентификат обратно. Я облегчённо пихнул карточку в карман, в сотый раз обещая себе запомнить, какой именно.

– Социк, да? – продолжил он, удачно имитируя эмоции нормального человека.

– Спасибо, что не назвали метаболитом, – я смог выдавить улыбку.

– Ну что Вы, как можно!

Из-под маски раздался скрип. С запозданием я осознал, что этот звук вполне мог быть смехом.

– Поторопитесь. В этом Секторе небезопасно, – прекратив скрипеть, сказал кланк. – Пониженное благосостояние… Сами понимаете.

Почему-то я ощутил в его словах упрёк.

– Экономический рост… Э-э… Заложен в смету на следующий год, – неловко оправдался я.

– Вот так просто?

– Всё просто, когда на это есть воля Машин.

– Как жаль, что нельзя заложить в смету уменьшение количества преступников, правда? Но мы работаем над этим.

Кланк издал ещё одну порцию скрипа и отступил в сторону. Я прошёл мимо, отчаянно борясь с желанием поклониться на прощание.

Пройдя ещё пару кварталов, я позволил себе нервно задрожать.

После всего пережитого бетонные громадины Столпов казались почти уютными. Душу грело осознание, что я могу умыться в душевых министерского спортзала, позавтракать в столовой, могу скрыться в тайном логовище Теневой Машины и немного поспать на диване. Могу затеряться среди бесчисленных кабинетов, переходов, лестничных пролётов, атриумов и холлов, шкафов и картотек, и никто никогда меня не найдёт, потому что охрана на входе его даже не пустит.

Наверное, я мог бы вообще не ходить домой. Но Бомануар будет скучать.

Я принадлежу этому месту. Значит, совсем немного, на крохотную долю, но это место принадлежит мне.

Кланк на входе в Столп приветственно промолчал; не стал просить пропуск – значит, уже знает меня в лицо. Ещё один мелкий, но такой важный символ принятия. Такой же символ, как и эти привычные и знакомые коридоры. Эта трещина в двери моего кабинета.

Наученный горьким опытом, я осторожно глянул в трещину. Никого. Пустое кресло, погасший экран терминала.

– Не спится, да? – раздался голос за спиной. – Я тоже иду на работу, когда просыпаюсь посреди ночи. Дома как-то нечего делать, верно?

– Доброе утро, Гален, – не оборачиваясь, сказал я. Ментальная подготовка дала свои плоды: неожиданная засада начальника вызвала у меня лишь усталый вздох.

– Возможно, ты думаешь, какого Главкона этот Сулайман опять тут забыл, если его роскошный и удобный кабинет где-то там, наверху?

– Вовсе нет.

– Ты удивишься, но мясные начинки для кабинетов часто страдают бессонницей. И всем приходит в голову одна и та же гениальная идея притащиться в Столп. Мне приходится делать обход даже по ночам.

– Мясные кто?.. А я ещё думал, что метаболит – это оскорбительно.

– Угу. Мясной фарш в тонкой бетонной оболочке.

Эти слова вызвали у меня нервную дрожь. Как будто ночные кошмары и навеянные сомой видения просочились в головы окружающих меня людей.

Гален наконец обошёл меня и помахал рукой:

– Это блюдо называется пельмени. Пойдём в столовую. Когда ты последний раз ел? А то тебя аж затрясло от голода.

Я начал было отказываться, но желудок громко заурчал, не оставляя путей к отступлению. Действительно, когда я последний раз ел? Мы с Полианной так ничего и не взяли в «Железном Темпле»… А у неё в гостях было как-то не до еды… Франк-Спаситель, последний раз я видел еду сутки назад.

От одной этой мысли тело так ослабело, что сил хватило лишь на едва заметный кивок. Впрочем, энергия была потрачена зря – Гален, воспринявший моё молчание за согласие, уже вышагивал по коридору.

Столовая ожидаемо оказалась совершенно пустой – в отличие от меня, страдающие бессонницей «начинки для кабинетов» мудро не стали приходить в Столп на голодный желудок.

Гален принялся лавировать между гексагонами столов, хаотично разбросанных по большому залу и перемешанных с уже привычными абстрактными скульптурами. По каким-то, известным только ему одному признакам он выбрал один из столов и указал на стул рядом:

– Садись, а я принесу… Что-то, что сегодня назначено на утреннее меню. Ты не помнишь, какое сегодня число?

– Нет. Возможно… Нет, точно нет.

– Жаль. Надеюсь, сегодня не суп. Терпеть не могу есть суп по утрам.

Он удалился к длинному ряду кухонных раздатчиков.

Я неуверенно присел на краешек стула и принялся с интересом разглядывать одну из скульптур, стоящую неподалёку, – та была подозрительно похожа на трёхмерное воплощение одной из поверхностей нулевой средней кривизны. Либо неведомый скульптор увлекался математикой в свободное время, либо мой рассудок помутился из-за отсутствия действительно интересных рабочих задач.

Вскоре Гален вернулся и радостно продемонстрировал тарелки с салатом и чипсами.

– Повезло! – радостно заявил он, плюхаясь на свой стул.

Я взял у него свою тарелку и спросил:

– Слушай, а зачем тогда нужно такое разнообразие раздатчиков, если меню чиновникам назначают, как и всем остальным?

– Мы имеем привилегию выбирать.

– Но тогда ты мог бы выбрать вместо супа что-то другое. В чём везение?

– Нет-нет. Едим мы то, что назначено на сегодня Машинами. Но выбирать мы можем свободно.

– Но само понятие выбора…

– Джоз, – сказал Гален, недовольно уставившись на меня, – будучи чиновником, ты можешь насладиться широким ассортиментом вкусных и питательных блюд. А потом будешь есть то, что назначено. Что тут непонятного? Ешь уже.

Подавив вздох, я зачерпнул порцию салата водорослевой пластинкой. Сухой чипс тут же сломался и шлёпнулся обратно в тарелку.

Некоторое время удалось посидеть в тишине; но вскоре Гален прожевал свою порцию и принялся водить по столу осколком сушёной водоросли, рисуя невидимые схемы:

– Так вот, о чём же мы говорили… Ах да. Мы словно не знаем, куда себя деть. Машины даруют нам место в теле Коллектива, слот на плате Города, но это благословение легко оборачивается в проклятье.

– Проклятье? Какое?

– Ну, когда у тебя есть своё место, то всё остальное перестаёт быть твоим местом, верно?

Он как будто прочитал мои утренние мысли. Или я настолько погружён в свои эгоистичные переживания, что сразу воспринимаю слова других людей на свой счёт.

– И почему же это становится проклятьем? – осторожно спросил я.

– С течением времени мясные начинки для кабинетов начинают приходить сюда всё чаще и чаще. Приходят, когда им нечего делать. Когда им одиноко. Даже исчерпав свою полезность, отработанные детали приходят сюда, хотя им даже не платят зарплату.

– Но как они…

– В конце концов они выходят отсюда вперёд ногами. Их накрывают простынёй, выносят на улицу, грузят в катафалк, а кабинет готовят к приходу нового хозяина.

– Как-то это…

– Даже кресло не чистят.

– Ну спасибо. Я прекрасно жил без этого знания.

Гален протянул руку и резко стащил ломтик водоросли из моей тарелки:

– Возможно, когда-нибудь ты увидишь, как выносят меня. А потом вынесут и тебя. Или выведут под руки. Настраивает на пессимистичный лад, верно?

Я уставился в свою тарелку, пытаясь подобрать слова.

– Но почему бы им не найти себе новое место в Городе?

– Джоз, неужто ты говоришь об увольнении? – Гален округлил глаза и обвиняюще ткнул в меня водорослью. – Машины Любви и Благодати в своей бесконечной мудрости даруют нам места, подобающие нашим скудным талантам и умениям! Отрицая своё место, ты смеешь предполагать, что Машины способны ошибиться! Или, того хуже, готов отказаться от оптимальной эффективности своей жизни, снижая производительность всего Коллектива!

– Да, да, прости, я…

– Шучу, шучу, расслабься. К чёрту Машин.

Я со страхом оглянулся через плечо и внезапно осознал, что Гален выбрал стол, стоящий в наибольшем удалении от стен и колонн.

– Вот-вот, – спокойно продолжил Гален. – Опасаешься, верно?

– Учитывая тему разговора… – я смог выдать кривую ухмылку.

– Это нормально. Если не знаешь причин чего-то происходящего в Городе, попробуй объяснить это страхом, и не ошибёшься. Например, люди не уходят с насиженных мест, потому что боятся потерять накопленное.

– Сабкойны остаются на твоём счету даже после смерти, разве нет?

Гален нетерпеливо помахал рукой:

– Джоз, уж мы-то с тобой знаем, что сабкойны ничего не стоят. А когда деньги не имеют ценности, желанным становится что-то нематериальное. Слова. Знания. Доверие. Например, я могу послать к чёрту Машины в присутствии Джоза, потому что доверяю ему. В какую сумму в сабкойнах ты оценишь это знание и это доверие?

Я автоматически начал прикидывать в уме хотя бы примерный порядок суммы, но потом тряхнул головой и рассмеялся.

– Не знаю… Невозможно.

– Ну, во сколько ты оцениваешь наши жизни?

Улыбка сползла с моего лица. Я опустил голову и принялся угрюмо ковыряться в неаппетитном салате.

– Очень ценная вещь это доверие, верно? – спросил Гален; пришла его очередь усмехаться, но на улыбку этот оскал был мало похож.

– Пожалуй.

– Многое в Городе работает на доверии, как на топливе. Очень хрупком топл… – Гален прервался и пощёлкал пальцами в воздухе. – Нет, не топливо, а хрупкие шестерёнки и передачи.

– Как в Теневой Машине.

– Да. И этих шестерёнок доверия в Городе острая нехватка. Забавно, что, вопреки своему имени, Машины Любви и Благодати могут даровать нам всё, кроме нематериального. Стоило бы называть их Машины Хлеба и Мяса. Машины Пластика и Бетона.

– Министр Ода… – тихо сказал я.

– Что-что?

– Министр Ода сказал, что нематериальное – это прерогатива человека.

– Да… – Гален откинулся на спинку стула, как будто упоминание министра остудило его пыл. – Да. Очевидно. Это всё его слова. Его идеи.

Он погрузился в свои мысли, наконец-то перестав воровать чипсы с моей тарелки; то и дело он теребил свою курчавую шевелюру пальцами, сгребал её в кулак и дёргал, как будто пытаясь вытащить из головы что-то неприятное и причиняющее дискомфорт.

Воспользовавшись паузой, я торопливо прикончил размякший и неприятно тёплый салат. Обе тарелки опустели, но начальник не торопился вставать со своего места. Снова эта тишина: гулкая, требующая, жадная до любого звука.

Я не могу бояться тишины всю свою жизнь.

– Гален, ты так уважаешь его?

– Кого?

– Министра Оду.

– Ну… Стать Министром нелегко, а быть им ещё тяжелее. Это заслуживает уважения.

– И это всё? Ты уважаешь его за сам факт существования?

Гален не удержался и фыркнул:

– Нет. Конечно, нет.

– Тогда что ещё?

– У него есть… свои идеи.

– Какие?

– На это ты ещё не накопил доверия.

Я разочарованно вздохнул и замолчал. Все мои усилия по разрушению тишины, по поддержанию разговора пропали даром.

Некоторое время Гален внимательно смотрел на меня, скрестив руки на груди. После чего вдруг склонился к столу и понизил голос:

– Ладно, слушай. Ты не задал один важный вопрос.

– Какой же?

– Ты не спросил, что можно купить на доверие. Большая ошибка для экономиста. Напомни мне потом тебя отругать.

– Ладно. Продолжай уже. Что можно купить?

– Ну, например, выход наружу.

Слова разбежались от меня шариками водорослевого масла по тарелке.

– Джоз, уж ты-то не должен удивляться этим словам, верно? – сказал Гален, не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями. – Каждый узник этого проклятого Котлована жаждет вырваться наружу, и многие боятся признаться в этом даже себе. Не доверяют даже собственному сознанию! А ведь для освобождения, для победы над возможной Фиолетовой Смертью требуются усилия всего Города.

– Хочешь сказать, что весь Город сначала должен накопить доверия? И тогда мы сможем объединиться и выйти… туда?

– Может быть. Не знаю. Нет смысла размышлять о невозможном. Мы физически не способны доверять друг другу. Столпы перегрызут друг другу глотки за кусочек власти.

– Но почему, зачем? Это бессмысленно.

– Нет. Наоборот, это очень, очень важно. Тот, кто правит тут, внизу, будет править и там, наверху.

– Чтоб их всех Главкон побрал, – невольно вырвалось у меня.

– Но есть и другой вариант. Править наверху может ещё и тот, кто вырвется первым. Поэтому важно не только рваться вперёд, но и придерживать всех остальных за шиворот.

Над столом повисла тишина – но не пустая и жадная до звука, а густая, переполненная невысказанным.

– Так вот о чём думает Фудзиро Ода, – с преувеличенным спокойствием сказал я. – Он хочет освободить нас…

– Ничего не знаю, ничего не говорил.

Гален улыбнулся с искренним весельем, хлопнул по колену ладонью и встал.

Я проводил взглядом его невысокую, юркую фигуру, зигзагами продвигающуюся от стола к столу в направлении выхода. До начала рабочего дня ещё есть время, торопиться некуда. После еды полезно посидеть на месте. Учитывая, что теперь вся столовая принадлежит мне, я могу побыть здесь. И подумать.

Потому что теперь я могу предложить Полианне настоящую альтернативу. И для этого даже не придётся увольняться.

Петер Эстергази

27 ноября

Столкнулся сегодня с Ким. Она явно была взволнована. Отвела меня в подопытный зверинец, показала на клетку, по которой ходила из стороны в сторону наша исцелённая кошка.

«Док, помните Китс? Вы ещё от рака её спасли?»

Время от времени кошка сворачивалась в клубок, но вскоре вскакивала в боевую стойку: спина дыбом, раздувшийся хвост.

«Видите?» – спросила Ким.

Ответил: «Охотничьи инстинкты проснулись. Или Вы о чём?»

«Присмотритесь».

Я по-прежнему ничего не понимал.

«У вас что, в детстве кошки не было, док? Даже я это вижу», – спросила Ким. Она смотрела мне прямо в лицо. Всё, о чём я мог думать в тот момент, – неужели она смотрит на меня и не видит моих складок, моего уродства? Юношеская глупость, глупость, о чём я только думал, проглядел очевидное!

К счастью, Ким объяснила: «Что делают все кошки? Все кошки на свете, в любой стране, в любом доме? Она не спит, док! Она совсем не спит!»

Чёрт побери! Вот что с индусами. Вот почему они так мрачны с Веллингтоном.

Это катастрофа.

25 декабря

Когда устаёшь настолько, что работать больше не получается, остаётся только лежать и смотреть в потолок.

Стены куда-то текут, всплывают образы, узоры, комнату заполняют шорохи, шумы собственного дыхания превращаются в мрачный размеренный хор. Чтобы не сойти с ума, решил говорить не сам с собой, а с дневником. Попробую восстановить порядок событий. Нужна какая-то структура. Нужно держаться какой-то структуры. Что же было сначала?

Это было ужасно.

Попробую восстановить порядок, хотя он не так важен. Итак… Сразу же от Ким я помчался к Франку. Тот был возле Веллингтона. Они только что впрыснули очередную порцию нанохирургов внутрь какого-то несчастного индуса. Я наорал на обоих. История с кошкой их смутила.

Недоумок Веллингтон промямлил что-то невнятное: «Д-да… действительно, я заметил, что бедняги несколько неприветливы… Вот оно что».

Неприветливы! Словно речь идёт о насморке!

Нанохирурги выучили… то, что восприняли как «норму». Они интерпретировали изменения в психосоматике – в частности, сон – как нечто неестественное, дефект. Который надо устранить.

Мне приходилось слышать о средневековой практике постоянного молитвенного медитационного бдения в монастырях. И о том, что некоторые монахи получали должность бодрственника: обязанность будить заснувших. Что-то сходное существовало и в некоторых школах йоги.

Франк, впрочем, не смутился ни на минуту: «Вы должны срочно всё перепрограммировать, Петер. Вы должны срочно ввести в программу… э-э-э, соответствующие изменения».

Я было успокоился, но случилось непоправимое. Сон пропал и у меня самого. И у всех остальных в нашей лаборатории.

Чуть позже я реконструировал происшедшее.

Этот напыщенный идиот, хотевший поразить начальство великим открытием, представить им сверхчеловека, постоянно самооздоравливающегося… По идиотской своей привычке к шику, помпе, захотел зрелищности. Добился заказа и транспортировки вирусных культур, всё через того же мифического экс-кронпринца. Решил вводить индусам в отдельной герметизированной камере Эболу, сибирскую язву, и даже штаммы корона- и ротавирусов. С индусами-то всё обошлось. Инфекции уничтожались за день-другой. Но, для экономии карантинных боксов, решили переводить «выздоровевших» обратно в общую зону.

Франк – ладно, он тупой управленец, но Веллингтон! Как этот безответственный болван пошёл на это, ума не приложу. Как будто бы двадцатые годы нас ничему не научили.

Видимо, наши универсальные оздоровители учились не только у человеческих клеток. Пообщавшись с вирусом гриппа, нанохирурги стали передаваться воздушно-капельным путём. Теперь мы жили в заботливой среде. Вокруг нас летали мириады частиц умной и очень заразной пыли. Пыли, которая умела менять наш метаболизм, излечивать простуду, травмы, рак, старость.

И которая ничего в этом метаболизме не смыслила.

Сразу же вышел из тени тот самый Майкл Ветров, до этого молча сидевший в своём кабинете начальника безопасности. Тот самый, что хотел играться с огнестрелом в самом начале наших тестов над индусами. Он перевёл все лаборатории на карантин. Полный локдаун, как он сказал на ломаном английском.

Продукты присылают сверху, сгружают в подъёмник. Автономные роботы вывозят их в герметичный предбанник, к которому всем запрещено приближаться ближе, чем на пятнадцать метров. Гермодверь медленно открывается, роботы вывозят припасы, охранники в скафандрах их разгружают, затем металлическим ублюдкам разрешается вернуться.

Что же было дальше…

Довольно быстро выяснилось, что Майкл не просто вежливо-непреклонен, но и жесток.

Дальше случилось то, чего и следовало ожидать. Взрыв недовольства индусов. Выломали двери, стали громить всё подряд. Ветров лично разрядил обойму в толпу. Толку, впрочем, было мало. Буддистский монах со сквозным отверстием в животе громче всего требовал вернуть их под солнце. Грозился сжечь себя.

Вскоре толпа уже была возле моей лаборатории. Надо было отправить объясняться с ними этих идиотов, но Франк умело скрылся. А Пол Хейдри и вовсе был в другой части нашего подземного Города.

О его судьбе мне рассказал один очевидец. Индусы, один из которых опознал в нём того самого «мудака, который велел воткнуть в меня шприц и украл мой сон», в остервенении бросились рвать его на части, но бедняга тут же обрастал заново.

Порезы заживали, кости срастались. Его мучили где-то полчаса, пока кто-то не догадался наносить травмы серьёзнее. И ему по очереди оторвали все конечности и голову, после чего он наконец умер.

Тогда это показалось самым страшным из возможного. Как же я был наивен.

Индусы насели на меня, но вели себя со мной гораздо спокойней, чем с остальными. Я и раньше замечал их восхищённые взгляды. Это в нашем стерильном мире нейрофиброматоз – уродливая отметина, ломающая тебе всю жизнь. А в мире суеверий и традиций – это скорее признак святости, отметина богов. Или Бога. Вот и думай теперь, кто прогрессивнее.

Я как можно осторожнее объяснил им, что не могу пока отключить всех нанохирургов. Точнее, могу, но никто не знает, что тогда произойдёт. Мысли путались, да и сейчас путаются – я ведь и сам не спал… уже не понимаю, сколько.

Путаются, смешиваются, не желают оформляться в слова. Забавное ощущение, и немного пугающее. Мысли, память, что же, что… Нет, нет, дальнейшее я помню отчётливо.

Чандралал протянул левую руку и попросил «отключить его». Остальные стали хватать его за рукав, но он резким движением отмахнулся. Я велел ему зайти в тестовую комнату, затем локализировал нанохирургов в пределах камеры и ввёл команду в терминал. Чандралал, мрачно ходивший из угла в угол, упал как подкошенный.

В тот момент меня чуть не линчевали.

Помогло только то, что индус застонал и медленно зашевелился. Меня пару раз довольно крепко приложили. Несмотря на мои заверения: я был против поспешных опытов на добровольцах… я во всём разберусь… восстановлю привычный порядок вещей…

Возможно, через полчаса меня ожидала бы судьба Хейдри, но тут подоспел Ветров со своим отрядом. Взбешённые пациенты ринулись в атаку, но люди Ветрова уже разобрались, как эффективно действовать в нашем новом мире. Они стреляли сразу и по головам. Очередями. Наносился максимум поражений, справиться с которыми было не под силу даже нанохирургам.

Оказалось, что подмогу вызвал Франк. Сделал он это не из-за особой любви ко мне, а из осознания, что без меня уже ничего не поправишь.

Ветров не строил из себя диктатора. Не отращивал себе пышных сталинских усов, не надевал военный френч и не развешивал повсюду своих портретов. Но от этого было ещё страшнее.

Первое, о чём он сообщил, – переход на жёсткий карантин всех лабораторий подземного объекта номер… там был какой-то номер… компании AmHun одобрен советом директоров. Наработки учёных эвакуируются в центральный офис по квантовому криптографическому каналу, остальные методы связи блокируются во избежание информационных утечек. Работа продолжается в штатном режиме, но все поставки продовольствия будут осуществляться бесконтактным методом. «AmHun не допустит очередного Чернобыля».

Франк ходил рядом. Заискивал, выслуживался перед новым хозяином положения. Повторял и повторял: «Мы обязательно найдём выход, Майкл. Я Вам обещаю. Петер обязательно что-то разработает».

Петер – это я. Значит, по словам Франка, я обязательно что-то разработаю. Проблема в том, что я уже что-то разработал, и в этом-то и… проблема… Слова ускользают от меня.

В тот момент я просто указал им на лежащего Чандралала в импровизированном лазарете. Тот постанывал и слабо подёргивался. Доктор Флорес отрапортовала: волны водителей ритма нарушены. Артериальная гипотензия. Аритмия. Все системы организма пошли в разнос, но постепенно приходили в норму после введения новой порции нанохирургов. Словно чудовищный наркотик.

«Вот что будет со всеми нами, если мы могли бы отключить нанороботов прямо сейчас по всему комплексу», – объяснил им я. Слава Богу, эта демонстрация смогла их напугать. Слишком уж они ценят свои жизни. Никому из них не пришёл в голову вопрос, способны ли мы отключить всех нанохирургов.

Франк поёжился. Майкл мрачно кивнул: «Работайте, профессор. Пока мы не сможем существовать без них, никто отсюда не выйдет».

Я и раньше называл это место тюрьмой, но теперь мне совсем не смешно.

Кавиани

Глава 11

День Первой Сборки

Моё собственное жилище подняло против меня бунт.

– Господин Кавиани, интеллектуальная деятельность потребляет обманчиво большое количество калорий… – нудел Бомануар.

– Я просто не хочу есть! Неужели теперь и это стало преступлением?! – сказал я куда-то в направлении стены, не вставая с кровати.

Удивительное лицемерие. Пропуск обедов, назначенный Старшим Исправителем Нойбургом, являлся делом хорошим и машиноугодным, но стоило только начать отказываться от завтраков, и против тебя тут же восстаёт твой же собственный робо-слуга.

– Злостное небрежение здоровьем – смертный грех против тела. Не уродуй тело, ибо так ты калечишь душу. Поэтому Вы не правы, господин Кавиани. Изнурение тела голодом не стало преступлением, оно всегда им было.

– С каких это пор ты заделался исповедником?

– Чтобы знать и цитировать святые истины, не нужно исполнять роль исповедника…

Я застонал, выдернул из-под головы подушку и метнул её в потолок. Та шлёпнулась о перекрытие и тут же упала обратно – прямо мне на лицо.

– …но, тем не менее, в крайних случаях мне позволено выполнять и эту функцию, – невозмутимо продолжил Бомануар.

– Я пропускаю завтрак, чтобы поспать подольше! Небрежение сном – это тоже смертный грех против тела, разве нет? Вот и решай сам, чем жертвовать.

Бомануар замолчал, словно задумавшись; или я всё-таки смог сломать его простодушную логику маленьким парадоксом.

В наступившей тишине я смог прикрыть горящие от усталости глаза и расслабиться. Когда-то бессонница казалась спасением от ночных кошмаров, но занудный робо-консьерж оказался прав – небрежение здоровьем действительно калечило душу. После стольких бессонных ночей и голодных дней мозг как будто истёрся об реальность, словно брусок мыла, превратившийся в гладкий овальный камешек после бесчисленного мытья рук.

Теперь стоило только потерять концентрацию, и сознание медленно дрейфовало из головы; оно равнодушно смотрело со стороны на Джосайю Кавиани, который становился чужим телом без души и разума, продолжающим функционировать только по инерции.

– К Вам посетители, господин Кавиани, – сказал Бомануар, очнувшись от раздумий.

– Меня нет дома, – буркнул я, накрывая голову подушкой.

– У визитёра доступ Департамента Заботы и Защиты. Дверь разблокирована.

– Ты что, вызвал кланков, чтобы в меня завтрак запихать?!

Ответить Бомануар не успел – от двери послышался стук тяжёлых ботинок и мерзкий перестук пластиковых щитков.

Я уселся на кровати и невольно выставил перед собой подушку – больше в качестве психологической поддержки, чем реальной обороны.

– Младший сержант Драйден, – представился кланк, – доброе утро.

Услышав знакомое имя, я чуть опустил подушку:

– Младш… Это не Вы приходили за мной, чтобы отвести меня в Министерство Демографии?

– Спасибо, что помните меня. Это было довольно давно.

– Д-да, наверное…

На секунду повисла тишина того самого особого сорта неловкости, когда оба собеседника не знают, на каком уровне знакомства они должны продолжить общение.

Внезапно кланк совершил невероятное – он опустил дубинку и пристегнул её к поясу, выпустив из рук.

После чего произошло совсем немыслимое. Сержант Драйден снял шлем-маску.

Я вздохнул одновременно от удивления и смутного разочарования – под шлемом оказалось неожиданно молодое, но помимо этого совершенно обычное человеческое лицо: короткие светлые волосы; нос картошкой, натёртый маской и оттого чуть покрасневший; серые, выцветшие почти до белизны глаза.

«Мы ровесники, – зазвенело в голове осознание. – Мы могли бы учиться вместе, играть вместе».

– Можно?.. – он кивнул на табуретку, стоящую у входа.

Несколько мгновений я лихорадочно соображал, зачем кланку может понадобиться моя табуретка, но потом облегчённо выдохнул:

– Да, конечно, присаживайтесь.

Издав целую музыкальную партию, состоящую из скрипа ботинок и перестука броневых пластин, кланк уселся, после чего яростно потёр переносицу.

– Господин Кавиани… – неуверенно сказал он, – тут такое дело…

Вдруг я пожалел, что так долго откладывал завтрак. Когда нервничает даже кланк, обычным гражданам остаётся только паниковать, и от этой паники в желудке открылась голодная дыра.

Драйден продолжил:

– Мне тут пришёл счёт на оплату… налог… кх-хм. На Заботу и Защиту.

– Да?

– Два раза пришёл. Ну я два раза и оплатил.

– Кланки платят налоги? Ой, простите, полицейские.

– Ничего, я привык. Да, платят. Вот я и подумал… Раз уж Вы работаете в Министерстве… Можно ли отменить второй платёж?

– А-а, так вот в чём дело! – со смешком облегчения сказал я. – Не беспокойтесь, отменять ничего не нужно, лишние платежи не являются преступлением.

– Да, но… – младший сержант снова потёр и без того красный нос. – Мне бы деньги вернуть. А то подписку на питание в этом месяце не смогу оплатить…

Я чуть потряс головой, пытаясь вернуться обратно в реальность из своего мира тайн и ереси. Да, всё верно – для обычных людей игра в экономику всё ещё имеет значение. Молодому и розовощёкому сержанту не стоит знать, что этот налог я могу вернуть, просто изменив число в одной строчке таблицы.

– Постараюсь в этом разобраться, – со всей возможной серьёзностью ответил я. – Конечно, придётся отправлять запросы, оформлять документы… Для этого мне нужно сначала добраться до рабочего места.

Кланк радостно улыбнулся и вскочил с табуретки:

– Да, спасибо, отлично! Вас как раз вызывает господин министр, пойдёмте.

– Э-э… Министр?

– Да, господин Ода приглашает Вас на завтрак. Именно поэтому я здесь.

– А. Один момент, мне нужно собраться, – с лёгким разочарованием ответил я.

Стоило только на мгновение поверить, что я важен сам по себе, как Город тут же напомнил мне моё место. Впрочем, тут есть и хорошие стороны. Отказ от домашнего завтрака оказался правильным решением. Я победил, а Бомануар проиграл.

Надеюсь, он не слишком расстроился.

Драйден мерно вышагивал впереди. Он натянул маску обратно, снова превратившись в безликого, грозного кланка; но теперь я знал, кто скрывается под шлемом, и это разрушало оковы привычного страха. Возможно, если я ускорю шаг и поравняюсь с ним, то смогу даже заговорить… Но не стоит так часто испытывать на прочность благоволение Франка-Спасителя.

Снова этот марш по улицам под пустым и равнодушным взглядом окон-зрачков. В отличие от домов, редкие прохожие были совсем не равнодушны: кто-то привычно и с лёгким стыдом отводил глаза, уставившись вдаль; некоторые косились в мою сторону с сожалением и сочувствием. Попались и те, кто смотрел на меня возмущённо, почти гневно. Забавно. Наверное, у них было на это право – одно только моё знание о Теневой Машине заслуживало возмущения. Но прохожие этого не знали – они видели только человека, которого сопровождает кланк, и этого было достаточно, чтобы вынести вердикт.

Я поёжился, невольно ускоряя шаг. Мир вывернулся наизнанку – когда-то я боялся этого самого кланка, а теперь нервничаю от взглядов простых граждан.

Как оказалось, кланк обладал той же неведомой магией, что и Гален – он безошибочно нашёл кабинет министра в череде одинаковых безымянных дверей на одном из бесчисленных этажей. Нет никаких тропинок, протоптанных в ворсе коридорного ковра, никаких путеводных царапин на стенах или дверной ручке.

Одна из немногих тайн, всё ещё скрытых от меня. Неужели Фудзиро Ода постоянно перемещается из кабинета в кабинет, запутывая неведомых врагов? Или в каждом из кабинетов сидит по одинаковому министру? Теперь я уже ничему не удивлюсь.

Драйден проделал уже знакомый ритуал осторожного постукивания, после чего приоткрыл дверь. Голый череп маски медленно кивнул мне на прощание и отвернулся в сторону. Выдав по привычке бесполезную нервную улыбку, я шагнул в кабинет.

Снова это оскорбительно роскошное пиршество; ноздри тут же забил вязкий и жирный запах, одновременно аппетитный и отвратительный. Фудзиро Ода всё так же сидел за обеденным столом, полным мясных блюд, – словно он и не двигался с тех самых пор, когда я видел его в последний раз. Я невольно поискал взглядом на столе котлету, которую не доел тогда Гален.

– Кавиани… – негромко проговорил министр. – Уф-ф… Садись, садись скорей. Ты выглядишь очень голодным.

Осторожно присев на скамью, я взял вилку и замер в нерешительности. Разнообразное изобилие блюд объединяла одна черта – ни одно из них не подходило в качестве завтрака. Если я закину в пустой желудок что-то настолько жирное и тяжёлое, то меня тут же стошнит.

С той стороны стола раздался скрипящий хруст – Ода принялся неторопливо перетирать зубами-пеньками очередную полоску мяса. Крупные капли пота, тут же проступившие на его сером лице, заставляли сомневаться в происхождении звука. Возможно, это хрустели суставы и сухожилия уставшей челюсти.

Спустя несколько долгих, мучительных минут, наполненных натужным жеванием, министр наконец отложил вилку и посмотрел на меня:

– Кавиани… Ты же неглупый… уф-ф… человек. Должен был догадаться, что это не просто завтрак. Почему ты не задаёшь вопросы?

– В прошлый раз Вы два раза похвалили меня за то, что я молчаливый.

– Два раза… Даже посчитал.

– Не нужно быть математиком, чтобы досчитать до двух.

Я улыбнулся так широко, как только мог. Похоже, моя жалкая попытка заразить Оду шутливым настроением удалась – он помедлил, после чего обнажил два ряда одинаковых, крупных зубов в жутковатой гримасе и сказал:

– Вопреки распространённому мнению, уф-ф… Скромность – это негативная черта. Я рад, что ты это понял, Кавиани.

Министр схватился за подлокотники кресла с такой силой, что заскрипела кожа. Встав со своего места, он принялся неторопливо прохаживаться по ту сторону стола, то скрываясь за пирамидками посуды и особенно крупными кусками жаркого, то появляясь снова.

– Опять-таки, – продолжил он, – вопреки широко распространённому… Хф-ф… В моей работе, на моей позиции очень мало приятного. Нет радости или удовольствия.

– Очень печально это слышать, – осторожно сказал я.

Услышав слова сочувствия, министр словно приободрился. Как будто по щелчку рубильника, он выпрямился и ускорил шаг, говоря на ходу:

– Власть не доставляет мне удовольствия. Власть необходима для распространения контроля, только и всего. Контроль над другими людьми является всего лишь небольшой частью контроля над обстановкой, над окружающим меня миром.

Шея загудела от постоянных поворотов головой в попытках уследить за министром, расхаживающим от одного конца стола к другому; я уставился на пустую тарелку перед собой, размышляя, какой же вопрос хочет услышать от меня Ода.

Он не стал дожидаться моих слов:

– Но окружающий нас мир – это Город!.. Мог бы сказать ты. Но зачем нужен этот контроль? Мог бы спросить Кавиани. Не забывай есть мясо.

– Да, спасибо…

– Для меня стремление к власти над другими – это всего лишь вырвавшийся наружу контроль над самим собой. Я властвую над ситуацией, я властвую над самим собой. Значит, я разрешаю всё происходящее. Всё то, что происходит с нами, происходит с моего разрешения, по моей воле.

Внезапно Фудзиро Ода остановился перед огромным зеркалом, висящим на стене, и уставился на своё отражение.

– Пусть наше настоящее и будущее кошмарно, но я хотя бы не беспомощен… – негромко проговорил, почти прошептал он.

Подавленная энергия, с которой он произнёс эти слова, передалась прямо в мои нервы – я принялся судорожно накладывать еду себе в тарелку, почти не глядя, что же именно беру. Вилка соскользнула с упругой сосиски и скрипнула по тарелке с пронзительным звуком, от которого едва удалось сдержать крик.

– Это всего лишь иллюзия, – сказал министр, отворачиваясь от зеркала; он полностью проигнорировал скрежет вилки. – Во власти нет никакого удовольствия, потому что в конечном счёте эти жалкие попытки контролировать мир обречены на поражение. И боль от этой беспомощности невыносима.

– И что же Вы делаете с этой болью? – внезапно вырвалось у меня.

Ода глянул в мою сторону, как будто только что заметил моё присутствие. После чего искривил губы в небольшой улыбке:

– Первый вопрос за сегодняшний день, Кавиани, и сразу правильный. Конечно же, чтобы избежать боли бессилия, я пытаюсь взять контроль над миром. Опять. И проигрываю. Снова и снова. Бесконечный цикл неудач и поражений, ведущий от большой боли к малой. Чем страшнее ситуация, тем больше я убеждаю себя, что создал этот путь сам, что это мой выбор.

Болезненная энергия, охватившая его тело, словно исчерпалась – министр аккуратно приземлился в своё кресло и обмяк.

– Зачем Вы объясняете мне это? – проговорил я похолодевшими губами; тело покрылось мурашками, опережая в реакции заторможенный мозг.

– Я показываю, уф-ф… Как справиться с болью, которая тебе предстоит.

За спиной тихо стукнула дверь; раздалось поскрипывание сапог, дополненное осторожным бряцанием броневых пластинок. Я не стал оглядываться – видеть младшего сержанта Драйдена сейчас совсем не хотелось.

– Мне известно всё, – просто сказал Ода, – значит… Уф-х, им известно ещё больше.

– О чём Вы говорите? – смог выдавить я. Губы омертвели окончательно; холод с них перекинулся на язык.

– Пришлось потянуть за ниточки… Кому-то заплатить. С кем-то потратить кредит старой дружбы… Уф, и доверия. Впрочем, тебе это не интересно.

Ода подался из кресла вперёд и оглушительно шлёпнул ладонью по столу. От неожиданности я выронил вилку; та скатилась на колено, оставив жирное пятно на штанине, и пропала где-то под складками скатерти.

– Ты обошёлся мне слишком дорого, Кавиани!.. – рявкнул министр.

Я открыл рот, но он продолжил говорить, не дав мне вставить ни слова:

– Сегодня они придут за той, кого ты называешь Полианной. Впрочем, если мои часы не врут, это уже случилось.

– Ч-что…

– Потом они схватят Бригитту Ратуланги. Прямо в том убежище, в котором она сидит последние дни. В последнюю очередь возьмут тебя, прямо отсюда, из Столпа. Конечно же, я выдам тебя сам, без сопротивления.

– Что… Я не понимаю…

– Разумеется, все вы будете без промедления отправлены к Капитану Аннигиляции. В допросах нет нужды. Слишком страшны преступления. Целая группа заговорщиков, да ещё и с чиновником одного из Министерств…

Договорив, он откинулся обратно в кресло.

Отчаяние затопило душу, отбирая последние силы; как будто из тела вынули все кости, и теперь внутренности вместе с сердцем рухнули в низ живота. Я сжал кулаки, пытаясь сдержать непрошеные слёзы. Из горла вырвался злой, хриплый стон.

– Больно, правда? – сказал Фудзиро Ода. – Хф-ф… Это бессилие. Это осознание. С этим просто невозможно жить.

– Тогда зачем был весь этот разговор?!

– Я же сказал… Чтобы объяснить тебе, как справиться с этой болью.

Ода приглашающе помахал рукой.

Перед моим помутившимся взглядом показались руки, упакованные в чёрную броню перчаток. Эти руки аккуратно положили передо мной лист бумаги и карандаш. Министр постучал вилкой по стоящему на столе бокалу, словно собирался произнести праздничный тост, после чего сказал:

– Я взял на себя смелость купить тебе кусочек контроля, Кавиани. Теперь ты… Уф, не бессилен. Ты сам можешь выбрать свою ужасную участь.

Автоматически и бездумно я взял в руки карандаш и принялся вертеть его в пальцах:

– О чём Вы говорите?

– Ты можешь не делать ничего, и тогда всё произойдёт именно так, как я описывал. А мои инвестиции… Пропадут даром.

– Или?

– Или ты можешь написать донос на Полианну. Никакой группы заговорщиков. Только одна бунтовщица, одна дурочка, уф-ф… И один бдительный, смелый и хладнокровный чиновник.

– И что же будет потом?

– Бригитта останется жива. Ты будешь принадлежать мне. Долги нужно отрабатывать.

– А Полианна?

Ода равнодушно пожал плечами – как будто вешалка дёрнулась, потянув за собой пиджак:

– Тоже останется жива, конечно же… Уф-ф, как залог твоего сотрудничества и послушания.

Я слепо уставился на лежащий передо мной лист бумаги. В ушах мерзко шуршал измождённый, прерывистый голос министра:

– Сегодня ты сам решаешь, жить трём людям или умереть. Смерть ультимативна… Значит, победа над смертью – это наивысшая форма власти. Наивысшая форма твоей свободы.

Карандаш в руках казался горячим. Как будто он нагрелся от того гнева, который меня охватил. Как Фудзиро смеет ставить меня перед таким выбором? Как он смеет класть на чашу весов жизнь моей сестры?

И как смею я сомневаться в выборе?

Скрип ботинок и шорох ткани за спиной. Может быть, младший сержант Драйден устал стоять неподвижно. Может быть, именно сейчас он достал дубинку, стараясь не шуметь. Совсем недавно этот молодой, белобрысый парень сидел на стуле в моей комнате и жаловался на бюрократические проблемы. Но сейчас нет сомнений – стоит только министру отдать приказ, и кланк переломает мне кости дубинкой, натянет на мою голову мешок и вытащит безвольно обмякшее тело в катафалк, стоящий у дверей Министерства. Драйдена трудно винить – ведь ему нужно платить налог, который мы же сами для него и создали.

Я поднял голову, пытаясь сморгнуть с глаз вязкие слёзы, склеивающие ресницы. После чего посмотрел на министра в абсурдной надежде, что он вдруг предложит мне третий путь.

– У тебя есть десять минут, – сказал Фудзиро Ода, после чего с размаху вонзил вилку в лежащий на блюде окорок. Из мяса брызнул жирный сок.

Дверь открылась бесшумно – или стук крови в ушах заглушил все звуки.

В голове не осталось воспоминаний о пути домой; только гудящие от усталости ноги доказывали реальность происходящего. Кажется, я пытался добежать до квартиры Полианны… Или просто шатался по улицам. Опять я попробовал сбежать из собственной головы, и опять потерпел неудачу.

Как будто почувствовав моё настроение, Бомануар не стал приветствовать своего хозяина, не стал даже включать свет в комнате. Тем лучше. В полумраке я добрался до кровати и осторожно, словно хрупкий сосуд, опустил своё тело на покрывало, стараясь не разбиться в истерику.

Пустая оболочка Джосайи Кавиани истончилась до предела – ещё немного, и от неё совсем ничего не останется.

Внезапно лампы квартиры наполнились светом, заставив меня прищуриться.

– Бомануар, какого чёрта ты делаешь?

– С праздником, господин Кавиани! Двойная порция шикарного супа с галетами уже ожидает Вас!

– Что ты несёшь?..

– Неужели вы забыли? С Днём Первой Сборки!

Я широко распахнул глаза и уставился в потолок:

– Сегодня… Сегодня день моего рождения?

– Всё верно! Дата прихода в этот мир нового человека, новой части Коллектива, новой детали для платы Города!

Робо-консьерж сгенерировал негромкую, но умеренно праздничную музыку, и принялся напевать себе под нос неразборчивые литании из Скрижалей Правды.

День рождения… Я действительно забыл.

Обычно об этом празднике мне напоминала Бридж – она считала делом чести успеть поздравить меня самой первой, поэтому начинала стучаться в мою дверь с самого утра. Но в этот раз у неё были все причины, чтобы нарушить традицию.

Интересно, помнит ли она?

Звякнул сигнал кухонного автомата. Я привстал с кровати и посмотрел на стол – под раздатчиком действительно исходила паром чаша, полная до краёв; торчащие из неё галеты разбухли от бульона и теперь напоминали чьи-то отрубленные пальцы.

Я не выдержал и засмеялся в голос, глотая горькие слёзы. Какое злое, ужасное совпадение. Почему именно сегодня? Чем я это заслужил?

Фудзиро Ода оказался прав. Снова душу наполнил мерзкий подарок Главкона – несправедливая и незаслуженная радость от принятия правильного решения, от того выбора, благодаря которому я смог вернуться в свою квартирку, к своей праздничной порции водорослей, к своей кровати, к душевой кабинке с министерским лимитом на чистую воду…

Вот только никакого выбора у меня не было.

Петер Эстергази

26… или уже 27 декабря

Ким! Я не могу найти Ким!

Она младший лабораторный сотрудник… Может быть, до карантина успели провести ротацию обслуживающего персонала? Нет, нет, невозможно. Я цепляюсь за соломинку. Она здесь, внутри, вместе с нами. Заражена, как и все мы.

Интересно, как она себя чувствует…

Время сбилось. Забрал терминал к себе в комнату. Мотивации ходить в лабораторию нет. Работаю в постели. Я думал, что от такой длительной бессонницы мы быстро умрём. Но, не считая изношенности психики, чувствую себя на удивление хорошо. Даже фиброма на лице стала как будто меньше. Работают, подлецы! Подлечивают! Заботливая среда, будь она проклята!

Ко мне заходили по очереди Флорес, Франк, Веллингтон, Франк, Веллингтон, Марк… Кто такой Марк?.. Флорес, Веллингтон…

Франк уже не заискивает перед Майклом. Теперь он ведёт себя как равный. Хотя бы не «мотивирует» меня, как раньше. Дошло, что без «яйцеголовых» не спастись.

Как странно работает память… Я припоминаю моменты из глубокого детства. Удивительно подробные детали. Морщинки в уголках глаз матери. Табель успеваемости за третью четверть в пятом классе. Позорная ошибка в тесте по математике. Первое осознание непоправимости того, что происходит с моим телом. Я под одеялом на раскладушке ощупываю свою кожу и понимаю, что она никогда больше не будет такой же гладкой и мягкой, как в детстве.

А вот что было вчера? Что было час назад? За последние три дня трижды написал один и тот же алгоритм, потому что забыл, что уже делал это. Из интереса проверил. Код совпадает строка в строку.

Помню, то ли неделю назад, то ли месяц… а, может быть, и вчера… спорили с Ветровым о режиме секретности. Почему нас полностью отключили от Сети? Почему любая переписка проходит через цензурируемый сервер AmHun? Если бы мы могли привлечь мировое сообщество учёных, ситуация разрешилась бы гораздо быстрее.

Но Ветров стоял на своём. Для него сохранность секретов компании важнее, чем жизни людей, причём как снаружи, так и внутри.

Неужели никто из моих коллег из университета Хопкинса не заметил столь долгого отсутствия? Неужели родственники Ким не забеспокоились, когда она перестала выходить на видеосвязь?

Кто-то же должен поднять бучу. Пробиться. Связаться. Помочь нам.

11 февраля 2029

Я думал, что мы уже нащупали предел способностей нанохирургов, но нет. Сегодня я гулял по коридорам комплекса и обнаружил оторванную голову Пола Хейдри, в которой теплилась жизнь.

Первое, от чего у меня встали волосы дыбом – это её сохранность. Ни следа гниения. Нанохирурги не только блокировали разложение. Они поддерживали функционирование мышц. Медики, которым я отнёс голову, тоже были поражены.

Второе. Мы просканировали голову и установили, что деятельность мозга продолжается.

К… К Полу подсоединили импровизированные искусственные лёгкие, которые мы собрали из пары баллонов кислорода. Он выдал несколько речей. Их трудно назвать осмысленными, но это явно слова Хейдри. Что-то из шотландского детства, что-то из личных фантазмов. Что-то из Библии.

Его сознание определённо живёт.

15 февраля

Майкл со своими бугаями наводит порядок.

Узнал, что застреленные тогда в моём кабинете индусы тоже живы. С одной стороны, им повезло больше, чем Полу – они сохранили свои тела. С другой стороны… Что нанохирурги сделали с тканями мозга? Что восприняли за норму, к какому образцу привели? Как это повлияло на сознание? Страшно даже подумать.

Их изолировали в одной из пещер под лабораториями. Где раньше занимались биоремедиацией пород. Пулевые отверстия заросли причудливым образом. У некоторых – прямо третий глаз, открывшийся посреди лба.

17 марта

Переписал алгоритм обучения норме. Ввёл концепт «окна времени». Медленно изменяющиеся процессы не «исправляются». Для нервной системы пришлось вручную писать набор исключений. Тестировали на одном из сошедших с ума.

Я совсем уже превращаюсь в учёного-нациста…

Нанесли глубокий и широкий разрез, зафиксировали зажимами Бильрота. В течение суток нанохирурги начинают воспринимать надрез как нечто должное. Блокируют кровопотерю и поддерживают форму открытой раны.

Теперь остаётся только вопрос, как нам обучить нанохирургов сну как норме. Надо бы погрузить тестового пациента в сон, но как это сделать?

Франк орал о бесполезности всех моих разработок.

Я орал о бесполезности его крика.

В конце концов он сел за стол, обхватил руками голову и спокойно сказал, что совет директоров корпорации Wirion сделал официальное объявление о техногенной катастрофе в нашей лаборатории. Полгода назад. Консорциум AmHun демонстративно ликвидирован, часть его фондов пущена на колоссальные компенсации родственникам сотрудников. Руководство Франка предстало перед судом.

А сегодня был опубликован многостраничный доклад о ликвидации последствий. И список жертв.

Поэтому связь с внешним миром и оборвана.

Мы исчислены, взвешены, разделены.

Официально нас уже не существует.

Мы все подохнем тут.

23 марта

Вернее, мы даже не сможем подохнуть.

Провели опыты ещё над двумя изолированными. Просто перестали их кормить.

Заботливая среда поддерживает нормальное состояние желудка и пищеварительного тракта. Как будто ими продолжают пользоваться. Но откуда берётся энергия? Синтез АТФ? Волновая трансляция глюкозы? Какое ещё мракобесие придёт мне в голову? У меня уже ум за разум заходит. Лень думать об этом. У меня есть дела поважнее.

За стенкой кто-то всю ночь пел. Красиво.

17 мая

Кошки не сдохли. Но лучше бы я их не видел. Лысые. С ногтями на искривлённых лапах. И с человеческими глазами. Говорить они пока не научились. А жаль. Я мог спросить у них, где мне искать Ким.

Впрочем, торопиться некуда. Теперь у нас есть всё время мира.

4 июня

Не сплю уже ровно полгода. Человек ли я?

Я забыл, как смеяться.

Периодически я останавливаюсь как игрушка, в которой сели батарейки.

Всё во мне двигается само собой, но я забываю, зачем всё это нужно.

Единственное, что меня держит, – щупаю землю в горшке. Включаю и выключаю лампу.

15 июля

Бунты среди обслуживающего персонала. Пещеры с изолированными индусами пополнились. Кажется, я видел Ким. Как в тумане. Когда? Где? Ничего не помню.

Кавиани

Глава 12

Не то Министерство, снова

Головная боль ушла, оставив после себя только тяжесть. Стоило только кивнуть или немного наклониться, и эта тяжесть с шуршанием перекатывалась внутри черепа; от одного виска к другому, от затылка к носу, почти выдавливая глазные яблоки наружу, отчего хотелось вправить их обратно пальцами.

Как будто мне открутили голову, а на её место прирастили бутылку, в которой теперь плескалась вода. Оступился, потерял равновесие – и эти волны внутри головы будут раскачивать тебя изнутри по инерции до самого конца дня.

Теперь приходилось шагать осторожно. Держать себя в руках и смотреть, куда ступаешь. Говорить негромко, а думать ещё тише. Один неловкий жест, один момент слабости мог разрушить хрупкие заслоны, и тогда я опять вспоминал о том, что произошло.

Редкие прохожие на улице когда-то казались спасением от одиночества – каждое случайное прикосновение, словно золотая вспышка во тьме. Теперь они выглядели препятствием: опасные шипы, торчащие из земли, чтобы зацепить меня, выбить из равновесия, снова расплескать боль из головы-бутылки.

Я обходил каждого встречного по широкой дуге, от одного к другому, соединяя эти дуги в линию, ведущую к площади. Когда-то это могло показаться забавной игрой – можно было бы вычислить угловую скорость или представить, что каждый прохожий, словно гравитационная праща, раскручивает меня, чтобы сбросить со своей орбиты и передать в зону притяжения другого.

Теперь же они казались просто раздражающими мелочами. Может быть, именно поэтому остальные чиновники передвигались по Городу исключительно на министерском монорельсе. Каждому из них тоже когда-то начало казаться, что граждане – это просто мелкие препятствия.

Со вздохом облегчения я вышел на площадь и прошёл несколько шагов в направлении Министерства Социального Метаболизма. После чего остановился, негромко выругался и пошагал налево. К Столпу Смерти.

Кланк в холле Министерства Демографии в очередной раз преградил мне дорогу.

– Да, да, я по обмену, – устало сказал я. – Можете проверить мой идентификат.

– Могу, – ответил охранник, – и проверю.

Ежедневная церемония проверки документов; ритуал, введённый кланком специально для меня. Его подозрительность можно понять – не каждый день чиновник меняет один Столп на другой. И совсем нечасто это происходит с повышением.

Изменение места работы гражданина – это признание того, что Машины Любви и Благодати ошиблись в своих вычислениях и подобрали человеку неподходящую судьбу. Но Машины не ошибаются. Видимо, они могут изменить свои планы, если ты обладаешь силой, способной на них повлиять.

Одно из двух. Или Фудзиро Ода гораздо могущественнее, чем мне казалось. Или Машины ослабели настолько, что теперь судьбу человека определяет человек.

Оба варианта ужасны. Впрочем, ничего нового.

Кланк с мучительной неторопливостью вернул мне идентификат и отступил в сторону. Я равнодушно кивнул и зашагал на своё рабочее место.

Коридоры и холлы Министерства Демографии заливал приятный рассеянный свет – такой же сине-зелёный, как и мягкое сияние настоящего неба снаружи. Застывшие потёки скульптур здесь выглядели не слитками золота, а прохладным льдом, к которому хотелось прислониться лбом и постоять так немного, ни о чём не думая.

Вместо этого я прошагал к лестнице и поднялся на свой этаж.

Огромный экран окна в моём кабинете мерцал золотисто-рыжими помехами. Где-то под ними проглядывались толстые вертикальные полосы более тёмных оттенков – коричневые и чёрные. Кажется, это архивная запись старого леса; той природы, что когда-то была на поверхности. Всегда думал, что деревья должны быть зелёными, но и золотистый цвет меня устраивал. Он напоминал мне, из какого Министерства я на самом деле.

Шпион у всех на виду. Маскировка через невероятную, оглушительную наглость.

Министр Ода снова потянул за ниточки своей паутины влияния – и я запутанной в кокон жертвой потянулся вслед за ними. Теперь в моём кабинете массивный и прочный стол, почти новый терминал с полным комплектом клавиш, шкафы со множеством полок, пока что пустых… Пустое кожаное кресло – на этот раз с подлокотниками.

Какой-то несчастный чиновник занял моё место в подвале соседнего Столпа. Теперь дверь с трещиной и шатающийся пластиковый столик принадлежат ему. Наказание тяжёлое, но всё же получше альтернативы: поездки в Храм Нежной Смерти.

А его работа теперь принадлежит мне. Фудзиро опять оказался прав – люди и есть числа. Считать их несложно. Город получает прибыль в виде рождаемости и платит смертный налог. Мы – всего лишь денежная масса, которую нужно потратить.

– Чиновник Министерства Смерти, – сказал я вслух, вглядываясь в шелестящее море помех на окне-экране.

– У нас здесь не принято так выражаться, Джосайя, – за спиной раздался сухой, негромкий голос.

– Доброе утро, Ансельм, – равнодушно ответил я.

Несмотря на всю роскошь моего нового кабинета, на его двери не было замка. Чем и пользовался мой новый коллега.

Я отвернулся от окна и уставился на утреннего гостя. Каждая деталь его облика вызывала смутное раздражение: осанка, прямая, как будто его позвоночник пришит к палке; лицо, обтянутое кожей до скрипа; тонкие чёрные волосы, устало и безвольно лежащие на черепе, словно утратив волю к жизни.

Ансельм Диодато.

Когда-то он напугал меня до смерти приглашением на работу в его отделе. Один диалог с ним вселил в меня уверенность, что из дверей Министерства Демографии я отправлюсь прямиком в Храм Нежной Смерти. Теперь же он – просто ещё один из чиновников. Мы равны. Если роскошь кабинетов напрямую связана с положением во внутренней иерархии Министерств, то я имею даже большее значение, чем он.

– Готов ли ты посвятить ещё один благословенный день службе во имя Машин Любви и Благодати, Джосайя? – сказал Диодато, чуть повысив голос. Казалось, он заимел привычку использовать моё имя в качестве восклицательного знака.

Как обычно, он так и сиял истовой верой. Что же произойдёт, если я расскажу про чудовищную Теневую Машину, запертую в подвале совсем неподалёку? Сойдёт ли он с ума? Или просто пожмёт плечами и рассмеётся?

Нет, невозможно. Конечно же, Диодато не умеет смеяться.

– Как обычно, Ансельм, как обычно.

Если он хотел называть меня по имени по поводу и без, то я не собирался отставать.

Некоторое время он молча разглядывал обстановку. Был ли предыдущий обитатель его другом? Прошло совсем немного времени с тех пор, как меня перевели в этот Столп, но Диодато уже успел прийти сюда несколько раз. Словно ему скучно.

Впрочем, мне всё равно.

Я неторопливо уселся в единственное кресло и уставился на Диодато, полностью отключив от взгляда мозг. Пусть стоит и смотрит мне в глаза сколько угодно – за ними никого нет.

– Ты уже успел вникнуть в детали нашей сложной работы, – сказал он, ничуть не смутившись, – а твои усилия признаны машиноугодными.

– Спасибо.

– Не оскорбляй мои слова благодарностью. Я не привык тратить время на комплименты, а беспристрастная правда не нуждается в ответной признательности.

Несколько мгновений я пытался распутать в голове словесные конструкции Ансельма; он же не стал дожидаться ответа:

– Признаюсь тебе, Джосайя… Когда тебя только перевели, я позволил себе усомниться. На краткий миг мою веру в бесконечную мудрость Машин затмила мерзкая тень подозрения.

Я тщетно попытался найти на его лице намёк на издёвку – с тем же успехом я мог бы разглядывать бетонную стену.

– Ты усомнился в моих знаниях и умениях? – спросил я больше из вежливости; причина его сомнений была очевидна нам обоим.

– Вовсе нет! Ты доказал свою компетентность ещё в День Финальной Сборки. Или ты уже забыл свою научную работу?

– Не забыл.

– Ту, которую ты счёл ошибочной?

– Я сказал, что не забыл!..

Боль плеснулась в свод черепа. Проклятому Диодато всё-таки удалось выбить меня из хрупкого равновесия – и теперь остаток дня будет наполнен мыслями и воспоминаниями, до этого тяжёлым осадком лежавшими в глубинах мозга. Медленными пузырями они поднимались на поверхность сознания и звонко лопались, заставляя меня болезненно морщиться.

В ретроспективе моя научная работа действительно казалась ошибкой. Наивной и детской глупостью. Приёмная комиссия поставила ей высокий балл, но теперь-то я знал, как на самом деле создаются и работают эти комиссии, комитеты и ответственные группы.

– Чиновник сразу двух Министерств… – продолжил Диодато, опять проходя по грани прямого обвинения в шпионаже. – Позволю себе впасть в грех самонадеянности и не побоюсь заявить, что теперь я понимаю задумку Машин.

«Не Машины привели меня сюда, Ансельм», – хотел уже было сказать я, но сдержался:

– И в чём же их задумка?

– Перспектива. Точка зрения, недоступная другим. Свежий взгляд, обогащённый разнообразным опытом.

– Опытом просиживания своей задн…

– Опытом служения Машинам и людям! – перебил Диодато. – Нет служения без смирения, как нет и смирения без страданий непокорного человеческого духа.

– О-о-о, ну, тогда по смирению я большой специалист, – ответил я даже без намёка на улыбку.

На лице Диодато же промелькнула мимолётная, почти неуловимая тень того, что заменяло ему радость. Он снова пошарил глазами по кабинету и, кажется, опять не нашёл того, что искал.

– Это похвально, – сказал он, снова вернув на лицо гримасу устало-насмешливого отвращения. – Но поделись же со мной, Джосайя. Какие откровения дарованы тебе Машинами Любви и Благодати? Что ты обнаружил? Что упустили мы, обычные служители отдела статистики?

Несколько секунд я колебался, размышляя над анализом характера Диодато. Люди – числа, но отдельный человек – мясной мешок иррациональной глупости. Мог ли такой непрошибаемый святоша, как Ансельм, допустить в своей душе грех чиновничьей ревности и зависти?

Конечно же, мог.

– Я всего лишь слуга Машин, – медленно проговорил я, глядя ему в глаза. – Откровение нужно заслужить. Боюсь, пока что я заслужил только этот кабинет и головную боль.

– Что ж. Это ожидаемо, пусть и немного разочаровывает. Впрочем, как известно, именно терпение отделяет нас от испорченных деталей и свернувшихся белков, ибо сорок лет будут водить нас Машины, словно по циклу Креббса…

– …и семижды сорок, если будет угодно им, амин, – торопливо буркнул я.

Диодато замолчал и некоторое время сверлил меня недовольным взглядом.

– Амин, – провозгласил он, развернулся на каблуках и вышел за дверь.

Только после этого я позволил себе прикрыть горящие от усталости глаза.

Стрелка часов с издевательской неторопливостью переползла в новое положение.

Я с облегчённым вздохом откинулся на спинку кресла. Обеденное время официально прошло – теперь не нужно колебаться и мучиться чувством вины из-за пропущенного приёма пищи. К счастью, здесь нет Бомануара с его нудными лекциями о катаболизме и пищевой ценности. Вот уж кто был бы идеальным чиновником.

Давно истёк срок наказания, назначенного Старшим Исправителем Нойбургом. В наивной попытке очистить душу от искушений я впал в грех чрезмерности и выполнил наказание с избытком. Может быть, именно поэтому очищение и не удалось.

Я пощёлкал по клавишам терминала, открывая присланные запросы и документы. Таблицы, полные чисел, имён, дат и неожиданных прочерков. Информационный аналог салата с чипсами, в котором покопалось сразу множество жадных рук.

Диодато умудрился испортить мне настроение с самого утра, но в своих ехидных и настырных вопросах он был прав. Что я должен обнаружить? Какого откровения я жду?

Фудзиро Ода ничего об этом не сказал.

В голове медленно ворочались пробуждённые Ансельмом воспоминания. Моя Финальная Сборка, моя квалификационная работа, моя гордость… Единственное достижение, принадлежавшее мне и только мне.

Юный Джоз из прошлого не мог знать, что выбор темы был ошибкой – слишком амбициозно, слишком смело и нагло для Города. Не стоило лезть в дела чиновников. Ничего этого бы не случилось, последуй я совету Бридж с передиранием чужой работы…

Усилием воли я остановил болезненный поток фантазий о неслучившемся. Сейчас не время терзать сердце образами из непрожитой жизни Джоза-уборщика, ютящегося в тесной квартирке старого сектора вместе с Полианной.

Тема была ошибкой, но сама работа верна – в этом я был уверен до сих пор. Возможно, сейчас она даже более верна, чем ранее. Кто знает, к чему привели те процессы, признаки которых я заметил несколько лет назад? Ресурсов могло стать ещё меньше. А людей больше. Как жаль, что такой срез статистики за несколько лет мог бы получить только чиновник Министерства Демографии с достаточно высоким уровнем доступа…

Руки невольно потянулись к клавиатуре.

Экран вспыхнул белым светом открытых страниц. Тысячи строчек в сотнях таблиц. Как будто назло гипотетическому наблюдателю со стороны, ни в одной из таблиц нет итоговых данных. Что ж, паранойя Министерства оправдалась – наблюдатель реальный в лице меня ничего полезного почерпнуть не смог, даже имея доступ. Сотни чиновников, потеющих в бетонных клетках Столпа, не даром ели свой водорослевый паёк – результаты их многомесячных расчётов отправлялись не в документы, а напрямую на стол Министру Демографии.

Как жаль, что у неведомого гипотетического наблюдателя нет огромной мельницы чисел, способной перемолоть такое количество данных, с которым не справиться и целому этажу Министерства. Наверное, у такой мельницы было бы множество шестерёнок.

Как жаль, что у этого наблюдателя нет второго слагаемого – информации о ресурсах, которая доступна только чиновнику Министерства Социального Метаболизма достаточно высокого ранга. Например, начальнику отдела экономической симуляции.

Из моего горла вырвался хриплый истерический смех. Какая ирония. Какая удача.

Смех прервался так же резко, как и начался.

Удачи не существует – есть только вероятность; а шансы на такое стечение обстоятельств крайне малы. Кому-то очень нужна моя «перспектива» и «точка зрения», и этот кто-то – точно не Машины Любви и Благодати.

Душу охватила мрачная, обречённая уверенность в том, что моё время на исходе. И речь идёт не только о рабочем дне.

В квартире опять горел свет.

– Бомануар, я дома! – с наигранной радостью провозгласил я. – Ты накормил гостей?

– Простите, господин Кавиани, но я вынужден сделать вывод, что упрямство является характерной чертой вашей генетической линии…

– Говорю же, я не голодна!..

Голос Бригитты. Слышать его одновременно радостно и страшно. Радостно – потому что она жива. Страшно – потому что теперь она никогда не приходит ко мне просто так.

Я выпрямился, перестав снимать ботинки:

– Пойдём на крышу?

Бридж молча кивнула и встала с кровати, не выпуская из рук бутылку. В своём нежелании расставаться с выпивкой она теперь напоминала кланка, крепко сжимающего в кулаке любимую дубинку.

На улице уже начало темнеть. Лайтбоксы покрылись тучами, подсвеченными снизу багрянцем заката – словно где-то под экранами мерцали пожары недавних взрывов. Гексагоны настоящего неба приобрели цвет влажного бетона, по которому медленно плыли чёрные тени: может быть, это были водоросли; может быть, ангелы.

Я повернулся к Бридж:

– Прости, что втянул тебя во всё это.

– Ты каждый раз извиняешься, – она помахала рукой, как будто призывая весь Город в свидетели, – извинениями делу не поможешь. В конце концов, я сама втянулась.

– Как Полианна?

– Его заднейшество господин Ода опять угрожает, что она всё ещё жива.

– Так ты не смогла сама убедиться?..

– Я ничего не смогла! – внезапно взорвалась Бридж. – Я ничего больше не могу! Не смогла уберечь твою тупую задницу…

Она прервалась и принялась жадно пить из бутылки.

– Прости… – тупо сказал я.

Бридж на мгновение оторвалась от горлышка:

– Я уволилась из Управления Горных Дел.

– Что? Как, зачем? На что ты будешь жить?

– Сказала этому придурку, что хочу денег. Раз уж я теперь на него работаю. Так что теперь я – внештатный метаболит, здравствуйте.

В ответ я только хмыкнул. Никто даже не заметит, как один мелкий чиновник каждый месяц дописывает в одну строчку базы данных определённое число сабкойнов. Для министра Оды это меньше, чем мелочь – это пыль под ногами.

– Принёс? – спросила Бридж с деланно равнодушным видом.

Я достал из форменной куртки пачку перфокарт.

– Не понимаю, почему Фудзиро верит, что мне позволят найти что-то ценное, – сказал я, – на табличке моего кабинета не написано «шпион» только потому, что у меня нет таблички.

– Мне плевать, во что Фудзиро верит.

– Как думаешь, Полианна действительно жива?

– У нас нет выбора. Тебе остаётся только довериться чужим словам.

Бридж взяла паузу в разговоре и принялась опустошать бутылку с самоубийственной скоростью. Я со вздохом оглянулся и в очередной раз пообещал себе, что принесу на крышу стулья.

– Передашь записку Галену Сулайману в Министерстве? – спросил я у сестры. – Потом объясню, как его найти.

– Будет исполнено, господин Кавиани.

– Перестань.

– Затыкаюсь, господин Кавиани.

На лице Бридж промелькнула та самая издевательская ухмылка, к которой я привык с детства. Когда-то видеть её было привычно; теперь же она резанула ножом воспоминаний.

– По крайней мере, мы живы, – сказал я, улыбаясь так искренне, как только мог.

– Ага.

– Я клоню к тому, что могло быть хуже. Конечно, могло быть и лучше…

– Помнишь, ты спросил меня, что мешало мне жить спокойной жизнью? Не задавая вопросов?

– Да, конечно.

– Мне кажется… – Бридж скрутила и смяла пустую бутылку в руках так сильно, что пластик завизжал, словно живой. – Мне кажется, для нас не было варианта со спокойной жизнью. Мы всегда начали бы задавать вопросы. Или ты. Или я.

– Ну, если бы ты молчала, то и я…

– Не-е-ет, Джоз, ты тоже та ещё заноза. Или ты забыл? Когда один из Старших забывал проверить домашнюю работу, именно ты поднимал руку и напоминал ему об этом.

– Да, случалось.

– А потом я защищала тебя от засранцев, поленившихся выполнить свои обязанности.

– Это всего лишь стремление к порядку!.. – ответил я, невольно засмеявшись.

– Город не любит стремление к порядку. Он любит уже существующий порядок, понимаешь разницу? И это ужасно, потому что он похож на… – Бридж пощёлкала пальцами в воздухе, – на строительный принтер.

– Ты опять о своём.

– Нет, серьёзно. Принтер печатает по заданной программе. Вмешаешься в программу, и всё пойдёт Главкону в задницу. Поэтому вмешаться почти невозможно, раз уж начал.

– Угу, и что дальше?

– Но в строительной печати очень важна калибровка, очень важна выверенная база, на которой принтер будет печатать, понимаешь? Если база сдвинулась – вся программа пойдёт по неправильному пути, и принтер слепо напечатает уродливую кашу. Хотя сам принтер не в чем винить. Он просто пытается воссоздать что-то в него заложенное.

Я невольно оглянулся на стоящие рядом дома. Издалека огромные конструкции выглядели почти нереальными в своей идеальности – ровные грани бетонных призм казались гладкими и острыми, как стекло.

– И что же, Город печатает уродливую кашу, к этому ты ведёшь? – спросил я.

– Да. И никто не допустит вмешательство в программу, потому что программа ниспослана Машинами.

– Буквально. В виде Протоколов бытия и небытия, в виде Скрижалей Правды и прочего, – я снова рассмеялся, невольно заинтригованный нетрезвыми рассуждениями Бридж. – Как ловко ты состыковала свою метафору с реальностью.

– Это случайно. Так вот! И твоё стремление к порядку бесполезно, потому что нет смысла вносить исправления в уже поехавшую с базы, неоткалиброванную кашу. Это одновременно и очень сложно, и ни к чему не приведёт.

Бридж безнадёжно махнула рукой и со всей силы швырнула покорёженную бутылку с крыши в воздух. Та мгновенно исчезла в полумраке; я напряг слух, но звука падения не услышал.

– Ладно, и как же такая ситуация исправляется в строительной печати? – заинтересованно спросил я.

– Никак. Всё напечатанное с руганью срезается и отправляется на переработку. Базу чистят, выравнивают или заменяют, и всё печатают заново. Только так.

– Заново… Наверное, требуется большая смелость, чтобы на это решиться.

– Смелость нужна, чтобы рассказать об этом бригадиру! – ответила Бридж, рассмеявшись. – Если уж печать поехала, ты бросаешь все дела, кидаешься к принтеру, вырубаешь его и начинаешь яростно всё отдирать, пока не застыло. Чем дольше это длится, тем больше будет проблем.

– Хм-м. Мы всё ещё о Городе говорим?

– О Городе?.. Нет. Не знаю, – Бридж со вздохом опёрлась о бортик крыши и уставилась на улицу внизу. – Мне кажется, это уже о жизни. Чем дольше она длится, тем больше у нас проблем.

– Ох, всё, пошли пивные мудрости.

– Ладно, ладно, поняла, иду домой. Сама! Не нужно меня провожать.

– И не собирался!

Впервые за долгое, долгое время смех Бридж звучал, как в старые времена; времена, когда сбитая программа ещё не успела превратить наши жизни в кашу.

Подушка нагрелась со всех краёв обеих сторон – больше некуда было её переворачивать. Я раздражённо скинул её на пол и растянулся на плоском матрасе, уставившись в тёмный потолок.

Нет смысла пытаться заснуть – во сне меня ожидают только кошмары. К счастью, мозг словно разучился спать. Уставшее тело требовало паралича, жаждало маленькой нежной смерти, чтобы отдохнуть в те недолгие, оставшиеся до рассвета часы. Сознание же панически боялось потерять контроль: глаза сами собой яростно распахивались и пялились в темноту при малейшем признаке соскальзывания в небытие.

Мысли и фантазии медленно дрейфовали в море священных нейромедиаторов, затопивших мозг. Летящие во тьме принтеры печатали мясо прямиком на тарелку министру Оде; Диодато пытался прочитать проповедь, но из его рта лезли только перфокарты; Столпы кривились и плавились, превращаясь в красноватое месиво. Шесть Министров сидели за столом и играли в карты идентификатами граждан, отложив в сторону свои строительные каски. Где-то заблудился их бригадир.

Что-то огромное и невидимое медленно ворочалось совсем рядом. Его шёпот жарким ветром иссушал сознание, выдувая из него мелкие заблудившиеся мыслишки, превращая его в пустыню. Пересохшие от этого ветра глаза не выдержали и закрылись, не в силах открыться снова.

…наша плоть создала это место.

Наша кровь питает его.

Наши мышцы посылают лифты в самую глубокую из глубин и на самую высокую из вершин.

Наши позвонки сцепляют один квартал с другим, твою квартиру с соседской.

Наши нервы посылают вестников от одного человека к другому, от самого угнетённого к самому властному.

Наша кожа обволакивает ваши стены и бережёт вас от холода и жары.

Наши кости приводят вас в движение и спасают вас от растворения в бездействии.

Наши кишки растворяют ваши излишки и удаляют из вашего мира навсегда.

Глава 13

Пустышка

Именно в тот день, когда я решил хорошенько позавтракать, мне отключили пищепровод.

Я пощёлкал тумблерами и покрутил ручки кухонного раздатчика в глупой надежде, что это всего лишь мелкая неполадка. Никаких признаков жизни, несмотря на то, что до конца подписки на питание ещё несколько шестериц.

Внутри, где-то рядом с пустым желудком зашевелилась неуместная паника. В доме нет ни крошки еды. Да и откуда ей взяться? Незачем делать запасы, когда пища доступна по нажатию кнопки.

– Бомануар, включи свет! – раздражённо сказал я.

– К сожалению, я не могу этого сделать.

– Что? Почему?

– Все коммуникации и жилищно-коммунальные системы дома отключены. Причина мне неизвестна.

– Отлично. Просто отличное начало дня.

– Приношу глубочайшие извинения, господин Кавиани, – монотонный голос робо-консьержа в этот раз прозвучал с удивительной искренностью.

– Ты ни в чём не виноват, не расстраивайся.

Я со вздохом покрутил вентиль крана, после чего сердито стукнул себя костяшкой пальца по лбу – конечно же, воды тоже нет. Можно не чистить зубы, можно позавтракать в министерской столовой, но вот пить очень хотелось. Запасов воды в доме тоже не водилось.

Стоило только подумать об этом, как горло начало саднить от сухости.

Внезапно в голове всплыло неожиданное осознание:

– Кхм, Бомануар, а почему ты сам всё ещё работаешь?

– Не знаю, господин Кавиани. Наверное, по воле Машин Любви и Благодати.

– Конечно, конечно, всё и вся по их воле, как обычно…

– Вы бы хотели, чтобы я отключился?

Почему-то этот невинный вопрос заставил меня замереть на месте.

Хочу ли я, чтобы Бомануар отключился? Теперь, после того, как он спросил об этом, подобная мысль казалась ужасной – словно я требую от него умереть.

– Не говори глупости! Без тебя будет очень скучно. Всё, я пошёл в Министерство, а ты сиди дома и никуда не уходи.

– Вам известно, что я не способен…

Я выскочил за дверь квартиры и захлопнул её за собой, обрывая очередную порцию нечеловеческой занудности.

На улице развернулся ленивый и неторопливый хаос работы Департамента Заботы и Защиты.

Длинная череда чёрных катафалков выстроилась у тротуара. Кланки неторопливо заводили граждан в один из фургонов, придерживая их под руки, – трудно разглядеть порожек кузова, когда на голове у тебя плотный мешок. На гранитной плитке у дома ровным рядом лежали тела, накрытые плёнкой. Этим мешки на голову уже без надобности.

Одной загадкой меньше. Причина отсутствия еды в моём доме обнаружена.

Я покрутился на месте, пытаясь решить, стоит ли вернуться в свою квартиру, но один из кланков отнял у меня причину для сомнений, преградив дорогу. Я пихнул ему в руки идентификат – отсутствие завтрака не располагало к ритуалам вежливости.

– Господин Кавиани… – кланк торопливо вернул документ после проверки и обозначил поклон микроскопическим смещением туловища от вертикали. – Желаете проверить ситуацию лично?

– Что? Нет, – с недоумением ответил я. – Почему и зачем? Я простой чиновник Министерства Демографии.

– То, что происходит… – он повёл дубинкой вокруг, – …это и есть демография, разве нет?

Из-под белой маски раздалось шипение, отдалённо напоминающее смех.

Мне едва удалось сдержать отвращение:

– Я просто хочу пройти к Министерству, вот и всё.

– Да, конечно… Не смеем задерживать. Ваша безопасность – наш приоритет, господин Кавиани.

– Безопасность?

– Небольшой рейд на Непротивление. Эта мерзость проникла везде и всюду, они могут оказаться совсем рядом… Но мы защитим Вас.

Лежащие у стены, едва прикрытые чёрной плёнкой тела выглядели совершенно обычными и совсем не опасными. Простые люди, жители этого самого дома. Моего дома.

Много, их слишком много.

Желудок скрутился узлом. Я торопливо кивнул кланку и зашагал мимо длинной очереди из машин, опустив голову. Проклятая шеренга всё не кончалась, словно назло собираясь сопровождать меня до самой площади.

В своей отвратительной шутке кланк оказался прав – при таком масштабе аресты действительно становились вопросом демографии.

Оксидизаторы едва слышно выдыхали в кабинет упругие потоки прохладного воздуха. Я прикрыл глаза и откинулся на мягкую спинку кресла, ожидая, когда рукотворный ветер высушит со лба нервную испарину.

Когда-то чужой и неуютный, теперь кабинет казался надёжным убежищем. Со сдержанным удовольствием я провёл ладонью по столешнице, стараясь впитать кожей каждую крупицу необычного ощущения. Шероховатый материал совсем не походил на пластик – слишком много в нём было прожилок и странных включений. Но для камня эта плита была слишком тёплой; как будто немного живой.

Неужели это именно то, что раньше называли «деревом»? Совсем не похоже на искривлённые тощие палки, едва видимые за пологом помех в окне-экране.

Давно прошло время пропущенного завтрака; прозвенел терминал, сигнализируя о получении рабочих писем. Быстро, слишком быстро текло время редкого спокойствия: сочилось, словно кровь из раны, отбирая покой самим фактом своего движения. Утренние часы пролетели минутами, как будто я утратил врождённое ощущение времени. Или, может быть, я просто заснул.

От двери раздался скрип и стук. Я распахнул глаза и увидел Диодато – тот стоял у входа и сжимал в руках складное кресло.

– Доброе утро, Ансельм, – сказал я и не смог удержаться от тонкой улыбочки. – Пожалуйста, присаживайся.

Его спокойствием можно было резать скалу.

Неторопливо разложив кресло, Диодато с преувеличенной аккуратностью поддернул брюки и присел на край сиденья.

– Сегодня на меня возложена тяжёлая миссия, – помолчав, сказал он.

– Машинами Любви и Благодати, конечно же? – из вежливости полюбопытствовал я.

– Нет. Сущностью, с определённой точки зрения более могущественной, да простится мне эта еретическая шутка.

– Самим Франком-Спасителем?!

– Нет. Министром Квирином.

Диодато позволил себе лёгкий изгиб уголка губ; я ответил ему понимающим смешком. Радж Квирин, Министр Демографии, так ни разу и не явился ко мне лично, но приказы и запросы от него приходили ежедневно – и выполнение каждого из них требовало максимального напряжения сил.

– Когда-то я думал, что этот день доставит мне удовольствие… – продолжил Диодато, – но ты, Джосайя, своим смиренным ежедневным трудом смог исправить первоначальное впечатление. Нечасто Машины собирают в одном человеке настолько противоречивые качества. Словно тебе было предназначено прожить несколько разных жизней.

– О?.. – только и смог выдавить я. В голосе Ансельма прозвучала искренность, и это вызывало беспредельный ужас.

– Позволь мне объяснить.

Диодато, традиционно прямой, как палка, неловко наклонился в кресле поближе к столу:

– Не сомневаюсь, Джосайя, что всю жизнь тебя преследует ощущение собственной незначительности, – начал он. – Ты никому не нужен, никому не интересен. Одинок.

– Это не то, что я хотел бы слыш…

– Но это иллюзия.

– Да? Да, конечно.

– С самого начала, с самого первого дня своей взрослой жизни ты был замечен. Подчёркнут и зашпилен булавкой. Всё это время ты шёл в свете невидимого прожектора.

– Весьма поэтично, – сказал я, сдерживая дрожь.

– Твоя научная работа, полная расхождений в данных, – это не твоя ошибка. Это наша ошибка.

Я ничего не ответил. Диодато кивнул в ответ на моё молчание и продолжил:

– Ты обнаружил то, что не должен видеть никто. В каком-то смысле ты оказал нам услугу. Конечно же, документы, на которые ссылалась твоя работа, уже откорректированы или уничтожены. Но это ещё не конец твоего служения.

– И когда же наступит конец?

– С самого начала твоей ролью, твоим заданием был поиск наших ошибок, – он полностью проигнорировал мой вопрос. – Но сейчас… Этот отвратительный обжора-мясоед… Сбил тебя с пути. Перехватил инициативу.

– Фудзиро Ода? Министр?..

– Да-да. Не стоит лишний раз поминать его имя всуе, даже в этом здании.

Ансельм поднялся с кресла и жестом детского фокусника вытащил из глубин пиджака картонную папку. Он шлёпнул её на стол передо мной, выбив облачко пыли и мелкого бумажного крошева.

Я уставился на обложку, чувствуя, как сердце в груди переворачивается вверх дном. Крупные и яркие буквы складывались в знакомые слова: «Первая книга о животных».

– Что это? – спросил я, заранее зная, что моё притворство не имеет смысла.

– Главный метаболит не имеет ни малейшего контроля над Полианной, – ответил Диодато, снова проигнорировав мой вопрос. – Даже не знает, где она! Не знает, жива она или мертва. Он так ни разу и не позволил тебе увидеться с ней, не так ли?

В ушах зазвенело – как будто Диодато хлестнул книгой не по столу, а по моей голове. Я кивнул, едва услышав вопрос, после чего отрешённо взял в руки книгу и долистал до знакомой страницы. С иллюстрации на меня скалились клыками шерстистые, уродливые люди.

Я зашевелил губами, не слыша собственный голос:

– А что же знаете вы?

– Министр Квирин в своей мудрой прозорливости имеет… Тесные связи с Непротивлением, – Диодато кисло поморщился. – Нам нет нужды тебе угрожать. Твоё сотрудничество с проклятыми еретиками и паразитами на теле Коллектива устраивает Министерство. До тех пор, пока ты выполняешь своё задание.

– Докажите. Позвольте мне увидеться с ней.

– Только после того, как ты действительно завершишь свой квалификационный проект. Господин Квирин готов поклясться именем Франка-Спасителя и плотью Машин, что ты встретишься с Полианной, живой и здоровой.

– Я видел плоть Машин, – озлобленно сказал я, – люди меняют её на сому в тех секторах, куда боятся заходить кланки!

Впервые Диодато утратил самообладание – он отпрянул, и, пусть всего на мгновение, но на его лице промелькнул испуг.

– Какая же клятва способна тебя убедить? – после паузы сказал он. – Что является для тебя достаточно святым и значимым, чтобы быть убедительным?

– Ничего. А теперь убирайся в Котлован к Главкону. Я сам приму решение.

Некоторое время Ансельм молча смотрел на меня: словно пытался разглядеть какие-то, одному ему известные признаки моих истинных намерений. Ничего не обнаружив, он неторопливо встал, развернулся и вышел за дверь, оставив принесённое кресло в кабинете.

Я мысленно досчитал до шестидесяти, после чего склонился к столу и обхватил себя руками, сдерживая бьющую меня дрожь. Невыносимо хотелось вывернуть желудок наизнанку, но тот был пуст с самого утра.

Постепенно дрожь сошла на нет, а мозг снова начал работать. Я взглянул на часы и торопливо встал. До обеденного перерыва оставалось совсем немного.

Излишки святого Триединства бурлили в теле, бросая его то в жар, то в холод. В таком состоянии Старший Исправитель Нойбург мгновенно отправил бы меня на принудительное исправление. Впрочем, теперь, после всего того, что я узнал и увидел, процедура исправления казалась очередной глупой выдумкой, на которую никто не стал бы тратить время. Более вероятным казалось превращение в безликую строчку в очередном демографическом отчёте. В графе «убыль».

Хотелось пробежаться через всю площадь, хотелось со всей силы топать ботинками по лестнице, ведущей на станцию монорельса на вершине решетчатой башни, чтобы хоть как-то выпустить лишний адреналин, пока он не взорвал сердце изнутри.

Вместо этого я ещё больше замедлил шаг, получая странное, извращённое удовлетворение от достигнутого самоконтроля. Медленно, считая и осознавая каждый шаг, я поднялся к двери «Железного Темпла» и зашёл внутрь.

Гален поднял голову от тарелки и помахал мне рукой:

– Знаешь, ты был прав, – сказал он, полностью опустив приветствие; как будто продолжил только что прерванный разговор. – Сначала я был недоволен твоей глупой идеей в глупой записке, но это место действительно очень уютное. И всего одна остановка от Министерства!

Я не удержался от любопытства:

– Ты серьёзно ездишь сюда на монорельсе? Нужно всего лишь пересечь площадь.

– Не люблю я ходить по этой площади. Там, внизу, как будто на тебя внимательно смотрят со всех шести сторон. Волосы на затылке дыбом встают.

Словно в подтверждение сказанного, Гален подёргал рукой свою курчавую шевелюру.

Я подхватил с кухонной стойки тарелку с чем-то светло-зелёным и уселся напротив него.

– Мне нужен доступ к Теневой Машине, – без предисловий сказал я.

– Совсем сдурел?

– Министр Ода хочет от меня результатов. Передай ему, что это условие получения чёртовых результатов.

Гален сморщил недовольную мину, отчего его глаза окончательно скрылись в щёлках век. Он поковырялся в недоеденном хумусе и пробормотал:

– Министр Ода… Понимаешь, то повышение было совсем неофициальным.

Я уставился на него, переполняясь одновременно осознанием и гневом:

– Так он не знал, что всё это время я крутил педали в подвале Министерства?!

– Если начистоту, он даже не осознаёт в полной мере, что это настоящая Машина. Моё детище всегда было для него просто инструментом. Если бы он знал, тебя бы никогда в жизни не отпустили в другой Столп. Ты представляешь риски, верно?

– Представляю ли я?!

Кровь застучала в висках. Я вгляделся в панораму Города и вдохнул полной грудью, пытаясь уловить мельчайшее движение свежего ветра. Но тщетно – отсутствующая стена позволяла воздуху снаружи и внутри перемешиваться без препятствий, отчего он казался однородным, как тёплый суп.

– Тогда и ты понимаешь риски, Гален, – наконец проговорил я. – Мне нужен доступ к Машине.

– Так вот чем заканчивается наша дружба… – он сокрушённо потряс головой. – Я уничтожен, Джоз, просто раздавлен.

На секунду меня накрыла волна сожаления о сказанном; но в этот момент Гален поднял голову от тарелки – на его лице светилась широкая улыбка.

– Вот видишь! Мои уроки не пропали даром. Я всё-таки смог научить тебя покупать ценные вещи за доверие. Верно?

– Верно, – я облегчённо выдохнул, – а теперь веди меня к чёртовой Машине.

Кланк в холле Столпа Социального Метаболизма неотрывно смотрел в мою сторону – ровно до тех пор, пока Гален не передал ему небольшой, но туго набитый мешочек.

– А сабкойны вот так не пихнёшь, – шепнул он мне, пока мы шли по коридорам Министерства к неприметной двери без таблички.

Счётная Машина теневой экономики поприветствовала меня привычным горьким запахом смазки и пота. Икроножные мышцы в ужасе задёргались – они помнили долгие часы, проведённые в седле Машины, лучше, чем я сам.

Я на мгновение прикрыл глаза и вслушался в мёртвую тишину. Почему-то казалось, что Машина должна дышать, стучать сердцем, скрытым в глубине шестерёнок. Что угодно, только не это напряжённое, жадное, замершее ожидание.

– Чай? Печенье? – подал голос Гален.

– Нет, спасибо. Мне понадобятся кое-какие данные о ресурсах и производстве в Городе.

– Управишься до вечера?

– Зависит от того, как быстро я смогу крутить педали.

Я прошёлся по залу, скользя рукой по передачам и цепям; пальцы быстро покрылись вязким и густым машинным маслом. Запутанный и невероятно сложный металлический скелет распростёрся передо мной, словно лежащее в логове чудовище – но в то же время он выглядел хрупким и беззащитным. В глубине души шевельнулось странное чувство. Что-то, почти похожее на симпатию.

В Машине нет ничего еретического. Вся ересь оказалась только в нас.

От тишины и покоя не осталось и следа. Гнездовище в центре Машины превратилось в маленький Ад: скрежетание цепей и скрип зубов Главкона проникали сквозь уши в череп и плотно набивались где-то за бровями, превращаясь в болезненную тяжесть. Скоро эта тяжесть превратится в боль.

Стиснув зубы, я налегал на педали и шипел:

– Давай… Считай свою чушь… Свою научную работу. Ты сам видел числа. Ты их рисовал. Настоящая… Работа чиновника…

Все данные давно введены в уродливое подобие терминала – осталось только взвести спиральные пружины логических вентилей, раскрутить все необходимые передачи, влить ту энергию, поток которой будет течь по ступеням расчётов. Осталось вдохнуть в Машину свою жизнь.

Медленно, очень медленно из терминала начала выползать лента, испещрённая плотным узором отверстий. Не выдержав пытки ожиданием, я попытался соскочить с седла – ноги подломились, и тело свалилось на твёрдый пол. На локтях и коленях я подполз к терминалу, нетерпеливо вырвал бумажную ленту и принялся вглядываться в перфокод.

Невозможно. Неправильно.

На краткое мгновение слабости возник соблазн пересчитать всё заново. Но я слишком хорошо знал собственные расчёты, чтобы верить в возможность ошибки. Машины не лгут и не ошибаются. Ошибка может быть только в трактовке данных, но, как я ни крутил результат в голове, вывод оставался одним и тем же.

Ничего. Город не производит почти ничего.

Всё, из чего строится и состоит наша жизнь, приходит снаружи. Вся эта огромная структура из бетона и стали, такая незыблемая и основательная, машиноугодная, наполненная здоровым телом Коллектива до краёв – просто фантик, пустышка, выхолощенная скорлупка без реального наполнения.

Город не нужен. И, похоже, так дела обстоят уже давно. Кто знает, может быть, так и было изначально?

По телу прошла дрожь осознания открывающихся перспектив; в голове вихрем закрутился миллион вопросов. Зачем, почему Машины скрывают от нас истинное положение дел? Кто ещё знает об этом? У кого есть возможность узнать?

Гудящую в черепе мешанину из рассуждений, сомнений, радости, надежд и страха вдруг заглушил один, самый главный и самый важный вопрос.

К кому я пойду с этой информацией?

Каждый Столп стремится наверх – и в прямом, и в переносном смысле. Каждое Министерство пытается придержать за шиворот всех остальных. У меня нет причин доверять никому из них. А надеяться на то, что все шесть Столпов вдруг рухнут и обратятся в пыль, наивно и глупо.

Остаётся думать и заботиться только о самом себе – о том, что под моим контролем, что для меня действительно важно.

В кабинете сидело два человека, но звучало три голоса.

– Тихо!.. – наконец приказал голос, доносящийся из терминала. – Тишина.

Диодато замолчал так резко, что проглотил последнее, недосказанное слово – оно превратилось в полузадушенное «Ак!». Я благоразумно последовал его примеру.

– В эту информацию действительно трудно поверить, Кавиани, – снова раздался из динамика голос Раджа Квирина; бесплотный голос человека, которого я никогда не видел. – А ты, как бывший экономист, ха-ха, должен понимать, как дорого я за неё заплатил.

«Ты не шевельнул ради неё и пальцем», – раздражённо подумал я. Ноги всё ещё сводило судорогой; казалось, стоит только расслабиться, и они по инерции начнут крутить воображаемые педали.

– Ха-ха, да что ты, Радж, знаешь о цене, если всю работу сделал я, Джосайя? – насмешливо произнёс голос, как будто я слишком громко думал свои мысли или случайно сказал их вслух.

– Нет постыдного в том, чтобы признать реальные заслуги и таланты, – вдруг сказал Диодато. – Слишком редки они стали в этой обители греха и непослушания. С каждой Сборкой детали всё хуже, найти для них место в теле Коллектива всё сложнее. Город не может терпеть это вечно.

– Конечно, Ансельм, конечно, – поспешил согласиться Министр; но в его голосе всё ещё звучала улыбка, слышимая даже сквозь треск помех.

В возникшей паузе я осмелился спросить:

– Что же будет дальше?

Министр Квирин как будто поразмышлял над вопросом. После паузы он ответил:

– Дальше? Дальше будет работа над ошибками. Заклеивание дыр, укрепление нашего маленького форта из подушек, ха-ха. И всё благодаря тебе, Джосайя, тебе и твоей проверке наших ухищрений на прочность.

– Но как же выход наружу? Машины обманывают…

– Да-да-да, – перебил меня Квирин, – но подумай сам вот над чем. Зачем выходить наружу, если можно, ха-ха, не выходить?

– Что?..

– Изменения в нашем Городе хотят видеть только те, у кого нет власти. Они надеются, что ветер перемен надует им эту самую власть на тарелочку. Мы же… У нас уже есть эта власть. Изменения нам ни к чему.

Я ожидал этих слов – но всё же не мог в них поверить. Легко называть обитателей Столпов бездушными монстрами, когда эти слова не покидают пределов твоей головы, но гораздо тяжелее встретиться с реальностью своих слов лицом к лицу.

Мои эмоции ни на что не влияют. Я должен думать о том, что для меня важно:

– У нас была договорённость. Вы обещали, что я встречусь с Полианной, живой и здоровой.

– О-о-ох, Джосайя, Джосайя, – со смешком ответил невидимый Министр. – Бойся своих желаний. Неужели это то, чего ты действительно желаешь?

– Да. Я выполнил свою часть сделки.

– Ох, женщины, эти женщины… Ты, конечно же, не поверишь, но я понимаю. Понимаю. Ты решился на то, на что мне когда-то не хватило сил. И до сих пор не хватает, ха-ха!

Неожиданная искренность в голосе Квирина улетучилась так же быстро, как и появилась. Он добавил:

– Что ж, обещания должны выполнять даже министры. Не сказал бы, что мы не были готовы к такому варианту развития событий… Ансельм, впустишь гостей?

Я развернулся к двери, всё ещё не позволяя себе расслабиться и поверить в происходящее до конца. Наконец-то я освободился от проклятия, которое навёл на меня мой собственный злополучный талант. Я освободил всех тех, кто мне действительно дорог.

Сдержав недовольный вздох, Диодато поднялся со своего места, прошёл к двери и повернул ручку. В кабинет ворвались кланки.

Я успел вскинуть руки и закричать. Я успел увидеть чёрный мешок, опускающийся на мою голову. Я успел почувствовать отчаянное, злорадное разочарование: в себе, за свою наивность, от которой я так и не успел избавиться до конца; в Министре Квирине, который до самого конца делал вид, что я останусь жить; в проклятом Городе, в котором мне так и не нашлось места.

Я успел услышать свист дубинки.

После этого наступила темнота.

Глава 14

Трансформация

Уставшее от допросов тело превратилось в свинцовый груз.

Невыносимая усталость облепляет каждую конечность, словно мокрая и липкая ткань. Это ощущение тащит за собой из головы недавнюю память, настолько болезненную, что само воспоминание становится пыткой: влажный от слёз мешок, заклеивающий рот и нос, не дающий дышать.

Тело оставили в покое, но мышцы дрожат от изнурения. Они стали непослушными, вязкими, ватными – словно пытаются уклониться от дальнейших страданий. Даже если мне даруют свободу прямо сейчас, я не смогу двинуться с места. Тело находится в плену собственной тяжести.

Кожа, когда-то мягкая и чувствительная, теперь превратилась во врага. Её ограбили, отобрали истинное предназначение, оставив только то, что нужно им – боль и дискомфорт. Лёгкий и прохладный ветерок, который должен приносить облегчение горящим мышцам, теперь проходит по телу жёсткой щёткой, продирая по нервам фейерверком искр. От этой тёрки болят зубы.

Каждое движение лёгких стало испытанием. Вдох – боль пронзает сердце и позвоночник, сухой воздух хрипит в трубах трахей, превращая нежную ткань в острые и хрупкие сушёные водоросли. Выдох – высохшая губка лёгких крошится и ломается, вызывая резкий, надсадный кашель. Сил вдыхать снова больше нет; тело пытается избежать уже знакомой боли. Но удушье сжимает горло рукой и заставляет раздувать лёгкие снова и снова.

Яркий свет бьёт в глаза, превращая мир в сплошную белизну. Опускаешь веки – и белизна на мгновение сменяется краснотой, после чего медленно выцветает в приятный и тёплый жёлтый цвет. Этот цвет напоминает о чём-то давно забытом, но таком желанном.

Что-то упругое и плоское давит на тело снизу, формируя и складывая его в определённую форму.

Кресло. Это кресло.

Когда-то эта форма казалась удобной для расслабления, но они украли, отобрали даже само понятие отдыха. Усталость тут же заполнила всё освободившееся место, словно ядовитый газ; она омывает каждую клеточку, пропитывает каждый орган.

Единственное, что не причиняет боли – это голоса. Другие голоса, не те, что раньше. Те кричали, требовали, угрожали. Эти просто существуют. Общаются между собой. Меня для них не существует, и это хорошо.

– …световод кровью залило…

– Коагулируй все сосуды тогда. Они сами потом прорастут.

К ослепительному белому сиянию добавляется зелёный луч. Он пронзительно визжит, но держится неподвижно, указывая куда-то ниже моей головы. Каждое его появление сопровождается болью, но не сильной. Боль от допросов была хуже – обширнее, бессмысленнее. Эта боль прицельна и остра. Она соблюдает правила. Берёт перерывы на обед.

Об обеде напоминает и запах. Мерзкий запах подгоревшего мяса. Снизу к лучу тянутся плавные и завитые щупальца белого дыма. Луч с лёгкостью рассекает и их тоже, от этого становясь только ярче.

– Зачем вапоризация? Только костный материал тратишь…

– Своим делом занимайся.

На виски снова ложится прохладный металлический обруч. Сейчас будет больно. Но это ничего, это терпимо – ведь после этого показывают фильмы.

– Подаю напряжение!..

Вспышка боли.

Наконец-то перед глазами настоящая темнота. Из неё круговоротом всплывают картинки – они движутся, словно живые.

На одной из картинок я.

Вокруг мелькают размытые тёмные фигуры. Какие-то моего роста, другие вытянуты вверх, так высоко, что приходится задирать голову. Взрослые. Высокие называются взрослыми. Значит, те, кто пониже, зовутся детьми. Я – ребёнок.

Что-то гремит, перекатывается и жужжит над головой. Словно камни, которыми перебрасываются гиганты-взрослые. С трудом я вспоминаю правильное слово: голоса. Они разговаривают. Чаще друг с другом, но иногда и со мной.

Голоса сливаются в неразборчивый гул, из которого выныривают отдельные фразы:

– Перестань, это умеют все!..

Один из взрослых суёт мне в руки странную палочку с длинными зубьями и указывает на зеркало.

– Давай, попробуй!..

Я смотрюсь в зеркало и пытаюсь приставить полученную расчёску к голове. Но в отражении вместо моего лица только размытое пятно. Оно смазывается всё больше и больше, пока не распадается в чёрную пыль, которую тут же уносит ветер.

– …снова пульс участился…

– В последнее время транскраниально плохо стирает… Трепанацию бы.

– Времени нет. Ты очередь видел?

После пробуждения туловище ощущается по-новому – как будто оно чуть сместилось в пространстве, оставив разум на старом месте. Границы, отделяющие плоть от остального мира, теперь обнаруживаются в неожиданных местах – простираются дальше привычного или так же непривычно и неожиданно обрываются. Боль расплавила мясо и кости, а теперь они застывают обратно; зелёный луч с визгом рисует новую схему тела.

На голову снова давит холодная корона.

За вспышкой боли приходит темнота, но теперь она не торопится рассеиваться. Медленно в ней разгораются сине-зелёные лампы – они очерчивают комнату, полную людей. Все примерно одинакового роста. Все взрослые. Они не мои друзья, но я им доверяю.

На стене висит большой щит – к нему пришпилены бумаги, списки, схемы. Портреты. На одном из портретов лицо: молодое, худое, с чёлкой, спадающей на глаза. Чужое, но смутно знакомое. Где-то виденное раньше.

Один из тёмных силуэтов срывает этот листок:

– Кай сказала, что он больше не нужен. На такие должности у нас просто нет времени.

– Нет-нет, постойте! – неожиданно возражаю я. – Давайте его сюда. Я займусь им в свободное время. Ради общего дела. Нам может понадобиться финансирование.

Кто-то из теней смеётся; кто-то толкает меня локтём в бок. Мне всё равно. Решать будут не они.

Спустя некоторое время многорукая безликая толпа передаёт мне задание. Почему-то я радуюсь. Этот человек важен для меня. Он мне нужен. Нужен не для общего дела – эта мысль кажется секретной, преступной.

Воспоминание вызывает боль. Болезненная судорога исходит из самых глубин тела, из самого далёкого уголка, в котором спряталась душа. Тело тут же отвечает, выгибаясь дугой на кресле; на коже вспыхивают жгучим огнём кольца, притягивающие меня обратно. Ремни. Меня сдерживает не только усталость – они об этом позаботились.

– Так, что происходит?

– Повысилась возбудимость нервной системы… Стоит поторопиться.

– А. Из этих… Возбудимых. Кирку убирать тогда? Уберу, да.

Яркий свет больше не слепит – он только злит. Тело перестало убегать от боли. Теперь оно приветствует её жар, становится послушнее и бодрее. Ещё одна судорога заставляет его бороться с ремнями. В уши ввинчивается мерзкий трёхголосый скрежет: стон креплений кресла; скрип моих зубов; хруст костей, соединяющихся в новых конфигурациях. Мышцы тянутся за костями, не желая расставаться с привычными соседями. За мышцами тянется кожа. Где-то она не выдерживает натяжения – но меня это больше не пугает.

Обруч на голове перестал делать перерывы – картотека рисунков-воспоминаний срывается с оси и разлетается охапкой белых хлопьев, тающих во тьме. Я тянусь к ним, хочу сгрести обратно, но ремни не пускают; остаётся только жадно вглядываться в картинки, пытаясь найти то самое лицо. Каждая встреча с ним вызывает вспышку внутренней боли, и эта боль понуждает искать дальше.

В душа растёт уверенность – стоит только найти его, и я вспомню, кто я. Вспомню своё лицо. Вспомню, почему я здесь.

Последнее желание словно притянуло к себе одну из карточек. Нужного лица на ней нет – но есть слова. Непонятные, но злые: «Донос», «Преступная организация», «Вербовка». Под ними имя. Лица нет, но я знаю, что это его имя.

Боль в душе перевешивает и заглушает всё, что пережило тело. Больше нет страданий, нет усталости – только яркий шар гнева, в центре которого лежит последняя крупинка памяти, схваченная и отобранная у тьмы.

Я знаю, почему он мне так нужен. Я знаю, почему я здесь.

Новое тело, искажённое и истерзанное, обмякло в кресле. Ремни перестали впиваться в кожу. Больше не горит и не дымится горящей плотью зелёный луч. Можно расслабиться и раствориться во тьме.

– Давление падает!..

– Отключай, отключай. Куда денется, не умрёт же, хах.

Не осталось больше разноцветных карточек памяти. Вслед за ними разлетелись и исчезли чувства и желания – ведь больше не осталось слов, чтобы их описать.

Остаётся только имя.

Моё имя.

Полианна.

Полианна

Глава 15

Новое имя

Сознание возвращалось урывками – словно боялось вернуться туда, откуда было жестоко изгнано.

Сначала оно осторожно исследовало своё вместилище: тело чернело пятнами отсутствующих сигналов. Это хорошо. Темнота и пустота гораздо лучше, чем боль.

Вязкая дурнота небытия медленно рассеивалась. Разум позволил себе дрейфовать в бездеятельности, неторопливо, даже лениво осознавая себя. Некоторое время потребовалось на то, чтобы признать и принять ужасную правду – он существует, и назад дороги нет.

Она. Она существует.

После этого небольшого открытия-воспоминания её одолела ужасная скука.

Ещё не успела рассеяться болезненная слабость в мышцах, как зуд скуки стал невыносим. Сознание принялось обшаривать тело в поисках того, что могло бы выдать хотя бы каплю стимуляции.

Первыми откликнулись уши. Их тут же затопил мерный, монотонный шорох. Из непрерывного шелеста выпрыгивал гулкий перестук – он проникал в кости и отдавался вибрацией в зубы, не затухая и не прекращаясь ни на секунду; словно собирался звучать вечно.

Звук принялся плавить её сознание, сглаживая любую выступающую мысль. Тело не выдержало и само открыло глаза.

Она со вздохом восхищения приподнялась с пола и принялась вертеть головой. Вокруг, повсюду, куда ни кинь взгляд, сияла россыпь огоньков. Оранжевые, жёлтые, белые, зеленоватые – казалось, они висели прямо в воздухе, кружась в бесконечной воронке.

Глазные яблоки наконец немного вернули себе эластичность под напором мышц и начали менять свою форму; а вместе с этим вернулось и понимание расстояний. Она поморгала и пригляделась.

Огоньки не просто висели в воздухе – они росли на поверхности, тёмной, и поэтому почти невидимой. А воронка оказалась не плоской, и даже не воронкой вовсе.

«Тоннель, – из глубин раздробленной памяти всплыла подсказка. – Это проход… В чём-то».

Проход должен куда-то вести. По нему должен кто-то ходить.

Она попыталась встать, но руки и ноги ответили только глухим недоумением. Они не собирались действовать. Не собирались даже ощущаться.

Это вызвало мгновенный прилив слепого гнева.

Злобно зарычав, она принялась размахивать конечностями и с размаху бить ими о стены и пол. Тут же вернулась боль. Сознание хорошо помнило, что это такое – но на этот раз боль показалась полезной, даже приятной. Словно кислота, она прочистила засохшие нервы и вернула контроль над мышцами.

Одна из рук тупым, едва управляемым обрубком врезалась в стену и попала прямо по сияющему огоньку. Тот лопнул с громким «чавк!» и погас, оставив после себя только язвочку с медленно сочащейся из неё жидкостью.

Почему-то это показалось забавным. Даже приятным.

Она с трудом взгромоздилась на колонны непослушных и зудящих ног. Пара неуверенных шагов – и удалось прислониться к стене. Та оказалась мягкой, влажной и удивительно жаркой. Казалось, стоит только расслабиться, позволить разуму потерять контроль над телом, и стена впитает это тело без остатка, растворив его в своей горячей толще.

Но сейчас не время для этого. Огоньки выглядели более интересными.

Она наклонилась к стене и принялась разглядывать один из светлячков – тот оказался не огоньком, а пузырьком. Тонкая плёночка удерживала под собой сияющую жидкость; настолько тонкая, что её легко прорвал коготь пальца. С тихим «чпок» огонёк погас, оставив после себя ещё одну тёмную ямку.

– Чпок! – сказала она. – Ха-ха.

Вот так тело обнаружило, что у него есть голос. С помощью него можно озвучивать слова, крутящиеся в голове, – это тоже показалось интересным.

– Голос, – сказала она. – Го-о-олос.

Она заковыляла по тоннелю, лопая все пузырьки света, до которых могла дотянуться, и бормоча все известные ей слова. Этих слов оказалось немного, но с каждой новой мыслью становилось всё больше.

Страшно хотелось пить.

Уничтожение светлячков, растущих из стен, быстро наскучило – на их месте тут же созревали новые пузырьки; они поднимались из мякоти стен, словно плоть медленно кипела.

Новое слово – плоть. Стены, пол, потолок – везде переплетались длинные и влажные тяжи мышц, проложенные рыхлым жиром и скреплённые тонкими нитями сухожилий. Эта мешанина находилась в постоянном движении; она ходила волнами, вздымалась гигантскими вдохами и оплывала, словно густая и вязкая жидкость.

Кости проступали на поверхности странными узорами: иногда они выпирали в проём тоннеля острой гребёнкой рёбер, которые так и хотелось отломить мимоходом; чаще из костей собирались ажурные колонны, подпирающие низкий, провисающий брюхом потолок.

Иногда встречались почти целые туловища. Кто-то не справился с желанием расслабиться, сдаться и утонуть в стене, пожертвовав ей надоедливое тело. Кожа с этих остовов уже успела уплыть в другие места, уносимая вечным, неостановимым дрейфом живого окружения. Оставшиеся силуэты превратились в забавную игру – они то распадались на составные части, то собирались обратно, с каждым разом всё больше и больше теряя изначальную форму.

Но даже эта игра не могла отвлечь её от мучительной проблемы. Тело хотело пить.

Слишком много новых слов было придумано и сказано. Уставшее горло саднило, шершавый язык судорожно и безнадёжно пытался найти на потрескавшихся губах хотя бы каплю влаги, но от этого становилось только хуже.

Не выдержав пытки, она кинулась к стене и принялась слизывать испарину, собравшуюся на горячей, подёргивающейся плоти. Солёная жидкость покрыла губы и язык жирноватой плёнкой, тут же склеивая трещины и успокаивая боль.

– Эй! – вдруг раздался грубый голос; чужой голос. – Не ешь то, что думает и говорит!

Она оторвалась от стены и оглянулась. В проёме тоннеля громоздилась массивная, тёмная фигура. Неожиданный пришелец ещё сохранял почти всю свою кожу – а где кожи не хватало, там её дополняли желтоватые костяные наросты-шипы.

– Но я не ем, – с недоумением ответила она. – Я пью.

Незнакомец замолчал и принялся чесать костяную маску на лице.

– Пить… Пить можно, – неуверенно сказал он; но тут же нашёл новый повод для нападения. – Почему не работаешь?! Работай!

Он подошёл и попытался ткнуть её шипастым пальцем в живот. Ей это очень не понравилось – поэтому она схватила палец и сломала его сразу в двух местах.

– А, – отреагировал он, – ты хочешь не работать. Так бы сразу и сказала.

Он спокойно отобрал свой палец и принялся вправлять фаланги на место; не отрываясь от своего увлекательного занятия, он спросил:

– Как тебя зовут?

– Пол… – она нахмурилась; казалось, слово было готово скатиться с губ, но где-то по пути рассыпалось и потерялось, оставив после себя в памяти только болезненно неполные осколки. – Поли… Полин…

– Полынь?

– Может быть. А что такое полынь?

– Откуда мне знать. Это же твоё имя.

– И правда.

– А меня зовут Обычное Имя.

Полынь нахмурилась. Она не помнила ни одного имени, но почему-то именно это казалось ей неправильным.

– Тебя точно так зовут?..

Он равнодушно пожал плечами:

– Обычное Имя.

– Ладно…

Он достал из пальца осколок одной из фаланг и резким движением всадил его себе в лицо, добавив к маске ещё один костяной шип. После чего довольно улыбнулся и сказал:

– Если не хочешь работать, то ищи тех, кто хочет.

– Зачем?

– Чтобы заставлять их работать.

Опять слова Обычного Имени показались ей неправильными.

– Но зачем заставлять работать тех, кто и так этого хочет?

– Сложные вопросы задаёшь, – поморщился Имя. – Ты что, много слов помнишь?

– Очень много! – похвасталась Полынь. – Так долго говорила, что горло заболело.

– Это плохо. Помнить больно. И не так больно, как ты мне палец сломала. А неприятно больно.

– Понятно…

– Нужно заставлять работать, – продолжил он, тыкая вверх укоротившимся пальцем, – чтобы находить тех, кто хотел работать, но перестал. Кто просто лежит и не двигается.

– Зачем?

– Затем, что их можно есть.

Полынь хотела что-то возразить, но её прервало громкое урчание собственного живота. Разговоры о еде пробудили аппетит, вызвав резь в пустом желудке.

Сглотнув слюну, она спросила:

– А есть можно только их?

– Да. Раз они перестали работать, значит, они перестали думать и говорить. Запомни, никогда нельзя есть то, что думает и говорит.

– Почему?

– Если ты съешь такое, то оно начнёт говорить внутри тебя.

Полынь оглянулась:

– Почему стены нельзя есть? Они не выглядят говорящими.

– Это потому что ты слишком много болтаешь! Будешь долго молчать, и услышишь их шёпот.

От слов Обычного Имени у неё по спине пробежали мурашки незнакомого чувства. Как будто ослабели нити, удерживающие тело в напряжённой, готовой к действию форме; на ладонях выступил холодный пот.

– Этого мне бы не хотелось, – призналась Полынь.

– Тогда ешь чаще, чтобы не молчать.

– И где мне искать этих… Работающих?

– Они живут кучками. Бригадами. Ищи себе сама свою бригаду.

– А тут её нет? – Полынь принялась вертеть головой, пытаясь разглядеть в отдалённом конце тоннеля эту загадочную «бригаду».

– Нет. В том конце, – Обычное Имя ткнул когтистым пальцем себе за спину, – мои живут. Их не трогай. А то я тебе ноги сломаю. В плохом смысле сломаю, с неприятной болью.

– А там? – Полынь указала в другую сторону.

– Там… Там Норма Выработки живёт. Спроси его.

– Ага. То есть, его действительно зовут Норма?

– Ну да. А что? Норма. Обычное Имя.

Полынь потрясла головой, потом покопалась в памяти и вытащила из глубин новое, совсем позабытое слово:

– Спасибо.

– Чего?

– Ты был полезен, говорю.

– Ага. Тогда тебе ещё немного пользы. Раздобудь или вырасти себе что-нибудь для драки.

– Зачем?

– Многим рабочим нужна… Стимуляция. Чтобы вспомнить, что они любят работать.

– Мне кажется, им это неприятно.

– Нет-нет! Они сами хотят помощи. Это помогает им помнить, думать и говорить. Если их не стимулировать, то они перестают думать. Таких съедают.

– Ладно… – неуверенно сказала Полынь. – Спасибо.

– Спасибо… – Обычное Имя покачал головой, – ну и слово. Первый раз слышу.

Он отвернулся и пошагал в свой конец тоннеля, бездумно постукивая по стенам кулаком и приговаривая себе под нос:

– Спасибо… Спасибо…

Некоторое время Полынь смотрела ему вслед, после чего развернулась и пошла в другую сторону.

Мягкий тоннель шёл прямо, но разглядеть, куда он ведёт, никак не удавалось: то фонарики гнойничков на стенах вдруг разбегались и исчезали в складках плоти, погружая проход в темноту; то в проёме вдруг скапливался плотный и душный пар, оставляющий на коже толстый слой липкой влаги. Время от времени тоннель сужался в тонкую трубу, и тогда Полыни приходилось ползти и протискиваться сквозь неё, впиваясь когтями и зубами в упругий пол.

Иногда труба оказывалась слишком узкой. Сомкнувшиеся стены тоннеля выдавливали из тела сначала воздух, потом силы; после чего сознание вдруг затапливала волна лени. Становилось лень думать, лень ощущать и контролировать своё тело.

Именно в один из таких моментов Полынь услышала голос из стен.

– Мы здесь, совсем рядом. Ты не одинока. Мы никогда не устанем ждать тебя.

– Что? Кто?..

Полынь резко подняла голову, с трудом оторвав её от земли; фрагмент кожи на щеке уже успел подружиться с чужой плотью и остался лежать рваным лоскутом, медленно тонущим в сплетении волокон пола. На щеке загорелось огнём оголённое пятно – боль от него рассеивала лень и помогала двигаться дальше. Но ещё больше помогало то самое чувство, от которого на ладонях проступал холодный пот. Теперь Полынь помнила, как оно называется. Страх.

Шёпот стен не просто вползал в голову, пользуясь моментом тишины, – он звучал прямо в черепе, минуя уши. Словно кто-то другой думал головой Полыни, одолжив её на время. Как только в тело, подстёгнутое болью, возвращались силы, Полынь напряжённо думала уже свою собственную мысль: а что, если этот кто-то одолжит её голову навсегда?

Как будто напуганные этими мыслями, стены чуть раздвигались, и Полынь продвигалась дальше, упорно желая обрести единственную цель, которую она знала, – найти работающих. Найти еду.

В боках тоннеля иногда появлялись дыры – проходы и ответвления. Какие-то из них сочились кромешной тьмой; из других доносились странные звуки: хрип, скрежет, ритмичный топот, крики сотен различных голосов.

Полынь твёрдо решила идти по прямому пути, даже если для этого придётся прогрызаться сквозь стену зубами.

Спереди донёсся мерный и глухой стук. «Чок, чок, чок», – раздавалось странное чавканье, как будто кто-то медленно, но неустанно долбил в стену острым осколком кости.

Так оно и оказалось. Полынь подошла к ссутуленному и тощему существу, которое стояло у стены тоннеля и било по ней рукой снова и снова, опустив голову. Кисть руки срослась с пальцами в одно изогнутое костяное лезвие, отполированное многочисленными ударами о плоть.

«Чок!» – удар, и рука-копьё легко рассекла стену. Рана в плоти тоннеля тут же принялась затягиваться, но из разреза успели вывалиться тёмные комки. Под ногами существа уже громоздилась горка из этих комков, скрывающая его ноги по щиколотку.

– Это ты Норма Выработки? – спросила Полынь, подойдя чуть ближе. Существо оказалось ниже неё на голову.

«Чок!» – ещё один удар вместо ответа.

Нетерпение и любопытство Полыни тут же превратилось в гнев. Она схватила странную тварь за плечо:

– Эй!

– Я работаю! Работаю!..

– Так ты работник!

– Работаю… – он затрясся и вырвался из рук Полыни, стремясь вернуться к стене.

Некоторое время Полынь заворожённо следила за монотонным движением костяного орудия, пытаясь понять, почему работнику так это нравится. Но вскоре скука победила.

– Эй! Как тебя зовут?

Работник снова затрясся, но ничего не ответил.

– Я тебе палец сломаю.

– Болтун!.. Болтун я.

– Ты не выглядишь болтуном.

Только молчание в ответ.

– Что ты делаешь? – опять попыталась Полынь.

«Чок, чок, чок».

Не дождавшись ответа, она наклонилась и подобрала один из комков, выбитый из стены. Тот развалился в руках пропитанным кровью крошевом камня и чего-то блестящего. «Металл», – подсказала внезапно память.

– Ты расширяешь тоннель? – неуверенно спросила Полынь. – Но зачем?

– Работаю…

– Ты знаешь Норму Выработки? Мне нужно с ним поговорить.

На этот раз Болтун затрясся так сильно, что перестал долбить стену. Он немного постоял на месте, после чего осторожно поддел остриём руки несколько сухожилий из стены и подёргал их.

Пол под ногами сжался неожиданной судорогой. Волна морщин и возмущений укатилась дальше по тоннелю, быстро скрывшись из вида.

Некоторое время ничего не происходило. Болтун вернулся к своей работе. Полынь постояла на месте, наблюдая за работником; прошлась от одной стены к другой и обратно; попыталась поковырять стену рукой, но не добилась успеха.

Скука затопила мозг и мгновенно перевела его в то единственное стабильное состояние, к которому приходили все остальные чувства. Полынь заскрипела зубами от злости, скалывая эмаль с резцов.

Из глубин тоннеля донёсся недовольный рык. Вслед за голосом тут же появился и его обладатель – человек, похожий на Обычное Имя: высокий, массивный и покрытый целым корсетом костяных наростов. Единственное, что отличало его от Имени – это плеть, которую он крепко сжимал в руках. Длинное переплетение сухожилий скручивалось плотными витками; судя по истрёпанному кончику, применялось оно регулярно.

Неожиданный пришелец галопом подскочил к Болтуну и хлестнул того по спине плетью:

– Руби! Руби-и!

Работник дёрнулся и склонил голову ещё ниже. «Чок-чок-чок!» – его рука принялась терзать стену с удвоенной скоростью.

– Норма Выработки? – спросила Полынь.

Обладатель плети развернулся на месте и уставился на гостью. После чего занёс плеть над головой:

– Руби-и!..

Полынь завертела головой по сторонам; она протянула руку и вырвала из стены длинную и тяжёлую кость, резким движением обломав её у основания:

– Я тебе голову сейчас порублю.

– А, – мирно ответил противник, опустив плеть. – Тогда не руби.

– Как тебя зовут?

– Норма.

Услышав это слово, Болтун снова задрожал, но работать не перестал. Полынь облегчённо выдохнула и сказала:

– Меня Обычное Имя прислал. Насчёт работников. Бригаду ищу.

– Моя бригада, – Норма хлопнул Болтуна по спине, выбив из него веер брызг пота и сукровицы. Тот передёрнулся и закивал головой.

– Я поняла. Другую ищу, свободную.

– Сво-бо…

– Сво-бод-ну-ю!

– Не знаю таких.

Норма замотал головой так сильно, что пошатнулся и схватился за стену, чтобы не упасть.

Полынь снова скрипнула зубами и вздохнула. Этот собеседник явно помнил намного меньше слов, чем Обычное Имя – и это становилось проблемой. Остро хотелось выбить Норме пару зубов. Почему-то это казалось решением всех проблем.

Вместо этого Полынь спросила:

– А кто знает?

– Что знает?

– Бригады. Рабочих. Кто их знает?

Норма глубоко задумался – или, может быть, наконец забыл окончательно, как говорить. Он замер на месте, время от времени безмолвно открывая и закрывая рот, полный остро заточенных зубов.

– Зна-а-ет… – протянул он. – Знает. Раджа знает.

– Знает рабочих?

– Не знаю. Не знаю. Раджа знает больше, чем я.

– Да эта кость знает больше, чем ты.

– Может быть, – с неожиданной серьёзностью ответил Норма, – может быть.

– Отведи меня к Радже.

– Сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Эх-х…

Норма Выработки потоптался на месте, после чего развернулся и молча пошагал вглубь тоннеля. Полынь бросила последний взгляд на Болтуна, после чего устремилась за своим проводником; ей вслед раздался только ритмичный и глухой стук костяной кирки.

Путь петлял по тем переходам и развилкам, куда Полынь никогда не свернула бы по своей воле. Разные отрезки тоннеля ничем не отличались друг от друга; бесконечно дрейфующая и текущая плоть превращала любой участок стены в неразборчивую кашу, беспрестанно меняющую свой внешний вид. Несмотря на это, Норма шагал без остановки, словно не испытывая сомнений.

– Эй! Эй! – Полынь ускорила шаг, пытаясь поравняться со своим спутником. – Откуда ты знаешь, куда идти?

– Плёнка говорит.

– Кто?

Норма на ходу потыкал пальцем в стену.

– Плёнка. На стенах. Если у тебя есть глаза, ты её видишь. Всегда.

– Ты… Ты слушаешь голос плоти?

– А можно не слушать?

– Да, конечно! – Полынь яростно закивала головой, пытаясь вытрясти из неё страх. – Нужно постоянно думать свои мысли. Думать свои громче, чем чужие.

– У меня нет столько мыслей, – грустно ответил Норма. – Забыл. Давно-давно.

Услышав тон его голоса, Полынь вспомнила новое слово – а вместе с ним и новое, незнакомое чувство. Жалость.

Тоннель резко завернул за угол, и она тут же забыла о жалости, восхищённо уставившись на открывшуюся картину.

Множество переходов пересекалось в одном месте, сливаясь в одну огромную полость в плоти. Потолок вздымался так далеко вверх, что до него больше не удавалось достать рукой; светящиеся гнойнички, свободные от посягательств любопытных прохожих, размножились на потолке в таких количествах, что начали сливаться в огромные пузыри, сияющие и мерцающие, словно озёра, полные огня.

Полынь кровожадно пощёлкала языком, представив, какой поток гноя зальёт её с ног до головы, если суметь дотянуться до такого светлячка хоть одним острым когтём. Но от этих мыслей её тут же отвлёк обитатель зала.

Посреди пещеры, почти задевая потолок, громоздился огромный куб плоти.

Множество тел, каким-то образом всё ещё сохраняющих свои смутные очертания, были уложены в прямоугольные слои и стянуты вместе широкими лентами из чёрного материала. Куб неторопливо полз по полу, оставляя за собой широкую рваную полосу, которая медленно затягивалась новой кожей. Каким-то чудом он удерживал свою странную, чуждую форму, несмотря на то, что всё вокруг плавилось и текло в бесконечном калейдоскопе частей тел, тканей и органов.

Норма Выработки бесстрашно подошёл к кубу и внезапно пнул его ногой.

– Раджа! – крикнул он куда-то вверх. – Тут… Поговорить хотят.

Не дожидаясь ответа, он развернулся к Полыни и так же внезапно помахал ей рукой:

– Ну, я пошёл.

Тем же широким и уверенным шагом он скрылся в одном из выходов, и Полынь была готова поклясться, что это не тот тоннель, из которого они пришли.

Удивиться или возмутиться она не успела – на поверхности куба проступила целая россыпь глаз и ртов. Некоторое время разноцветные и разнокалиберные глазные яблоки изучали гостью; после чего один из ртов сказал:

– Не сдаёшься, да?

– Не сдаюсь, – на всякий случай уверенно ответила Полынь.

– Очень жаль, – один из соседних ртов вдруг тихо рассмеялся, – так чего ты хочешь?

– Я… – Полынь замерла на мгновение, но всё же не смогла сдержать терзающее её любопытство. – Почему тебя так зовут? Почему ты такой странной формы?

На этот раз рассмеялось сразу несколько ртов.

– Вместо своих устремлений и желаний ты интересуешься мной?

– Да, конечно. Это же интересно.

– Очень приятно. Из уважения к твоей вежливости я отвечу. Я правлю этими местами, поэтому я Раджа. С позволения Плёнки, впрочем. Она правит всеми и всем.

– Плёнки…

– Того, что вокруг нас. Того, в чём мы. Разве ты не слышала её? Нужно просто перестать думать, и она тут же начнёт думать тобой.

– Я не хочу переставать думать, – сердито ответила Полынь. – Кто не думает, того едят.

– Нет-нет, ты всё перепутала! Кто думает, того не едят. Это банальная вежливость. А кто не думает… С тем происходят самые разнообразные вещи. Впрочем, я понимаю. Такие, как ты, никогда не останавливаются.

Раджа прервался и подождал, пока Полынь догонит ползущий куб.

– А насчёт формы… – продолжил он. – Именно так нас… меня сюда отправили. Наверное, что-то перепутали. Забыли разрезать упаковочную ленту. А то, что оказывается здесь, обычно стремится сохранять ту форму, в которой прибыло.

– Почему?

– Возможно, из чувства ностальгии. Впрочем, они оказали мне услугу. В этом месте размер и количество решают очень многое.

– Размер? Количество?

– Размер тела. Количество мозгов.

Полынь подождала, пока утихнет разноголосый смешок, после чего сказала:

– Я ничего не понимаю…

– Ничего страшного. Понимать не нужно. Ты сама начнёшь задавать вопросы, если что-то вспомнишь. Впрочем, если не вспомнишь, то это и к лучшему. Будешь счастливей… Как наш общий друг Норма. Так чего ты хочешь?

– Я хочу найти себе работников.

– Зачем?

– Чтобы поесть… – Полынь подумала и добавила. – Мне так Обычное Имя сказал.

– И это всё? – с недоумением спросил Раджа. – Не может быть. Не может быть, чтобы тобой двигал только банальный голод, чужая идея о еде. Этого слишком мало, чтобы удерживать тебя в маниакальной стадии.

– Я не понимаю…

– Подумай. Покопайся в памяти. Это будет больно, я знаю. Но должно быть что-то, что терзало твою душу ещё до того, как ты проснулась здесь, под землёй. Что-то важное.

– Как я могу покопаться в том, что уничтожено?

– Нет-нет, не уничтожено! Память – это не философская абстракция, не какой-то хрупкий конструкт. Это физический объект, и довольно крепкий, потому что состоит из двух частей. Те электрические заряды, которые искрились в твоём мозгу, бегали по дорожкам нейронов, рисуя карту памяти… Да, их стёрли. Перегрузили, временно изгнали из разума.

– Но что тогда осталось?

– Сами дорожки, конечно же.

– И что же мне делать?

– Воспоминания не хранятся в памяти одним большим блоком, похожим на меня, ха-ха. Они собираются из кусочков, каждый раз заново. Как салат. Помнишь, что такое салат?

– Не… Стой, нет, кажется, помню! Ха!

– Повар-мозг импровизирует воспоминание из тех кусочков, которые он смог нахватать. Которые ему кажутся нужными и уместными в данный момент. Если ему не хватит продуктов, то он будет их искать, и очень усердно. Тебе стёрли книжку с рецептами, но кусочки всё ещё на своих местах. Просто нужно напомнить повару, что и где лежит.

– Я не понимаю… Ты слишком много говоришь.

– Просто начинай готовить. Думай, вспоминай. Пользуйся своей памятью.

«Не хочу я выполнять твои указания», – хотела было огрызнуться Полынь; но её остановило чувство опасливого уважения к Радже. Он был прав: его подавляющие размеры, то количество слов, которое он знал – всё это действительно решало многое.

Искать что-то в памяти – всё равно, что копаться в острых осколках собственных костей. Боль доставляло не только то, что осталось; больно было и от осознания того, как много было утеряно.

Полынь закрыла глаза и сердито отмела в сторону все свежие наносы: глупое лицо Болтуна, жалкие попытки запомнить путь к залу Раджи через хитросплетения тоннелей… Под ними обнаружилась пустая и тупая память о темноте и бессознательности. И жгучие воспоминания о боли.

Ничего. Неужели больше ничего?

Нет. За всеми осколками, над жалкой кучкой слов висело нечто огромное. Такое важное, такое сияющее, что увидеть его было невозможно – потому что именно его свет позволял видеть.

Шар гнева, обиды, желания, скорби… А за ним чужое лицо.

Полынь распахнула глаза:

– Мне нужен человек.

– Ага, – медленно произнёс Раджа. – Так-то лучше.

Он помолчал, медленно продвигаясь по кругу вдоль стены зала; после чего продолжил:

– Впрочем, не буду спрашивать, зачем тебе он. Это твоё дело. Где он сейчас? Наверху или внизу?

– Наверху?.. – Полынь задрала голову и уставилась в потолок. Наверху был только огромный и очень сочный пузырь-светлячок.

– В Граде, – нетерпеливо сказал Раджа. – Наверху Град. То место, откуда мы пришли. Прошлая жизнь.

– А внизу?..

– А внизу – это здесь. Это мы. Это рай.

– Рай?!

– Конечно. Куда отправляются люди после смерти? В рай.

Полынь огляделась по сторонам; память почему-то подсказывала другое значение этого слова:

– Не очень-то это похоже на рай.

– Почему нет? В рай отправляются только люди, не вещи. Значит, рай должен состоять из людских тел. Больше ничего ведь нет.

– Хм-м, – с сомнением протянула Полынь. – Я не знаю.

– Не знаешь?

– Не знаю, где тот, кто мне нужен.

– Ладно. Не страшно. Если он здесь, внизу, то мы его найдём. А если он ещё там, наверху… – Раджа снова рассмеялся десятком ртов. – Что ж. Тогда нам остаётся только подождать. И он придёт сюда сам.

Эти слова подарили Полыни новое слово, вспыхнувшее в грудной клетке вторым сердцем, тёплым и мягким. Надежда.

– А пока что давай попросим у Плёнки немного работников для тебя, – продолжил Раджа. – В конце концов, должен же кто-то приносить мне поесть.

Петер Эстергази

1 сентября

Адаптировался ли мозг к отсутствию сна? Или нанохирурги адаптировали его насильно, удерживая на грани саморазрушения? Является ли моё сознание всё ещё человеческим? Это невозможно выяснить, как невозможно самому увидеть свои уши. Со своей точки зрения я мыслю по-человечески, но теперь моему суждению уже нельзя доверять. Искажения могут быть тончайшими, едва заметными – на уровне настроения, эмоций, этики и морали.

Впрочем, есть и более насущные задачи. Самоубийство в заботливой среде – задача непростая.

Что удивительно, отчётливо помню первый случай. Коллега из отдела биоэнзимов, Салли. Голова раздавлена шкафом. Когда её хватились и служба безопасности вскрыла дверь её комнаты, лицо и череп успели зарасти – всё ещё под шкафом – в причудливую маску.

Она беспрестанно издавала странный звук, как будто одновременно мычала и насвистывала какую-то простенькую мелодию – тирлим-тирлю, тирлим-фьють-тирлю. Только после того, как её унесли в лазарет, я понял, что так звучало дыхание через искривлённые дыхательные пути.

Отчаявшиеся пытаются сплющивать головы дверями. Вскрыли шахту лифта, чтобы было куда прыгать. Вводят себе всевозможные препараты. Циничные медики устроили чёрный рынок. Видел на площади одного зазывалу: «Нежная смерть! Обращайтесь!»

Но мы-то знаем, что не способны умереть. Всё, что могут нам дать эти препараты – временное забвение.

Некоторые рабочие из техперсонала покинули общежития и начали строить нелепые избушки из стройматериалов и мусора прямо под куполом. Соскучились по окнам и смене дня и ночи.

Подземный комплекс полнится гротескными созданиями. Сросшиеся странным образом конечности. Сердце, остановившееся и заново начавшее стучать. Безумный вой из земли на небо, на котором даже нет луны.

Дёргающиеся, дышащие тела складируются в пещерах. Скоро нам придётся расширять хранилища.

17 декабря

Нанохирурги преподнесли очередной сюрприз.

Я давно заметил, что растение, подаренное Ким, стало хиреть и белеть. А сегодня увидел, что по жилкам течёт красная жидкость. Потрогал – листья покрыты нежной, словно младенческой, человеческой кожей.

Хорошо, что мы остановили ирригацию под куполом, и все растения сдохли до того, как нанохирурги до этого додумались. Осталось убить мой экземпляр, пока он не начал разрастаться. Убить, но как? Опять эта проблема…

5 августа

Слово «время» как будто утратило всякий смысл. Я отмечаю даты, но это ритуал, последняя крупица нормальности, за которую я цепляюсь по привычке. Не хочу считать, какой сейчас год. Не хочу даже думать об этом.

Удивительно, что для некоторых жизнь продолжается. Рождён первый ребёнок. Зачатый и выношенный в состоянии полной бессонницы. Радостный ли это день?

Первые несколько беременностей тут же приводили к выкидышам, поскольку нанохирурги принимали зародыш за инородное тело. Не знаю, зачем, но мы с Ширли Файнциммер на пару решили это проблему. Запишу подробней, когда высплюсь.

Растение снова зацвело. Выпустило тонкие побеги, покрытые миниатюрными человеческими гениталиями.

31 января

Ветров объявил об одностороннем прекращении контактов с поверхностью. С их стороны. Внешний мир давно забыл о нас. А теперь нас забросил и AmHun.

Он изложил возможные причины: ядерный конфликт, неядерный конфликт, техногенная катастрофа. Не назвал только самого очевидного.

О нас просто забыли, сняли с финансирования, поместили в графу «убытки» в огромной бухгалтерской книге компании и начали рыть другие лаборатории, в другом месте. А мы тем временем заразились не абы чем – бессмертием.

Пищи больше не будет. Конечно, мы без неё не умрём. Но питание всё-таки необходимо. Те два изолированных, которых мы в порядке эксперимента перестали кормить, ушли в себя и перестали общаться.

Ширли предложила переоборудовать ряд верхних лабораторий под производство протеина из водорослей и ряда других культур. Используем наработки «мясников», занимавшихся проблемой синтеза пищи. Как жаль, что научный прорыв случился у меня вместо них…

Ветров позволил, но выставил своих «силовиков» в качестве сопровождения. Во избежание инцидентов. Ширли сказала мне, что впервые за десятки лет увидела сквозь купол синее небо. И солнце в нём.

15 марта

Вскоре Ширли приняла «нежную смерть»… Она говорила, что «снаружи» на небо ядерной зимы не похоже. Похоже на обычное небо. Которое она не могла увидеть даже во сне.

Что ж, теперь у неё есть что-то, похожее на сон. Для её же блага надеюсь, что в нежной смерти утрачивается хотя бы высшая нервная деятельность.

30 апреля

Наконец-то от скуки и безразличия познакомился с Баллардом из лаборатории хемотроники. Тот попросил помочь придумать название для их нового продукта.

Оказывается, они там тоже ищут способ разобраться с пандемией. Но вместо «лекарства» пока что придумали только забавный аттракцион. Пьют ферромагнитную жидкость, отчего наниты на локальном уровне десинхронизируются и начинают себя странно вести. Жидкость даже преодолевает гематоэнцефалический барьер.

В ЦНС это вызывает непредсказуемые изменения, но в основном добровольцы докладывают об интенсивных визуальных и сенсорных переживаниях эротического и духовного характера.

Почитал про состав жидкости, предложил Балларду название. Соматическая олеиново-магнетитовая аномалия. Сома.

Новая волна бунтов. Погибших, ха-ха, нет. Война в заботливой среде имеет свои плюсы. Зато выведен из строя бур, которым расширяли пещеру…

Боюсь спускаться в пещеры. Боюсь найти там Ким и увидеть, во что она превратилась.

Полианна

Глава 16

Ещё один день

Работник неподвижно стоял посреди тоннеля, погрузив голову в стену.

Может быть, он просто опёрся о стену лбом в момент краткого отдыха, и теперь дрейфующая плоть собралась потёками вокруг внезапной помехи. Или он оступился на выбитой из стены руде и провалился лицом в некстати подвернувшуюся прореху между волокнами мышц и тканей.

Настоящая причина была не важна, потому что теперь шахтёр выглядел так, как будто затеял дерзкий, но очень медленный побег – по одному органу за раз.

Полынь с едва сдерживаемым нетерпением сняла с пояса цеп. Плеть вырастить так и не удалось – сухожилия отказывались держаться вместе, распускаясь в медленно растущую сеть, слепо ищущую точки крепления несуществующих мышц. Неизвестно, сколько времени потратил Норма, уговаривая непокорные жилы держаться вместе, но у Полыни такого терпения в душе не нашлось.

Вместо этого она выбрала готовое решение – длинный и гибкий позвоночник, вырванный из стены целиком. Несмотря на свой шипастый и угрожающий вид, он не наносил работникам серьёзных повреждений. Но этого и не требовалось – по-настоящему серьёзные повреждения Полынь предпочитала наносить голыми руками.

Она размахнулась и хлестнула цепом по тощей спине:

– Руби! Руби!

Позвонки цепа громыхнули по своим собратьям, выступающим голым хребтом на сгорбленной спине работника. Тот содрогнулся и принялся вырываться из жадных объятий стены, упираясь в неё руками и ногами. Наконец обнажилось его лицо – красное и покрытое толстым слоем слизи.

Полынь покопалась в памяти, но имени, связанного с этим лицом, там не нашлось. Она пожала плечами и в качестве обращения хлестнула работника ещё разок:

– Ты чего творишь?

– Задумался… – пробормотал он. – Замечтался.

– За-ме-что?

– Град. Вспомнил Град.

Полынь невольно заинтересовалась. Найденные воспоминания высоко ценились – по их осколкам можно было составить картину той, утраченной жизни. Каждый надеялся найти в чужом осколке случайный кусочек себя; надеялся собрать из чужих воспоминаний свою личность.

– Что именно вспомнил? – спросила она, всем своим видом стараясь показать, как ей плевать на ответ.

– Воду. Чистую и холодную.

– Холодную? Звучит неприятно. Как её пить? Она же будет забирать тепло тела.

– Не знаю. Память говорит, что это приятно.

– Дурак ты.

– Угу.

Шахтёр помолчал, рассеянно и привычно ударяя по стене сросшейся рукой-киркой. Потом добавил:

– Ещё одежду помню.

– Ага, – неопределённо протянула Полынь. Она помнила слово, но крепилось оно в памяти только к пустоте.

– Это такой слой, покрывающий тело, – шахтёр провёл рукой по груди, – чтобы не было холодно.

– Холодно? Вот видишь, я же говорила, что вода отбирает тепло у тела!

– Нет-нет. Там воздух бывает холодным.

– Даже воздух?

– Угу.

– Хм-м… Ладно, работай.

Полынь зашагала по тоннелю, но через пару шагов остановилась, оглянулась и добавила:

– Спасибо.

Шахтёр успел только кивнуть головой – его рука, словно обретя свой собственный разум, уже принялась долбить упругое мясо стены; глаза работника расфокусировались и уставились в разные стороны, сигнализируя о том, что сознание за ними утонуло в привычном безмыслии.

Холодная вода, холодный воздух… Полынь на ходу покачала головой. Чем больше она узнавала о Граде, тем больше он начинал выглядеть очень неприятным местом: холодный воздух, твёрдые стены, работа давалась не каждому и не всегда окупалась едой, а люди… Люди большую часть времени проводили в одиночестве.

Может быть, Раджа всё-таки был прав. Может быть, по сравнению с Градом эти тоннели действительно являются раем.

Следующий участок встретил Полынь неестественной тишиной. Нет ритмичного стука кости о мясо, нет скрипа зубов и суставов уставшего шахтёра. Даже воздух показался прохладным, словно напоминая о недавнем разговоре. Привычная дымка, обычно наполненная моросью пота, крови и дыхания, теперь рассеялась до такой степени, что воздух у пола стал почти прозрачным.

Полынь зашагала быстрее, жадно и гневно раздувая ноздри. Пальцы сами собой сжались вокруг рукояти цепа – отростки его позвонков впились в кожу; боль искорками впитывалась в мышцы, разогревая и подготавливая их к действию.

Работник не бил стену. Вместо этого он ходил вдоль неё, слепо шаря по волнующейся поверхности и что-то нашёптывая про себя.

Не сбавляя шагу, Полынь с разбегу хлестнула его цепом по ногам:

– Руби! Работай!

Шахтёр дёрнулся и развернулся. На этот раз память смогла состыковать лицо с именем, хранящимся в памяти. Забой. Когда-то Забой считался хорошим работником. Странно.

Неважно. Долг Полыни – помочь работнику найти мотивацию.

Она снова замахнулась и крикнула:

– Руби!

– Нет, – Забой резко поймал цеп в воздухе.

Полынь потеряла дар речи. К счастью, речь ей не требовалась – она саданула Забою шипастым кулаком в живот и отобрала цеп из ослабшей руки, пока шахтёр медленно оседал на пол.

– Ты чего творишь? – удивлённо спросила она у лежащего на полу клубка боли.

В ответ послышался только хруст встающих на место рёбер – Забой пытался набрать в лёгкие воздуха, чтобы что-то сказать. Полынь недовольно поморщилась. Снова неправильно рассчитала силу удара.

– Я… Я не могу работать, – наконец смог ответить шахтёр.

– Как не можешь? Ты буквально создан для работы. У тебя даже рука-кирка есть. Зачем она тебе тогда? Спину чесать?

– Я не просил создавать меня таким.

– Если тебе рука не нужна, я могу её забрать, – кровожадно заявила Полынь.

– Нет! Ты не понимаешь…

Забой уселся на полу, всё ещё похрустывая заживающими костями, и посмотрел на неё снизу. Его глаза наполняла странная жидкость – как будто он попытался пить ими воду.

Полынь с недоумением провела пальцем по его щеке:

– Это что такое?

– Слёзы. Мне грустно.

– Почему? Ты обиделся, что я тебя ударила?

– Нет. Я потерял её.

– Кого?

– Любимую.

– Кого-кого?

Забой не ответил – только вздохнул и уткнулся головой в сложенные на коленях руки.

Столько новых слов. Столько тревожных, мучительных образов в памяти. Охваченная смутным беспокойством, Полынь растерянно уселась на пол рядом с Забоем и сказала:

– Ладно, рассказывай. Кого ты потерял?

– Забаву, – ответил шахтёр и ткнул пальцем в стену, не поднимая головы.

Полынь всмотрелась в указанную сторону:

– Но там никого нет.

– Потому что я её потерял.

– А. Да, конечно. Кто она? Как она выглядела? Я могу попросить Раджу…

– Это лицо, – Забой вскинул голову и посмотрел Полыни прямо в глаза. – Это было лицо на стене. Оно говорило со мной каждый день во время работы. Помогало мне. Утешало. Говорило, что я не одинок.

– Ага… Ты разговаривал со стеной.

– С лицом. С Забавой! Ты думаешь, что у меня мозг вытек.

– Немного.

– Ты думаешь, что на стене просто случайно сложилось лицо. Принесло течением глаза, рот… Так совпало.

– Угу.

– Нет. Она говорила со мной. Назвала своё имя.

Глаза Забоя снова наполнились водой. Почему-то смотреть на это было невыносимо.

Некоторое время Полынь посидела молча, размышляя, не выдать ли Забою более серьёзную причину для слёз. Это казалось самым простым решением. Но, в конце концов, победило другое чувство – неоформленное воспоминание, зудящее где-то на границе сознания, раздражающее, как лунка от выбитого зуба. Ждущее, чтобы его заполнили.

– Ты назвал её любимой, – Полынь осторожно употребила новое слово.

– Тебе не понять.

– Объясни.

– Ну… – Забой задрал голову и уставился в потолок. – Ну… Представь, что ты просто часть чего-то большего.

– Это довольно легко, – нервно ответила Полынь, передёргиванием плеч пытаясь согнать мурашки страха со спины.

– Ну вот. И тебе нужна вторая часть. Нужна настолько, что тебе всё равно, какая она. Плохая или хорошая. Добрая или злая.

Полынь скрипнула зубами от злости – ещё один работник поддался на мерзкий шёпот живых стен. Она стукнула Забоя кулаком по плечу, чтобы привлечь его внимание:

– Ты понимаешь, что разговаривал с Плёнкой? Она просто создала эту Забаву, чтобы обмануть и соблазнить тебя. Создала специально для тебя. Ей это ничего не стоит.

– Может быть, – грустно ответил Забой, – может быть…

Потеряв терпение, Полынь встала и поставила шахтёра на ноги одной рукой, схватив того за шею:

– Ты так и будешь грустить вместо работы?

– Кхе-кх… Может быть.

– Ты знаешь много слов. У тебя полно мозгов, пусть они и текут. У тебя ещё есть шанс вернуться в Град.

– Может быть, я не хочу в Град, – зло ответил Забой.

Полынь отвесила ему затрещину:

– Не дури. Все работающие хотят. Копаем вниз, чтобы попасть вверх. Забыл?

– Не забыл…

– Вот и хорошо. Работай. Если ты не будешь работать, мы тебя сожрём.

Забой продолжил недовольно бурчать себе под нос, но его тело показало, что он уже принял решение – рука-кирка медленно поднялась к потолку и с размаху вонзилась в стену. Шахтёр испуганно уставился на неё, но почти сразу же смирился; он опустил голову и обмяк. Всё его тело превратилось в бессознательную, податливую, содрогающуюся от каждого удара подставку для кирки.

Душу Полыни наполнило злорадное удовлетворение. Ещё один работник спасён от участи овоща. Ещё один человек получил причину жить, двигаться, думать и говорить – страх. Стимул, простой и понятный даже тому, кто растерял почти всю свою память. Понятнее страха была только боль, но к каждому шахтёру не приставишь по надсмотрщику.

Всё же удовольствию от работы мешала странная мысль. Словно синяк, кровоподтёк, оставленный на поверхности сознания словами Забоя.

Полынь вышагивала дальше по тоннелю, непроизвольно нахмурившись и покусывая губы. В задумчивости она провела рукой по стене, цепляя острыми когтями попадающиеся сухожилия – словно струны инструмента, для которого нет названия.

– Назвал её любимой, ха… – пробормотала она, наполнившись бесцельной злобой.

Память подкидывала в топку злости странные видения: убеждённость, что её никто никогда так не называл; уверенность, что в словах не было нужды. И страх. Конечно же, вездесущий страх. Но не за себя, а за… него.

Кто бы он ни был.

Полынь сердито тряхнула головой и треснула по стене кулаком, выбив из пружинистой плоти целый фонтан крови. От этих осколков мыслей и слов нет никакой пользы. А то, что бесполезно, должно быть уничтожено.

Отросток тоннеля заканчивался тупиком. Узкий просвет, сжатый мускульным кольцом стен, резко расширялся в большую плоскую пещеру, похожую на ту, в которой ползал по бесконечному кругу Раджа. Густой и неподвижный воздух, низкий потолок и единственный вход придавали этому уголку лабиринта частичку уюта. Кто-то мог бы назвать это место домом.

Пещеру называла домом целая сотня тел. Толпа тощих и сгорбленных работников; каждый из них выглядел серым и сморщенным придатком, вся жизнь которого перетекла в отполированную, массивную руку-кирку. Бригада питания Полыни.

Полынь протиснулась в сфинктер входа и уставилась на отдыхающую смену. Сплошной ковёр уставших тел колыхался в широкой трещине под стеной – шахтёры плотно набились в естественное укрытие, превратившись в переплетение туловищ, рук и ног. От слияния в единое целое их отделяло только наличие собственных, куцых сознаний. Тело удерживалось в своих границах, пока память напоминала ему о существовании этих границ.

Раздалось торопливое шлёпанье босых подошв. К Полыни подбежал один из работников, умудряясь одновременно кланяться и приседать на бегу. В отличие от прочих шахтёров, предпочитавших передвигаться как можно тише, он специально притаптывал – как будто стремился оповестить всех вокруг о своём приближении.

– Госпожа Полынь, – затараторил он, несмело остановившись поодаль. – Как прошёл обход? Все ли работают? Кто-то лучше? Кто-то хуже?

– Да, да, Главрук, уймись.

Полынь недовольно помахала рукой, сердясь больше на себя, чем на него. Почему-то Главрук считал себя главным в бригаде – он суетился, крутился, бегал, громко шлёпая подошвами, кланялся, задавал вопросы и раздавал бессмысленные и бесполезные команды, которые никто не слушал. По какой-то загадочной причине эта суетливая услужливость вытягивала из Полыни реакцию – и не просто типичное, почти автоматическое причинение боли, а реакцию более сложную. Главрук умудрялся втягивать Полынь в разговор.

– Уймусь, уймусь, – принялся кивать головой он.

– Ты почему не в тоннеле? – спросила Полынь, покосившись на его кирку. Та заросла кожей почти до кончика.

– Работал. Руко-водил.

– Я тебе сейчас по рёбрам рукой-водить начну. Погоди, только в кулак её сожму…

– Нет-нет! Я… Я отбирал овощей. Отборных. Отбирал. Поглядите сами!

Он торопливо отбежал в сторону, явно стараясь не попасть под костистый кулак Полыни, и указал на лежащие поодаль тела.

Несколько работников лежало плашмя, слепо уставившись в потолок распахнутыми глазами. Зрачки смотрели, но не видели. Руки и ноги раскинулись безвольными, утратившими силу придатками. Только грудные клетки всё ещё шевелились, но уже утратили свою размеренность – они вздымались, замирали и опадали невпопад, то содрогаясь в торопливых судорогах, то останавливаясь на томительно долгое время.

– Погасли, – то ли с гордостью, то ли с грустью заявил Главрук. – Больше никого нет дома. Не думают, не говорят.

Полынь с сомнением оглядела созревших овощей; после чего выдала каждому по увесистому пинку. Тела рефлекторно содрогались, но зрачки не двигались ни на волос.

Никого нет дома. Некому больше думать, некому говорить.

– Ладно… Этого отнеси Радже, – она потыкала пальцем в тела, – этого я заберу себе. Остальное остаётся вам.

– Спасибо! Спасибо! – Главрук крутнулся на месте, порываясь убежать к другим работникам.

– Постой. В прошлый раз Раджа ничего… Ничего не говорил?

– Нет. То есть… Как обычно, говорил про Град. Скоро снизойдут новые работники. Значит, будут новые приказы, новая работа. Нужно больше места, значит, нужно больше копать.

– Ага. И всё?

– И всё.

Полынь задумчиво погрызла коготь пальца. Раджа обещал найти того, кто был ей так нужен… Но время шло без результата. Этого человека не было тут, внизу; он не приходил оттуда, с Верха. Сколько ещё ей нужно ждать?

Главрук всё ещё отирался неподалёку; одновременно боялся приблизиться и не осмеливался уйти. Пытаясь отвлечься от своих мыслей, Полынь сказала:

– Слушай… Ты здесь очень давно. Дольше, чем я.

– Да, да, так и есть.

– И ты явно не работаешь. Не ври. Иначе ты бы давно уже вернулся в Град.

– Э-хе-хе…

– Почему ты всё ещё не стал овощем? Что тобой движет? Почему ты всё ещё думаешь и говоришь?

Произошло неслыханное – Главрук не нашёлся, что ответить. Некоторое время он молчал; даже прошёлся туда-сюда по пещере, словно пытаясь шлёпаньем подошв рассеять тишину.

– Я нужен! Нужен! – с неожиданной горячностью выпалил он. – Здесь я нужен… Им всем.

Он указал на непрерывное шевеление живого холма из тел и продолжил:

– Я знаю, что делать. Куда идти. Как говорить с тобой.

– Знаешь, вот как?.. – недовольно буркнула Полынь.

– Я помню. Там, в Граде, я был никем. Никого не волновало, жив я, или меня нет вовсе. Там я не знал, что делать. Как будто мне забыли выдать инструкцию. Всем дали, а мне забыли.

В его голосе прозвучала неподдельная обида:

– Я прожил там целую жизнь, так ничего и не поняв.

– А тут? – спросила Полынь; она снова с лёгким неудовольствием поймала себя на мысли о том, что ей интересна болтовня очередного сутулого работника.

– Тут всё проще. Люди проще. С них ободрано всё лишнее. И никому не выдана инструкция.

– И что же, ты не хочешь вернуться в Град?

– Нет! Если я буду работать слишком хорошо, то вернусь в Град. И опять проживу слепую жизнь. Если я не буду работать, то стану овощем, и меня сожрёт Раджа.

– Я. Лично я тебя сожру, обещаю.

– Д-да… Но, но, если я буду держать баланс… Я буду существовать тут вечно. Рано или поздно я буду знать всё. Буду нужен всем. Буду как Главкон.

– Кто?

– Главкон. Один из создателей нашего мира. Ты не помнишь?..

– Смутно.

– Я даже имя себе выбрал похожее.

Полынь уставилась на трясущегося шахтёра, как будто увидела его в первый раз. Голова пухла и звенела от количества услышанных слов.

– И что же, – медленно проговорила она, – никто не знает о том, что бурлит у тебя в черепушке?

– Никто никогда не спрашивал, – пожал плечами Главрук, – никто, кроме тебя.

– Угу…

Она присела и закинула себе на плечо одного из овощей. Тот обвис мягкой, бескостной тушкой, так и норовя соскользнуть на пол. «Так вот зачем нужно выращивать шипы на плечах», – подумала Полынь; а вслух сказала:

– Мне кажется, ты забываешь о том, кто уже знает всё и нужен всем.

– О ком?

– О Плёнке, – она повела свободной рукой вокруг.

– А-а, – протянул Главрук. – Ну… Она не просто знает всё. Она может всё. Если мы всё ещё существуем отдельно от неё, значит, это зачем-то нужно. Разве нет?

Он выдал неловкий поклон, развернулся на месте и убежал к лежащим вповалку работникам, глупо шлёпая подошвами на ходу.

Во время регулярных долгих путешествий по тоннелям и переходам Полынь подметила на стенах практически все детали, из которых можно собрать человеческое тело. Полный ассортимент костей, огромные полотнища кожи разных оттенков розового и коричневого, глаза, уши, носы и рты, мышцы всех форм и размеров, метры и метры кишок, органы, которым она не знала названия.

Но один экспонат в этой выставке плоти на стенах отсутствовал. Волосы.

Раджа сказал, что сюда попадают только люди. Что это место состоит из людей. Значит, здесь должно находиться всё, из чего люди состоят. Однако мозаика плоти никак не складывалась – и это почему-то терзало Полынь, как засевший в голове шип.

Но вскоре загадка разрешилась – в один из обходов Полынь наткнулась на место, которое поначалу вселило в неё настоящий ужас.

Небольшой просвет в стене выглядел непроницаемо чёрным кругом, словно какая-то огромная рука вырезала в плоти дыру и вычерпала из неё свет. Эта темнота слегка, едва заметно колыхалась – как будто поверхность пруда, заполненного густой жидкостью; вот только пруд этот стоял вертикально.

Полынь с лёгким содроганием ткнула завесу тьмы рукой, каждую секунду ожидая, что обратно вернётся только обглоданная кость – или ещё что похуже. Вместо этого пальцы провалились в черноту, почти не встретив сопротивления. Кожу покрыли мурашки удивительного, незнакомого чувства: нечто плотное, и всё же мягкое; гладкое, но одновременно раздражающее. Вязкое, но свободное.

Кисть скользила без препятствий, пока вдруг не наткнулась на клубок; пальцы резанули тонкие, легко лопающиеся нити. Полынь выдернула руку, чуть не вскрикнув от неожиданного осознания.

Чёрный провал вёл в пещеру, битком набитую волосами.

Может быть, этот гигантский клубок имел свою, неизвестную Полыни функцию – или же вечный дрейф плоти случайно скатал шар из волос именно в этом месте. Размышлять над происхождением ужасной аномалии в тот день Полынь не стала; она просто ушла от этого места, стараясь не срываться на бег.

Но то чувство, то ощущение гладкой мягкости на коже не желало уходить из памяти. Вскоре Полынь обнаружила, что возвращается к этой пещере снова и снова. Она погружала в мягкую тьму руки, пыталась зачерпнуть плотную завесу, ныряла в пещеру головой, на время теряя зрение и слух. Это длилось до тех пор, пока она не обнаружила, что плотный кокон волос окружает её со всех сторон.

Это должно было вызвать ужас. Вместо этого её охватил внезапный покой.

Мягкое гнездо глушило не только свет, но и звук. Только в этом месте Полынь вдруг осознала, как же шумно было в тоннелях: неостановимый щебет и треск бесчисленных неразумных ртов гулял по коридорам, терзая уши звуковой тёркой; в те редкие счастливые моменты, когда ближайшие рты случайно решали умолкнуть, на первый план выходил шорох могучих потоков, скрытых в толще стен. И гулкое биение чего-то огромного.

Пещера, полная волос, впервые позволила Полыни побыть в темноте и тишине. Эти ощущения позволили ей приблизиться к тому, чего были полностью лишены все здешние обитатели, – к одиночеству.

Осколок памяти, привязанный в голове к слову «одиночество», с другого конца был крепко-накрепко связан с другим словом: «Дом».

От Главрука Полынь отправилась прямиком к дому, то и дело поправляя аппетитный груз, свисающий с плеча.

Овощ не стал помехой одиночеству – он тихо лежал под покровом волос, уставив невидящие глаза в темноту. В пещере хватило бы пространства для многих тел; но Полынь ревностно следила, чтобы работники держались подальше от этого места.

Она улеглась на уже утоптанной и примятой подстилке и привычно закрыла глаза, ожидая волны расслабления. Но так желанный отдых отказывался проникать в тело – он рассеивался, словно туман: чем больше ты хочешь его ухватить, тем меньше его остаётся. Мысли, обычно разбегавшиеся в хаотичный узор, теперь кружились и кружились, всё больше уплотняясь в напряжённое кольцо головной боли.

Полынь не выдержала и уселась на подстилке; после чего распахнула глаза и с лёгкой дрожью принялась освобождать голову от внутреннего голоса. Поначалу ничего не вышло. Но постепенно, минута за минутой, капля за каплей поток мыслей вытек из головы, и в освободившемся черепе зазвучали чужие слова:

– Мы хотим говорить с тобой, как и со всяким другим…

– Да, я знаю, – ответила Полынь вслух.

– Каждый из вас – наш любимец. Каждый из вас – временно заблудшее дитя, которое никак не может найти путь домой.

– Да, я как раз об этом. Плёнка… – Полынь заколебалась, после чего исправилась: – Госпожа Плёнка, у меня есть просьба.

– Все твои печали бессмысленны, ведь ты – всего лишь капля, сбежавшая из моря.

– Речь не обо мне. Я хочу… Я прошу, чтобы ты вернула Забою его лицо. То есть, не его лицо, а то, с которым он разговаривал. Верни ему Забаву. Я знаю, что это твои проделки.

– Ты ошибаешься, Полианна. Это лицо – такой же бессмысленный, одинокий кусочек сознания, как и ты.

Полынь нахмурилась; странное звучание собственного имени выбило её из колеи. Немного подумав, она всё же упрямо продолжила:

– Если они действительно твои любимцы, как ты говоришь, то дай им то, что они хотят! Им будет проще прийти к тебе, если они сначала объединятся друг с другом, разве нет?

Ответа не было так долго, что Полынь перестала его ждать. Но всё же, когда бурление собственных мыслей снова принялось шуметь в голове, рассеивая любой намёк на отдых, по поверхности сознания скользнула чужая мысль:

– Хорошо. Иногда двум детям нужно поблуждать, чтобы осознать ценность дома.

Только после этого Полынь ощутила чудовищную нагрузку, которую вызывал контакт с Плёнкой. С мозга как будто убрался огромный палец. Губка разума, сплющенная в жидкую лужицу, принялась расправляться обратно.

Полынь со стоном схватилась за голову. Помассировав виски, она пробурчала:

– Лучше бы Забою знать слово «спасибо».

Недовольство быстро угасло; как угасли вслед за ним и все остальные волнения. Кольцо навязчивых мыслей наконец разжалось и отпустило Полынь в долгожданное забытьё.

Глава 17

Его лицо

Главрук так торопился, что забыл пришлёпывать подошвами на бегу.

– Госпожа Полынь! Господа Полынь!..

Подбежав ко входу в пещеру работников, он даже не стал кланяться – только согнулся, пытаясь восстановить дыхание. Когда он разогнулся, на его лице обнаружилась непривычно широкая улыбка:

– Раджа говорит… Уф-ф… Говорит, что хочет Вас увидеть!

Полынь замерла, боясь спугнуть неосторожным движением услышанные слова. Традиционный, почти скучный обход шахтёров вдруг превратился в событие, пугающее своей неизвестностью.

Раджа никогда не звал к себе её лично.

Глупый жирный куб не выходил на связь с самого первого дня их встречи. Тогда он казался почти богом – загадочный, могущественный, всезнающий. Теперь Полынь понимала, что он такой же обитатель пещер, как и все остальные. Даже хуже. Радже приходилось полагаться на помощь других, чтобы получать питание. В этом месте не было участи страшнее, чем зависимость от чужой воли.

– Я уже всё подготовил… – сказал Главрук и запоздало поклонился. – Можете брать и сразу идти.

Он указал на лежащего у входа овоща.

Полынь молча кивнула, всё ещё не доверяя своему контролю над голосовыми связками. Всё-таки от Главрука была своя польза. Иногда работа не так проста и заметна, как тупое махание киркой.

Жилище Раджи ничуть не изменилось за прошедшее время – разве что сияющие озёрца гнойников на потолке стали чуть больше. На мгновение Полынь задумалась, сможет ли она дотянуться когтём до соблазнительных пузырей, если заберётся на Раджу, но тут же отогнала неуместную мысль. Вместо этого она сбросила принесённого овоща на дорожку перед кубом и отошла в сторону.

– Ты правда поселилась в Тератоме? – вместо приветствия спросил Раджа.

– Где? Я живу в пещере, где складируются лишние волосы.

– Забавно. Впрочем, это не моё дело.

Овощ медленно скрылся под краем неостановимо ползущего куба. Полынь напрягла уши, но хруст костей расслышать не смогла. В голове мелькнула очередная неуместная мысль – желание перевернуть Раджу набок и посмотреть, что у него на нижней стороне. Бесчисленные, вечно жующие рты? Открытые наружу желудки?

Полынь раздражённо помотала головой.

– Меня мучает одна загадка, – сказала она, – раз уж ты заговорил о жилище. Как ты оказался здесь, в своём доме? Проходы слишком узки. Ты вырос здесь?

– Обычно таких демонов, как ты, мучает маниакальный гнев, – невпопад ответил Раджа. – Именно гнев удерживает их от судьбы овощей. Словно вечно горящее внутри пламя, подогревающее стылое желе мозга. Но я впервые вижу демона, мозг которого мучает не злоба, а неуёмное, наглое любопытство.

– Я должна извиниться?

– А ты способна на это?

– Думаю, нет.

– Тогда не трать своё время.

Шелест смешков пронёсся по поверхности куба, словно внезапный порыв ветра.

– Давно, очень давно я очнулся здесь, на этом самом месте, – продолжил он; в его голосе послышалась горечь. – Если какой-то из проходов и был достаточно широк для меня, то он зарос плотью, пока я собирал обратно в единое целое свой расколотый разум.

– Значит, ты…

– Да. Пока ты гуляешь по коридорам и пещерам, я гуляю… здесь. Был тут до тебя и буду ещё очень, очень долго.

Полынь попятилась, охваченная гнетущим ужасом:

– На твоём месте я бы сдалась и растворилась в Плёнке уже давным-давно!..

– Но ты же не сдаёшься в своём положении. Почему должен сдаваться я в своём? Впрочем, когда-нибудь я так и поступлю. Сейчас ещё слишком рано. Всегда слишком рано.

Куб прополз ещё немного. Место, где лежал овощ, обнажилось пустым и чистым: ни клочка кожи, ни капли крови. В отличие от шахтёров, Раджа проявлял в еде удивительную аккуратность – или удивительный голод.

– Плёнка заперла тебя… – растерянно сказала Полынь.

– Думаю, в этом нет её вины. Она растёт и движется, течёт… В основном вниз. Неудивительно, что это движение погребло меня в этой тюрьме.

– Но почему, зачем?

– Первая причина проста. Гравитация, – Раджа посмеялся парой ртов, не прерывая речи. – Вторая причина посложнее. Может быть, как и все мы, Плёнка стремится в Град. Копаем вниз, чтобы попасть вверх.

– Это просто шахтёрское поверье. Поговорка, легенда.

– Легенды не возникают на пустом месте. Впрочем, может быть, дело не в стремлении Плёнки, а в том, что на неё что-то давит сверху. Что-то – или кто-то.

Полынь не нашлась, что ответить. Страха перед Плёнкой было достаточно – в душе не оставалось места для страха перед чем-то более массивным и могущественным. Даже если это просто выдумка Раджи.

– Ладно, – сказала она, – так зачем ты меня позвал?

– Верно, верно… Возникло сразу две проблемы. В зону нашей добровольной ответственности снизошла новая группа тел. Очередная порция работящих праведников для нашего рукотворного рая.

– Разве это проблема?

– Это стало проблемой в тот момент, когда наш общий друг Норма Выработки вознёсся в Град.

– Что?! Норма… Как, почему?

– Откуда такое удивление? Он усердно работал и заслужил своё место в Граде. Я думал, ты обрадуешься – если такие, как вы, способны радоваться.

– Почему я должна радоваться?

– Если смог он, то сможешь и ты.

Полынь замолчала.

Все вокруг были одержимы идеей возвращения в Град. Величайшая награда за тяжёлый труд, единственная цель, ради которой всё ещё стоит существовать. Без этой цели, без этого горящего в душе желания никакая боль и никакие угрозы не смогли бы заставить работников махать киркой до мучительного, отупляющего изнеможения.

Когда все вокруг одержимы одним и тем же стремлением, душа сама начинала примерять их идеи на себя. Словно их мысли протекали наружу, впитывались в плоть Плёнки на стенах и начинали выделяться в воздух заразными испарениями. Невольно возникала убеждённость, что разделять желания всех остальных просто обязательно.

В памяти всплыли слова Забоя.

– Может быть, я не хочу в Град… – пробормотала вслух Полынь.

– Тебя туда никто и не зовёт. Так что у тебя ещё будет время передумать. Много, очень много времени. Когда ты забудешь столько же слов, сколько забыл Норма, когда погаснут все импульсы и останется только функция… Тогда тебе будет позволено снова стать частью Града.

На этот раз ни один из ртов Раджи не издал смешка.

– Ладно. Норма ушёл, новые работники пришли. При чём тут я?

– Разумеется, о новом мясе придётся позаботиться тебе. И о старой бригаде Нормы. Впрочем, это временно… Но тебе предстоит много работы.

– Столько людей? – Полынь неуверенно сжала рукоять цепа, обвитого вокруг пояса. – Не слишком ли много для меня одной?

– Отсутствие свободного времени пойдёт тебе на пользу. Отдыхать в Тератоме… Порой пытка скукой порождает в разуме странные идеи. Поверь, уж я-то по скуке большой специалист.

Раджа со смехом отвёл стайку глаз от Полыни и рассеял их по всей поверхности, бешено вращая зрачками и посмеиваясь всеми ртами сразу.

Цеп забился кровью и ошмётками кожи так сильно, что превратился в прямую, плохо гнущуюся палку.

– Руби! Руби!

Руки онемели, перестав посылать сигналы мозгу, – словно они обрели свою жизнь, решили отделиться и теперь двигались по своей воле. Но воля эта ничем не отличалась от их предыдущего занятия: причинять людям боль.

– Работай!

Полынь замахнулась снова, но резко остановилась и заморгала. В тоннеле перед ней никого не было.

Внутренности горели огнём и шевелились; как будто они расплавились, стекли в низ живота и теперь толкались вязкой лавой при каждом шаге. От бесконечной ходьбы по тоннелям ноги ощущались раздувшимися горячими брёвнами. Полынь уставилась на свои голые ступни, удивляясь, что они выглядят нормальными. Может быть, больше крови, чем обычно, но не более.

Хотелось вырвать из какого-нибудь свободного места пару костей и вдолбить их в плюсну, чтобы создать твёрдые, неутомимые копыта.

Вместо этого Полынь зажмурилась и потёрла лоб.

Время как будто утратило всякий смысл. Оно всё ещё существовало физически – испарялось с тела горячим потом, капало секундами крови из свежих ран, шло рядом с Полынью по тесным коридорам, отсчитывая расстояния, – но его ход утратил свою власть над разумом. А вместе со временем в голове остановились и мысли.

– Зачем я это делаю?.. – в сотый раз проговорила Полынь пересохшим горлом. – Я не обязана…

Ноги сами понесли её вперёд. Их подгонял невыносимый зуд, засевший в разуме, неутолимая жажда, желание, обжигающее огнём, который никак не удавалось потушить, – ведь нельзя удовлетворить желание того, чего ты не помнишь. Эта страсть подхлёстывала Полынь, словно невидимый надсмотрщик, такой же жестокий и неутомимый, как она сама. Единственным способом хоть на мгновение облегчить эту боль было только причинение боли другим.

Впереди показалась сгорбленная тень очередного работника – кажется, на этот раз настоящего. Полынь невольно ускорила шаг в предвкушении краткого мига свободы от терзаний.

– Руби! – она занесла над головой уже негнущийся, шишковатый цеп, но тут же остановилась.

Это он.

Худая спина, прорывающая кожу шипами позвонков. Рука, изломанная и согнутая в уродливую костяную кирку. Вторая рука – тонкое запястье, длинные и хрупкие пальцы.

Она помнила прикосновение этих пальцев.

Лицо. Теперь измождённое, с опустевшим взглядом, покрытое дорожками слёз, пота и крови. Волосы, когда-то длинные, закрывавшие глаза растрёпанной чёлкой, теперь сбились в колтуны и сосульки. Полынь безотчётно провела рукой по своей голове, словно поправляя несуществующую причёску. Как она сама выглядит со стороны? Кем кажется для него?

Страдания уже наложили свой отпечаток на него, исказив плоть, – но сомнений нет. Это тот человек, который ей так нужен. Тот, кто отправил её сюда.

Осталось вспомнить всё остальное.

– Как тебя зовут?.. – осторожно спросила Полынь.

Он затрясся всем телом, но так и не осмелился ответить; рука-кирка снова и снова вонзалась в плоть стены – неумело и слабо, иногда отскакивая от упругой мышцы обратно и ударяя его в тело обухом.

– Остановись, – нетерпеливо сказала Полынь; волна гнева не заставила себя ждать, поднимаясь жаром по телу. – Можешь не работать. Говори.

– Я… – он замотал головой и плотно сжал губы.

– Говори, или я выну все мелкие косточки из твоей оставшейся руки. Одну за одной. И заберу их себе.

– Я Глупый… Старший Смены зовёт меня Глупым.

– Очень подходящее имя. Посмотри на меня.

– Н-не…

– Посмотри на меня!

Полынь схватила Глупого за уши и развернула к себе. Поначалу его глаза бегали во все стороны, отчаянно пытаясь глядеть куда угодно, но только не прямо; но вскоре они наполнились страхом и широко распахнулись, уставившись прямо на неё.

– Ты помнишь меня? – спросила Полынь, с удивлением ощущая, как её сердце замерло в ожидании ответа.

Глупый слепо пялился на неё, окончательно потеряв разум от паники. Но постепенно туман страха в его глазах рассеялся – он пристально уставился на Полынь, жадно разглядывая каждую деталь её лица.

– Ну? – Полынь слегка крутанула его уши, чтобы простимулировать интерес Глупого к разговору.

– Ай! Я… Ты…

– Говори же!

– Мы, – с внезапной уверенностью сказал он, – там были мы. И ты, и я. Вместе.

– Да-да, мы были в Граде, мы все пришли оттуда, назови моё имя! Помнишь ли ты, что ты сделал?!

Глаза Глупого вдруг наполнились слезами. Он схватился сохранившейся рукой за её предплечье и затрясся:

– Прости! Прости меня!..

– За что? Что ты сделал?!

– Я не помню!.. Не помню…

Уши в руках Полыни стали скользкими от пота и крови; Глупый вывернулся из хватки и упал на пол, скорчившись и подогнув колени к животу.

Полынь разочарованно скрипнула зубами:

– В таком состоянии от тебя нет никакого толку.

Она нахмурилась и присела на пол рядом с лежащим Глупым. Нетерпеливую радость, разгоревшуюся на мгновение в сердце, накрыло смутное облако разочарования. Человек, которого она искала с такой жадностью, лежал прямо перед ней – но без связанной с ним памяти это был просто кусок мяса. Мстить ему – всё равно что мстить ближайшей стене, стегая её плетью.

Она получила то, что хотела, но от этого захотела только большего.

Но всё же… Его лицо, один тот факт, что он рядом, что он жив – всё это странным образом успокаивало. Горящее ядро гнева, застрявшее где-то над бровями, за лобной костью черепа, словно заливал поток прохладной воды, принося краткое облегчение.

– Так вот почему тот дурак так хотел холодной воды… – пробормотала Полынь.

– Что?

Глупый шмыгнул носом и уселся; кажется, он успокоился.

– Неважно. Что ещё ты помнишь? Как ты попал сюда?

– Я…

Он уставился на свою пятипалую руку, сгибая и разгибая пальцы.

– Я выполнил важное задание. И в награду попросил увидеться с тобой.

Полынь подняла голову и огляделась по сторонам; хмыкнула и сказала:

– Вот и увиделся. Ну ты и глупый.

– Угу.

– Искал меня, значит, да?..

– Угу.

– А я искала тебя.

– Правда?

– Искала, чтобы порвать на мелкие кусочки.

– А. А-а…

– Но теперь я уже и сама не знаю. Чтобы оторвать тебе голову, нужно сначала вспомнить, зачем и почему.

– Л-ладно.

Полынь протянула руку и жестоко ущипнула его за бок.

– Так что не смей превращаться в овоща, слышишь? Думай слова. Каждое слово к чему-то крепится. Чем больше вспомнишь слов, тем больше вспомнишь вещей.

– Понятно…

– И говори! Используй слова. Что не используется, то стирается и отмирает безвозвратно. Когда отомрёт всё, ты превратишься в овоща, и тогда тебя сожрут. Не вздумай сбежать от меня таким способом.

Глупый передёрнулся и закивал головой так сильно, что клацнул зубами. Полынь снова вздохнула. В его голове осталось ещё меньше слов, чем в шипастом черепе Нормы. Но они вернутся. Обязательно вернутся. И она знает способ, как придать им болезненной, мучительной мотивации.

Петер Эстергази

1 мая (наверное, ночь)

Ветров и Франк вызвали на совещание. Уважают или издеваются – теперь трудно разобрать. Ветров даже зовёт «Главконструктором». Избегает называть меня по имени.

Обозначили проблему: до того, как мы обуздаем нанохирургов, вернём сон и, возможно, установим, что происходит наверху, нам необходимо сплотить население нашего, будем называть его так, Города.

Франк предложил посетить пещеру, в которой изолированы сошедшие с ума. Без еды и воды, без сна. Без общения, потому что каждый ушёл в себя. Ветров, сколотивший нечто вроде полиции, приспособил некоторых «овощей» из пещеры к полезным работам. Оказалось, что многие из них способны понимать и выполнять внешние команды. Правда, собственное тело не совсем контролируют. Похожи на зомби из старых фильмов.

«Овощи» таскают тела, связывают новоприбывших бунтовщиков. Связанные или скованные стонут, воют… Молчат. В основном бормочут. Каждый что-то своё, на своём родном языке.

Со страхом искал среди тел Ким. Вместо неё нашёл старого знакомого – индуса Чандралала. Он вновь шептал бессвязную смесь из мантр на санскрите. Время от времени в мантрах звучали искажённые латинские слова. Наверное, в их штате был влиятельный католический монастырь.

Франк тогда посмотрел на меня асинхронно мигающими глазами. Кажется, недостаток сна повлиял на него больше, чем на меня. «Вы видите это, доктор? – сказал он. – Мы не можем связать и запихнуть в пещеры всех. Если мы не решим проблему, вскоре мы окажемся рядом. Все трое. Я буду бормотать заклинания Доу-Джонса и цитаты из Милтона Фридмана. А Вы формулы и уравнения. Точно так же, как и этот парень с фиолетовой точкой во лбу».

Он задумчиво потыкал родинку-тилаку пальцем: «Они нас не убьют. Но могут серьёзно вывести из строя. Ещё более опасно, если они выведут из строя наши компьютеры, вентиляцию, наши машины».

Не знаю, что на меня нашло, – то ли ужасная обстановка в пещерах, то ли монотонные речитативы Чандралала… Мне пришла в голову идея, которая в тот момент показалась уместной.

Я предложил навязать людям обожествление машин – всех тех систем, устройств и механизмов, которые всё ещё поддерживают жизнь в Городе.

«Они должны понимать, что без машин мы навсегда останемся тут, – предложил я. – Если, конечно, не раскрыть двери во внешний мир».

Ветров резко повернулся к нам: «О внешнем мире забудьте. Пока Вы не решите проблему, мы все остаёмся тут».

3 мая

Сегодня Ветров и Франк устроили собрание сотрудников и пациентов, ещё сохранивших разум. Их оказалось удивительно много – пришлось согнать толпу на площади между шестью опорными колоннами. Словно концерт музыкальной группы из той, старой жизни.

От Франка пахло железом, глаза блестели серебром: он явно злоупотреблял ферромагнитным изобретением Балларда, этой идиотской сомой.

Франк произнёс совершенно безумную речь – безумную, потому что она сработала:

«За грехи наши мир предан Фиолетовой Смерти. Но мы, сёстры и братья мои, сквозь врата Города вошли в жизнь вечную под управлением Машин Благодати и Любви. По милосердию своему Машины Любви и Благодати дозволили нам укрыться в Городе и сохранить свои жалкие жизни в глубине земли.

Но так грешны, так убоги, ничтожны и презренно суетолюбивы мы оказались, что, решив испытать нас, Машины лишили нас сна. Желая отделить агнцев от козлищ и зёрна от плевел. Испорченные детали, свернувшиеся белки, от годных в работу во имя своё.

Сорок лет будут водить нас Машины, словно по циклу Креббса, и семижды сорок, если будет угодно им. Ибо по воле их живём, по воле их рождаемся, по воле их слышим, видим и чувствуем. Если склонимся перед волею Машин, верховной, исконной, неисповедимой, – то даруют нам когда-нибудь увидеть синее небо с ярким солнцем».

Всё это слушали одичавшие лаборанты, техническая обслуга, низовые рабочие. И их дети. Слушали с открытыми ртами. Я практически видел, как проповедь Франка впитывается в их измученные бессонницей мозги.

Это ужасно. И очень, очень опасно. Но пока что это работает. Бунты и идиотские луддитские погромы прекратились. Я могу продолжить работу, а это единственное, что имеет значение.

25 марта (чёрт знает какого года)

Снова искал Ким. Она где-то там, в пещерах, теперь я уверен в этом. Я найду её. Умереть она не может… Не должна. Я не позволю, не допущу.

Более половины изолированных впали в кататонию. Судя по ЭЭГ, мозг действует, но достучаться до сознания уже невозможно. Такой будет смерть в нашем мире?

Больше меня беспокоят те, кто восстанавливает активность. Те, чей маятник качнулся из депрессии в манию. Безумие, безумие. С удивлением узнал в одном из таких монстров младшего лаборанта, убиравшего за кошками… в первые дни… уже не помню, когда.

Монстр развлекался, сбрасывая себе на голень здоровенный булыжник. Из открытого перелома он выковыривал осколки костей и втыкал их в свои щёки, грудь, плечи. Он проделывал эту операцию не первый раз – видимо, голень зарастала за несколько дней, а осколки непостижимо приживались на новом месте. Острые шипы росли, вытягивались, постепенно сплетались в страшную костяную маску. Что ты творишь, демон?!

Я надеюсь, Ветров в курсе происходящего. Есть ли у него оружие, способное остановить подобных… Существ?

Чтобы занять инженеров, достающих меня предложениями о помощи, поставил перед ними задачу – найти средство для профилактики нарушений ЦНС, которое игнорировали бы нанохирурги.

7 августа

Нашёл, нашёл, чёрт побери! Хвала Баллардовским наркоманам!

Шипастый демон, увиденный в шахтах, натолкнул меня на мысль. Сон как изначально патологическое состояние! Всё это время мы пытались объяснить нанохирургам, что сон – это норма. Но зачем обучать их норме как… э-э… норме, зачем тщательно повторять все эти глупые, ненужные шаги эволюции?

Сегодня я переизобрёл сон. Завтра… Может быть, мы способны навязать нанохирургам… саму смерть. Не лекарство, не излечение от заботливой среды, а новая нормальность. Новая реальность.

Перспективы потрясают и ужасают. Но нужно много думать, экспериментировать и снова думать.

20 августа

Мне казалось, что мы должны были бы спать много месяцев. Но лично я спал всего десять часов.

Странно. Почему-то казалось, что после пробуждения мой разум приобретёт невероятную чёткость и остроту мышления. Но ничего не изменилось. Глупые, иррациональные надежды. Это совершенно ненаучно.

Впрочем, откуда мне знать? Мы всё ещё ничего не понимаем в происходящем. Слепые бессмертные котята.

27 августа

Сегодня вместе с Франком поднимались под планктонный купол в лаборатории и смотрели на небо. Точнее, это я смотрел на небо, а Франк всего лишь инспектировал выращиваемый планктон.

Небо. Оно точно такое же, как всегда. Не изменилось за все эти годы.

«Ну что, Леонард, пора выходить, как ты думаешь?» – сказал я Франку.

Это среброглазое чудовище, пропитавшееся сомой насквозь, пробормотало в ответ, что надо бы посовещаться с Ветровым.

Мы стояли по щиколотку в слое морской воды под стеклом, и мне хотелось утопить его прямо там.

28 августа

Это похоже на дешёвую пьесу. Или… Или не знаю, на что. Чёртовы ублюдки сошли с ума.

После разговора с Ветровым Франк сказал, что нам ничего не известно о внешнем мире – слишком давно молчит остальное человечество. Да и о нас самих мы мало что можем сказать.

Из-за постоянного употребления сомы речь его стала экспрессивной и возвышенной. Даже когда он заказывал доставку еды в кабинет, то говорил так, будто вещал откровения. Подцепил от Ветрова дурную привычку называть меня не по имени, а по должности – Главконструктором. И как ему не лень выговаривать это уродливое слово каждый раз полностью.

В чём-то он, конечно, прав. Да, мы научились рожать. Да, мы вернули себе сон. И даже действительно обрели бессмертие. Но кто знает, какие ещё сюрпризы таят наши новые, сверхчеловеческие организмы.

Его последний аргумент меня добил: «Даже если и нет, мы не можем идти в мир, в котором гуляет Фиолетовая Смерть».

Новая, более утончённая издёвка? Чего он добивается, какую игру затеял?

30 августа

Я снова не спал более полутора суток.

Сегодня предстоит серьёзный разговор с Ветровым и Франком вместе. Больше это безумие продолжаться не может. Я решился… Я пойду на конфликт, если нужно. Старший научный персонал на моей стороне. На суде эти записи будут доказательством всего произошедшего. Конечно, если там, снаружи, ещё остались суды.

Полианна

Глава 18

Три желания

В бригаде Нормы Выработки обнаружился свой хитрец, придумавший себе работу попроще, чем махание рукой-киркой. Его звали Старший Смены.

Он немного отличался от Главрука – передвигался бесшумно, кланялся меньше, а трясся больше. Но в остальном выполнял те же функции: суетился, покрикивал на уставших, одуревших шахтёров, распределял овощей и первым встречал приходящих демонов.

Именно от него Полынь узнала, как работники называют таких, как она. Демон. Это же слово употреблял и Раджа – мимоходом, словно не понимая, что демонов не может быть в раю; или отказываясь это признавать.

Демоны славились жестокостью, странной одержимостью, которая горела в каждом из них, не позволяя разуму сдаться и раствориться в Плёнке. Работники отличались покорностью: мягкие, пластичные, готовые приспособиться к любому положению, как они уже приспособились колотить рукой стену или стаскивать выбитую, пропитанную кровью породу в большие кучи.

Но такие люди, как Главрук или Старший Смены… Они словно самозарождались. В каждой кучке работников, даже самой маленькой, вдруг выделялся один: не самый сильный; не самый умный; не обладающий никакими удивительными качествами. Именно этот человек находил в себе желание заниматься тем, за что не хотел и не считал нужным браться никто. Медленно и незаметно эти люди становились удобными для других; а затем удобство превращалось в необходимость.

Поэтому Полынь очень удивилась, когда Старший Смены не выбежал к ней из толпы отдыхающих шахтёров.

Жилище этой бригады оказалось совсем простым – широкая расселина в стене, набитая медленно шевелящимся содержимым. Бессознательные тела рабочих сплетались в объятьях, пытаясь укрыться друг другом: чужая нога становилась подушкой; чужая рука прикрывала глаза, даруя краткий миг отдыха от неугасимого сияния гнойников. Где-то там, в жаркой и душной глубине, вызревали овощи – те, кто больше не сможет вернуться в сознание. Завтрак для тех, кто смог проснуться.

Полынь ухватила за локоть шахтёра, медленно бредущего мимо, – даже в этом мире находились те, кто задерживался на работе.

– Где Старший Смены? – спросила она.

– Кто?..

– Старший! Главный! Где он? – Полынь потрясла его за плечо, испытывая острое желание вытряхнуть из работника мозг и поискать в нём ответы самой.

– А-а… Пойдём. Пошли. За мной.

Старший Смены обнаружился в тощем и слепом отростке тоннеля неподалёку. Он лежал на полу кучкой покорёженной плоти и негромко хрипел. Полынь жестом прогнала едва соображающего проводника и склонилась над изломанным шахтёром.

– Что случилось?

– Хви-и-и…

Полынь непонимающе потёрла лоб. На овоща Старший Смены явно не походил – его глаза бешено вращались, а пальцы судорожно сжимались, пытаясь вцепиться в пол. Но всё же что-то мешало ему говорить.

Она недовольно поморщилась и начала приводить работника в порядок: одним ударом вставила белый и влажный позвоночник на место; воткнула обратно разошедшиеся веером рёбра; напоследок распрямила скрюченные руки, вытянув их из-под грудной клетки.

Раздалась череда хрустов и щелчков – кости расползлись по своим местам. Старший Смены выгнулся дугой и со свистом втянул воздух в лёгкие. После чего оглушительно закашлялся.

– С… Спасбо… – наконец выдавил он.

– Больше так не делай, – недовольно ответила Полынь. – Что это ты устроил? Почувствовал себя овощем? Если тебе нужна стимуляция, чтобы не слышать голоса Плёнки, то обращайся ко мне. Я просто ободрала бы с тебя кожу, а не завязывала в такой дурацкий узел.

– Это… не я.

– Ещё хуже. Рабочие должны работать. Уж это ты знаешь лучше меня.

– Это сделал другой демон.

Полынь на мгновение замолчала.

– Зачем? Почему?

– Я спрятал Глупого… Не выдал никому. Как ты и просила.

– Молодец… – Полынь почти вслепую похлопала Старшего Смены по плечу; её глаза застилала красная пелена бешенства.

Мгновенно вспыхнувшая ярость требовала немедленного действия – она жаждала пищи, топлива, чтобы разгореться ещё жарче и полностью выжечь разум, оставив после себя только исходящее пеной животное. Хотелось немедленно кинуться галопом, жадно загребая воздух руками, сшибая любые препятствия.

Вместо этого Полынь ткнула себя когтём в шею. Горячая кровь хлестнула из жилы, стекая по груди бурлящим потоком. Почти сразу же рана закрылась, но вытекшего хватило, чтобы голова прояснилась.

– Потерпи, – сказала она шахтёру, – подержи Глупого у себя ещё немного. Скоро я его заберу.

– Как скажете, госпожа.

– Но зачем ему понадобился простой случайный работник?

– Кто знает, что у вас в голове, – он пожал плечами и повторил: – Кто вас, демонов, знает…

Полынь развернулась на месте и зашагала было к выходу из тупичка; но тут же остановилась и оглянулась. Старший Смены сидел на полу, поглаживая зарастающее колено, – спокойный и немного грустный; потрёпанный, вечно уставший, но всё ещё продолжающий двигаться, упрямо отказываясь становиться овощем. Застрявший между работниками и демонами, потому что только он в этом ужасном месте осмелился сам выбрать свою роль.

Жилище Раджи чуть потемнело – один из огромных светящихся пузырей на потолке лопнул и теперь свисал рваными лохмотьями. В центре кратера на его месте уже появилась россыпь мелких, медленно созревающих гнойничков. Новый светильник не заставит себя ждать.

Полынь подошла к Радже, но на его поверхности не появилось привычной стайки глазных яблок. Куб неторопливо прополз мимо неё, необычно тихий и молчаливый.

– Раджа! – она яростно пнула его в бок. Нога проломила случайно подвернувшийся череп и чуть не застряла в глубине куба.

На ближайшей грани вылупилась пара разноцветных глаз.

– Ты сегодня без еды, – наконец ответил Раджа.

– Тебе бы не помешало похудеть, – огрызнулась она, – может быть, сможешь выйти погулять.

Раджа ничего не ответил.

– Что происходит? – нервно спросила Полынь.

– Ш-ш-ш… Прислушайся.

– Я не хочу слушать Плёнку, ты же знаешь.

– Нет-нет. Помолчи, прислушайся. Слушай не мысли, а звуки. Я понимаю, что для тебя это сложно, но попробуй не говорить, при этом продолжая думать. Да, это два разных процесса.

– Ты издеваешься сейчас, да?

– Я и сам не знаю. С повреждёнными разумами никогда не угадаешь. Некоторым сложно даже дышать и есть одновременно. А сейчас тихо. Слушай.

Полынь втянула ноздрями воздух и спокойно похлопала Раджу по боку, мысленно обещая себе вернуться сюда попозже с большими и острыми вилами. После чего всё же прикрыла глаза и напрягла уши.

Скрежет и треск, с которым куб полз по живой земле. Плеск и шорох потоков, скрытых в стенах; бьющий невпопад пульс многих сердец. А под всем этим – рокот. Негромкие и прерывистые раскаты, осторожно прокатывающиеся где-то под ногами.

– Ты про это мелкое грохотание? – недовольно спросила Полынь. – Словно тупой шахтёр роняет выбитую породу, потому что забыл, как пользоваться руками?

– Оно не мелкое. Оно очень, очень далеко.

– Тем более! Если оно далеко, почему ты так…

– Это Плёнка. Она двигается. Что-то происходит.

– Разве ты не можешь просто спросить у неё, в чём дело?

– Я спрашивал.

Раджа снова замолчал. Некоторое время Полынь терпеливо шла рядом с ним, но вскоре не выдержала:

– Ну? И что она ответила?

– Это не так просто. Она не думает, как ты или я. Даже я, пусть я и близок к ней. Во мне десятки тел и сознаний, в ней тысячи и тысячи.

– Ты выглядишь способным отвечать на вопросы.

– Тебе отвечает тот, кто любит общаться словами и готов идти на контакт. То, что он смог направить мышление всех остальных на общение с тобой – это большая удача.

– Удача для меня?

– И для меня тоже. Я словно волосок, пытающийся создать ветер, чтобы склонить другие волоски в том же направлении, в котором хочу опасть сам.

– Какая-то глупость, – раздражённо сказала Полынь. – Разве вы не можете просто… договориться?

– Чтобы договориться, нужно говорить. Представь, что у тебя в голове нет слов. Что ты будешь думать, какие мысли будешь посылать мне?

– Я… – Полынь на мгновение задумалась. – Я буду представлять то, что мне нужно. Просто образы.

– А если у тебя нет глаз? И ты даже не помнишь, что они у тебя когда-то были?

– Буду вспоминать звуки того, что мне нужно.

– А если отнять у тебя и уши?

– У меня нет на это времени, Раджа! – воскликнула Полынь. – Не знаю! Буду бить тебя по мягким местам, пока ты не сделаешь то, что мне нужно!

– Угу. Всё верно. Незнание и безмыслие, пассивность, а затем вспышка ярости в тот момент, когда твоя потребность превысит порог твоего терпения. Такие личности есть и у меня, и у Плёнки. Когда они поднимают достаточно сильный ветер, чтобы склонить всех остальных в свою сторону, тебе лучше не попадаться под руку.

Полынь толкнула кулаком в грань куба:

– И правильно. Боль понимают все.

– Если всё, что ты знаешь – это боль, то да, боль становится твоим языком. Но подобные разумы могут общаться и по-другому, если у них была возможность взаимодействовать с миром, с обществом, познать что-то ещё. Например, что говорит мой бесконечный бег по кругу?

– Что ты хочешь вырваться на свободу, – неожиданно для самой себя ответила Полынь.

– Вот видишь? Ясно и понятно. Но другие действия понять не так легко. Плёнка перемещает рабочих, внушает цели демонам, меняет маршруты тоннелей, нагревает одни части себя, охлаждает другие, полностью обрушивает третьи, превращая живущих там шахтёров в розовую кашу… Что она хочет этим сказать? И кому? Впрочем, у неё есть и те, кто не владеет ни словами, ни образами, ни звуками, ни болью, ни действиями… Чем общаются они, что у них в голове? Что будет делать Плёнка, когда они поднимут свой ветер?

– Я не знаю! – отчаявшись, крикнула Полынь. – Я ничего не знаю! Что ты вообще пытаешься мне сказать?

– Что понимание в результате общения – это чудо, а не данность. Впрочем, это можно было объяснить на более простом примере. На том, что ты не понимаешь половины моих слов.

Впервые с начала разговора Раджа рассмеялся.

– Так зачем ты пришла, раз не принесла еду? – отсмеявшись, спросил он.

– Мне нужна помощь.

– Сочувствую. В этом месте нет судьбы хуже, чем зависимость от чужой помощи.

– Вот теперь ты точно издеваешься.

– Да, конечно.

Полынь снова пнула Раджу в бок, на этот раз попав по рёбрам. Он снова засмеялся:

– Не очень-то разумно бить того, к кому ты пришла за помощью.

– Я заткнулась и прислушалась по твоей просьбе, теперь слушай ты! Я нашла того, кого искала… Но он ничего не помнит. И никак не может вспомнить.

– И ты, конечно же, попыталась придать ему мотивации кулаком.

– Ну, не кулаком…

– Этим ты делаешь только хуже. Стресс блокирует процесс воспоминаний. Когда ты волнуешься и переживаешь, то можешь забыть даже то, что тебе остро необходимо. Поэтому здесь у всех такой кавардак в голове.

– И что же делать?

– Убрать стресс! Шучу, шучу. Это, конечно же, невозможно.

Повисла тишина. Полынь просто шла рядом с Раджой, сложив руки за спиной и время от времени пиная торчащие из пола косточки. Голова немного разболелась от огромного количества услышанных слов. Мозг отяжелел и теперь перекатывался внутри черепа, толкаясь в стенки и пытаясь завалить голову набок.

От этой неторопливой молчаливой прогулки не было никакого толку; но почему-то Полыни не хотелось останавливаться. Блуждание тела по бесконечному маршруту выстраивало в круг мысли. Пусть они и оставались беспокойными и тревожными, но их упорядоченность придавала ощущение контроля.

На поверхность этого круговорота всплыла одна неожиданная мысль, которая резко выделялась из череды привычных импульсов голода, гнева, любопытства и усталости. Впервые Полынь задумалась о будущем.

– Я хочу уйти отсюда, – сказала вслух она.

– У тебя есть ноги. Иди.

– Нет. Я хочу выйти, уйти от Плёнки.

– Капля хочет сбежать из моря, только посмотрите на неё.

– Я не знаю, что такое море.

– Хм-м… Капля крови хочет сбежать из тела?..

– Это как раз довольно просто, – сказала Полынь; она протянула руку и резким движением вспорола кожу предплечья когтём. На пол выплеснулась порция тёмной крови, тут же впитавшись в плоть.

– Согласен, плохая аналогия, – Раджа помолчал, после чего добавил: – У тебя удивительно разнообразные желания для демона. Найти своего человека, вспомнить свою жизнь, сбежать из посмертия…

– Разве эти желания настолько сложны?

– Самые сложные из всех.

Движение куба замедлилось – теперь он едва полз. Полузакрытые глаза бесцельно дрейфовали по его поверхности, рисуя загадочные узоры. Полынь задумалась, не были ли эти движения скрытым сообщением. Может быть, одна из частей Раджи, не любящая слова, пытается выйти на связь?

– Я больше не могу тебе помочь, – очнулся Раджа, – твои желания вышли за пределы моих способностей и возможностей.

– А кто может?

– Может? Целый список. Хочет? Вот это уже более сложный вопрос.

– Я могу убедительно попросить, – Полынь сжала руку в кулак.

– Большинство сущностей из этого списка гораздо убедительнее тебя, ха-ха. Впрочем… Можно начать с малого. Можно хотя бы попытаться. Чтобы потом не осталось ощущения, что мы сделали недостаточно.

– Да! Я готова.

– Видишь эти полоски на полу?

Куб остановился у одного из выходов; на его грани, обращённой к тоннелю, собралась целая коллекция глаз. Все они смотрели вниз, в одну точку.

Полынь присела и провела рукой по полу. Две твёрдые параллельные полосы лежали прямо под ногами – они выходили из зала Раджи и скрывались в полутьме тоннеля, где-то выныривая из плоти, где-то скрываясь почти полностью.

– Что это?

– Это дорога. Железная дорога, как можно догадаться по её составу. Путь наружу, выход из Плёнки. Когда-то он работал… Так давно, что сама Плёнка об этом не помнит. Теперь он ведёт в никуда.

– Зачем мне путь, который никуда не ведёт?

– Важен не путь, а те, кого ты можешь на нём встретить. Конкретно на этом пути ты можешь повстречать… Так скажем, он любит ходить. Ты поймёшь.

– И тогда он мне поможет, – полуутвердительно сказала Полынь.

– Если вы сможете договориться. Как я уже сказал, общение не обязательно ведёт к пониманию.

Полынь проигнорировала подозрительные разноголосые смешки Раджи и направилась к выходу из грота.

– Поблагодаришь меня овощами, когда вернёшься!.. – донеслось ей в спину. – Иначе мне действительно придётся похудеть и отправиться на твои поиски!..

Железный путь шёл прямо и никуда не сворачивал – удивительное и неестественное явление для здешних мест. Следовать по нему было бы легко, если бы не пол, так и норовящий поглотить полосы и скрыть все следы когда-то существовавшей дороги. Иногда на неё наползали целые холмы плоти: полосы упирались в стену и скрывались в ней, продолжая упрямо следовать прямой линии. Полыни оставалось только обходить стену по периметру, касаясь её рукой и надеясь, что рано или поздно найдётся проход на другую сторону.

Она брела по тоннелям, раздражённо ругаясь на собственную доверчивость. Наверняка Раджа просто избавился от неё. Отправил куда подальше по пути, у которого нет ни цели, ни конца. Рано или поздно следы утонут в мясе окончательно, и тогда она заблудится, не сможет найти путь обратно, чтобы отомстить за издевательский совет. Или Плёнка в очередной раз сдвинется – обрушатся одни тоннели, откроются другие, а Полынь останется отрезанной от своей бригады. И от Глупого.

Эта мысль заставляла шагать быстрее. Но какой смысл торопиться, если ты не знаешь, куда идёшь?

Внезапно железная дорога повернула – она изогнулась пологой дугой, едва заметно поднимаясь вверх. Изгиб длился и длился, но так и не замыкался в окружность. Полынь подняла голову вверх, мысленно продлевая путь дальше, после чего пробормотала себе под нос:

– Вверх?.. Неужели это была дорога в Град?

Она задумалась. Если дорога раньше вела в Град, то кто и почему изменил это? Раз этот выход больше не работает, то как попадают в Град те, кто усердно работал и заслужил возвращение?

Долго подумать над этими вопросами не получилось. Спустя несколько витков путь закончился.

Всё пространство тоннеля заняла огромная туша. Она неторопливо топала по дороге бесчисленным количеством рук и ног, беспорядочно растущих из брюха. Вытянутое червеобразное тело тянулось без конца и края, одним концом полностью закупоривая проход, идущий по железным полосам, а вторым концом скрываясь в тёмной боковой дыре.

Полынь остановилась и пригляделась к огромному червю. Кожа раздувшегося тела натянулась до полупрозрачности – под ней виднелись комки и камни той породы, что выбивали и собирали шахтёры.

– Так вот куда она девается… – прошептала Полынь, осторожно проводя рукой по влажной поверхности живой трубы. Та чуть дёрнула шкурой, говоря без слов, что чувствует непрошеного гостя.

Подпирающие гигантскую кишку конечности неспешно переступали, двигаясь едва ли быстрее Раджи. По длинному телу время от времени пробегали волны судорог, от которых крошево внутри него сдвигалось – существо сглатывало очередную найденную порцию.

Некоторое время Полынь боролась с соблазном вспороть туго набитое брюхо многоногой твари и посмотреть, как оно лопнет вдоль; но вскоре махнула рукой и уселась на пол, ожидая, когда же на поверхности бесконечно длинного тела появится что-то, хотя бы немного похожее на уши и рот. Судя по количеству ног, оно явно любило ходить. Значит, именно о нём говорил Раджа.

Под кожей век скрывается серость, заменяющая этому месту темноту. Как ни жмурь глаза, как ни закрывайся руками – настоящей тьмы ты не найдёшь. Нигде нет спасения от неугасимого сияния, как ни руби бесчисленных светлячков в припадке ярости.

Даже не серость – просто присутствие света; не слепящее, совсем не болезненное. Но его неотвратимость, невозможность скрыться и передохнуть хотя бы на мгновение медленно подтачивали разум. Рано или поздно возникало желание вырезать себе глаза, лишь бы получить краткий миг настоящего отдыха.

Но глаза каждый раз отрастали обратно.

– Поезд ушёл, простите. Билеты обратно не принимаются.

Полынь резко дёрнулась и завертела головой.

Кишка всё ещё шелестела гребёнкой ног по тоннелю – такая же бесконечная, как и раньше. Никаких глаз на её поверхности; и, конечно же, никаких ртов.

– Кто здесь? – крикнула Полынь.

– Проще сказать, кого здесь нет. Кого здесь только нет. Но кого-то и нет.

Она резко обернулась.

Голос исходил от странного работника. Он походил на шахтёра – но в то же время отличался во всём.

Вместо кирки пальцы его рук обнажались голыми, массивными костяшками. Он упирался в пол сжатыми кулаками, словно твёрдыми копытами. Удлинённое тело держалось горизонтально на руках и ногах, поблёскивая в свете гнойничков обнажёнными мышцами. Если на этом существе когда-то и была кожа, то теперь от неё не осталось ни клочка.

Он изогнул длинную шею и поднял голову, повернув лицо к Полыни; глаза полностью скрывали костяные наросты с узкими прорезями. Несмотря на это, Полынь почему-то почувствовала на себе внимательный изучающий взгляд.

– Кто ты? – нервно спросила она; её рука сама собой сжала рукоять цепа.

– Лошадь, конечно же. Первый раз видишь лошадь?

Новое слово врезалось в память и неожиданно извлекло из неё образ – цветной и яркий.

– Ты не лошадь, – уверенно сказала Полынь. – Лошадь выглядит совсем не так.

– Так-так. Как так? А как?

– Лошадь покрыта… Шерстью. И лицо у неё вытянутое. И хвост есть.

– Вот тебе раз.

Лошадь-самозванка поджала ноги и уселась на пол. От этой позы у Полыни в голове всплыло другое слово: «Кошка».

– Да, я, конечно же, не лошадь. Но как ты?.. Где ты?..

– Я видела её в книге. На странице. У меня была книга… Когда-то.

– В кни-и-иге… – протянуло существо и вдруг показало крупные, крепкие зубы в широкой улыбке. – Довольно приятно быть в книге, хе-хе. Довольно, приятно, привольно, понятно?

– Но ты не в книге. Ты же не лошадь.

– Да, действительно.

Оно замолчало.

Полынь зажмурилась и потёрла лоб, после чего потрясла головой и оглянулась на гигантскую многоножку, заполняющую телом тоннель. Та ничуть не изменилась – разве что стала ещё толще.

Пути вперёд всё ещё нет.

Она с сомнением глянула на неожиданного собеседника. Может быть, он что-то знает об этом участке Плёнки…

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Лошадь, я же сказал.

Она сжала рукоять цепа так сильно, что из-под пальцев закапала кровь:

– Я тебе так врежу, что шерстью покроешься. Станешь лошадью, как и мечтал.

– Ага, – спокойно ответил Лошадь, – так вот какой язык тебе близок. Меня зовут тем, чем я не являюсь. Такое случается. Вот тебя как зовут?

– Полынь.

– Видишь? Ты совсем не полынь. Я видел её. И не в книге, кстати. Впрочем, это я уже хвастаюсь. Хоть хвоста у меня и нет. Хоть хвоста, хвать хвороста. Кровать короста.

Полынь снова помотала головой, пытаясь вытрясти из неё неожиданно подступившую дурноту:

– Ладно… Лошадь. У меня есть пара вопросов.

– Не стесняйся, бронируй сразу десяток. Тебе понадобится.

– Эта кишка… – Полынь ткнула пальцем за спину, – она вообще соображает? Разговаривает?

– Поезд-то? Не. Ему и нечем.

– Поезд?..

– Угу. В отличие от нас с тобой, его зовут тем, чем он является. Поедает. Ездит. Поезд.

– Но он не ездит, он ходит.

– Да, действительно.

Полынь схватилась за голову и зашипела:

– Чёртов Раджа! Он сказал, что мне поможет тот, кто любит ходить!

– Раджа? Рад жа него, что он всё ещё ждесь.

– Ты его знаешь?..

– А Поезд не очень-то любит ходить. Любовь подразумевает выбор. Если бы Поезд мог выбирать, то он бы ездил.

Полынь уставилась на существо и задумалась.

Он превратил свои руки в ещё одну пару ног. Когда-то она хотела вбить осколки костей себе в подошвы, чтобы уставшим ногам было проще ходить, – это существо решило проблему своими собственными костяшками, ободрав с них всю кожу и мясо.

– А ты любишь ходить? – вдруг спросила у него Полынь.

– Люблю ходить и хожу любить, ах-ха-ха-ха.

Лошадь не посмеялся, а проговорил «ах-ха-ха-ха» по буквам с совершенно каменным лицом.

– Тогда мне нужна твоя помощь.

– Это платно.

– В счёт оплаты идёт каждая несломанная кость в твоём теле.

– А ты умеешь торговаться. Что покупаешь?

– Нужно вернуть память одному человеку.

– Просто попроси Конгломерат.

– Кого?

– Плёнку. Воткни руку в стену, испроси милости местного бога. Только не расслабляйся слишком сильно, а то она тебя потушит.

Полынь передёрнулась и негромко сказала:

– Я не хочу пускать её в голову.

– Тогда сдавайся. Ложись скорее на пол, перестань думать и позволь мне съесть тебя.

Лошадь осклабился; на этот раз два ряда огромных прямоугольных зубов совсем не походили на улыбку. Внезапно Полынь осознала – если он встанет на задние ноги и выпрямится, то окажется выше неё на несколько голов. Выше, тяжелее и гораздо мускулистее.

Она попятилась:

– Я смотрю, ты любишь не только ходить.

– Как сказала однажды одна мудрая и красивая лошадь, любовь предполагает выбор. Есть или не есть – свободы выбора тут нет. Я раб многих хозяев, а у голода толстая плеть.

– Я… В таком случае, я люблю быть не съеденной. У меня ведь есть выбор.

Лошадь раздражённо топнул кулаком-копытом по полу:

– Капризы, капризы! Как же трудно угодить женщине.

Он встал и принялся ходить по тоннелю кругами, разминая ноги. Некоторое время он бормотал что-то неразборчивое, но потом повысил голос:

– Схватит, хвалит… Хватит мучать меня! Почему ты здесь? Почему я здесь?! Я не нужен, не важен, не лошадь!

– Если ты не можешь подсказать мне, как вернуть человеку память, – осторожно сказала Полынь, – то, может быть, ты знаешь, как выбраться из Плёнки?

Лошадь резко остановился и закивал:

– Ага. Ага-ага-ага. Только и всего. Толика невзгод. Дел невпроворот. Шагай давай.

– Куда?

– Назад, конечно же. Я же сказал, этот поезд ушёл. И нам некуда больше бежать.

Полынь оглянулась по сторонам и нахмурилась. Гигантская кишка Поезда полностью занимала перекрёсток и превращала этот участок дороги в тупик… Единственный путь действительно вёл только назад.

– Ты что, шёл за мной всё это время? – спросила она.

– Вовсе нет. Это ты шла впереди меня. Вовсе никто и не собирался тебя съесть. А теперь пойдём. И не вздумай на меня садиться.

Лошадь совершил сложный танец рук и ног, разворачиваясь на месте, и пошагал обратно в тоннель. Полынь вздохнула и потёрла виски так сильно, что поцарапала кожу. Раджа оказался прав. Общение не всегда приводит к пониманию.

Четвероногий проводник почти сразу свернул с железной дороги в боковые тоннели. Путь петлял по бесчисленным развилкам и коридорам; бесконечное разнообразие плоти осаждало зрение сплошным потоком новых впечатлений. В конце концов глаза сдались и перестали вглядываться, бессильно скользя по меняющимся узорам.

Эта прогулка живо напомнила Полыни другую, случившуюся в прошлом. Тогда она следовала за Нормой Выработки на пути к Радже, отчаянно пытаясь запомнить хоть что-нибудь, какую-то деталь, подсказку, которая объяснит, как вернуться обратно.

Теперь она хорошо понимала – невозможно запомнить то, что постоянно меняется. Здесь никогда не было простого и прямого пути. Обычная попытка сместиться на десять шагов по прямой линии превращалась в целое путешествие по лабиринту, единственным ориентиром в котором оставалась только необоснованная надежда на то, что тоннель вот-вот повернёт и выведет к цели.

И всё же… В этой запутанности ощущалась какая-то логика. Нитки тоннелей извивались, скрещивались и расходились без видимого смысла – но так казалось только на первый взгляд. Смысл был не в тоннелях, а в чём-то другом; в чём-то, что всегда скрывалось совсем рядом, за тонкой плёнкой стены. Иногда оно давало о себе знать гулким стуком, от которого трясло кишки; другие места шумели оглушительным свистом и шорохом могучих потоков. Это «что-то» всегда оставалось неподвижным, искажая пути своим влиянием, и это придавало лабиринту смутную, едва уловимую значимость.

Лошадь словно прочитал её мысли – но, как обычно, они исказились в его голове до неузнаваемости.

– Представь, что ты проросла, – сказал он на ходу.

– Что?

– Не что, а куда. Проросла, а потом лопнула и вывернулась наизнанку. Там, где была ты – теперь пустота. Там, где было что-то – теперь ты. Теперь ты стекаешь жидким фаршем вниз… Но хочешь-то наверх. Ты тут, там не ты, тут не там, а ты не ты.

– Но зачем мне лопаться?

– С теми, кто слишком много ест, это случается. Лопаешь. Лопаешься. Логично. Лошадно.

– Это… Это ты о Плёнке?

– Мы почти пришли, – Лошадь клацнул зубами в жутковатой улыбке, – несмотря на острую нехватку ног в твоём организме.

– Но у меня нормальное количество ног.

– Если считать тебя, меня и Поезд, то средняя норма ног в нашем тесном кругу – примерно три тысячи. Смотри!

Он резко завернул в очередной проход. Полынь шагнула вслед за ним и резко остановилась.

От простора огромной пещеры хотелось кричать.

Противоположная стена находилась так далеко, что терялась в дымке. Стены вздымались вертикально, но не сходились в потолок – они длились и длились, так долго и так высоко, что взгляд отказывался следить дальше. Полынь задрала голову и попыталась разглядеть, где же они кончаются, но ничего не вышло – глаза слепил странный и непривычный свет.

Из яркого зеленоватого сияния медленным осадком сыпались тёмные пятна. По мере приближения они превращались в… Полынь открыла рот, когда опознала в одном из пятен ботинок. Тот со свистом рухнул с невероятной высоты, но не отскочил от пола, а внезапно прилип к нему. И начал неторопливо погружаться.

В циклопической пещере не было пола. Всё пространство занимала поверхность огромного озера.

Падающие предметы выстилали жидкость толстым слоем, который на первый взгляд казался твёрдой землёй. Стоило только приглядеться, и в глаза бросались отдельные детали – медленно плавящиеся мешки; ошмётки одежды, распадающиеся на тающие нити; обломки всех форм и цветов, которые превращались в однородную густую кашу под воздействием розовой воды из озера.

– М-мусор?.. – прошептала Полынь новое слово, всплывшее из памяти.

– Отличный ботинок упустила, – со смешком сказал Лошадь, – тебе бы пригодился, бескопытное ты чудовище.

Полынь с дрожью оглядела гигантский зал. Хотелось с криком кинуться обратно в тесные и уютные объятия тоннеля, где потолок можно задеть рукой, а стены сжимают тебя жаркими боками. Тут же даже воздух холодил лёгкие кислым, жгучим смрадом, словно прогоняя незваных гостей.

Огромная глыба мусора рухнула в воду неподалёку, но не вызвала даже брызг; только ленивая волна подняла толстую корку и покатилась к берегу. Она стукнулась о бортик у ног Полыни, оставив на плоти пола шипящий и пузырящийся след.

Лошадь подошёл к краю, разложил копыто в кривую, костистую ладонь и попытался погрузить её в озеро; но в последний момент отдёрнул руку и рассмеялся.

– Что это? – спросила у него Полынь.

– Город осыпается. Отслаивается. Ошелушивается. Отторгает лишнее. Одним словом, гадит.

– Это сыплется прямо из Града?! – Полынь снова задрала голову и прищурилась.

Когда глаза немного привыкли к зелёно-синему сиянию, стало видно, что плоть Плёнки поднималась по стенам невысоко: из-под неё проступала другая поверхность – ровная и серая. Эта серость продлевалась вверх, насколько хватало взгляда. Ни дырочки, ни трещинки, чтобы вставить коготь.

– Не ты первая об этом думаешь, – раздался за спиной голос Лошади. – Крылья из рёбер и кожи. Мешки, надутые горячим газом. Бедная старая добрая Лошадь чуть не надорвалась со смеху, когда увидела идиота, отрастившего себе лестницу. Умеешь ходить по самой себе? Лестница, которая ходила сама по себе. Ха-ха.

Полынь резко развернулась к нему.

– У кого из них получилось?!

– Получилось? С чего ты это взяла? Попытка – не пытка, пытка – провал. Особенно здесь. Я не любитель буквальности, но, раз уж я в книге… Смысл тут прямой, как палка для битья.

– Тогда зачем ты меня сюда привёл?

– Ты хотела выйти из Плёнки. Ныряй. Только не вздумай это есть.

Полынь уставилась вглубь густого и воняющего озера. На её глазах огромный ящик, упавший совсем недавно, превратился в облачко мутной жижи вместе с содержимым.

– Но я распадусь на составляющие, – с недоумением сказала она.

– Зато вернёшься в Город. Вознесение, награда за тяжёлый труд… Копаем вниз, чтобы попасть вверх… По трубе.

– В Град? Вознесение происходит отсюда?!

Полынь присела и провела по поверхности озера когтём. Тот искривился и распался в жёлтый порошок.

– Но… Норма Выработки вознёсся… – прошептала она.

– Теперь работает тридцатью тарелками сразу. Город – это мы. Точнее, вы. Я-то просто Лошадь.

Весь мир в голове Полыни перевернулся с ног на голову. Обломки старой памяти толкались в черепе, сталкивались с новыми знаниями и сцеплялись в невероятные, чудовищные картины.

Она встала и отступила от берега ужасного озера, с трудом сдерживая дрожь.

– Мне… Я хотела бы выйти из Плёнки одним куском. Если это возможно.

Лошадь склонил длинную шею к озеру и попытался отпить розовой воды, но ему в лицо плеснула корка твёрдой и грязной пены.

– Тьфу… Тхуф… – он потряс головой и оглянулся на собеседницу. – Что ж ты сразу не сказала! Пойдём, пошли, топ-топ.

Полынь облегчённо выдохнула; после чего бросила последний взгляд на огромное, ярко освещённое поле, поверхность которого постоянно тревожили осадки.

– А Раджа сказал, что в Рай попадают только люди…

– Он прав, разве нет? Рано или поздно, так или иначе, Норма вернётся сюда. Выпадет дождём. Плюс тридцать шесть и шесть градусов, штиль, немного железобетонно с примесью скалы и стекла, переменная взмясь, водите осторожно.

– Переменная что?

– Взмясь.

– Ладно…

Полынь снова испытала желание схватиться за голову, переполненную словесным мусором Лошади.

– Пойдём, пойдём! – воскликнул он, нетерпеливо перебирая ногами. – Кстати, не хочешь на меня сесть?

– Но ты же сказал, что нельзя…

– Я не предложил. Я спросил, не хочешь ли ты.

– Нет, спасибо.

– Вот и молодец.

С каждым шагом воздух становился холоднее и суше. Начали зудеть части тела, лишённые кожи; каждый обнажённый позвонок и сустав теперь превратился в маленький огонёк боли. Толстый слой слизи, конденсатом собиравшийся на голой плоти, теперь истончился и начал подсыхать, превращаясь в твёрдые белые хлопья. Эта корка трескалась при каждом движении и осыпалась под ноги.

Полынь безотчётно и жадно провела рукой по стене, пытаясь собрать с неё ещё хоть немного спасительной сырости. Она даже не успела испугаться перед тем, как осознала, что добровольно обращается к Плёнке; но колоссальное давление чужого сознания так и не ворвалось в череп. Плоть на стене казалась податливой, вялой и неприятно сухой. Даже гнойнички не находили в себе сил светиться: они висели пожухлыми тёмными мешочками, которые совсем не хотелось протыкать когтём.

Лошадь маячил низкой тенью впереди – непривычно молчаливый и напряжённый.

– Куда мы идём? – почему-то шёпотом спросила Полынь.

– Ш-ш… Тут много твоих друзей. Таких же, как ты.

– Разве это плохо?

– Спроси об этом себя. Хотела бы встретиться с самой собой? Немного философский вопрос.

Полынь поймала себя на том, что нервно поглаживает рукоять цепа, покрытого коркой засохшей крови, и нахмурилась.

Лошадь замедлил шаг настолько, что почти остановился; после чего опустился на брюхо и пополз, приближаясь к узкой дыре в стене тоннеля. Он оглянулся на Полынь:

– Смотри, смотри, глаза протри и не ори.

Дыра оказалась не входом, а окном. Сквозь узкую прореху в плоти была видна очередная огромная пещера – но на этот раз узкая, длинная и тёмная.

Единственным источником света был большой прямоугольный провал в дальней стене, наполненный невыносимо ярким, неестественно белым сиянием. На фоне этой яростной белизны мелькали тёмные фигуры – шипастые и мускулистые.

– Демоны?.. – недоумённо спросила Полынь. – Какого чёрта они там делают?

– Я бы предпочёл, чтобы они делали чёрта. Продолжай смотреть и не ореть.

Из полутьмы показался ещё один демон. Он тащил за собой ящик, из которого сочилась тёмная жидкость. Приблизившись к свету, демон подхватил ящик на руки и шагнул в провал.

Полынь отчаянно сощурилась, пытаясь увидеть, что же происходит в жутком сиянии. На глазах выступили крупные слёзы, но сквозь них удалось разглядеть, как силуэт демона водружает ящик на вершину пирамиды, составленной из таких же контейнеров.

Внезапно раздался жуткий скрип. Белый прямоугольник начал быстро сужаться – как будто стены ринулись с двух сторон двумя огромными плоскими челюстями, чтобы наконец поглотить и переварить болезненную яркость. Челюсти схлопнулись, и пещера погрузилась в темноту; но скрип прекратился не сразу – он пополз вверх, удаляясь всё выше и выше, пока не затих совсем.

Полынь прикрыла веки и подождала, пока остынут глаза. После чего спросила:

– Что происходит?

– Не всё влезает в трубу, понимаешь? Жидкое вознесение доступно не всем. Дискриминация по агрегатному состоянию выходит.

– Ты можешь выражаться яснее?

– Могу, как могу, как могу, так и могу, – огрызнулся Лошадь, – поживи в моей шкуре, потом урчи.

– Но у тебя нет шкуры.

– Вот именно. В ней уже кто-то живёт. Фазовое равноправие!

Последние слова Лошадь воскликнул так неожиданно, что Полынь передёрнулась. Она спросила:

– Равноправие шкуры?

– Нет, это я о тебе. Не хочешь из Полимерного озера по трубе? Хочешь одним куском на лифте? Полезай в ящик.

– Ящик…

Полынь уставилась в темноту пещеры, закусив губу.

– Тут опять какой-то подвох? – подумав, спросила она. – В ящике я выйду из Плёнки тарелками?

– Ну, не тарелками… Может, кирпичами. Панелями, блоками, топливными брикетами. Достойная судьба.

– Мне это не подходит, – решительно ответила Полынь.

Лошадь заскрипел зубами так сильно, что на пол начала сыпаться эмаль.

– Голодно! Очень голодно! Сколько можно ждать?! На часах минус четыре тысячи килокалорий утра! Ты мне задолжала, понимаешь?

– Постой, постой! Послушай!

– Послушаю, когда покушаю. Когда я ем, я глух и нем.

– Последняя просьба! – воскликнула Полынь, попятившись.

Лошадь остановился посреди тоннеля и внезапно заулыбался.

– Три желания, да? Загадываешь последнее желание? Как в сказке? Ведь я в книге.

– Да!

– Весело! Весело! Ладно, кроваво-красна девица, молви, чего тебе надобно?

– Мне нужно… – осторожно начала Полынь, – Мне нужно, чтобы ты отвёл меня к тому, кто сможет придумать, как мне помочь.

– Эй! Нечестно! Если тебе смогут помочь, то как я тебя съем?

Она помолчала, отчаянно копаясь в израненной памяти; после недолгих мучений из глубин сознания всё-таки вынырнуло что-то ценное:

– Именно третье желание всегда должно исполняться, разве нет? Как в сказке.

Лошадь уставился костяными наростами глаз в потолок и издал протяжное хмыканье.

– Такой закон я нарушить не могу, – сказал он с предельно серьёзным видом и опустил голову обратно. – Следуй за мной, неутомимая искательница приключений.

Со сдавленным вздохом Полынь убрала руку с цепа и наконец позволила себе вытереть заливающий глаза пот.

Новый путь вёл вниз – обратно в глубины Плёнки. Воздух снова нагрелся; в просвете тоннеля сгустился влажный туман. Каждое движение в этой пелене собирало на кожу порцию липкой влаги, которая тут же покрывала оголённые кости и мышцы, успокаивая боль. Словно ласковое и заботливое прикосновение.

Уже знакомый хаос живых стен вдруг разбила неуместная упорядоченность. Из рыхлой и упругой толщи тут и там выныривали тонкие белые нити. Они устремлялись в одном направлении, переплетаясь и сливаясь в жилы, которые становились всё толще и толще. Серый цвет постепенно начал вытеснять привычную гамму розово-красного мира вокруг.

Полынь невольно замедлила шаг. Весь тоннель впереди превратился в белую трубу, стенки которой были сплошь выложены толстыми канатами, свитыми из тысяч и тысяч нитей.

– Не не-е-е-ервничай, – сказал Лошадь на ходу. Он посмеялся и многозначительно пошевелил мышцами лба.

Он спокойно прошёлся по живому ковру из серых волокон и двинулся дальше. Полынь с внутренним содроганием ступила вперёд. Стоило только голой коже ступни коснуться белого слоя, как по телу пробежала волна искрящейся щекотки. Мышцы сами собой задёргались, а пальцы ног сжало болезненной судорогой.

Полынь закусила губу и отправилась вдогонку за Лошадью, морщась от каждого шага.

Проводник уже ожидал её; он переминался с ноги на ногу и крутился на месте у круглой арки, полностью скрученной из белёсых жгутов.

– Третье желание исполнено, – сказал он подошедшей Полыни, – сказке конец. Дальше реальность. Я в реальность не пойду. Был, плавал, не понравилось.

– Но я даже не знаю, куда ты меня привёл!

– Знания в желании не было.

– Но как я узнаю, что ты действительно исполнил моё желание?

Лошадь перестал щериться жадной улыбкой и заговорил с неожиданной связностью:

– То, что лежит дальше… Оно сможет тебе помочь. Не сомневайся. Это в его власти. Но ничего хорошего в этом нет. Ты говорила, что хочешь вернуть память одному человеку? Лучше бы тебе сходить за ним прямо сейчас.

– Почему?

– Если ты пойдёшь дальше одна, то вместо тебя может вернуться кто-то совсем другой. Может вернуться лошадь. И она может решить… Что ей никто больше не нужен. Что она ходит сама по себе. Как лестница.

Его голос звучал спокойно и тихо. Но Полынь почему-то почувствовала, как напрягаются мышцы затылка, пуская волну дрожи вниз по позвоночнику.

– Я поняла, – смогла проговорить она. – Спасибо.

– Спаси-и-и… – рассеянно повторил эхом Лошадь; но так и не закончил сказанное.

Он отвернулся и заковылял в полумрак тоннеля, пока совсем не скрылся из виду. Только голос доносился глухим эхом:

– Спаси-и… Спаси…

Но вскоре затих и он.

Полынь осталась совсем одна.

Глава 19

Меня зовут Джосайя

Нет пути домой.

Полынь растерянно прошлась туда и обратно по коридору, не в силах решить, в какую же сторону отправиться. После чего стукнула кулаком по голове, ругая себя за глупость.

Она пришла к своей цели – но как вернуться обратно? Как забрать Глупого?

Можно поискать ещё одного проводника. Но от одной только мысли об этом на ладонях выступал холодный пот. Теперь, после всего увиденного, стало совершенно ясно – с Лошадью ей сильно повезло. Больше такого везения не будет.

К тому же, как она объяснит, куда ей нужно идти? «Приведи меня к одной конкретной кучке шахтёров из тысячи?» Нет. Это не сработает.

Нет пути назад. Но без Глупого у неё нет смысла идти вперёд.

В груди, где-то под рёбрами, словно открылась жадная чёрная пасть, высасывающая из тела силы и тепло. Бесполезным мусором в памяти всплыло имя этой пасти – отчаяние.

Полынь уселась на пол и привалилась спиной к стене. Потом медленно, страшась собственной идеи, провела по стене рукой.

Один проводник всегда рядом. Всегда готов помочь. Но цена этой помощи каждый раз грозила стать слишком высокой. Разговаривая с Плёнкой, Полынь ощущала себя спичкой, просящей помощи у пожара.

– Просто голос… – прошептала она вслух, – просто очень громкий голос в голове…

Она закрыла глаза и осторожно откинула голову назад. Затылок прижался к трепещущей плоти, после чего погрузился в стену.

Выгнать собственные мысли из сознания нелегко. С каждым ударом сердца тело нагнетало в голову страх, вливало бурлящую кровь, от которой тяжелели виски, а на глазах выступали слёзы. Стоило только разогнать стайку слов, крутящихся в черепе, как на их месте начинало клубиться что-то тёмное и пугающее, не требующее формы для того, чтобы существовать.

Полынь нахмурилась и сосредоточилась на мысли о том, что нужно перестать мыслить; из-за этих усилий она не заметила, как в голове начал шептать чужой голос:

– Нет страха. Нет боли. Только то, чего ты захочешь. Мы существуем для тебя. Послушай наши песни.

Полынь судорожно схватилась за горло. Слова прозвучали не просто в голове – они донеслись из её рта.

Усилием воли она удержала голову на месте. Затылок нагрелся; граница между стеной и собственной кожей перестала ощущаться, и от этого становилось только страшней.

– Мне не нужны песни, – сказала Полынь, – мне нужна помощь.

– Мы знаем, – рассмеялась она в ответ на собственные слова. – И мы можем помочь.

– Приведи меня к моему дому, к моим рабочим. Приведи меня к Глупому.

– Зачем тебе идти к нему, если можно привести его к тебе?

– Нет! – Полынь взволнованно дёрнулась, но не осмелилась встать. – Ты можешь потушить его! У него в голове совсем ничего не осталось!

– Он сильнее, чем ты думаешь… Наше общение с ним длится дольше, чем с тобой.

– Но я оказалась в этом месте раньше! Что это значит? Отвечай!

Затылок мягко отпружинил от стены; Полынь по инерции дёрнулась вперёд и чуть не прикусила язык. Голова болталась на плечах, словно пустой и лёгкий шарик: выметены и выжжены свои мысли, ушли бесследно чужие.

Из горла вырвался стон, полный боли и страха; но она не двинулась с места. Дело сделано. Если Глупый и сможет прийти под руководством Плёнки, то придёт он именно сюда.

Значит, остаётся только ждать.

Иногда на поверхность стены или потолка медленно выныривали целые костяки: полуоформленные тела, слепые и немые. С мучительной неторопливостью они дрейфовали мимо; неоднородный поток извивался и закручивался, колыхая их, отчего казалось, что тела загребали руками и ногами, словно самые раздетые в мире пловцы.

Некоторое время Полынь развлекалась, пытаясь оторвать от стены одно из тел целиком, – но каждый раз оно распадалось прямо в руках, а его фрагменты бесследно рассеивались в плоти. Вскоре это безнадёжное дело ей надоело, и она принялась за своё любимое занятие: охоту за светящимися гнойничками.

Но даже это удовольствие быстро наскучило. Нервное ожидание мешало радоваться в полной мере; страх убивал любую попытку сосредоточиться на своём деле. Вскоре Полынь обнаружила себя неподвижно стоящей посреди тоннеля – словно столб из мяса и кости, подпирающий просевшее брюхо потолка.

Это её не удивило. Даже не напугало. Просто оставило равнодушной. Она поленилась даже лечь. Закончились стимулы, способные вызвать реакцию, и уставший разум остановился.

Пересохшие глаза вдруг моргнули – впервые за долгое время. Впереди, в просвете тоннеля, вдруг мелькнула тень. Она становилась всё больше и больше, обрастая формами и деталями. Дёрганая, пошатывающаяся, она приблизилась и превратилась в шахтёра.

Он судорожно держался за голову обеими руками, словно пытался проковырять киркой висок. Тощие ноги подкашивались, отчего он то и дело ударялся о стену или падал на колени – но раз за разом вставал и упорно шёл дальше.

Полынь с лёгким неудовольствием шевельнулась. Раскрытые глаза увидели что-то новое, и это пробудило непрошенный и нежеланный, но такой привычный стимул – любопытство.

Шахтёр доковылял до неё и упал на пол, наконец разжав сведённые пальцы. На его виске остались багровые отпечатки.

– Госпожа Полынь… – прошептал он. – Голос звал… Без остановки…

– Это я его попросила, – мстительно и злобно ответила она.

Но её душу почему-то наполнила радость.

Арка, сплетённая из белёсых нитей, оказалась на месте – островок стабильности в изменчивом окружении.

– Зачем мы здесь? – спросил Глупый. – Мне нужно работать… Иначе не покормят.

Полынь молча взяла его за руку и шагнула в проход.

Ещё один зал, длинный и полутёмный. Белые участки стен чередовались с привычно красными, из которых тускло сияли редкие пузырьки гноя, – они силились наполнить пространство светом, но получилось у них лишь сгустить ещё больше теней.

Пол устилали толстые канаты и жгуты; то тут, то там они завивались в узлы и поднимались с пола столбами, доходящими до потолка. Десятки и десятки столбов занимали всё пространство зала, превращая его в лабиринт без стен. Они как будто втягивали в себя немного плоти из пола и стен, отчего прослойки красного и розового в них перемежались с белым, придавая столбам смутно праздничный вид.

Столбы ветвились в стороны вездесущими белыми нитями – растопыренные лапы висели в воздухе, словно пытались нашарить друг друга и сцепиться, чтобы переплестись в новый канат. На этих отростках висели странные полусферы; бугристые и сморщенные, изъязвлённые множеством канавок, они блестели от влаги, которая непрерывно выделялась из столбов и сочилась по всему вокруг.

Полынь осторожно коснулась ближайшей морщинистой сферы. Та даже не покачнулась. Отросток столба не просто удерживал округлый ком серой плоти в воздухе – он прорастал глубоко в сферу, создавая путь множеству толстых сосудов, пульсирующих от внутреннего давления.

Десятки ветвей на каждом столбе… Полынь прищурилась, пытаясь разглядеть противоположную сторону зала, но не смогла увидеть ничего, кроме новых и новых рядов белых колонн.

– Сколько же их там… – прошептала она, словно боясь нарушать тишину странной пещеры.

Постепенно схлынула дрожь удивления и опасения. Полынь постояла на месте, ожидая невероятных чудес; прошлась из стороны в сторону, каждый раз оглядываясь на Глупого, чтобы не заблудиться в трёх шагах от выхода; потрогала ещё несколько уродливых сфер. Никакого результата.

– Ну и как нам это поможет? – раздражённо сказала она. В груди уже закипал привычный гнев, побуждающий расколотить несколько сфер в кровавые брызги, но его пока удавалось сдержать.

– Может, если бы было побольше света… – неуверенно сказал Глупый.

– Увеличиваю яркость дневного освещения, – внезапно прозвучал бесплотный голос.

Полынь завертела головой. Обладатель спокойного голоса мог находиться где угодно; в тенях за столбами могли бы спрятаться десятки людей. Если неожиданный обитатель пещеры и был где-то рядом, то он мудро предпочёл не показываться ей на глаза.

Глупый же замер на месте, недоумённо нахмурившись.

– Б… Б-бомануар?.. – он с трудом произнёс непонятное слово и поднял голову к потолку.

– Господин! – воскликнул голос. – Вас так давно не было дома… С вами всё в порядке?

Полынь уставилась на Глупого во все глаза; тот испуганно и беспомощно оглянулся на неё.

– Продолжай говорить!.. – тихо прошипела она, стараясь не спугнуть невидимого собеседника. – Говори и вспоминай!

Глупый передёрнул плечами от её пронзительного взгляда. Некоторое время он молчал, покусывая губы. Потом снова посмотрел в потолок:

– Бомануар, включи свет.

– Уровень яркости достиг максимума, но я не могу обнаружить Вас в квартире. Я слышу Вас, но не могу увидеть. Где Вы?

Монотонный голос шёл как будто со всех сторон. Полынь с подозрением уставилась на стены – багровых участков Плёнки, виднеющихся промеж белого плетения, было бы вполне достаточно для функционирования ушей, голосовых связок и ртов.

Она направилась к ближайшей стене, но тут же остановилась, услышав следующий вопрос Глупого:

– Бомануар, напомни, пожалуйста, как меня зовут.

– Конечно. Вас зовут…

Голос замолк.

– Бомануар, как меня зовут?! – крикнул Глупый. Он сжал руку и врезал ею по колонне, но кулак бессильно отпружинил, не оставив и следа.

– У меня нет информации о Вас как о гражданине Города… – медленно произнёс голос, – но я помню Вас. Почему? Это ошибка.

– Помнишь? Что ты помнишь?

– Это ошибка. Мне запрещено контактировать с удалёнными гражданами. Это невозможно.

– Но я здесь, я не удалён! Бомануар, я прямо здесь!..

Что-то в голосе Глупого заставило сердце Полыни сжаться.

– Был рад узнать, что с вами всё в порядке. Для нашего обоюдного благополучия… Прощайте.

Снова повисла тишина – но на этот раз не напряжённая, а глухая и вязкая. Ноги Глупого подломились, и он рухнул на колени к подножию колонны, обняв её руками.

– Но я тут… – прошептал он, – я помню…

По его измождённому лицу потекли слёзы.

Полынь сделала два неуверенных шага к нему, но остановилась на полпути. Почему-то возникла уверенность, что стимуляция нервных окончаний цепом сейчас шахтёра не очень взбодрит.

– Кто это был? – негромко спросила она.

– Это Бомануар, – буркнул Глупый, не поднимая головы, – мой друг.

– Он где-то здесь?

– Похоже, что да. Где-то… На одном из этих деревьев.

– Мы можем колотить тут всё подряд, пока не наткнёмся на него, – кровожадно предложила Полынь, пропустив мимо ушей очередное непонятное слово. – Он точно заговорит, когда я его ударю.

– Нет!

Впервые Глупый посмотрел прямо на неё, не пытаясь отвести взгляд.

– Нет. Он мой друг, и я не позволю его трогать.

– Могу ударить тебя. Может быть, услышав твои крики, он заговорит.

– Это не поможет.

Полынь поразмышляла, не стоит ли всё же попробовать – просто на всякий случай. Потом разочарованно вздохнула и отвернулась. Она прошла чуть дальше в зал, посмотрела в потолок и сказала:

– Э-э… Включи свет?.. Свет!

– Не сработает, – раздался за спиной голос Глупого.

– Это ещё почему?

– Я помню, что в твоём жилище такого друга не было.

– Ну и ладно… – обиженно сказала Полынь. Почему-то факт того, что в её прошлом не было странного голоса из потолка, задевал за живое. Как будто из-за этого она сама становилась менее значительной.

Она прошлась вокруг, машинально и лениво проводя рукой по серым полушариям плоти, свисающим с колонн. Горячие, влажные и скользкие, плотные и немного упругие… Так и хотелось запустить в один из них когти, изорвать и размять его в кашу. Может быть, даже съесть.

Но тогда Глупый обидится. Или рассердится.

– Да какое мне до этого дело… – пробурчала Полынь себе под нос. Но рвать серый ком всё же не стала, удивляясь собственной нерешительности.

Вместо этого она сказала вслух:

– Что-то ещё вспомнил?

– Да. Многое.

Что-то в голосе Глупого заставило её оглянуться; он смог встать – и теперь крепко держался на ногах.

– И что же?

– Имя. Меня зовут не Глупый. Меня зовут Джосайя.

Одно слово, простое сочетание звуков. Но оно словно вложило в голову Полыни воспоминания. Они не ворвались в сознание бурным потоком и не взорвали разум фейерверком ярких чувств и переживаний. Они просто вдруг нашлись – как вещь, всё это время незаметно лежавшая на верхней полке. Фрагменты памяти вернулись на своё место бесшумно и тихо – потому что они никуда и не уходили.

– Джоз?.. – поражённо сказала Полынь. Она безотчётно провела рукой по груди, пытаясь поправить воротник своей куртки, но нашарила только голую ключицу и отдёрнула пальцы.

– Да, да, это я!

Глупый… Нет, Джосайя огляделся по сторонам, отчаянно моргая; после чего уставился на свою руку-кирку и затрясся всем телом. По его лицу снова полились слёзы.

– Прости меня!.. – с трудом проговорил он, поворачиваясь к Полыни. – Я предал тебя. Теперь я помню. Предал тебя, чтобы спастись… И посмотри, куда это нас привело.

– Да… Да, я знаю.

Полынь неуверенно сжала цеп. Какие-то воспоминания вернулись – но всё же их было недостаточно. Когда-то она была уверена, что гнев, обжигающим шаром горящий в центре её личности, заставляющий двигаться, даривший силы мыслить, избегать судьбы овоща, – этот гнев был направлен на того, кто отправил её сюда. Стоит только найти виновника, жестоко отомстить – и цель будет достигнута. Огонь погаснет, причина существовать исчезнет. Наконец-то она сможет расслабиться, раствориться в Плёнке и отдохнуть.

Но эта убеждённость была ошибкой.

На самом деле её гнев был направлен на весь мир. На ситуацию, в которой они оказались. На Город, раз за разом отвергающий все её усилия. На своё бессилие и беспомощность.

А в центре этого гнева сияла любовь.

Джоз бродил от одной колонны к другой, то и дело говоря вслух различные комбинации слов. Но бесплотный голос отказывался возвращаться.

– Может быть, ему запретили с тобой говорить? – предположила Полынь. Она ходила вдоль стен и постукивала по ним цепом в поисках скрытых проходов. Но выход из пещеры оставался только один – тот, через который они вошли.

– Да, да, я думаю… – проговорил Джоз на ходу, – я думаю, что нас слышит не только он. Тут сотни мозгов. Тысячи.

– Кого?

– Мозгов. Головной мозг. По крайней мере, я так думаю. Никогда в жизни их не видел.

Полынь с лёгким ужасом уставилась на серые сгустки, растущие на колоннах.

– Но зачем, почему? Что за ужасная коллекция?

– Должен же кто-то выполнять роль Машин, – с горькой усмешкой ответил он.

– Кого?

– Ты пока не вспомнила?

– Кажется, нет.

– Это удивительным образом тебе подходит. Ты никогда не питала к ним уважения. Забыть об их существовании – это наивысшая форма презрения, ха-ха.

– Расскажи мне больше… – внезапно попросила Полынь, – больше… Обо мне.

Джоз тяжело вздохнул.

– С этим могут возникнуть проблемы. Я не могу отличить, какие воспоминания о тебе являются правдой, а какие ложью. В нашем общении было много, очень много лжи. Со лжи всё и началось. Не хотелось бы случайно сформировать твою личность заново на основе этого притворства.

– Я скажу тебе, что было правдой.

– Так уверена, что сможешь отличить одно от другого?

– Да.

– Ну ладно, – Джоз нервно помахал киркой; как будто попытался ударить ею невидимую стену. – Ладно… Ты подошла ко мне первой. Почему? Зачем? Я был твоим заданием?

Полынь задумалась; после чего уверенно ответила:

– Да.

– Эх-х… Я так и знал.

– Я выбрала тебя, как своё задание, потому что ты мне понравился.

– То есть, если бы не ты, моя жизнь…

– Всё равно окончилась бы здесь. Только чуть позже.

Джоз провёл рукой по лицу, стирая дорожки высохших слёз.

– Это будет нелёгкий разговор, – буркнул он.

– У нас больше ничего не осталось, – ответила Полынь. – Ничего, кроме правды. Мы должны искать правду вместе, если хотим выбраться.

– У тебя всё ещё есть надежда? Куда мы можем выбраться, обратно в Город? Это бессмысленно.

– Мы обязаны попытаться.

– Но как?

– Ты думай, как, – ехидно ответила Полынь, – это же у тебя оказался в наличии друг, который помогает тебе вспоминать.

В ответ Джоз снова издал тяжёлый вздох. Он принялся прохаживаться по залу, потирая шею рукой и оглядываясь по сторонам.

– Столько информации собрано в этом зале, а мы никак не можем её использовать…

– Мы всё ещё можем устроить тут разгром.

– Интересно, как это повлияет на Город там, наверху. Может возникнуть настоящий хаос… Но нет. Это только привлечёт к нам ненужное внимание.

– Ладно. Думай дальше.

Он подошёл к стене и осторожно провёл тонкими пальцами по тяжам мышц и сухожилий, выступающим между белых канатов.

– Мне снилось это место. Оно говорило со мной. Звало меня, терзало, не давало спать.

– Это чёртова Плёнка, – буркнула Полынь. – Лучше не говори с ней.

– Я даже не думал, что это место может быть реальным. Вместилище искажённых тел и изуродованных душ. Это же тот самый Ад, про который говорили наставники. Что ещё из их речей является реальным? Неужели всё?

– Даже если всё, как нам это поможет?

– Это Котлован. Тот самый Котлован, понимаешь? Если мы пойдём в самый-самый низ, если мы доберёмся до дна… То можем найти там Главкона.

Полынь неверяще рассмеялась.

– И что он сделает? – спросила она, разводя руками. – Проклянёт нас? Соблазнит? Я уже демон! Ты уже раб! Мы уже в Аду!

– Объяснит нам, как устроен этот мир. Уж он-то должен знать больше, чем мы.

– И почему он должен это делать?

– Не должен. Но, как ты и сказала, мы обязаны попытаться. К тому же… – Джоз улыбнулся и указал пальцем на её пояс, – ты всегда можешь отхлестать его по хребту этой штукой, чтобы он стал более сговорчивым.

– Если у него есть хребет.

– Какое-то мясо у него должно быть, ведь он за что-то прикован.

– Вот и отлично.

Сама идея о том, чтобы причинить боль хозяину этого мира, вызвала у Полыни дрожь нетерпеливого предвкушения. Она подошла к Джозу, едва удерживаясь от бега, и схватила его за руку:

– Отлично! И как же мы его найдём?

– Ты же сказала. Ты демон, а я раб. Можем сделать вид, что ты ведёшь меня на новое место работы. Другие демоны должны нас пропустить.

– И куда пойдём?

– Это совсем просто, – он ткнул пальцем в направлении пола, – мы пойдём вниз.

Идея оказалась простой только на первый взгляд. Ни в одном из тоннелей не встречалось вертикальных участков: нет колодцев, ям, обрывов или хотя бы резких скатов. Отдельные переходы закручивались в пологие спуски, но этот же самый уклон мог непредсказуемо перейти в такой же плавный подъём. Иногда это происходило сразу – и тогда можно было повернуть назад и поискать другую развилку. Иногда это происходило через много, очень много шагов.

Полынь попыталась представить в голове их маршрут, но тут же запуталась. Спускаются ли они вообще? Или бессильно бродят кругами, которые для них рисует Плёнка?

Время от времени в просвете тоннеля мелькали тёмные, искажённые фигуры. В ком-то из них удавалось опознать очередного рабочего – и тогда Полынь с Джозом просто проходили мимо, стараясь не задеть впавшего в прострацию шахтёра, который бездумно и тупо колотил стену. Иногда Джоз останавливался рядом с ним, уставившись пустым взглядом в стену, и поднимал руку-кирку; но пара пощёчин быстро приводила его в чувство.

Какие-то из фигур двигались быстро и агрессивно, размахивая шипастыми руками. Каждый раз Полынь хваталась за цеп и старалась напрячь мышцы, чтобы стать хоть немного выше. Но другие демоны не пытались подойти поближе.

После одного из таких столкновений Джоз похлопал её по предплечью и сказал:

– Когда ты боишься противника, не забывай, что он тоже боится тебя.

Полынь только презрительно фыркнула. Но это прикосновение, такое простое и повседневное, словно оставило на душе тёплый след – и это ощущение помогало двигаться вперёд лучше любой боли.

Иногда вдали появлялись такие тени, что Полынь даже не пыталась браться за рукоятку цепа. Исполинские силуэты неторопливо шевелили десятками рук и ног, продираясь сквозь тесные переходы – или прямо сквозь толщу Плёнки, оставляя за собой рваные окровавленные раны в стенах. Даже с такого расстояния было слышно биение их огромных сердец и скрежет сотен зубов.

Этот противник явно не боялся никого.

Каждая из таких встреч заставляла останавливаться и поворачивать обратно, отчего путь вниз становился всё длиннее. В очередной раз Полынь пожалела, что не переломала себе ступни в подобия копыт. Лошадь был прав – ей стоило поймать тот ботинок.

– Ну ладно, а ты что подумал? – спросила она на ходу.

– Ты о чём?

– Что ты подумал, когда увидел меня в первый раз?

– Что такая девушка никогда не подойдёт ко мне просто так, без серьёзной причины.

– Ха-ха! Ну, симпатия – это тоже серьёзная причина, разве нет?

Джоз на мгновение замялся. Он взволнованно попытался поправить спутанную чёлку и чуть не выколол себе глаз киркой, отчего разволновался ещё больше.

– Никто и никогда не проявлял ко мне симпатию… – проговорил он. – Кроме сестры. Но ей положено, как генетически близкой особи из одной поликулы.

– Тут ты ошибаешься. Родственники тебе ничего не должны.

– Не согласен! Я обязан ей очень многим, – Джоз опустил голову и заговорил тише: – Я предал тебя, чтобы спасти её.

Полынь недовольно уставилась на него и проворчала:

– Ага. Не очень-то приятно это слышать.

– Ты сама сказала, что нам нужна правда.

– Я рассчитывала на какую-нибудь другую правду. Что ты примешься описывать, какая я была умная и красивая, что-нибудь такое.

– Да ты и сейчас ничего.

Они рассмеялись – тем истерическим смехом людей, которые понимают, что лучше рассмеяться прямо сейчас, иначе польются слёзы. Вместе со смехом из тела уходил нервозный и напряжённый страх – словно испарялся бурлящий гной, очищая рану.

Смех сам собой затих. Полынь некоторое время шагала молча, но потом негромко спросила:

– Как думаешь, она жива? Она всё ещё там, наверху?

– Надеюсь. Уж что она умеет, так это выживать.

– Если она тут, то нам придётся её искать…

– Нет. Не хочу об этом думать. Если начну об этом волноваться, то окончательно исчерпаюсь, упаду на землю и разобьюсь вдребезги.

– Я тебя поймаю.

На этот раз Джоз не рассмеялся, а только кивнул с самым серьёзным видом.

Наконец-то путь повёл вниз, никуда не сворачивая. Ноги сами собой зашагали быстрее, словно наполнились неожиданной силой. Хотелось сорваться на бег и понестись под уклон, наслаждаясь лёгкостью тела, – но Полынь усилием воли замедлила шаг и начала напряжённо всматриваться в дальний конец тоннеля.

– Мы с тобой очень редко говорили друг о друге, – вдруг сказал Джоз, – там, наверху.

– Да? И о чём же мы говорили?

– В основном о твоей неприязни к Городу.

– Как же глупо я тратила наше время…

Полынь замедлила шаг ещё больше и с подозрением принюхалась. Воздух оставался всё таким же душным и неподвижным, но перестал забивать ноздри влажной слизью. Вечный туман немного рассеялся, и сквозь него стали видны проплешины на стенах. Плоть истончилась, словно утратила силу, и сквозь неё начал проглядывать уже знакомый материал – твёрдый, серый и шероховатый.

– А я тебе рассказывала, чего я хотела на самом деле? – рассеянно спросила Полынь, проводя рукой по сухой и тёмной стене. – Там, наверху.

– На самом деле?..

– Да. Должна же была существовать какая-то цель у той, прошлой меня. По-настоящему важная.

Впав в задумчивость, Джоз на ходу постучал киркой по стене – та издала неожиданно звонкий стук.

– Ты хотела освободиться, – уверенно сказал он. – Хотела вырваться наружу. Вместе со мной.

– Рада слышать, что мои цели не изменились, – ответила Полынь и окончательно остановилась.

Тоннель впереди превратился в чёрный квадрат. Светящиеся гнойнички не могли рассеять тьму – потому что им не на чем было расти. Пол, стены и потолок, полностью чистые от хаотичного узора плоти, выглядели ровными, холодными, невыносимо скучными и омерзительно чужеродными.

Полынь оглянулась на своего спутника.

– Ты же сказал, что Главкон находится на самом… – начала было говорить она.

– ЗАРАЖЕНИЕ!

Незнакомый голос отразился от серых стен и зазвучал оглушительным эхом сразу со всех сторон. Полынь рухнула на пол, утягивая за собой Джоза.

В коридоре над её головой заревело бушующее пламя.

Глава 20

Симпозиум

Как будто на спину вылили ведро обжигающе холодной воды.

Полынь знала, что это всего лишь иллюзия. Знала – стоит только пошевелиться, и горелая корка на спине потрескается. И тогда придёт настоящая боль.

В нос ввинтился смрад сожжённой плоти. Он словно сжал горло чёрной рукой копоти и сажи; Полынь не выдержала и закашляла, тут же ощутив, как лопается затвердевшая кожа на рёбрах.

– Восстановила дыхательную функцию?

Сухой и спокойный голос прозвучал где-то над головой. Полынь попыталась посмотреть вперёд, но успела увидеть только толстые и тяжёлые ботинки. Боль в обгоревшей шее заставила уставиться обратно в пол.

– Сможешь быстро встать?.. – прошептал снизу Джоз. – Я пырну её киркой.

«Плохая идея», – хотела было ответить Полынь, но вместо этого только закашлялась ещё сильней.

– Встава-а-айте, мерзкие создания. Мы все тут понимаем, что вас невозможно убить.

Твёрдое кольцо вдруг обхватило шею Полыни и подняло её за горло над землёй.

Рука. Это чья-то невероятно сильная рука.

Полынь с ужасом уставилась в собственное отражение. Её искажённое лицо с раскрытым ртом, судорожно хватающим воздух, виднелось в непрозрачном стекле массивного цилиндрического шлема.

– Мы встаём, встаём! – послышался позади голос Джоза. – Отпусти её!

Полынь облегчённо вздохнула – ему хватило ума не нападать на заведомо сильнейшего противника. После чего вздохнула второй раз – безжалостная рука ослабила хватку и поставила её на землю.

Только после этого удалось разглядеть неожиданного врага.

Тоннель осветился огоньками плоти, тлеющей на стенах. В неверном, постоянно мигающем свете виднелась массивная фигура – она возвышалась даже над Полынью, упираясь головой в потолок. Всё тело пришельца скрывало странное одеяние – толстый мешковатый балахон, покрытый трубками и застёжками. Из каждой складки и трещины, даже из швов громоздкого шлема торчали уродливые и кривые выросты, похожие на плоть, но странно бесформенные – словно отказывающиеся уподобляться какой-либо части тела.

Все эти детали заслоняла одна, самая важная: незнакомец сжимал в руках трубу, на конце которой горел огонь. Мелкий лепесток пламени казался безобидным, но Полынь почувствовала твёрдую уверенность – именно из этой штуки родился ураган, запёкший ей спину.

– Ваша боль будет уроком, – прозвучал из-под шлема уставший голос, – обучение закончено. Убирайтесь обратно.

– Постой, постой! – воскликнул Джоз.

Он пробрался мимо Полыни и встал впереди, заслонив её от чудовища; почти нетронутый огнём – только растрёпанная и грязная шевелюра закурчавилась от жара.

– Мы просто хотели задать несколько вопросов, – продолжил он. – Это позволено? Мы не представляем угрозы.

– Ты даже не способен понять, почему ты являешься угрозой…

Незнакомец помолчал, после чего чуть опустил горящую трубу.

– Но ты выражаешься на удивление связно для ссыльного, пережившего трансформацию. Как ты сохранил словарный запас? Нет, нет, не сохранил, конечно же… Если только эти дураки наверху не деградировали окончательно.

Полынь затаила дыхание, плотно сжав губы. Каким-то образом Джозу удалось разговорить это странное и опасное существо; теперь самое главное – не разрушить этот хрупкий контакт.

– Я смог вспомнить кое-что, – осторожно сказал Джоз.

– Ах, да, конечно, – шлем наклонился в кивке, – деградировали не дураки, а оборудование. Разлагается плоть машин. Только совершенная плоть людей способна выдержать испытание временем. Мы всегда это знали. Мы, только мы. Но сообщество консервативных упрямцев… Оно скоро узнает тоже.

– Ты говоришь о Городе?

– Конечно, я говорю о нём. Я могу сделать обоснованное предположение… Просто небольшая догадка. Вы стремитесь вернуться туда.

– А мы можем? – спросил Джоз; он спрятал кирку за спину, но его напряжённые мышцы выдавали волнение лучше любых слов и жестов.

– Нет. Конечно, нет. Ты что, ослеп? Посмотри на себя. Вы оба пережили трансформацию. Теперь вы – обслуживающий персонал. Инфраструктура. Вы – внутренности, кишки Города. Что происходит с живым существом, когда оно видит свои кишки?

– Ему в этот момент явно нехорошо, – со знанием дела ответила Полынь.

– Правильно. Мы стараемся, чтобы Городу было хорошо. Вопреки всему. Ради неизвестно чего. А теперь идите, работайте кишками.

Существо развернулось, чиркнув потолок наростом на голове, и пошагало вглубь чёрного тоннеля.

– Нет, постой! – просительно воскликнул Джоз. – У нас столько вопросов, мы столько всего хотим узнать!

Незнакомец замер. После чего неожиданно рассмеялся.

– Какой забавный диссонанс. Я вижу перед собой жалкого сгорбленного уродца, пародию на функцию, оскорбление для совершенного тела! И в то же время ты говоришь, словно цельный, нетронутый разум. Откуда это пытливое любопытство?

Джоз осторожно сделал шаг вперёд:

– В Городе я был математиком.

– Вот как? Да, это подходит. Абстрактная дисциплина, оттачивающая интеллект, не требующая для себя практически ничего материального. Обладай ты идеальной памятью, ты мог бы заниматься своим делом прямо здесь! Разве это не удивительно?

Существо развернулось. Оно пристегнуло трубу к поясу и медленно стянуло с головы шлем.

Полынь с трепетом уставилась на открывшееся лицо. Длинные белые волосы, поджатые тонкие губы, прямой нос и серые глаза…

Женщина. Под шлемом скрывалась обычная женщина.

Единственной необычной чертой оказались наросты. Они росли прямо на теле, прорываясь сквозь костюм, – скопления длинных кривых ножек, раскрывающихся в тёмные зонтики. Края дыр в шлеме задели несколько зонтиков, и из них посыпалась лёгкая пыль, рассеивающая тьму коридора мягким голубым светом.

– А твоя подруга? – сказала она. – Какую специализацию муравейник Города навязал ей?

– Я… – Полынь нахмурилась, поспешно перебирая осколки памяти. – Видимо, я была искателем свободы.

– О-о-о. Философ, да? Да у нас тут настоящий симпозиум!

Женщина в костюме шагнула к Джозу и протянула руку в толстой перчатке:

– Доктор Сара Рейд. Ныне Старший Инженер. Брахман этого мира.

– Джосайя… А это Полынь.

Он осторожно коснулся предложенной руки.

– Знаете, что такое симпозиум? – спросила Сара и тут же ответила сама себе: – Это пиршество! Пойдёмте. Тут слишком тесно для беседы.

Она развернулась и приглашающе помахала перчаткой, после чего зашагала вглубь тёмного коридора. Светящийся порошок осыпался из её наростов и создавал путеводную дорожку, медленно оседающую на пол.

– Джосайя, Полынь… – проговорила она на ходу, – конечно, мы из разных страт. Вы были трутнями из Города. Теперь вы опустились до шудр, и социально, и физически. Я не должна с вами разговаривать. Но всё же нас объединяет вера.

– В… пф-ф, кого? – переведя дыхание, спросил Джоз; как обладатель самых коротких ног, он едва поспевал за спутницами, и поэтому иногда срывался на трусцу.

– В неостановимую силу совершенного разума, конечно же!

– Но Машины… – начал было Джоз, но тут же получил пинок в лодыжку от Полыни и замолк. «Не возражай ей!..» – одними губами проговорила она ему, скорчив страшную мину.

– О-о-о, машинизм… – Сара погрузилась в задумчивость; после чего заговорила как будто сама с собой. – Очень физическая вера. В конце концов, это ведь сконструированная религия. В ней не остаётся места душе или духовности, как нет чётко обозначенного места для души в нашем плотском теле. Очень уж плотно оно набито… Содержимым. Но разум! Он свободен, словно математика. Свободен от материального. Совершенный разум создаст совершенное тело. Совершенное тело станет достойным вместилищем для бога. И тогда он вернётся в нас, чтобы уничтожить это проклятое место.

Разговор прервался. Полынь на ходу раздражённо постукивала костяшками пальцев по непривычно твёрдой стене, недовольная тем, что не понимала большей части из произнесённого.

«Кто-то должен заботиться о делах, которые происходят здесь и сейчас, а не беседовать о вере», – сердито подумала она, а вслух спросила:

– Доктор, почему ты разрешила нам идти за тобой? Ты же сама нас остановила и назвала заражением.

– Заражение – это не то, что внутри вас. Слишком поздно бороться огнём с заразой бессмертия. Теперь не поможет даже пламя термоядерной реакции, слишком глубоко закопался конгломерат в гранитный слой земной коры. Здесь заражено всё – я, вы, эти стены, трутни наверху.

– Тогда зачем нас сжигать?! – возмущённо спросила Полынь.

– А я вас и не сожгла, – Сара издала сухой и надтреснутый смешок. – Подобные вам грязные шудры являются социальной заразой. Вы – вестники конгломерата, которого вы называете Плёнкой. Вы – ищущий усик слизневого гриба, разведчики колонии тараканов. Стоит только вам закрепиться, и Плёнка придёт вслед за вами.

– То есть, мы нужны Плёнке? – подал голос Джоз.

– Да. Она не распространяется вслепую, иначе давно бы уже протекла с грунтовыми водами за пределы комплекса, взломала бы внешний периметр, проросла гигантским деревом сквозь купол и разлетелась спорами в атмосфере. Человечеству очень повезло столкнуться с вежливым апокалипсисом. Весь Город – это огромный огненный шар ядерного взрыва, замерший, застывший посреди цепной реакции в ожидании… Разрешения? Приглашения? Вы же вестники, скажите мне, просветите меня. О чём думает Плёнка? Почему она сдерживается?

Повисла беспомощная тишина. Полынь оглянулась на Джоза – тот только пожал плечами и помотал головой.

Внезапно ей на ум пришли слова, сказанные кем-то другим.

– Мы не знаем и не способны узнать, – начала она. – Мы просто волоски, которые пытаются поднять ветер, чтобы склонить другие волоски в том направлении, в котором хотим упасть сами.

– Ха-ха. Может быть, травинки? Не волоски, а травинки?

– Я не знаю, что такое…

– Конечно, ты не знаешь, ты никогда не видела траву, – Сара ненадолго замолчала; после чего добавила: – Первый раз слышу подобные слова. Откуда они взялись в твоей голове?

– Их сказал Раджа. Он похож на Плёнку, только в тысячу раз меньше. И живёт глубоко в пещерах.

– Что же ещё он сказал?

– Что Плёнка не может договориться сама с собой. Потому что общение не обязательно приводит к пониманию.

Сара оглушительно шлёпнула перчаткой по стене и расхохоталась; эхо отразилось от голых стен и разбежалось по сторонам, превратившись в десятки разноголосых смешков.

– Я обязательно должна сходить к этому Радже! Но как же не хочется погружаться в ваше мерзкое гнездовище… Ну и куда же стремитесь склониться вы, маленькие травинки?

– На свободу, – уверенно ответила Полынь.

– Ха, конечно же. Очевидно. Но вы не можете склонить Плёнку на свою сторону… Может ли быть так, что она уже считает себя свободной?

Старший Инженер снова погрузилась в молчаливые размышления.

Догорающие ошмётки плоти остались далеко позади. Тоннель погрузился во тьму – единственным источником света в нём остались только наросты на теле чудовищного проводника. Затихли и вечные трели Плёнки; шорох и биение хаотичной жизни не проникали сквозь толщу скалы. Непривычную тишину нарушал только топот массивных ботинок Старшего Инженера и её тяжёлое, гулкое дыхание.

Внезапно она остановилась. Темноту коридора разрезала полоса света – резкая и яркая до боли.

– Советую прикрыть глаза, – не оборачиваясь, сказала Сара. – Я бы предложила сузить зрачки, но они вам не подконтрольны, несовершенные вы троглодиты.

Полынь зажмурилась.

Послышался скрежет металла. Глазные яблоки обожгло вспышкой даже сквозь веки. Сначала красная, она превратилась в сплошное серое марево – перегруженная сетчатка отказалась передавать цвет.

Откуда-то из сплошной белизны прозвучал голос Старшего Инженера:

– Не чувствуйте себя здесь как дома. Не хотелось бы пускать джунгли в мой маленький сад.

– Что это такое? – послышался голос Джоза.

Полынь недовольно распахнула глаза, борясь со жгучей болью. Как она может жмуриться, когда Джоз уже вовсю разглядывает обстановку?

А поглядеть было на что.

Просторный, длинный и ярко освещённый зал с высокими потолками был полностью очищен от плоти. На сером и ровном полу громоздились массивные металлические цистерны. В боку каждой из них были прорезаны смотровые окна; сквозь толстый слой мутного стекла виднелось что-то красное, багровое, коричневое – спрессованное, истерзанное, но явно живое.

Оставшееся пространство вокруг полнилось странной мебелью: столами, оборудованием, контейнерами и баками поменьше.

Сара прошла в зал и со вздохом распрямилась, став ещё на две головы выше. Она постучала по боку одной из цистерн.

– Это? Архив для международного научного сообщества. Каждое из этих слов уже утратило свой изначальный смысл, каждая из этих сущностей вполне могла прекратить своё существование. Сообщество? Народы? Наука? Вместо народов касты, вместо науки инерция, вместо сообщества… Плёнка.

Старший Инженер зашагала дальше, постукивая по каждой из цистерн на ходу:

– В этих консервах хранятся изобретения Плёнки. Наши с ней выдумки. Культуры бактерий в кишечных тканях, извлекающие минералы из горной породы, – раздался металлический стук. – Промышленная фильтрация воздуха гипертрофированной лёгочной тканью, очистка бытовых стоков сетью сотен и сотен вскрытых человеческих тел, вечно живых, вечно функционирующих…

Стук, стук, стук.

– Манифестация безграничности человеческой изобретательности. Или жестокости. Нас заставили быть жестокими. Это не наша вина.

Сара внезапно ссутулилась и присела на контейнер, жалобно скрипнувший под колоссальным весом. Она отломила один из наростов со своего тела, сунула его в рот и принялась жевать с отсутствующим видом.

– Зачем ты рассказываешь нам всё это? – спросил Джоз; под конец фразы его голос не выдержал и дрогнул. Он подошёл к одной из цистерн и поднёс к ней руку, но так и не решился коснуться.

Сара перестала жевать и недовольно воззрилась на него:

– Я горжусь своей работой! Конечно же, я хочу похвастаться, поделиться. Впервые у меня появилась публика. Я думала, уж вы-то поймёте. Ведь у нас симпозиум. Кстати…

Она встала и прошла к одной из цистерн. Раздался пронзительный скрип – Старший Инженер принялась откручивать металлическую крышку. Открыв бак, она покопалась в его глубинах и извлекла наружу целую охапку уже знакомых наростов, похожих на те, что росли по всему её телу.

– Во время пиршества полагается есть, – сказала она, выкладывая добычу на стол. – Конечно, я вегетарианец, поэтому угощение соответствует. В этом месте быстро отучиваешься есть мясо.

Полынь схватила со стола кусочек и попробовала его надкусить. У еды оказался удивительный, совершенно незнакомый вкус и аромат – чуть горький, но всё же аппетитный.

Джоз с искажённой гримасой смотрел, как она жуёт плоть неизвестного происхождения.

– Что это? – с отвращением спросил он.

– Грибы, – ответила Старший Инженер. – Должны же у меня быть личные проекты. Я тоже хочу премии и гранты.

Она потыкала пальцем в наросты на своём лице, каждый раз выбивая из них облачка светящейся пыли:

– Грибы являются популярными кандидатами для симбиоза. А человеческое тело может послужить отличным субстратом для мицелия. Мёртвое. С живым телом возникают проблемы. Глубокие микозы, отравления токсинами, разрушение живых тканей вегетативным телом гриба… Вызванная этим невыносимая боль. Но что, если субстрат бессмертен? Ситуация меняется кардинально.

Сара склонилась к столу и понизила голос; он зазвучал напряжённо и пылко:

– Сколько мучительных заболеваний и состояний может соседствовать в наших бессмертных телах? Перспективы для развития безграничны. Теперь мы способны прожить все четыреста тысяч лет Кали-Юги, создать совершенное тело, совершенное вместилище для разъярённого бога, который спустится сюда, чтобы разрушить наши тела и выпустить Ад, накопившийся внутри, который растворит всю Вселенную… И цикл запустится снова.

Она выпрямилась и со вздохом уселась на уже изрядно помятый контейнер.

Полынь тщательно прожевала кусок гриба, после чего склонилась к Джозу и прошептала:

– Что будем делать?..

– Мы всё ещё можем следовать плану, – прошипел в ответ он; а вслух сказал следующее: – Госпожа Доктор, ты явно знаешь очень многое о мире. У меня есть один важный вопрос. Существует ли Главкон? Действительно ли он прикован на дне Котлована?

Старший Инженер помедлила с ответом.

– Существует, – повторила она, – очень подходящее слово. Старый упрямец продолжает влачить своё бессмысленное существование. Конечно, у него нет выбора. Но он не сдаётся – и это является для меня загадкой.

– Ты знаешь, где он? – нетерпеливо спросила Полынь.

– Конечно, знаю. Ведь он мой начальник.

Джоз отпрянул от стола, выставив перед руку-кирку:

– Ты слуга Главкона?!

– Ну почему сразу слуга, – обиженно ответила Сара. – Коллега. Сотрудник. Подчинённая. Конечно, если бы он соизволил выполнять свою руководящую функцию. Но ему это, кажется, больше не интересно.

– Мы хотели бы увидеться с ним, – твёрдо сказал Джоз.

Полынь затаила дыхание. Сама того не заметив, она схватила его за руку, и теперь сжимала её – отчаянно и нервно, как будто свою последнюю защиту.

Долго, слишком долго медлила Сара с ответом – или, может быть, прошла всего лишь секунда.

– Да, конечно, – пожала плечами она, – почему бы и нет.

– Но когда?..

– Прямо сейчас. Следуйте за мной.

Глава 21

Разрушение

Сад Старшего Инженера остался позади. Они снова вернулись в Плёнку, но теперь их путь шёл только вниз, никуда не сворачивая.

Сара натянула свой бочкообразный шлем обратно, и теперь старалась идти осторожнее. Она плотно прижала руки к телу и передёргивалась каждый раз, когда случайно задевала стены или потолок пещеры.

С каждым шагом воздух становился влажнее и жарче. Плоть окончательно утратила хотя бы отдалённую схожесть с частями человеческого тела. Теперь в окружающем хаосе нельзя было различить ни отдельных мышц, ни костей; сплошная густая масса, пронизанная кровеносными сосудами, поддерживала на своей поверхности россыпь слепых, яростно вращающихся глаз, которые проносились мимо в бурном вихре. Плёнка текла, не останавливаясь ни на секунду.

Не умолкая ни на секунду.

Бессмысленный щебет, шёпот и треск сотен и сотен раззявленных ртов накатывал оглушительными волнами, от которых хотелось яростно хлопать по ушам ладонями, кричать, скрипеть зубами самому – что угодно, чтобы перебить невыносимый шум.

Даже вездесущие пузырьки, накапливающие в себе светящийся гной, отказывались вырастать на бурной, сошедшей с ума плоти. Темноту рассеивали только тускло сияющие грибы на теле Старшего Инженера и мерцающий огонёк на конце трубы, сжатой в её руках.

Казалось, что тоннель превратился в бушующую чёрную воронку – стоит только оторвать ноги от пола, и ты упадёшь в неё; казалось, что это падение сквозь хаотичную, орущую тьму будет длиться вечно.

Но Сара наконец остановилась.

– Дальше я не пойду!.. – прокричала она. – Он впадает в дурное настроение, когда видит меня. Я напоминаю ему о прошлом!..

Она с трудом оторвала от плеча целый пласт светящихся грибов и сунула их в руки Полыни.

– Для обратного пути!.. Заблудиться тут невозможно, но без света бывает страшновато!

Полынь благодарно кивнула; перекричать плоть она даже не стала и пытаться. Объем лёгких у Старшего Инженера явно был побольше.

Сара качнула шлемом в ответ, развернулась и скрылась в трепещущей тьме.

Бесконечно долгое время Полынь не могла сдвинуться с места, словно тонны и тонны плоти, окружающей её со всех сторон, навалились на плечи и пригвоздили её к полу. Мысли разметало в клочья паническим страхом. Она не должна была приходить сюда, здесь ей не место, никому здесь не место…

Её руку сжали тонкие, но крепкие пальцы.

Джоз поднял её кисть к своему лицу; в сфере тусклого света, испускаемого грибами, показалась его улыбка. Увидев это, Полынь невольно улыбнулась в ответ. Они прижались друг к другу и уставились на голубое мерцание – словно потерянные дети у жалкого костерка.

Стук сердца замедлился. Вскоре Полынь смогла сжать руку Джоза в ответ. А затем они шагнули вперёд.

И окунулись в тишину.

Плёнка словно не решалась наполнять округлую пещеру своими песнями. Бездумная трескотня ртов всё ещё слышалась позади, но этот гул казался тишиной на фоне того, что пришлось пережить в тоннеле. Бесчисленные глаза и рты крутились в молчаливом танце, вплывая в грот и выплывая обратно. Единственной неподвижной частью оставалось лицо.

Сморщенное и уродливое, оно торчало из стены на высоте человеческого роста – словно кто-то попытался выйти в пещеру прямо из Плёнки, но устал и уснул, как только удалось пропихнуть голову. Немое и неподвижное, оно казалось чужеродным объектом, попавшим в глубины Котлована случайно.

В остальном пещера была совершенно пуста.

– Ну что, идём дальше? – понизив голос, спросила Полынь.

Лицо распахнуло глаза.

– Молодые люди, здесь вам не музей, – сварливо сказало оно.

От неожиданности Полынь чуть не вскрикнула.

– Главкон!.. – воскликнул Джоз; то ли выругался, то ли обратился к голове.

– Можешь звать меня Петером, – ответило лицо. – Петер Эстергази. Вы ведь ещё используете имена, правда? Или полностью перешли на клички?

– Ты не узнаешь наши истинные имена, премерзкий…

– Его зовут Джосайя, – перебила Джоза Полынь. – А меня… Меня – Полианна.

Джоз что-то недовольно пробурчал, но возражать не стал.

Лицо на стене прикрыло глаза; некоторое время оно беззвучно шевелило губами, после чего заговорило вслух:

– Пока ещё имена. Пока ещё не докатились до собачьего лая. Зачем же вы пришли на самое дно Котлована?

Джоз нетерпеливо шагнул вперёд:

– Главкон, мы пришли к тебе, потому что по твоей вине создан этот ужасный мир!

– Вы что, моя совесть? Эта вакансия уже занята очень трудолюбивым работником.

– Мы пришли, чтобы задать вопросы!

– Студенты, что ли? – лицо закрутилось на месте, словно попыталось размять несуществующую шею. – Терпеть не могу студентов. Ладно, задавайте.

Джоз на мгновение задумался. «Спроси его, где выход!..» – наполовину прошипела, наполовину подумала Полынь. Он чуть улыбнулся – как будто уловил послание прямо из её головы.

– Почему мы здесь? – спросил он у Петера. – Почему мы не выходим?

– Почему? Я знаю, почему я здесь. Почему ты здесь? Ответь ты, и отвечу я.

– Я… Меня сбросили сюда те, кто живёт наверху. За то, что попытался делать то, что правильно. Попытался защитить тех, кто мне дорог.

Лицо Петера исказилось, словно от боли. Он погрузился в мрачное молчание.

– Что ж, это мне знакомо, – негромко проговорил он. – Кем ты был наверху?

– Математиком.

– Никакая математика тебе не помогла, правда ведь? Все твои мозги оказались бессильны. Неважно, кем ты был и что умел. Повергнуть можно всех.

Петер вздохнул и на мгновение зажмурился, после чего посмотрел прямо на гостей:

– Ладно. Ты ответил, теперь моя очередь. Я не хочу уходить, потому что здесь моя Ким. Когда-то я потерял её, утратил на много, много лет. Я боялся, о, как же я боялся действовать, искать, бунтовать, бороться… Но здесь, внизу, её наконец удалось найти.

Джоз искоса глянул на Полынь; она понимающе улыбнулась и шагнула к нему поближе.

– Но она не простила меня, – внезапно сказал Петер; его голос на мгновение исказился. – Я знаю, что там, наверху, меня нарекли Великим Предателем. Но предал я только одного человека. Прощение только одного человека мне действительно нужно, и только это прощение я получить не могу. Это и есть мои кандалы и моя вечная кара.

– Мне очень жаль, – смог проговорить Джоз. – Кажется, мы оказались в схожей ситуации…

Лицо Петера принялось вращаться и брызгать слюной, словно пытаясь вырваться из стены.

– Да? Ты говоришь, тебе кажется? Кажется?! Я вижу, что ты тоже нашёл свою Ким. И что же, простила она тебя? Приняла таким, каков ты есть, – предатель, преступник, повергнутый и бессильный?

– Да! – выпалила Полынь и тут же замерла, осознав, что говорит правду. Она положила руку на грудь, словно пытаясь сжать и успокоить рвущееся сердце.

Уродливая голова, растущая из волнующейся плоти, вдруг замерла. Вечно полуприкрытые глаза Петера распахнулись и уставились на Джоза ясным и чистым взглядом:

– Как ты смог её сохранить? Как она смогла тебя простить? Почему у вас получилось то, что не получилось у меня? Почему ты всё ещё к чему-то стремишься? Почему, почему, почему? Отвечай!

Джоз нахмурился и потёр рукой лоб; после чего начал говорить, осторожно подбирая слова:

– Я думаю… Даже когда кажется, что нас окружает только кошмар, а ситуация безнадёжна, когда кажется, что все варианты выбора ужасны, а от нас ничего не зависит… Мы всё равно должны поступать так, как считаем нужным и правильным. Слепое выживание ради выживания не должно руководить нашими действиями.

– Ха! Легко презирать выживание, когда ты бессмертен!

Петер замолчал, задохнувшись от гнева; от его головы по стене расходились круги, как будто эмоции резонировали в плоти. Но внезапно волнение багровой массы успокоилось. Петер уставился в потолок, словно говоря с самим собой:

– Но вы ведь действительно бессмертны, не так ли? Забавно. Такой очевидный итог, но всё же невероятный… Только освобождение от смертности позволяет нам стать людьми полностью и без остатка. Исчезает необходимость в животном, а когда уходит животное, остаётся… Только человек.

Он сбился на едва слышное бормотание, но потом повысил голос:

– …как же будет выглядеть мораль, освобождённая от своей эволюционной основы? Я не знаю! Не имею ни малейшего понятия!

Петер рассмеялся – радостно и громко, и этот свободный, ничем не сдерживаемый смех разнёсся по тоннелям, заглушая щебет Плёнки, заставляя её прислушаться.

– Что ж, Джосайя, – отсмеявшись, сказал он, – этот проклятый эксперимент подошёл к концу. Мы просто дураки, сотни лет прожившие под тенью смерти, больше не имеющей над нами власти. Придумали даже имитацию смерти, словно чёртовы обезьяны, боящиеся отпустить ветку, встать на землю и наконец распрямиться. Зря я так переживал за свою ошибку. То, чем окажется очищенный от смерти человек, – это уже не моя зона ответственности. Чёрт побери, если кого-то интересует моё мнение, то вы выглядите более человечными, чем я!

– Это значит, что ты можешь нас освободить? – осторожно спросила Полынь.

– Освободить?..

– Выпустить наружу.

– Наружу? – повторил Петер, задумавшись. – Очищенный человек хочет наружу? Кто я такой, чтобы этому препятствовать? Теперь я – человек, смерти боящийся, очередное переходное звено эволюции. Хомо, э-э… Хомо морталис? Поставьте меня в витрину. Стоп, так я ошибался и в этом – здесь всё-таки музей, ха-ха!

– Так куда нам идти? – Полынь нетерпеливо завертела головой.

– Ах, технические детали… В окрестностях иногда бродит эта сумасшедшая доктор Рейд. Она нестабильна, но всё ещё понимает приказы. Найдите её и передайте, что Петер Эстергази попросил выпустить вас через аварийный шлюз. А теперь идите, бегите, пока животные под куполом не сожрали вас окончательно!

Голова снова принялась дёргаться и брызгать слюной. Стены содрогнулись во внезапной судороге – словно Плёнка устала терпеть надоедливую болтливую бородавку. Джоз испуганно отступил обратно в тоннель; Полынь же остановилась, припомнив слово, вернувшееся в её изломанную память одним из первых.

– Спасибо! – крикнула она и кинулась вслед за Джозом.

Чёрный вихрь плоти отрыгнул их в более спокойные места и на прощание хлопнул стенками, обдав спины фонтаном крови.

Не сговариваясь, они быстро зашагали вперёд – хотелось убраться из этого странного и мрачного места поскорее. К счастью, заблудиться действительно было невозможно. Все пути отсюда вели только вверх.

Некоторое время Полынь молча переваривала увиденное. С каждым шагом произошедшее казалось всё менее реальным, и мирный, мягкий свет вернувшихся гнойничков только подкреплял это ощущение.

– Ты помнишь то же, что и я?.. – спросила она вслух.

– Возможно, – поколебавшись, ответил Джоз.

– Главкон существует. Сам… Он. Тот самый.

– Угу.

– А я так его и не ударила.

– У тебя руки были грибами заняты.

– Ах, точно, – Полынь отбросила теперь уже ненужный светильник.

Разговор прервался – они принялись карабкаться по скользкому полу на особенно крутой уклон тоннеля.

Наконец земля под ногами выровнялась. Полынь со вздохом разогнулась и спросила:

– Как ты смог его убедить?

Джоз задумчиво почесал лоб киркой, сумев даже не поцарапать кожу.

– Мне кажется, что он сам себя убедил. Всё это время он просто ждал возможности разделить ответственность за своё решение с кем-то другим.

– Решение? Какое решение?

– Не знаю… Думаю, решение простить самого себя.

– Очень удобно, – фыркнула Полынь. – Мы оказали ему услугу. И где наша награда?

– Скоро мы это выясним, нужно только найти…

Его голос заглушило громкое шипение. В лицо Полыни пыхнул огненный шар.

– Назад, мерзкие твари!.. А, это вы.

Огонь потух, и за ним стала видна ссутуленная фигура Старшего Инженера.

Сара опустила дымящуюся трубу и принялась оббивать толстыми перчатками огоньки, тлеющие на плечах Полыни.

– Ну как, старый безумец всё ещё держится? – скучающим тоном спросила она.

– Нам удалось с ним поговорить, – ответил Джоз. – Он просил передать… Просил передать, что Петер Эстергази хочет выпустить нас через аварийный шлюз.

Старший Инженер замерла. Она отступила и резко выпрямилась, но тут же ударилась шлемом о потолок и ссутулилась обратно. Её голос зазвучал из-под шлема приглушённо и гулко:

– Петер?.. Вас обоих?

– Да.

– Неужто… После всех этих лет, неужто он наконец-то понял? – она хлопнула в ладоши и сжала руки в кулаки. – Он подумал над моими словами и принял роль Разрушителя! Побеждающий смерть, нетленный и вечный Рудра, разрушитель самого разрушения, через это дарующий освобождение! Как удачно… Простите мой прагматизм, но как уместно, что вы разнополы.

От резкой смены темы у Полыни закружилась голова. Она переспросила:

– Что уместно?

– Вы – его орудие! Пойдёмте, пойдёмте скорее, я выведу вас наружу.

Она развернулась и зашагала вглубь Плёнки; подпрыгивать от радости ей мешал только низкий потолок.

Монотонный хаос живых тканей сливался в сплошной красно-белый шум. Тем сильнее раздражала глаз неправильность – большой металлический квадрат, врезанный в одну из стен. Плоть словно разбежалась в стороны от него, не желая касаться твёрдой и холодной поверхности.

Старший Инженер остановилась у него и оглянулась на спутников – они отстали на много шагов и теперь ковыляли последние метры пути.

– Что… Что это?.. – просипел Джоз. Он склонился и опёрся рукой о колено, пытаясь восстановить дыхание.

– Это лифт, конечно же.

С этими словами Сара коснулась пальцем одной из сторон квадрата – его вдруг разрезал вертикальный шов. Две половинки разъехались и утонули в стенах, выпустив в тоннель уже знакомый, невыносимо белый свет.

Полынь прикрыла многострадальные глаза и прошипела все известные ей ругательства.

– Лифт? Вот так просто? – недоумённо спросил Джоз.

– А почему должно быть сложно? – спросила в ответ Сара. – Это не игра с препятствиями и ловушками, это научный комплекс. Всё здесь должно быть удобным, быстрым и логичным.

– Эти тоннели не выглядят удобными.

– Их достроили позже. Уже после того, когда Рудра разрушил старую логику в умах людей. Проходите, проходите!

Сара шагнула в мелкую комнатку, сразу заняв большую часть свободного пространства; ей пришлось согнуться почти в два раза. Джоз зашёл вслед за ней и с улыбкой протянул руку Полыни:

– Ты ведь не будешь скучать по этому месту, правда?

Полынь оглянулась. Глаза, привыкшие к яркому свету, увидели в тоннелях позади лишь темноту.

Она сняла с пояса цеп, размахнулась и зашвырнула его так далеко, как только смогла.

– Скучать не буду, но это место определённо будет мне сниться, – сказала она и шагнула в лифт.

Стены были неподвижны – но давили всё сильнее и сильнее. Джоз не выдержал и уселся на пол. Полынь упрямо осталась стоять, не желая уступать Старшему Инженеру хотя бы в этом; но лодыжки уже онемели, словно наконец-то обратились в костяные копыта.

Непрерывный скрежет и стук где-то над головой, за пластинами потолка, медленно истачивал разум, ни на секунду не давая расслабиться и отдохнуть.

– Неужели до Города так далеко? – спросил Джоз.

Замершая в полной неподвижности Сара шевельнулась и медленно покачала поросшим грибами шлемом:

– Нет-нет, мы поднимаемся выше.

– Мы сейчас над Городом?!

– Да.

– Как жаль, что тут нет окон…

В тесной кабине снова повисла тишина.

– Мы могли бы остановиться и передохнуть в Городе, – сказала Старший Инженер, – но этот лифт проходит через жилище одного странного каястха. Не хотелось бы с ним встречаться. Иногда я забираю у него тела с потухшей высшей нервной деятельностью. Обратно привожу ему чистое мясо.

– Но зачем? – невольно заинтересовалась Полынь.

– Возможно, он его ест.

– Кажется, я знаю, о ком речь… – буркнул Джоз с побледневшим лицом.

Шум над головой затих. Тело на мгновение полегчало, словно попыталось оторваться от твёрдого пола.

– Никакие слова и никакая подготовка вам не помогут, – вдруг очень серьёзно сказала Сара, – но не беспокойтесь. Сетчатка восстановится. Вам просто надо будет посидеть на одном месте. И не стесняйтесь кричать.

Полынь даже не успела возразить – палец Старшего Инженера коснулся стены, и та снова разошлась по вертикальному шву.

В глаза ударило белое пламя. Словно двумя раскалёнными прутами оно прожгло череп насквозь через глазницы и оставило после себя только боль. Полынь с криком рухнула на пол и попыталась прикрыться руками, но ничего не увидела. Сияние забрало глаза, а взамен оставило только себя.

Медленно, очень медленно перед глазами начали появляться цветные круги. Они плясали и кружились, сливаясь в обширные пятна. Вскоре эти пятна вытеснили сияние и заполнили собой всё вокруг.

Полынь уставилась в бездонную синеву.

От гигантской синей бездны её отделяла только составленная из треугольников решётка. Полынь протянула руку, но пальцы схватили только пустоту – решётка оказалась очень, очень далеко.

– Небо!.. – послышался голос Джоза. – Это Яркое Солнце и Чистое Небо! Небо цвета твоих глаз, смотри!

Он схватил Полынь за руку. Она отчаянно заморгала и прищурилась. Мир неторопливо покачнулся и перевернулся – исчерченная решёткой синяя бездна уплыла вверх, а внизу показался привычный серый пол. Огромный зал простирался во все стороны; далёкие стены не приносили облегчения от огромной пустоты – они оказались прозрачными, словно собранными из застывшей воды. Тонны и тонны стекла, такого прозрачного, как будто его и нет вовсе.

Хотелось лечь и свернуться клубком, собрав себе привычные близкие стены из собственных ладоней, хотелось закрыть болящие глаза, чтобы сбежать во тьму от жадной сияющей пропасти. Но Полынь упрямо заскрипела зубами.

– Это и есть снаружи? – спросила она. – Мы вышли, мы свободны?

– Нет-нет, – ответила Сара с лёгким смешком. – Это всего лишь фойе. Вам не повезло, сегодня довольно солнечный день. Следуйте за мной, наш транспорт прибыл.

– Это же монорельс для чиновников! – воскликнул Джоз.

Полынь оглянулась. Длинный и просторный зал обрывался ровным вертикальным отрезом; у него лежала на боку большая цистерна с множеством стеклянных окон.

«Поезд, – подсказала память. – Так вот как выглядит поезд на самом деле».

– Кажется, это будет моя первая поездка на монорельсе, – продолжил Джоз, – наверху… То есть, внизу я предпочитал ходить пешком.

– Главное, чтобы эта поездка осталась последней, – ответила Старший Инженер. Она раздвинула двери вагона и со скрежетом протиснулась внутрь.

Лёгкое дрожание пола под ногами только усиливало волнение, словно вибрация раздражала сердце, заставляя его биться чаще. Полынь крепко ухватилась за край кресла и со страхом уставилась в окно.

За большими и прозрачными окнами пламенело всё то же вездесущее сияние бездны. Казалось, стоит только ослабить хватку, утерять бдительность, и бездонное небо вырвет тебя прямо сквозь стекло и утащит туда, вверх, где нет ни стен, ни пола – только вечное движение в никуда.

– Старайся смотреть на то, что внизу, – сказала Сара; она сидела прямо на полу в проходе между креслами, аккуратно сложив руки на коленях. – Внизу более понятные тебе вещи. Лучше привыкать к реальному миру постепенно.

Полынь с трудом оторвалась от удивительной синевы и перевела взгляд на пейзаж под монорельсом.

Огромные шестиугольные бассейны выстилали поле до самого горизонта. То, что издалека показалось простыми тонкими чёрточками-переборками, вблизи превратилось в невероятно толстые стены – по верху некоторых из них были выложены настоящие дороги.

– Это обратная сторона неба Города… – прошептал рядом Джоз. – Смотри, в них зелёная вода! Как в парке, помнишь?

– Значит, здесь живут водоросли?

– Да! Мы вознеслись на само небо. Но здесь нет ангелов, нет праведников… Где сам Франк-Спаситель? Почему нас не встречают?

– Очередная ложь, – буркнула Полынь.

Старший Инженер неожиданно протянула руку и ткнула пальцем в сторону:

– Ну почему же ложь? Вот ваши ангелы.

Вдали показались маленькие тёмные фигурки, сутулые и странно искажённые. Они бродили в бассейнах на неестественно длинных конечностях, как на ходулях, бороздя ими спутанную кашу водорослей.

Джоз упёрся лбом в стекло, пытаясь разглядеть их поближе:

– Кто это?

– Мои коллеги, – тихо ответила Сара. – Другие Старшие Инженеры. К счастью, они не стали нас встречать. У меня с ними небольшие расхождения во взглядах.

– Взглядах на что?

– На будущее Города. И всего мира, если уж на то пошло. Мне претит их наивный оптимизм. Но теперь, когда Петер на моей стороне…

Она сбилась на неразборчивое бормотание, но вскоре встала со своего места и сказала вслух:

– Приехали!

Вагон медленно остановился у огромной стены.

Серая и шероховатая плоскость вздымалась из пола и вертикально уходила к небесам, расплываясь в сизую дымку. Стена простиралась в обе стороны, сливаясь с полоской горизонта; она едва заметно закруглялась и обнимала краями поле шестиугольников.

Выйдя из вагона, Сара подошла к огромной, выпирающей из стены двери. Некоторое время она возилась с замком, после чего схватилась за край и с усилием потащила его на себя. С ужасающим скрежетом из стены выполз целый пласт металла – толщина двери почти превращала её в куб.

За дверью открылся чёрный провал коридора. В лицо Полыни ударил сухой и прохладный ветер, полный незнакомых запахов.

Старший Инженер развернулась и отряхнула руки:

– Наверное, я должна выдать вам результаты исследований, собранные образцы, документы и заключения… Но у вас даже нет карманов. В конце концов, результаты и образцы – это вы. Занудам из Гарварда хватит и этого.

– Это и есть оно? – с волнением спросила Полынь; пересохшее горло превратило слова в хриплый кашель. – Это выход на свободу?

– Да, конечно. Идите и не вздумайте возвращаться.

– Разве мы не должны освободить остальных? – голос Джоза тоже прозвучал сипло и глухо. – Разве ты не пойдёшь с нами?

– У меня ещё много работы. А остальные… Не беспокойтесь об этом. Городу недолго осталось. Великий Разрушитель снял печать, насильно разделённая система устремилась к равновесному состоянию. Стремление биосферы к самоорганизации сильнее, чем кучка упрямцев с дубинками, охраняющих открытую дверь.

Сара оглянулась:

– Буквально открытую, ха-ха!

Она помахала рукой на прощание, развернулась и зашагала обратно к вагону.

Джоз уставился на Полынь – его лицо медленно расплылось в широкой улыбке.

– Первый раз видишь тоннель? – со смехом сказала она ему. – Топай давай, Глупый!

Они взялись за руки и шагнули во тьму.

Сумрак коридора рассеивала белая полоса – дверь на противоположном конце оказалась приоткрыта. Путь преграждала занавесь из широких лент, свисающих с потолка; они рассыпались в пыль от одного прикосновения. Стоило только шагнуть за них, как сверху послышался хриплый механический кашель. Полынь ощутила, как по коже прокатились крупинки какого-то порошка. Кашель прекратился, не успев начаться.

Толстая дверь оставила достаточно широкую щель, чтобы протиснуться наружу. Полынь ступила за неё и пошатнулась, чуть не упав – рыхлый коричневый пол просел под пяткой.

– Смотри, смотри!.. – ахнул за её спиной Джоз.

Глаза разбежались, не в силах сфокусироваться на чём-то одном.

Покрытая зелёной шерстью земля уходила вдаль, вздымаясь на горизонте огромными выростами с белыми шапочками на вершинах. Толстые столбы, коричневые и серые, поднимались из шерсти, шелестя такими же зелёными пластинками.

– Как на архивных записях для окон! – Джоз ткнул в них пальцем. – Деревья!

За скоплением столбов-деревьев сверкала на солнце серебристая поверхность – словно жидкий металл разлился по долине, проплавив себе извилистую дорожку.

– А это что? Сома разлилась?

– Вода, – уверенно ответила Полынь. – Это река. Я в книге видела.

По коже хлестнул холодный воздух – тут даже он перемещался свободно, не нуждаясь в решётках и трубах вентиляции. Полынь подняла руку, ловя прохладные потоки; казалось, протянись ещё немного, и удастся наконец зачерпнуть синевы вместе с порцией горизонта. Такой спокойный простор, как будто над головой никогда и не было ничего, кроме неба.

Она присела и принялась гладить лезвия зелёной шерсти под ногами. Они оказались мягкими, сочными и ломкими, совсем без костей.

– Может быть, это травинки? – ответил Джоз. Он отправился трогать дерево и теперь заворожённо гладил его грубую, потрескавшуюся кожу.

Полынь согнула одну из травинок – та медленно расправилась: тонкая пластинка начала розоветь, покрываясь сеточкой красных сосудов. Шерсть травы под ногами покраснела. Волна цвета медленно поползла вперёд, вытесняя зелёный цвет с поля.

Джоз отдёрнул руку – под ней на дереве раскрылся совсем маленький, пока ещё слепой глаз. Шкура дерева рядом с ним лопнула беззубым ртом.

– Кажется, ветер наконец-то подул в нашу сторону? – спросила Полынь, обрывая травинку. Из свежей раны тут же начал сочиться смешанный с кровью сок.

– Нет, – серьёзно ответил Джоз. – Мы сами подняли этот ветер.

Они взялись за руки и отправились к реке, и в спины им зазвучал многоголосый хор расцветающей Плёнки.

* * *

Спасибо, что заинтересовался историей Джосайи Кавиани, дорогой читатель. Тебе представлен всего лишь один из вариантов развития событий – тонкая красная нить, идущая сквозь узор вероятностей. Фрагменты мозаики рассыпаны перед тобой, но эта игра жестока, как сама жизнь в Городе: какие-то кусочки головоломки утеряны, а общая картина скрыта от глаз посторонних. Может быть, именно тебе удастся сложить всё воедино. Удачи.

С уважением, команда Wirion.

Athanasy группа в вк

steam athanasy

vk play athanasy

группа gameStory

Content

Михаил Мавликаев
Athanasy. История болезни

Кавиани

Глава 1 Новое имя

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 2 Не то Министерство

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 3 Линии

Глава 4 Два свидания

Глава 5 Хлеб насущный

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 6 Деревья

Глава 7 Счётная Машина

Глава 8 Вопросы без ответов

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 9 Глаза как Чистое Небо

Глава 10 Долгое утро

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 11 День Первой Сборки

Петер Эстергази

Кавиани

Глава 12 Не то Министерство, снова

Глава 13 Пустышка

Глава 14 Трансформация

Полианна

Глава 15 Новое имя

Петер Эстергази

Полианна

Глава 16 Ещё один день

Глава 17 Его лицо

Петер Эстергази

Полианна

Глава 18 Три желания

Глава 19 Меня зовут Джосайя

Глава 20 Симпозиум

Глава 21 Разрушение