Иван Шипнигов

Непонятный роман

Дизайн переплета – Элина Кунтыш

Иллюстрации – Анна Хопта

© Шипнигов И. В., 2023

© Хопта А. В., иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

В книге цитируются строки из песен «Ларек (Бородино)» (исполнитель – Ю. Шевчук), «Кэс», «Маленькие ублюдки», «Чистый», «Интро / Время возвращаться», «Положение», «Не прокашляешься», «Я не хочу», «Як 2», «Выходные» (исполнитель – Скриптонит), «Панелька», «Пироман» (исполнитель – Хаски).

Софье Ремез

За все занятия и макарошки

Автор осуждает все наркотики, в том числе алкоголь, и призывает оставаться трезвыми.

0:00 Начало пути

– Он позвал меня на интервью.

– Да ладно?

– Да. Написал в телеге.

– Круто, поздравляю. И что написал?

– Что, мол, давай поговорим просто о жизни. О детстве, о грусти, об одиночестве и о любви. Без политики, без «острых вопросов». Да и какие, говорит, к тебе могут быть острые вопросы. Я, говорит, хочу поговорить не как журналист и блогер, а просто как ровесник. Порефлексировать вместе над ушедшей эпохой. Исследовать наше поколение.

– Ничего себе он пишет в телеге.

– Ну я чуть приукрасил своими словами.

– Когда это было?

– Сегодня. Вчера ты сказал, что готов съездить. А сегодня я пошел сделать запасы. И прямо в «Дикси» он написал мне в телеге. Я же теперь в «Дикси» хожу.

– А «Пятерочка»? Там же справедливо.

– В «Пятерочке» теперь тоже дорого.

– Интересно, а есть еще уровни на понижение?

– В принципе, «Магнит». Но он у меня далеко от дома. Поэтому хожу в «Дикси».

– И как «Дикси»?

– Пока непонятно. Я долго ко всему привыкаю. Я, когда переехал на эту квартиру, познакомился с девушкой. Тогда тоже было лето. И жара была, как сейчас. И мы постоянно ходили в это «Дикси» возле дома и покупали там сангрию. Такие, знаешь, литровые бутыли. И весь июнь ее пили вместе. Потом, в июле, девушка ушла, и до конца лета я пил сангрию один.

– Так, истории начинаются.

– А теперь все изменилось. Как будто два разных человека, я тогда и я сейчас. И «Дикси» возле дома отремонтировали, повесили шарики, и там стало уютненько. И я туда снова хожу.

– Сангрия, что ли, опять?

– Да ну какая сангрия, ты что. Я ведь давно не бухаю. В «Дикси» молоко в первую очередь. Раньше молоко стандартно стоило пятьдесят рублей. Ну, сорок девять. А теперь – семьдесят. Шестьдесят девять то есть. Но главное в «Дикси» – кефир. Я как-то попробовал и открыл: кефир и ряженка прекрасно сбивают аппетит. Я всегда их любил, с «комбикормом», как я говорю, с клетчаткой для похудания. Но сейчас я клетчатку и, соответственно, похудание подзабросил, а вот кефир и ряженка прекрасно сбивают аппетит. Но ряженки в «Дикси» нет, поэтому…

– Подожди, как «сбивают аппетит»?

– Ну перед сном, на ночь. Они достаточно вкусные и сытные, чтобы успокоиться насчет еды. Но при этом достаточно невкусные, чтобы не хотелось еще и еще.

– Ооок. Я вот вообще не ем.

– Я вообще не понимаю, как ты это делаешь.

– Ну ты же управляешь своим вниманием. И помнишь, что ты на самом деле не голоден. Но если на язык что-то вкусненькое попадет – все, придется есть бесконечно. Вот как ты со своей «Нутеллой». Поэтому я просто не начинаю есть.

– Ты сверхчеловек, конечно. Я так не могу. «Нутеллу» я уже не ем, ты что. Это слишком даже для нас. Да она и пропала, а там, где не пропала, стоит, как самолет. Но меня вот спасает ряженка.

– Ты же говорил, в «Дикси» нет ряженки.

– А в «Пятерочке» прекрасная ряженка. Но самая лучшая ряженка, конечно, в «Мяснове». Но там зато…

– Подожди. Когда поехали, ты начал рассказывать, что прошлой осенью делал.

– Да. Сентябрь, октябрь и полноября ничего не делал, просто сидел. Ну как сидел. Как обычно вроде жизнь идет, и даже хорошо идет, внешне. А внутри тебя ничего не происходит. И ты знаешь, что праздников больше не будет. Взрослые не ждут праздников.

Вот в детстве постоянно ждешь праздника. Нового года прямо вообще ждешь. У нас же детство в девяностые было, и оно было бедное, и не было ничего. «Дикси» с «Пятерочкой» тогда очень всем помогли бы. Но и их тоже не было.

Я однажды в детстве подслушал взрослых, когда спать лег. Как обычно, лежу, мечтаю, спать не хочу. Слышу, на кухне говорят: «Семейный бюджет, семейный бюджет». Я прибежал на кухню, закричал: «Ура! Мы теперь богатые! Богатые!» Меня, главное, долго не могли понять. А для меня было очевидно: по телевизору постоянно говорят «бюджет, бюджет». Про бюджет всей страны. А это же какие-то миллионы, миллиарды, триллионы. И я решил, что любой бюджет – это куча денег. И раз у нас тоже есть бюджет, пусть и семейный, значит, мы теперь богатые. Не миллионы, но на еду теперь всегда хватит. Долго мне не могли объяснить. А потом еще долго не могли успокоить.

Я сосиски до сих пор не люблю. То есть с тех пор не люблю. Соня мне постоянно говорит про сосиски, как это удобно, быстро, достаточно вкусно и сытно. А я все равно не люблю. Потому что году в девяносто третьем – да, я в первом классе был – врач сказала, что у меня низкий гемоглобин. Сейчас бы вспомнить, конечно, врача, почему она так сказала, как я себя тогда чувствовал. Каким я был. Да не вспомнить уже ничего, конечно. Да и не надо. Помню только, что ел сосиски, просто вареные, без ничего. А все взрослые стояли на кухне на пороге и смотрели, как я ем. Понимаешь? Врач, видимо, сказала поднимать гемоглобин какой-то хорошей едой, и вот лучшее, что тогда нашлось, на что хватило «бюджета» – сосиски. Их ел только я. Взрослым нельзя сосиски.

Но главное – это, конечно, Новый год. А чуть ли не в том же первом классе я нашел под елкой «Лего». Это сейчас этого «Лего» у детей как грязи. Ну то есть, было как грязи, но теперь дети тоже будут жить на старых запасах деталей. А у меня был один набор: пляж. Там человечки лежали на маленьких белых шезлонгах. Даже девушки-человечки были, прямо в купальничках. Такие квадратные, но кругленькие. Красный велик был, пальмочка стояла в углу. То есть с краю доски, типа на пляже, на желтеньком, была жизнь, расслабленная такая. А вся остальная доска голубенькая, типа море. Я один раз собрал этот пляж, и он мне не понравился. Грустно от него стало. Такая придуманная жизнь, которой мне никогда не жить. Праздник, которого мне лучше не ждать. Разобрал этот пляж быстро, и с тех пор собирал из набора только космические корабли. Каждый раз разные. Класса до пятого упарывался одним этим набором, прикинь. Даже велик пригодился: колесики, фонарик, руль. Единственное – про пальмочку не придумал, как ее использовать в космических кораблях. Потом потерялась.

И были с Соней прошлым летом в Анапе. Там, кстати, сейчас живет Ульяна. Это отдельно, конечно, надо рассказывать, и как были с Соней в Анапе, и про Ульяну. Соня нашла уютный такой отель, казалось, прямо на пляже. И выходишь когда, соответственно, сразу на пляже оказываешься. И это не обычный пляж в Анапе, когда толпы лежат и пройти нельзя. А вдали от всего, неожиданно расслабленный, свободный и чистый пляж. С балкона нашего все было как в том моем «Лего». Даже девушки в купальниках на белых шезлонгах. Вроде бы праздник, а все равно грустно. Но это, наверное, потому, что я тогда наглотался в море воды с палочками, и меня полоскало двое суток. Но это надо отдельно рассказывать.

– Не надо.

– Да. А еще с тем «Лего» мне подарили набор шоколадок: «Сникерс», «Марс», «Баунти», «Твикс»… Какие еще были? Все шоколадки, которые по телеку тогда постоянно показывали. Только не помню, поделился ли я со взрослыми. Взяли они эти шоколадки, или так же стояли смотрели, как я поднимаю себе гемоглобин? Про некоторые вещи все-таки хорошо ничего не помнить. А шоколадки эти я до сих пор люблю. Хоть и не ем, конечно. Страшно представить, сколько можно съесть таких шоколадок, если вовремя не сбить аппетит. Взрослым нельзя шоколадки.

Вот эта грусть постоянная – она, наверное, оттого, что я ничего не помню по-настоящему. Как будто у меня жизнь не совсем настоящая, и стыдно, не нужно ее помнить. Такую, с сосисками, гемоглобином, «бюджетом». И я всю жизнь придумывал себе другую жизнь. Такую красивую, праздничную, с шоколадками. Такой вечный пляж, которого, конечно, тоже давно уже нет. Он пластмассовый, раскрашенный, и пальма дурацкая. И та потерялась. Возможно, это «Лего» я вообще себе придумал. Не помню, какое у меня на самом деле было детство. И какой я настоящий, тоже не знаю.

Вот сентябрь, октябрь и полноября просто сидел. Пытался что-то понять, кое-что вспомнить. Ничего не понял и еще больше забыл. Более того, стало еще более грустно. А тут все сложилось: он позвал меня на интервью. И ты согласился съездить.

– Приехали вроде.

0:15 Intro

– Борьба алкоголя с наркотиками.

– Сказочный лес, волшебный коньяк…

– Объясни нашим зрителям, что такое бражка.

– Людей нет, коньяк есть, что еще нужно?

– И вот среди прочего запретили бухло.

– Я бы запретил всего одну вещь: запрещать.

– Почему кто-то должен был вызвать полицию из-за того, что ты шел по двору босиком?

– Ты же знаешь, что настоящий путешественник – тот, кто не преследует цель, но любит путь?

– А ты заметил, что наша изначальная цель потерялась?

– Происходит что-то, чего не может произойти.

– Время в последнее время вообще идет очень странно.

– У этого всего должно быть какое-то объяснение.

– Я тогда купил коньяка, ну, бутылку. И выпил.

– Как все завязавшие люди, осуждал то, с чем завязал.

– Я тоже женился в тридцать пять и тоже на Софье. А до тридцати пяти – тоже пьянство и разврат, конечно.

– Милфы?

– Без порноплатьев.

– Хорошее было время.

– Теперь уже про пьянство и разврат можно.

– Мы теперь странники, божьи люди.

– Сознание ясное, не раздвоенное.

– Заблудился.

– Мы не заблудились. Мы спрятались.

– Но все-таки это свобода.

– Я убрал лишние слова.

– Ты будешь спать, а я буду рассказывать.

– Бог пошлет тебе читателей.

– Я слышу голоса, я вижу тени.

– Мне иногда кажется, что я тут у вас самый трезвый.

1:03 Два голоса и фонарик

– Про «Нутеллу» рассказывать?

– Да подожди со своей «Нутеллой»… Надо сначала понять, куда идти.

– Вот это мне всегда было сложно. Мне кажется, идти надо туда, где темнее.

– Все, я понял вроде. Погнали.

– Да. «Нутелла». Были с Соней как-то в «Ашане». У меня возле дома же, знаешь, «Ашан»? Вечером после ужина ходим туда иногда прогуляться, когда совсем нечего делать. Правда, когда домой потом приходим, снова, как правило, ужинаем. Ну как ужинаем. Легкие закуски. Знаешь, что такое легкие закуски?

– Тихо.

– А?

– Не… Показалось.

– Да нет тут никого.

– Тише все равно говори. Так, легкие закуски, «Нутелла»?

– Не, «Нутелла» – тяжелые закуски. А легкие – чиабаттка с творожным сыром и красной рыбой.

– Ну и закуски у вас… Осторожно, здесь глина скользкая.

– А долго еще идти?

– Полчаса точно.

– Мы еще в начале пути. Ночная дорога грустна, если рядом нет собеседника. Я всегда мечтал погулять ночью в лесу вот так вот летом. Летом лучше всего в деревне. У меня в детстве было такое понятие: «открытое лето». Это когда ночью все двери и окна открыты, а все равно душно. И все сидят и перебирают клубнику. Вот, я же про клубнику хотел рассказать.

– Про «Нутеллу» ты хотел.

– Так а почему нельзя про «Нутеллу» и клубнику сразу.

– Ты можешь «Нутеллу» с клубникой… Слушай, а мы, походу, пришли.

– Уже?!

– Тихо… Да, точно. Тут GPS непонятно работает. Сначала показал, что нам полчаса еще идти. А сейчас показывает, как будто мы уже на месте. Теперь надо искать дерево.

– Раздвоенное.

– У тебя сознание раздвоенное. Дерево ищи.

– А вот оно.

– Да блин, они тут все раздвоенные!

– Нет. Это оно. Я его чувствую.

– А краска зеленая? Смотри, на фотках краска. Так на них на всех краска… Откуда она вообще тут? Кто тут деревья красил?

– Неважно это все. Знаешь, что важно? Под раздвоенным деревом с зеленой краской должна быть бутылка разбитая из-под коньяка. Типа «Коктебеля». Такой, не очень, конечно, коньяк…

– И где она?

– А вон блестит. Пожалуйста.

– Вот у тебя глаза все-таки…

– Так я же глаза-то сделал. Но главное, я это дерево чувствую. Хочешь, расскажу?

– Про что?

– Как я глаза делал.

– Я хочу, чтобы мы спокойно отсюда сейчас уехали. А ты потом можешь рассказывать про глаза, про «Нутеллу», про клубнику. Ищи, чем копать.

– А у меня ложка есть, специальная, для «Нутеллы», икеевская. Я ее украл. Ну как украл…

– Копай.

– Копаю. Слушай. Тут бутылка.

– Какая бутылка?

– Коньяка. Типа «Коктебеля». Не типа, а…

– Смотри еще везде! Сверточек такой, изолентой обмотанный.

– Да не свети в глаза. Нет тут больше ничего. Я чувствую.

– Реально, бутылка коньяка?

– Да. Борьба алкоголя с наркотиками.

– Они издеваются, что ли… Слышишь?

– Да.

– Тихо сиди. Нас тут нет.

1:48 Почему ты здесь

– …Ни музыки особенной, ничего того, за что мы его любим. Просто простенький суховатый бит, трогательные клавиши и текст, неожиданно понятный. Такой грустный дружеский разговор: «И лучше не пробовать ниче кроме растений, кроме растений».

– И ты хочешь такой роман написать?

– Ну типа да. Такой же по атмосфере, по настроению. Дружеский задумчивый разговор. Маленький роман. Без ничего.

– Интересно. Роман «без ничего».

– Я не знаю, интересно ли получится. Я, когда пишу, я не пишу. Я ищу. Ищу непонятно что неизвестно где, и часто оказывается…

– Подожди. После «растений» прилетит наша традиционная плашка. Которую мы ради тебя изменили: «Здесь говорят о наркотиках. Никогда не пробуйте их. Наркотики – самая большая беда, которая может случиться в вашей жизни». Почему ты поставил такое условие: в нашем интервью не должно быть мата?

– Хочется говорить на каком-то универсальном языке. Чтобы и дети, и бабушки к нам подключились.

– Ты хочешь говорить с детьми и бабушками о наркотиках?

– Я вообще не хочу говорить о наркотиках. Я хочу говорить о Соне, о еде и о литературе.

– Но интервью ты все равно хочешь без мата?

– Без.

– Хорошо. Тогда у меня встречное предложение. Давай устроим пьяное интервью.

– Может, не надо?

– А хочется говорить на универсальном языке.

– Я не хочу бухать.

– А тебя никто не спрашивает.

– Так в интервью ведь должны что-то постоянно спрашивать…

– А я не готовился. Давай. Коньячеллы!

– А что за коньячелла?..

– «Коктебель».

– Ох, боюсь я.

– А мы не боимся ничего. В том числе продакт-плейсмента. «Коктебель»! Да с шоколадочкой! Да с «Альпен-Гольдиком»!

– Ну… Ладно. Наливай. Спрашивай.

– А я не буду ничего спрашивать. Говори, что хочешь.

– Да вроде ничего не хочу.

– Ладно. Тогда, как ты думаешь: почему ты здесь?

– Ну и вопросы у тебя. Мы все, если задумаемся, где мы, можем надолго залипнуть на этом вопросе. А «почему» – вообще лучше не задумываться. Но все-таки…

– Вот давай, «все-таки». Рассказывай пока тут. Я отлить схожу.

2:28 В овраге

– Лёнич, может, коньяк пока откроем?

– Ты поехавший? В смысле – «пока»?

– Ну, пока они не уедут.

– Иван, тихо сиди, я тебя прошу.

– Да они далеко, и сейчас уедут. Давай нервы немножко успокоим.

– Я сейчас тебя успокою… А что они здесь делают?

– Ну мало ли.

– Вот именно – мало ли!

– Ну не знаю. Деревья красят.

– Ладно, давай выпьем. Тихо только. Ни запивки, ни закусить ничего нету…

– А шишкой занюхать, и нормально.

– Какой шишкой?

– Ну кедровых тут, конечно, нету. Вот, обычной, сосновой. Я, кстати, ел варенье из шишек. Хочешь расскажу? Там такая драма была.

– Из-за варенья из шишек?

– Не… Испугался я тогда семейной жизни. Устал быть постоянно нормальным. Спад у меня, в общем, был. Ну, ты знаешь, когда у меня спад… Да, я же хотел рассказать. Главная драма была у нас из-за «Нутеллы». Кстати, вот «Нутеллой» коньяк вообще отлично закусывать.

– «Нутеллы» же, как я понимаю, нету. Ты же ее не носишь с собой, я надеюсь?

– Если ее носить с собой, и ее у тебя найдут, сразу же поймут, что ты поехавший.

– Давай свою шишку. Реально, их есть можно?

– Не, эти обычные сосновые нельзя. Максимум занюхать.

– Они ядовитые, что ли?

– Да нет. Просто невкусные. Вот бы сейчас кедровых шишек найти.

– Так. Все. Давай коньяк свой.

– Он не мой.

– Вот и интересно, чей. Хотя когда бы я так собрался: коньяк из горла ночью в лесу…

– На свежем воздухе хорошо. Похмелья не будет.

– Я надеюсь, похмелья не будет, потому что ты не собираешься его весь выпивать. Нам еще идти.

– А куда?

– Вот это хороший вопрос. Мы с тобой вообще не туда пошли. Когда там наверху шли, GPS как-то подозрительно быстро показывал. А здесь, в овраге, карта уже похожа на правду. Хотя должно быть наоборот. И я как будто от тебя заразился этим…

– Кретинизмом.

– Да. Топографическим.

– И не только.

– Овраг огромный. И наша точка на том конце. Ну правильно, полчаса, это километра два должно быть. Но когда они уедут…

– А уезжают.

– Правда?

– Ну вон, что-то как будто грузят в машину. Садятся.

– После этой операции на глазах ты в темноте, что ли, стал видеть? Как летучая мышь.

– Мыши не видят. Они чувствуют.

– Ну вот, говорю же, как ты. А правда, уезжают.

– Вон, все, на дорогу выехали. В сторону того «Бургер Кинга» на заправке едут. Я бы сейчас тоже не отказался от «Бургер Кинга».

– Все. Пойдем.

– Ну сейчас, коньяк допьем и пойдем потихоньку.

– Пошли!

– Ладно… Так вот, про «Нутеллу». Увидели с Соней в «Ашане» «Нутеллу» по акции. Что-то типа четыреста семидесяти рублей большая баночка шестьсот тридцать грамм. Прикинь, найти шестьсот тридцать грамм «Нутеллы».

– Надеюсь, сегодня найдем. Не шестьсот тридцать, конечно.

– Я, естественно, Соне: давай купим. А она мне говорит: нет. Просто нет.

– И что дальше?

– Дальше драма. Она из-за фигуры переживает. Сама не хочет есть и мне не дает. Ну хочет, конечно, но запрещает себе и мне заодно. Но потом все равно едим, конечно. А я всю «Нутеллу» во всех «Ашанах» отдал бы за ее фигуру.

– Дальше-то что? «Нет. Просто нет» – и?

– Дальше драма, говорю. Мы тогда из «Ашана» шли назад вместе, но Соня шла в наушниках, как королева драмы. И теперь, когда в прихожей собираемся куда-то, она каждый раз спрашивает: «Наушники-то брать?» Знаешь, как меня бесит, когда она долго в прихожей собирается.

– Ну и драмы у вас. Дай глотнуть тоже.

– Не очень, конечно, коньяк.

– Ты его вообще бесплатно нашел.

– Бесплатно – не значит даром.

– Так, пошли мысли Ивана. Коньяк у меня будет.

– Да не нужен мне твой коньяк.

– Интересно все-таки, чей он.

– Ну может этих, которые приезжали. Прячут в лесу коньяк.

– Зачем?!

– Вопрос для целого интервью…

3:12 В домике

– Тебе свойственно прятаться?

– Да, как всем, наверное. Я в детстве любил строить домик из диванных подушек. Накрылся покрывалком, и сразу уютно.

– Все любили.

– Ну конечно, перестроечное детство.

– Ты его помнишь?

– Помню какие-то поэтичные, трогательные эпизоды. Но, скорее всего, я их себе придумал.

– Например?

– Году в девяностом – сколько мне было? – три года, получается, сестра Марина брала меня с собой в магазин. И пока стояла в очереди, сажала меня на прилавок. Помнишь, были такие прилавки, или как они назывались?

– Помню.

– И вот я там сидел и болтал бесконечно. Интервью давал тетенькам в очереди.

– В три года болтал?

– Ну да, самое же время для болтовни. Самое интересное, что и в тридцать три почти то же самое.

– Три раза подряд «самое».

– Просторечная речь.

– «Просторечная речь».

– Мне можно. О чем я говорил?

– Болтаешь много.

– Да! Тебя не спрашивают, а ты все равно болтаешь.

– Я тебя спрашиваю.

– Вот, и я отвечаю. А то обычно утром Соня мне говорит: опять всю ночь интервью давал во сне самому себе.

– Ты разговариваешь во сне?

– Конечно. Как все.

– Я не разговариваю во сне.

– Ну ты на работе много разговариваешь.

– Это правда. О чем ты говоришь во сне?

– Откуда же я знаю. Я не то что во сне – мы и в жизни-то не очень понимаем, о чем говорим.

– Сейчас мы говорим о том, свойственно ли тебе прятаться.

– Свойственно.

– Ты сказал про подушки и покрывалко. Не думаешь ли ты, что вещества – это тоже домик, в который люди прячутся?

– Наверное. Конечно.

– В чем ты прячешься сейчас?

– Сейчас? Ни в чем. С тобой разговариваю вообще-то. На многомиллионную, извиняюсь, аудиторию.

– Хорошо.

– И?

– Что «и»?

– Ну, ты сказал «хорошо» и замолчал. Дальше вопрос какой?

– У тебя и без вопросов неплохо получается отвечать.

– У нас ведь интервью.

– Считай, что у нас интервью ведет нейросеть.

– Но есть же законы жанра.

– Извини, что-то меня рубит с этого коньяка. Я пойду посплю буквально полчасика. А ты пока говори тут. Про прилавки, про домики из диванных подушек.

– Меня тоже рубит.

– Сделайте кофе ему.

– С топленым молоком, если можно, пожалуйста.

3:56 Топленое молоко

– У меня же кофе есть в термосе, с топленым молоком. «Коричневым», как Соня говорит. Будешь?

– С топленым? Как им коньяк-то запивать.

– Нормально. Я этот термос тоже в том «Ашане» купил, где «Нутелла» и драма.

– Да как ты надоел со своей «Нутеллой». Ты можешь говорить о чем-то, кроме еды?

– «Нутелла» – не еда, а праздник. Как сейчас мы идем, по сути, за праздником. Сколько, кстати, идти?

– Подходим.

– Какой овраг все-таки бесконечный. У Чехова же знаешь позднюю повесть – «В овраге»?

– Не знаю.

– Страшная очень. А здесь, в этом овраге, почему-то не страшно. Наоборот, уютненько. Вот ты говоришь: отношения…

– Я так не говорю.

– Попробуй, кстати, коньяк с моим кофе. Получается коктейль типа ликера.

– Я не хочу коктейль типа ликера, дай коньяка просто.

– Да. Отношения. Мне кажется, в них должно быть в первую очередь уютненько. Любовь – это такой домик, в котором двое могут спрятаться от всего мира.

– Ты все, что ли, выпил? Мысли Ивана идут.

– Не, тут много еще.

– В кофе прямо налей, попробую твой «ликер».

– Точно. Кофе же стимулятор. А алкоголь депрессант. И они вместе…

– Это ты депрессант. Пришли, кажется. Фонарик включи. Вот на это дерево свети. Чувствуешь, оно?

– Неа. Вот это.

– Почему?

– От него энергия идет.

– Так, и еще примета… Как будто какие-то семечки… Шелуха… Что это вообще?

– Расширь побольше фотку. А это скорлупки от кедровых орехов. И они под этим деревом. Как я и говорил. Только откуда они здесь…

– Копай.

– Я, кажется, ложку для «Нутеллы» потерял.

– Не беси меня, а то я не поеду с тобой больше.

– Да не ругайся. Палочкой вот сейчас.

– Есть?

– Есть вроде что-то… Энергия идет.

– Есть?!

– Есть.

– Бери, погнали!

– Слушай. Тут шишки.

– Ну все, поехали отсюда быстрее.

– Подожди. Тут правда шишки, настоящие, кедровые. Ну которые я рассказывал, с орешками.

– Да что вообще происходит… Видишь?!

– Да.

– Кто это?!

– Кто-то… на конях. На лошадях.

– Тихо сиди. Термос убери.

– Кто это может быть, как думаешь?

– Убери термос, он блестит от луны!

– И кони какие-то непонятные… Типа единорогов.

– Спрячься. Как будто тебя вообще нет.

4:40 Развернутая метафора

– …А прикинь, счастье запрещено законодательно?! Вот просто запрещено, и все.

– Объясни.

– Ну это метафора. Можно же объявить запрещенным все что угодно. Просто напечатать на бумажке и сказать, что теперь правильно так, как там напечатано. А то, что не напечатано, нельзя.

– Извини, но это попахивает поздним Толстым. Таким анархическим поздним Толстым.

– О, ты знаешь, что такое поздний Толстой. Респект.

– Я понимаю твой сарказм. Давай еще выпьем, и я объясню свой вопрос. Шоколадочку бери.

– Я на диете.

– Респект. Смотри. Эти рассуждения всегда попахивают…

– Два раза «попахивают».

– Спасибо, у нас есть редактор. Эти рассуждения отдают желанием упарываться всем сразу. Что ты думаешь про это?

– Я думаю то, что…

– «Думаю то, что» – нельзя так говорить.

– Я думаю, что алкоголь – это очень плохой наркотик. Вот смотри, метафора: у человека есть бочка варенья…

– Ты так рекламируешь это свое варенье. Дай я его все-таки попробую.

– Попробуй.

– Слушай, а что это? Земляника?

– Земляника – унылая безвкусная подмосковная ягода. А это наша сибирская клубника, эндемик.

– Клубника же большая такая. Дайте ложку!

– Большая клубника еще более унылая.

– Слушай. Офигенское варенье. Я уже вижу, как на него нацелились коршуны из нашей банды. Пойду-ка я спрячу его.

– Спрячь.

– А ты пока продолжай про свои метафоры.

– Коньяк кончается.

– Коньяка еще тоже зацеплю.

– И ложку мне.

– Зачем ложку? Я тебе это варенье назад уже не отдам.

– Не, для «Нутеллы», коньяк закусывать.

– Ты же на диете?

– «Нутеллу» можно.

– Оок.

5:25 Второй коньяк

– Лёнич, они были на единорогах.

– Кто «они»?!

– Конная полиция.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Они на лошадей простыни могли накинуть. И рожки какие-нибудь картонные приделать.

– Я сейчас тебе рожки приделаю.

– Ну, может, что-то типа Ку-клукс-клана! Помнишь, как у Тарантино.

– Серьезно: ты употреблял сегодня что-нибудь?

– Коньяк.

– Употреблял?!

– Коньяк пью весь вечер с тобой!

– Дай сюда.

– Да тут не осталось почти ничего.

– Ладно, извини… Я тоже перепугался.

– Допей, успокойся. Они уехали.

– Куда, видел?

– В лес туда дальше. Может, домой поедем? Не найдем мы сегодня ничего, я чувствую.

– Подожди, дай подумать. Ты точно нормально?

– Ну да. Устал только, и прохладно уже.

– Допивай, тут еще осталось. Ты говоришь, на лошадях какие-то белые накидки были?

– Не совсем белые. Скорее цвета топленого молока.

– А «рожки» на что были похожи?

– Рожки даже я не видел.

– Почему тогда ты решил, что это единороги?

– Да не волнуйся ты так. В любом случае, они уехали. Ну просто что-то показалось в темноте. Полнолуние же еще.

– Ладно. Давай еще один заход сделаем. Не найдем – домой поедем.

– Давай. Я согрелся уже.

– Откуда у тебя еще один коньяк?!

– У меня с собой был… Я не хотел тебе сначала говорить. Но я подумал, что холодно будет. И когда ехал к тебе, зашел в «Пятерочку». И оказался прав.

– Тот первый тоже твой был?

– Не, тот я честно нашел при тебе. Кстати, орешки же еще есть. Будешь?

– Да подожди со своими орешками. Меня волнует GPS. Надо вернуться к началу оврага, откуда мы зашли в лес. И теперь пойти уже нормально. Условно говоря, почти от машины. А GPS показывает, как будто нам до того места… Ну очень много идти. Сейчас я телефон перезагружу.

– А потому что не надо картам верить. Я всегда вам говорю.

– Кому – вам?

– Тебе и Соне. Она тоже картам верит. А потом ходим с ней непонятно где.

– А кому верить надо? Тебе?

– Мне тоже, конечно, не всегда надо верить. Но сейчас я чувствую, что идти надо туда. По ощущениям.

– Можно я все-таки картам поверю? Не хочу тут до утра ходить по твоим ощущениям. Все, понятно вроде. Пошли. Давай свой второй коньяк.

– Орешки тоже бери.

– Как их щелкать надо? Как семечки?

– Не. Поперек.

– Покажи.

– Я не могу. У меня зубы.

– Зубы, глаза, что у тебя еще?

– Ощущение, что идти все-таки надо туда.

– Да я уже не знаю, как реагировать на твои ощущения. Правда, что за «единороги» там были?

– Да просто воображение разыгралось. Дай глотнуть тоже.

– Понемножку только пей.

– Да ладно. Может, еще найдем.

– Я надеюсь, мы найдем все-таки то, что ищем.

– Нормально все будет. У меня ощущение хорошее появилось.

– Вкусные орешки.

– А у тебя талант их щелкать. Хочешь, расскажу, как я в тайгу за шишками ездил?

– Эти из тайги, что ли?

– Эти я не знаю, откуда. А обычно в тайгу за ними ездят.

– Ну расскажи, пока идем.

– Боюсь, сейчас расскажу, ностальгия набросится…

– Главное, чтобы единороги опять не набросились. Тайга – это типа такого леса?

– Не, ты что, она совсем другая!

– Тише только говори.

5:43 Первый единорог

– Почему на тебе сейчас майка с единорогом?

– Ты второй коньяк принес. Даже я не откажусь.

– Единорог: почему он здесь?

– Это моя манифестация наивности.

– Объясни.

– Наливай.

– Так, а на закусь что?

– Варенье.

– Варенье я спрятал. «Нутелла» где твоя?

– Ушла.

– Куда?

– На закусь.

– А как ты без ложки?..

– У меня с собой, оказывается, была ложка, в рюкзаке случайно завалялась. Ну и пока ты ходил за второй бутылкой, я первую добил… Под «Нутеллу».

– Оок. Давай тогда с шоколадочкой.

– Давай.

– Единорог.

– Да. Меня часто упрекают в наивности. В излишнем оптимизме. В инфантильной доверчивости к миру и к людям. И вот, мои оппоненты иногда в шутку называют меня единорогом.

– Кто твои оппоненты?

– Любимая женщина.

– Так. А еще?

– Пожалуй, всё.

– Приведи пример.

– Ну допустим, кто-то поздравляет в соцсетях с днем рождения, и я радуюсь. А Соня потом объясняет: смотри, там же на самом деле сарказм. Ехидство. Едкое издевательство…

– Она прямо так и говорит?

– Ну не совсем так. Но мы же договорились интервью без мата.

– Так. Еще пример?

– Ну или гуляем по Лефортово. Там есть всякие непонятные места, которые выглядят как заброшенные. Такой вайб в целом у Лефортова. «Вайб» – так еще говорят?

– Тебе можно.

– Ну вот. Вайб. Трамвайное депо, со старыми еще трамваями. Романтика эта вся старомосковская. Над которой я, в свою очередь, посмеиваюсь. Хоть и люблю Москву – и старую, и новую. Москве же все идет. Она как идеальная женщина, которая может надеть любое случайное платьишко, купленное на бегу, за копейки, и у нее потом все спрашивают – а где ты купила это потрясающее платьишко?! Собственно, моя любимая женщина такая.

– Ты хотел привести пример наивности.

– Да. Идем по Лефортову, видим депо, я хочу зайти, она говорит, что нельзя. Подходит охранник и спрашивает: может, вам еще экскурсию провести? Я радуюсь: а можно?! Даже охранник смеется. А она потом называет меня единорогом.

– Любимая женщина в шутку называет тебя единорогом, и ты воспринимаешь это как упрек?

– Да.

– Я бы считал это комплиментом.

– Вот она тоже, кстати, так считает: все хоть сколько-то обидное надо на всякий случай воспринимать как комплимент.

– Выигрышная позиция.

– Мне кажется, это защита неуверенного человека от травмирующих оценок.

– А ты уверен в себе?

– Нет, конечно. Но я не прячусь от оценок в безусловном одобрении. Придуманном, как домик, о котором я уже говорил. Эта вся безусловная любовь…

– Наше интервью становится все больше похоже на сеанс терапии. За которую мне, напомню, не платят.

– Подожди, а умная колонка?

– Какая колонка?

– Умная. С которой можно бухать.

– Ну какая колонка, с кем там бухать. В этом выпуске снова, как встарь, будет сервис дешевых авиабилетов.

– Ностальгия и в каком-то смысле тоже романтика…

– Так, а чем тебе не угодила романтика?

– Ну смотри. Я же из деревни родом. И я рассказываю любимой женщине про кур, поросят, телят. И она их почему-то называет «друзья». И это все милота и романтика. А эту вашу городскую, псевдоинтеллигентскую, а по сути мещанскую эстетику я не люблю.

– Шоколадочка, я так понимаю, тоже ушла?

– Да, кстати.

– Ну что, пойду я опять за закусью.

– Побольше прямо всего бери.

– А ты тут пока рассуждай про романтику.

– Эстетику.

– Ну про эстетику. Все равно на монтаже потом выкинем.

6:17 Два единорога

– Иван, а давай на машине ближе туда подъедем.

– А почему мы сразу туда на машине не подъехали?

– А ты помнишь, как мы на Можайке тогда застряли?

– Ну застряли – вытащили.

– «Вытащили». Ты не помнишь разве?

– Не помню.

– А я помню. Я до поселка тогда дошел. Нашел трактор возле дома, постучался. Вышел мужик, явно еще со вчерашнего пьяный. Сказал: «Да, конечно, я вас вытащу, только на работу сейчас съезжу». Сел в трактор и уехал. Потом сами до вечера машину вытаскивали.

– Весело было.

– Не думаю.

– Ну хорошо, пойдем пешком опять.

– Холодно. Поздно. Здесь глины вроде нет. Мы же тогда в глине застряли.

– Поедем тогда?

– Давай рискнем. Садись. Ноги обстучи друг об друга.

– Печку только включи. Наши поездки на Можайку, конечно… Столько историй было. «Арию» помнишь?!

– Слушали «Арию», помню, ага.

– Да ты не помнишь! Вы мне сказали: накачай с собой «Арии». Я накачал. Вечером сидели у костра когда, расслабленно так было еще, хорошо. Я включил «Арию», и как будто две «Арии» заиграло.

– Ааа!

– Там был фест какой-то, с другой стороны озера. Мы даже до сих пор не знаем, что за фест там был.

– «Рок над Можайкой».

– Правда?

– Ну откуда я знаю. Прикольно было, что когда мы захотели послушать «Арию», из-за озера заиграла настоящая «Ария».

– Это не настоящая «Ария» была.

– Ну без Кипелова, да. Но все равно круто, живьем.

– Сколько мы этой «Арии» в общаге переслушали. У нас с Киричем даже был такой концепт: «Ария» с водкой. Общага же, юность, студенчество. Целыми вечерами сидели, пили водку, слушали «Арию». Но это вдвоем. А один я слушал «Агату Кристи» под портвейн «Три топора».

– Ты застал его, что ли?

– Я спирт «Рояль» в ларьке у Мучачоса не застал. А «Три топора» прекрасно застал.

– Спирт «Рояль», «Три топора», ну и юность у нас была…

– Конечно. Ты, кстати, жалеешь, что не жил в общаге?

– Не очень.

– А я жалею.

– Ты же жил в общаге.

– Нет, юность эту всю непонятную жалею. Зачем столько пили? Под портвейн я слушал «Агату Кристи». Один. У меня тогда депрессия была.

– У тебя же потом депрессия была.

– Потом у меня была настоящая депрессия. Когда я по очень большому блату попал к очень крутому врачу. И он меня поправил буквально за месяц, одними таблеточками. А тогда, на третьем курсе, как я сейчас понимаю, у меня тоже была депрессия. Тоже настоящая, но я тогда не мог по блату пойти к врачу. И на втором курсе она у меня была, скорее всего. И на четвертом тоже. Когда у меня не было депрессии в универе?

– На первом и на пятом, получается.

– На первом курсе я еще ничего не понимал. А на пятом уже все равно было. Что-то лес опять какой-то знакомый.

– Что характерно, ты угадал. Подъезжаем вроде к тому самому месту. И GPS не глючит больше. Шли когда здесь – он глючил. А здесь, в машине, все четко показывает.

– Ну слава богу. Так что я говорил?

– «Агата Кристи» под водку.

– Ну ты смеешься надо мной.

– Ну расскажи.

– На третьем курсе, весной, у меня был расцвет депрессии. Пик спада. Я, как всегда, сидел на прудах под общагой.

– Холодно, наверное, на прудах было сидеть.

– Так я днем сидел.

– Оок.

– Но я и ночью сидел, но зимой. Но тогда я пил «Балтику-девятку». И слушал Земфиру[1]. Это к вопросу о Мучачосе.

– Ооок.

– Но это надо отдельно рассказывать. Но там, в принципе, все переплетается.

– У тебя все всегда переплетается.

– Это не у меня. Так вот, пил портвейн «Три топора» и слушал альбом «Чудеса» «Агаты Кристи».

– Упоротый, что ли, был.

– Вот именно. В этом сочетании было что-то психоделическое. Сижу на прудах первого апреля две тысячи восьмого года, и мне звонят с концерта Земфиры[2]…

– Все. Мы попали.

– В смысле… Кто это?!

– Полиция. На лошадях. Конная, как ты говорил.

– Разворачивайся, поехали отсюда! Они на лошадях не догонят!

– Куда я поеду через лес?!

– Блин, они прямо нас останавливают…

– Ну а кого ты еще тут видишь?! Все, попали.

– Спокойно! Это не полиция.

– А кто?!

– А почему они белые опять, как единороги?!

– Лошади белые просто!

– Тихо. Спокойно. Говорить буду я.

– Черт, я же еще коньяк пил… Сиди молча и дыши в мою сторону! Ну все, все…

– Доброе утро. Лосиноостровский полк конной полиции, прапорщик Попов. Ваши документы, пожалуйста.

– Пожалуйста.

– Употребляли сегодня что-нибудь?

– Я коньяк!

– Пассажир, вопрос не к вам. Водитель, откройте багажник. Сержант, досмотри салон.

7:11 Депрессия – 1

– На втором, третьем и четвертом курсе у меня была депрессия. Хотя нет, на втором у меня были, как это сейчас говорят, токсичные отношения. Ну когда оба еще дети и ведут себя как дебилы. А перед четвертым я уже встретил хорошую очень девушку, Ульяну. На первом еще ничего не понятно. На пятом уже слишком поздно… А на третьем, получается, депрессия. Причем главный вопрос, что первично: бухло вызывает депрессию, или, наоборот, депрессия провоцирует бухло?

До этого я пил обычно, по-студенчески, в компаниях. Причем старались пить, как бы это сказать… изысканно. Например, накачивали арбуз водкой, через шприц, в августе. У нас напротив общаги на Вернадского, на улице Кравченко, был арбузный развальчик, и мы, соответственно, весь август делали и употребляли эти бухие арбузы. Ну как-то, говорю, пытались проявить какое-то творчество. Помню, на первом курсе на моем дне рождения пили абсент. Сначала поджигали его, как положено, потом просто чистый пили. Причем мешали с водкой. Одному чуваку вызывали скорую. А я от этого абсента в первый раз в жизни словил глюки, по мне как бы пауки ползали, причем почему-то белые. Хотя, возможно, я эти глюки потом себе придумал. Но все равно было как-то интересно на первом и втором курсах.

А на третьем я уже начал бухать в одно лицо, как король драмы. «Балтика-девятка» у меня была коронный напиток. На Кравченко был ларек старого образца, где пиво и сигареты, круглосуточный, помнишь, были тогда такие ларьки? Как говорится, наш ларек – нам всем утеха, реет смыслом на ветру. Это еще до запрета продавать бухло после одиннадцати. И до запрета ларьков вообще. И в ларьке был Мучачос, его так историки прозвали. Из Таджикистана вроде был мужик. Насколько же все тогда другое было. Интеллигентный мужик, работал у себя на родине телеведущим. Когда СССР распался, он с семьей приехал в Москву, пытался устроиться, и вот работал в ларьке. Фарид, кажется, его звали. Но ты когда его видел в первый раз, сразу понимал – он Мучачос. Такой латиноамериканский мужик с тонким и сложным лицом в ночном московском ларьке, прикинь. И я сидел у него ночами. Февраль, фонари, снег. Зеленые автобусы – помнишь зеленые автобусы? Я рассказывал ему про Земфиру[3], подарил диск с «Вендеттой». Он честно послушал, сказал что-то вроде: изысканно, но мрачно. Изысканно, вот. Даже это мое сидение у него по ночам сейчас кажется изысканным.

А почему сидел? У меня был страх, что общагу ночью взорвут. Вот две тысячи восьмой год, уже давно ничего нигде, а у меня страх. Сначала накрыло в метро. Увидел забытую сумку, нажал на эту кнопку, сказал машинисту и хотел выйти. Машинист сказал что-то непонятное, как они всегда говорят. Быстро закрыл двери и поехал дальше. Я не успел выйти и весь этот перегон думал, что именно сейчас сумка взорвется. Прибежал в общагу и порадовался, что тут мне не страшно. Вечером тем же накрыло и насчет общаги, что ее тоже взорвут. Оделся тепло, вышел, купил «Балтики-девятки» и сигарет. «Балтика» тогда пятьдесят рублей стоила, мои сигареты, LD «красное», двенадцать. И сидел. Февраль, март и половину апреля просто сидел.

Почему страх? Ну вот не хотел ничего делать, никуда ездить – от метро как бы спрятался. Хотя в универ пешком можно было ходить. В общаге было плохо, видимо – сбегал из общаги. Она закрывалась с двух до шести ночи. А я уходил еще вечером, когда соседи с пар возвращались. С девяти вечера примерно до… получается, девяти утра я на улице тусил, пока соседи опять не уйдут на пары. Понятно, что при таком режиме мне было не до универа. Отсыпался днем. Наслаждался одиночеством.

Что делал на улице? Земфиру[4] слушал, записи концертов. В плеере, телефонов же еще не было. В те времена в ЖЖ – про ЖЖ надо отдельно, конечно, рассказывать – был такой специальный чувак Klocha, большой ценитель. Я эти концерты у него скачивал и слушал. Тур «Дежавю», потом, как раз весной две тысячи восьмого, уже «Спасибо». Песня «В метро», кстати. Первого апреля она традиционно давала большой концерт в «Олимпийском». И вот я сидел под общагой, и моя приятельница с филфака, которая на этот концерт пошла, позвонила из «Олимпийского» и дала послушать. Какая песня была, не помню. «Спасибо»? Но если «Спасибо», то это уже почти конец концерта, перед бисами. То есть часов девять. А это был ранний вечер. Первые сумерки, серый свет. В общем, не помню.

Но помню, что тогда я подумал: все, это предел, надо выбираться. Докатился, концерт Земфиры[5] не могу себе позволить. Ни денег же, ничего не было. Это не жалость к себе была в тот момент, нет. До этого как раз всю дорогу была жалость к себе – поэтому сидел. А тогда злость была, и еще стыдно стало. Это, наверное, и помогло. В общем, стал пробовать потихоньку выбираться. Как накрыло в феврале, помню, а вот как отпустило, когда в апреле впервые смог остаться и уснуть в общаге – не помню. А в мае я уже ту девушку хорошую очень, Ульяну, встретил. Но это, конечно, надо отдельно рассказывать.

Холодно было? Да нет, почему-то. Хотя февраль же, и пиво. А, ну с марта я уже у Мучачоса в ларьке тусил. Вот что он рассказывал, не помню. Наверное, жалел он меня как-то. Старался обогреть во всех смыслах, обогреватель включал, и Земфиру[6] слушали. Хороший был очень мужик. Но мне и на улице не холодно было. Нормально. У меня был свитер с горлом и черное пальто. Я же тогда как король драмы одевался. Эту одежду я купил на «Черкизоне». Помнишь «Черкизон»? А «Горбушку» помнишь?! Я, оказывается, многое помню. Хотя еще больше хотел бы забыть.

Так, что я собирался рассказывать? Про девушку хорошую очень. Как бы это сформулировать для твоих зрителей… Любовь лечит депрессию. Но чтобы встретить любовь, надо сначала вылечиться от депрессии. То есть, опять же, нужно сначала понять, что первично…

– До этого интересно было, а сейчас опять какое-то уныние погнал. Пацаны, отрежьте потом после «Горбушки».

7:51 Интересно проводить время

– …Счастливого пути.

– Спасибо!

– Уходят. Уезжают.

– И что это было?

– Антинаркотический рейд, он же сказал. Поехали отсюда.

– И почему они нас отпустили?

– Я сказал же, что мы выбрались на пикник.

– Я думал, я тебя убью за этот «пикник».

– Но помогло же.

– Хорошо. Но почему они обыскали машину и просто уехали?

– Потому что ничего не нашли. Потому что мы сами ничего не нашли. А у тебя детское кресло, и игрушки в багажнике. Тоже, наверное, подействовало позитивно.

– А почему они мой перегар не почувствовали?

– Потому что они сами бухие.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы ты работал конным полицейским на Лосе и ездил ночью вокруг оврага ловить таких, как мы, – ты бы смог быть трезвым?

– Хорошо. Но почему они на белых лошадях? И сами в каких-то белых плащах, накидках?

– Я думаю, это у них новая экспериментальная форма. Чтобы ночью в лесу их было хорошо видно. Мы же их сразу увидели, издалека.

– Зачем полицейским форма, в которой их видно издалека?!

– А может, это тоже какой-то новый, опять же экспериментальный подход тут тестируют. Вот кто-то собирается совершить правонарушение. Видит полицейского и не совершает. Предупредить проще, чем раскрыть, посадить и так далее. И всем хорошо.

– Я бы сказал, что ты главный единорог, которого я встречал, если бы только что я не встретил двух других, причем очень похожих на настоящих.

– Мы поедем куда-нибудь или будем тут стоять, пока они не вернутся?

– А как я поеду? Я же пил.

– Слушай… А почему ты пил?

– Не знаю…

– А я тебя не остановил… Выпало как будто, что ты за рулем. Зачем ты пил?!

– Тоже выпало… Выпить хотелось сильно… Что делать теперь?

– А это какой-то волшебный лес. Сказочное пространство, прикинь. Что делать?.. Спрятать машину и опять идти пешком.

– Куда?

– Ну туда же, куда изначально.

– Чтоб нас уже точно приняли? Когда у нас с собой что-то будет?

– Тогда домой. Выйдем на дорогу, закажем Яндекс.

– А забирать когда будем?

– Завтра.

– А что изменится завтра?

– Завтра мы будем трезвые. Тут кончится этот рейд. И вообще, завтра что-то изменится, я чувствую.

– Время здесь странно идет.

– Время в последнее время вообще идет очень странно.

– Ладно, поехали. Пойдем, точнее.

– Машину давай поставим в этот прогал. И лапником забросаем, замаскируем.

– Я сейчас тебя лапником забросаю. У вас там в тайге все так разговаривают: «прогал», «лапник» – как лесники?

– Это не лесники, а, наоборот, книжная лексика. Если вплетать в разговорную речь, получается более изысканно.

– Ох…

– Не вздыхай так – стекла потеют.

– Стекла потеют, потому что мы полторы бутылки коньяка на двоих всосали. Если мы машину замаскируем, ее точно вскроют.

– Кто?!

– Такие же, как мы.

– Я вот, например, не смог бы машину вскрыть.

– Ты бутылку коньяка не можешь вскрыть. Ладно… Здесь поставим. Никто ее не тронет. Вторая бутылка у тебя же? Давай, это… Раз все равно пешком пойдем. На такси то есть поедем.

– Почему нет.

– Я же в принципе не пью.

– А почему ты так стесняешься? Твои уехали. Мы в лесу, ночь, тут уютно, я пью. Что тебе мешает тоже спокойно выпить?

– Какое-то помутнение на меня нашло.

– Слушай. А у меня идея.

– Допить коньяк и тут лечь спать в прогал? Лапником накрыться?

– Не. Твои же уехали?

– Ну.

– До какого?

– Через три дня приезжают.

– Вот. Помнишь, как мы интересно проводили время, когда твои в семнадцатом уезжали?

– Помню. В «Икеюшку» по субботам ночью ездили. Потом у меня сидели в темноте. И ты говорил непонятное: «Последние вещи. Последние вещи».

– Вот.

– Что «вот»?

– Хорошее было время.

– Потому что тогда у нас было! А сейчас нету.

– Во-от. А завтра будет. Поэтому сегодня можно чуть-чуть забухать. А завтра уже будем сидеть и снимать похмелье. Поехали ко мне, короче. У меня дома коньяк еще есть. И «Нутелла» опять же, на закусь. Ну а что, сейчас разъедемся по домам? Если завтра опять ехать.

– Сначала надо добраться хоть докуда-то. Мы вообще-то в лесу, непонятном и страшном. Давай сначала дойдем до дороги. Если нам сильно повезет, вызовем такси.

– Пойдем.

– Ты можешь так не хлопать дверью?

– Если не хлопнуть, ты скажешь – дверь не закрыл. Все вы, водители, так говорите. Либо «не хлопай», либо «не закрыл».

– Я не водитель, я автолюбитель.

– А я автонелюбитель. Так хочешь расскажу, как я тогда с Можайки-то добрался? Когда мы поссорились.

– Да проехали же вроде ту историю.

– Да не, это смешно было.

– Коньяк давай.

– Сказочный лес, волшебный коньяк… Короче! Я тогда сильно переживал из-за Сони.

– Ты рассказывал тогда это весь вечер. Что ты переживаешь, скучаешь и так далее.

– А, ну хорошо, что рассказывал. Значит, эту часть можно пропустить.

– Пропусти, пожалуйста.

– Вот. А наутро у меня было похмелье. Очень хотелось домой. Плюс мы поссорились. Плюс после палатки мне всегда плохо. Ну, не всегда, но тогда было. Я вышел из леса, дошел до дороги, стал вызывать такси…

– Как ты на Можайке вызвал такси?

– Приложение ничего не находило, конечно. Но я позвонил в службу поддержки и сказал, что мне очень нужно такси. Вежливо, спокойно сказал, и хорошая женщина мне ответила, что такси будет нескоро, но будет. У меня, естественно, телефон садился. Но главное – у меня шлепанцы кожаные размокли, когда мы на лодке пьяные по озеру катались. И я знал, что они развалятся, когда приедет такси. И такси приехало минут через сорок, и я сел, и они развалились.

– История.

– Ты дальше слушай. Водитель был стремный мужик. Он спросил, сколько в приложении поездка будет стоить. Я сказал.

– Сколько?

– Честно говоря, я до сих пор не готов об этом говорить. Водитель предложил отменить заказ и дать ему налом на тысячу меньше. Вроде выгодно, я согласился. Поехали. Он спрашивал, как я оказался там один и без обуви. Я молчал и сидел в наушниках, потому что боялся, что если начну говорить, то нагрублю ему, и он меня высадит опять посреди леса босиком. У меня дневной запас вежливости и спокойствия закончился на хорошей женщине из службы поддержки. Но что характерно, доехали. До «Парка культуры».

– Зачем тебе босиком нужно было на «Парк культуры»?

– Так я до дома хотел. А он, видимо, обиделся, что я разговаривать не хочу. Попросил деньги, остановился возле метро и высадил. Но, скорее всего, от меня энергия плохая шла.

– И ты босиком в метро ехал?

– Не. Меня бы тогда приняли точно. Я вызвал второе такси, уже нормальное. Доехал до дома, помылся, побрился. И сел похмелье снимать. Такой хороший был день.

– Не думаю.

– Когда потом вспоминаешь, все кажется хорошим.

– Надеюсь, мы сегодня не поедем со стремным таксистом, босиком.

– Нормально все будет. Поехали ко мне, посидим!

– Да поехали, поехали… Только не посидим, а спать уже надо будет.

– Тогда, кстати, я нормально дошел по двору босиком до дома. Никто даже полицию не вызвал.

– Почему кто-то должен был вызвать полицию из-за того, что ты шел по двору босиком?

– Так ко мне же вызывали полицию из-за того, что якобы у меня коронавирус. И скорую еще потом вызывали. Я не рассказывал?

– Тише говори. Дай коньяк. Рассказывай.

8:17 Депрессия – 2

– А потом у меня была депрессия настоящая.

Хотя нет, надо начать чуть более издалека. Я до этой настоящей депрессии один раз ходил к психотерапевту, но такому, ненастоящему. Кто-то на работе мне подарил разовый бесплатный сеанс. Вот тоже, да? – как надо общаться с коллегами, чтобы они подарили тебе поход к психотерапевту? Но ладно. Пошел.

Женщина – ненастоящий психотерапевт – спросила, в чем моя проблема. А это вообще-то главный вопрос человека: в чем его проблема. Ну, сразу понял, что она не очень как психотерапевт, и просто из любопытства стал с ней болтать. Сеанс-то бесплатный. Сказал, что мне не очень нравится моя жизнь. Извините – какой вопрос, такой и ответ. И она предложила что-то вроде… разложить свою личность на «облачка» и посмотреть на них со стороны. Ну, не повезло мне с психотерапевтом тогда. Это же вообще главная проблема человека: найти своего психотерапевта.

С психиатром зато потом повезло. Он был настоящий. И он мне сказал, что депрессия у меня настоящая. Тоже на работе мне его нашли, но на другой уже работе. И опять: что же я такого там делал, что коллеги отправили меня к психиатру… Да нет, ничего такого, конечно, не делал. Тоже, видимо, кому-то пожаловался на состояние. И меня по блату отправили к очень крутому врачу. Я не буду его называть. Его имя слишком известно, чтобы его называть. Ладно, пошел. Бесплатно же тоже.

Начал ему рассказывать вот это все стандартное – бессонница, раздражительность, слабость, дисфория. Более того, ангедония. У меня уже психосоматика тогда началась: я однажды выключился на работе. Сидел на стуле, с открытыми глазами, но никого не слышал и не видел. Через пару минут пришел в себя – коллеги руками машут, тормошат, беспокоятся. Так и не понял, что это было за состояние.

Потом я утром встал с кровати и упал, такая слабость была в ногах. Трезвый был, да. Ну, с похмелья, но трезвый. Я когда к этому врачу шел, уже знал, что у него главная специализация – наркология. И боялся, что он сразу поймет, что я бухаю. И просто скажет мне, что нужно просто перестать бухать. Но нет.

Он меня послушал меньше минуты и мягко так остановил: в стационар наш лечь хотите? Я испугался: не хочу. «А как вы поняли, что мне нужно в стационар?!» В общем, он меня сразу раскусил, но не в том смысле, в каком я боялся. Объяснил, что я могу рассказывать все что угодно, и он с удовольствием меня еще послушает. Но он не столько слушает мои слова, сколько смотрит на мою мимику, моторику, темп речи. Смотрит, как я зашел, как сел, как я говорю. И он сразу понял, что у меня депрессия, и мне нужно в стационар. Вот что значит настоящий врач!

И я горячо, вдохновенно ему сказал, что я хотел бы полечиться дома. Что я интроверт и домосед, и что дома мне точно будет лучше, чем в незнакомом и страшном месте – стационаре. И врач со мной согласился: раз так, лечитесь дома. Вот что значит попасть по блату к очень крутому врачу. И он выписал мне два рецепта: на пакзил и зонапакс. Сказал, по какой половинке какой таблетки когда принимать, звонить с жалобами ему в любое время, приходить через три дня показаться. И отпустил. А, не сразу отпустил: спросил, есть ли у меня деньги на таблетки. И предложил, если нет, дать. Я смог себя пересилить и ответил, что деньги у меня есть. Хотя денег у меня не было. Врач меня отпустил. Денег на таблетки я занял у коллеги. Купил, принял и сел ждать эффекта.

И эффект не заставил себя долго ждать. Это было вечером, а на вечер у меня был зонапакс, снотворное и легкий антипсихотик. И он меня усыпил. Сразу же. После месяца ежедневного бухла, когда я должен был неделю не спать, этот зонапакс меня просто и сразу усыпил. И уже на следующий день я проснулся и почувствовал себя лучше. И в этот же день меня уволили с той работы, где мне нашли этого хорошего психиатра. Сказали, что устали терпеть мои опоздания. Но я уже не переживал из-за работы. Потому что я уже начал пакзил.

Пакзил, антидепрессант и легкий стимулятор, прекрасно на меня подействовал. Через несколько дней пакзила я, прекрасно высыпаясь под зонапаксом, почувствовал, что хочу двигаться, гулять, есть. И еще, что безумно хочется секса. Понимаешь? Депрессия начала отступать! Половинка пакзила – и я ожил. Часами гулял по району под нового «Мумий Тролля», «Пиратские копии». Заходил в «Верный» возле дома и брал там мороженое в вафельных стаканчиках по тринадцать рублей. Набирал целый пакет, который не помещался в морозилку – стаканчиков пять я съедал сразу. Мой друг Кирич, с которым мы тогда снимали ту прекрасную квартиру на «Добрынинской», потом ругался, что утром он открывает морозилку, а на него вываливается мороженое по тринадцать рублей. И радовался за меня, что я ожил, что я не бухаю, что я что-то делаю. Врач, к которому я раз в неделю ездил и отчитывался о своем состоянии, тоже радовался за меня. И, как я уже понимал, он снова не верил моим словам, а смотрел на мою мимику, моторику, темп речи. Смотрел, как я зашел, как сел, как я говорю. А ходил, сидел и говорил я очень хорошо, красиво, бодро! И врач тоже за меня радовался и сказал снизить дозировку пакзила с половинки таблетки до четвертинки.

Я спал под зонапаксом, а под пакзилом гулял, ел, без конца наводил порядок в комнате и очень хотел секса. И вот тогда я завел «Тиндер». Но это отдельно надо рассказывать.

– Подожди. Извини, но что ты ел и на что собирался водить девушек из «Тиндера» на свидания? Раз тебя уволили, и накоплений, судя по всему, у тебя быть не могло.

– А это целая загадка. Мне те два счастливых месяца, март и апрель пятнадцатого, продолжала приходить зарплата с той работы, откуда меня уволили. У меня есть теория на этот счет, но такая, шаткая. Рассказать?

– Знаешь, я тоже не верю твоим словам. Пойду схожу за мороженым. Не за тринадцать рублей, конечно. Возьму «Мовенпик». А ты пока рассказывай, что ты там делал под пакзилом.

– Под пакзилом, кстати, лучше ничего такого не делать. Потому что да, пакзил стимулирует либидо. Но у зонапакса есть неприятная побочка – он затрудняет…

– Пацаны, это можете не записывать.

– Но это же твой коронный вопрос.

– Ты немножко застрял в семнадцатом году.

– Хороший был год, кстати…

– Да. Но теперь на нашем канале мы говорим о серьезных вещах.

– Еще под пакзилом я бесконечно смотрел мультик «Барашек Шон».

– Нет, ты меня не разжалобишь.

– Еще я потом пожаловался врачу, что депрессия прошла, а грусть постоянная осталась. А он мне сказал лишь: «Ну, такая у вас личность».

– Не жалко!

8:45 Вы ушли с маршрута

– Ну вот дорога. Давай, вызывай свое такси. Правда, я не знаю, как ты собрался.

– Приложение не находит, конечно.

– Конечно. Откуда ночью в подмосковном лесу приложение найдет тебе такси. Пешком пойдем. До утра, может, дойдем до МКАДа. А там уже спросим.

– Оно нас самих не находит.

– У тебя специальное приложение, «Яндекс. Иван», которое никогда не находит ничего, и в первую очередь не находит Ивана.

– Я в поддержку сейчас позвоню, и хорошая женщина пришлет нам машину.

– Лимузин с шариками и с шампанским. Нет, лучше сразу с коньяком.

– Да ладно тебе. Не отвечает поддержка почему-то.

– Интересно, почему. Хорошая женщина спит, наверное. Ты как хочешь, а я пойду, чтоб не замерзнуть.

– А в какую сторону?

– В эту.

– А почему не в ту?

– Потому что я знаю, где Москва.

– Вот как ты это знаешь? Мы стоим в лесу на дороге ночью. Как понять, куда идти?

– Тебе – никак. Просто пошли.

– Ха-ха-ха. Пожалуйста – едет кто-то. Сейчас он нас добросит.

– Слушай, ты уверен, что?.. Давай-ка в лес назад спрячемся.

– Он останавливается уже.

– Тебе мало было этой волшебной полиции?

– Которая нас отпустила? У тебя слишком много скепсиса. Этот мужик нас довезет до Москвы. У меня предчувствие хорошее. Как говорится, говорить буду я. Здравствуйте!

– Здравствуйте. Что, заблудились?

– Да нет, гуляем просто. Вы же в Москву?

– В Москву. Садитесь.

– Спасибо. Меня Иван зовут. А это мой друг Леонид.

– Я Василий. Ребята, а вы курите?

– А что?

– Я остановился, как увидел, что вы курите. Я бросаю, но сейчас ломает, аж уши сводит. Дайте сигаретку.

– Конечно. А вы остановились, потому что увидели, что мы курим?

– Ну не только поэтому. Я что, брошу людей ночью в лесу? Вдруг у вас беда. Надо же по совести жить.

– У нас беда, да…

– Какая?!

– Василий, у нас нет никакой беды. Иван иногда преувеличивает.

– Да мне все равно. Главное, по совести жить. Вот я, думаете, как живу?

– Все мы живем как можем.

– Вот, правильно, Иван, говорите. Ох, как хорошо! Аж голова закружилась, как после первой сигареты. Я, говорю, стараюсь жить по совести. Я раньше людей обманывал, но все равно старался хотя бы честно обманывать. А сейчас уже все, завязал. Стараюсь честно делать свою работу.

– А что у вас за работа?

– Доставка всякая. Ночная в том числе. По Подмосковью в том числе. До дач в том числе.

– А что доставляете?

– Ну, всякое. Вещи разные специальные.

– Которые нельзя купить в обычных магазинах?

– Да. Я доставляю людям то, что им нужно прямо сейчас, но что они не могут купить сами прямо сейчас.

– Например?!

– Василий, не обращайте внимания на Ивана. Он иногда бывает излишне любопытен.

– Да я сам такой же! Ну, например: бойлер на дачу. Я сам куплю, сам привезу и сам же установлю. Я в основном электрик. Раньше я сантехникой занимался, но это было скорее хобби, для души. И там я людей обманывал. А сейчас стараюсь честно.

– А как обманывали?

– Дайте сигаретку еще.

– Не стоит винить себя за срыв.

– Да я особо и не виню. Ну как… Приезжаю к какой-нибудь бабе богатой. А у нее один смеситель тысяч пятнадцать. И таких смесителей у нее пять. Ну там, на кухне кран питьевой. В ванной две штуки. Плюс биде. Я ей все ставлю, выставляю ценник конский: тридцать тысяч за всю работу. На следующий день она звонит: потекло. Ну я приезжаю опять, переделываю, еще сверху пятнашку беру. Вот это я обманывал. Но это потому что баба богатая. Но старался и честно: с дедушки какого-нибудь возьму по-божески, по рынку. И сразу нормально делаю, чтоб не потекло на следующий день. Вот это по совести я называю. Я же в церковь теперь пошел. И доставкой занялся. И курить вот бросаю. Кстати, вот моя визитка, если что.

– Церковь и доставка хорошо. Вы только бойлеры, значит, доставляете?

– Нет, не только. Разное могу найти и доставить.

– А вы можете найти и доставить…

– Иван, перестань пытать Василия. Он уже сказал: бойлеры, на дачу.

– Бойлеры сейчас основной профиль, да. Но и кое-что еще тоже можно. Ребята… Мне заказ срочный упал только что. Я вас могу только досюда добросить. Вон там МКАД. А мне надо туда налево. Срочный заказ в СНТ.

– Спасибо, Василий! Мы с Иваном дойдем, да. Пойдем, Иван.

– Спасибо, Василий…

– Визиточку мою не забудьте.

– Обязательно. Спасибо.

– Дверью посильнее хлопните, а то она не закрывается.

– До свидания, Василий! Уехал наш шанс…

– Ты чего докопался до мужика?

– Ну он же кладмен!

– С чего ты взял, что он кладмен?

– Ну по нему сразу видно, что он кладмен!

– По нам тоже сразу видно, что мы кладмены. Хотя мы наоборот.

– Да… Это во мне говорит нетерпение. Пойдем до МКАДа? Там уже такси вызовем нормально.

– А куда мы пойдем? Ты видишь этот туман? И карты по-прежнему не работают.

– Туман вижу, да. А МКАД уже нет.

– И кроме него ничего. Только что был МКАД. А теперь туман. За минуту заволокло.

– Это предутренний туман. Мы в низине.

– Может, нам надо спуститься в прогал и разогнать туман лапником?

– Ну на пригорок поднимемся, оттуда увидим, куда идти.

– Завез твой Василий нас куда-то.

– Никуда не завез, вон там МКАД, ты же сам видел.

– А теперь не вижу.

– Потому что туман. Но вообще Василий может мне пригодиться не только для этого. Мне теперь в любой момент может понадобиться бойлер. Мы же дачу купили.

– Ты не рассказывал.

– Хотел сделать сюрприз, позвать вас туда, когда там все готово будет. Но ладно, сейчас расскажу.

– Сейчас самое время и место рассказывать про дачу. Коньяк-то где?

– У меня. Интересно, почему Василий попросил сигарету, но не попросил выпить, хотя пахло же от нас и тем и другим.

– Потому что Василий за рулем, в отличие от меня, не пьет.

– Вот видишь, ты уже начинаешь видеть в Василии положительные плюсы. Короче. В январе мы с Соней сидели на каникулах.

– Я уже упустил нить этой новой истории.

– Это про дачу.

– Оок. Слушай, вообще ничего не видно, только дорогу.

– Ну и пойдем по дороге. Если идти, никуда не сворачивая с пути, обязательно куда-нибудь придешь.

– Так, карты наконец-то заработали. МКАД там.

– …Сидели, и что-то заговорили про загородные домики и дачи. Я говорю: хочу загородный домик. А Соня говорит: хочу дачу.

– Я не хочу дачу.

– У тебя квартира есть.

– Она не моя же.

– Но все равно. И стали искать дачу.

– Я бы не хотел с тобой искать дачу.

– В интернете.

– Да я понял. МКАД почти пустой, надо же.

– Как в локдаун.

– Да, но сейчас-то не локдаун.

– Ночь потому что и туман.

– Все, меня рубит уже, не могу.

– Меня тоже уже подрубает. Но я вызвал такси.

– И что, оно приедет?

– Едет уже.

– Интересно, откуда здесь такси. Других машин нет.

– Но Василия же мы встретили.

– Главное, чтобы такси не было такое же, как Василий.

– Я странное такси сразу распознаю.

– И что будешь делать?

– Отменю заказ.

– Приехать бы уже хоть куда-нибудь, поспать пару часиков.

– Сейчас приедем ко мне и поспим. Вот оно!

– Нифига себе, правда. Такси из тумана.

– Здравствуйте! Мы поспим по дороге, а вы нас разбудите, как приедем, хорошо?

– Как вам будет удобно.

9:11 «Пепси Черри»

– Прости, что заставил тебя бухать. Мне правда неловко после твоих историй про депрессии.

– Не, сейчас нормально.

– Поэтому давай сейчас ляжем поспим, а потом продолжим по трезвяку.

– Нормально, я говорю.

– Пацаны, примите у нашего гостя коньяк.

– Что значит «примите»? А, тебе, наверное, кажется изысканным процитировать «Собачье сердце».

– Я, честно говоря, даже не знал, что цитирую «Собачье сердце». И я не претендую на такое знание литературы, как у тебя.

– Вот и на коньяк мой не претендуй.

– Я, собственно, и не претендую. Хорошо. Пацаны, сделайте мне кофе. А нашему гостю что-нибудь на запивку принесите.

– «Пепси Черри», если можно, пожалуйста.

– Пацаны, сбегайте ему за «Пепси Черри», пожалуйста.

– Спасибо, пацаны.

– Давай наконец поговорим серьезно.

– Так я только за.

– Сейчас те, кого условно можно отнести к нашему поколению, тридцатилетние, родившиеся в конце восьмидесятых – начале девяностых, постоянно говорят о некой травме, причем связывают ее с детством. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что травма есть у каждого, что любая травма идет из детства и необязательно пытаться придать ей какие-то поколенческие черты. В общем, никого не хочу обидеть, но эти постоянные разговоры о травме кажутся мне тривиальными. Это как если бы я сейчас пожаловался, что ты меня заставляешь пить, и мне потом будет плохо. Не хочешь, не пей. Есть просто неизбежные вещи.

– Подожди. То есть, «не хочешь, чтобы у тебя была травма – не говори о травме»?!

– Не совсем. Мне всего лишь не нравится тривиальность. Травма преподносится как некое открытие нашего поколения. У Чехова был персонаж, который говорил только то, что и так всем известно. Травма была и будет у всех и всегда. Сегодня стало принято вдохновенно и искренне говорить – это парадокс – очень стертые, общие слова, в которых нет никакой собственной, новой мысли. И мне неинтересно.

– А ты, соответственно, претендуешь на оригинальность?

– Я пока претендую только на этот коньяк. И на «Пепси Черри».

– Попытка отшутиться не засчитывается. Все тривиальны, а ты оригинален?

– Я просто молчу, когда не могу сказать ничего, что не сказали бы уже другие.

– Но ты же бесконечно можешь говорить.

– Да. И моя болтовня не претендует ни на какую новизну. Это просто выражение радости от жизни, почти физиологическое, как совместная прогулка, еда, обнимашки.

– Обнимашки. Тогда какая травма у тебя?

– У меня нет травмы.

– Подожди. «Травма есть у каждого человека» – это твои слова.

– У меня травма просто выключена. Как и политика, кстати.

– О политике чуть позже. Значит, если у всех травма вклю́чена…

– Включена́.

– …Включена́, а у тебя вы́ключена – то ты претендуешь на то, чтобы быть единственным оригинальным представителем поколения сплошь тривиальных тридцатилетних, которые стертыми и общими словами ноют о травме?

– «Ноют» – я так не говорил. Это твои слова.

– Высказываются. О травме.

– Вот я за то, чтобы каждый высказывался о чем хочет и как хочет и чтобы никто никого ни за что не упрекал и тем более не призывал наказывать.

– Я не верю, что ты действительно такой единорог. А слиться с темы через такую, прости, тривиальность, у тебя не получится.

– Браток, это называется свобода слова и совести. Не все могут знать.

– Мне кажется, если тебя, извини, стошнит, то не коньяком, а радугой.

– Ну хорошо, не свобода слова, а «свобода слов»! Есть слова интересные, а есть нет. И я люблю слушать и читать слова интересные, а…

– …А говорить и писать интересные слова можешь только ты один.

– Смотри. В «Анне Карениной»…

– Не получится слиться.

– Я подхожу к этому! Одно из моих любимых мест – итальянские главы, когда Анна с Вронским в Италии познакомились с русским художником Михайловым. Через него Толстой формулирует свое отношение к искусству. Ненастоящий художник Вронский считает хорошей ту картину, что как можно больше походит на другие, уже известные хорошие картины. И так же считают примерно все вокруг, даже Анна. А настоящий художник Михайлов просто не понимает, какое значение имеет похожесть или непохожесть картины на что-то, если она вдохновлена непосредственно тем, что есть в душе, и фигуры в ней живые и невыразимо сложные. Сейчас ты меня подколешь, что я сравниваю себя с Толстым.

– Нет. Я тоже не люблю тривиальность. Я правильно понимаю, что, по-твоему, все современные произведения о травме похожи на другие, уже известные и хорошие произведения о травме, а ты хочешь написать что-то, вдохновленное только тем, что есть в душе, сложное и невыразимо живое…

– Наоборот.

– …Живое и невыразимо сложное?

– Да. Все так.

– Так какая у тебя травма?

– У меня нет травмы. Просто нет.

– Так о чем же ты собрался писать?!

– Пацаны принесли «Пепси Черри»! Пацаны! Давайте ее сюда скорее! Она пропала же везде еще зимой, а я ее так любил! Где вы ее нашли?!

– Пацаны, подождите. В чем твоя травма?

– Ну что ты со мной как с ребенком?

– Вот давай и поговорим о детстве. Травмы же все оттуда.

– Теперь мне неловко за тебя. Такой дешевый прием…

– Почему. Я тоже люблю «Пепси» без углей. Пацаны, давайте сюда одну баклажку. Я даже опять выпью с тобой коньяка. Давай вместе поищем интересные слова о травме.

– Да у нас вообще довольно благополучное поколение. Было. Но ты сейчас скажешь, что это тоже единорожество.

– Не скажу. Объясни.

– Сначала мы росли в мире, где главной ценностью считалась еда. Это девяностые.

– Так.

– А потом еды стало много, и мы, уже подростками, стали задумываться о других ценностях, более, так сказать, ценных. Более лучших, нестыдных.

– Словами «нестыдных» и «более лучших» ты погрузил меня в атмосферу сначала нулевых, а потом десятых.

– Ну это моя работа – погружать в атмосферу… Мы были не травмированы, а лишь хорошо знакомы с бедностью и недостатком еды, что придало нам некую нервность и тонкость.

– Таак. Пацаны, давайте сюда всё «Пепси Черри».

– И еще коньяка, если можно, пожалуйста.

9:51 Вы приехали

– Приехали. Просыпайтесь, приехали.

– Да… А куда это мы приехали?

– На адрес, который вы указали.

– Так мы же в СНТ.

– Какой адрес указали, туда и приехали.

– Я указывал адрес в Москве!

– Вот. В приложении вы указали этот адрес. Назовите мне хоть одну причину, по которой я привез бы вас в СНТ, если бы вы указали адрес в Москве.

– Это я ошибся, наверное… Тогда давайте по новому адресу, в Москву.

– Это была моя последняя поездка.

– Лёнич, пойдем. Я все тебе сейчас объясню. Спасибо…

– Пожалуйста.

– Иван, что происходит? Где мы?

– Это сложно объяснить… Ты знаешь, у меня не очень хорошие отношения с картами.

– Сейчас у тебя со мной будут не очень хорошие отношения. Где мы?!

– У нас на даче.

– Как?!

– Наверное, вместо адреса дома подставилась дача… Я когда адрес вбивал…

– Реально, мы на даче вашей?

– Да… Но, с другой стороны, это даже лучше! Мы поспали по дороге, освежились. Можем сейчас еще немного поспать и отсюда опять двинуть. А с таксистом этим лучше было не спорить. Он странный, я сразу понял. Но спасибо, что хотя бы не стремный.

– «Сразу» – это когда он вместо твоего дома привез нас на вашу дачу?

– Но привез же. А стремный таксист нас привез бы вообще куда-нибудь не туда.

– Главное, что сейчас «туда» привез. Ну пойдем.

– Я очень ценю, что ты не сердишься.

– Открывай. У тебя ключи-то есть?

– Что характерно, да. Меня Соня научила не выкладывать из рюкзака самое важное. Я раньше всегда все выкладывал, но теперь все свое ношу с собой. Вот, значит, такой у нас участочек. Тут я уже не косил, так что все заросло. Криво все, конечно. Плюс у нас только одна косилка работает, триммер, который для больших площадей, для лужаек. А есть еще другая, чтобы окашивать клумбы и в углы залезать, но она сломанная. Починю ее, и будем…

– Красиво у вас тут.

– Да. Когда все цветет, прямо вообще красиво. Пойдем. Вот это главный домик. Там отдельно – ванная. С душевой кабиной, как в гостинице. Туалет, все нормально. Вот там, видишь, сарайчик.

– Не вижу.

– Да, туман никак не уходит. Я тоже не вижу, но чувствую. Ну, потом посмотрим. Но мы быстро стали называть его «кладовка». «Сарайчик» как-то пренебрежительно.

– А «кладовка»?

– А «кладовка» уютненько.

– Оок.

– Вот под навесом для машины мы в уголке сделали зону для пикника. Может, мангал сейчас разожжем?

– Не думаю.

– А это моя отдельная любовь – кухня! Она отдельная, и она очень похожа на летнюю кухню, как у нас в деревне были. Может, там посидим? Я рассказывал про летние кухни наши? Или ты спать хочешь?

– Да прошел уже сон. Дом покажи.

– На веранде мы с Соней сидим вечерами и едим макарошки. Если не сидим в зоне пикника и не едим шашлык. Тут виноградом еще все зарастет. Вот это у нас такая непонятная первая комната. Полугостиная, полуприхожая, ни туда ни сюда, пока непонятно, как ее приспособить. Потом придумается. Тут детская.

– Уютненько.

– Ну а как ты хотел. Вот это спальня. Ну так, чисто спать. А это кабинет. Роман писать, как Соня говорит.

– Ты писал уже здесь роман?

– Не, да мы пока здесь особенно и не жили. Видишь, не доделано еще все. Соня тут все покрасила. Углы она доделает, будет ровненько. Ну и по мелочи, уют навести.

– Уже, мне кажется, уют.

– А будет еще больше. Но главное, грязь вывезли.

– Это что значит?

– Ну у меня в детстве дома так говорили: «грязь вывезти». Окончательно убраться после ремонта. Но еще кое-что осталось, детали.

– На пол в спальне что-то положите?

– Пол такой и должен быть. Не смотри на меня, это Соня его так покрасила. Цвет «вчерашнее какао» я его назвал.

– Ооок.

– В общем, вот так.

– Круто, поздравляю. Как все доделаете, в гости нас зовите.

– Так ты уже у нас в гостях.

– Мы тут случайно вообще-то оказались.

– Да… Ну что, ляжем? Я на гостевой диван могу лечь, а ты в спальне ложись.

– Да не уснем уже сейчас. Давай на кухне посидим.

– Да! Взбодримся, коньяка с кофейком, и двинем.

– Кофеек ты где возьмешь?

– А у нас гейзерная кофеварка тут есть. Пойдем.

– Кухня уютная тоже.

– Да. Я тут отмывал все, «порядки наводил», как в детстве про меня сестра говорила. «Ваня опять порядки навел, ничего не найдешь». У нас такое разделение труда: Соня красит и занимается деталями, а я все отмываю и навожу общий порядок. Теперь косить начал, но, блин, вторую косилку сначала починить надо. Клумбы окашивать и в углы залезать. Просто триммер для больших лужаек, а…

– Да успокойся ты уже с косилкой. Красиво там выкошено.

– А будет еще красивее. В общем, у нас такое разделение труда, что каждый делает, во-первых, то, что ему нравится, а во-вторых, то, что у него получается лучше. Соня покосить попробовала, но ей не понравилось. Я ей проводил мастер-класс. Да в косьбе один мастер-класс: идешь медленно и ровно, и все. Толстого не читали, что ли? Потому что трава высокая, ее прокашивать…

– Может, хватит уже про косьбу?

– Да. Просто мне очень хочется, чтобы все было ровненько и аккуратно. Так, кофе я поставил. Бойлер включить надо.

– Зачем тебе бойлер?

– Посуду мыть.

– Вот не лень тебе.

– Нормально. Коньяк у меня в рюкзаке… В холодильнике, конечно, ничего нету. О! Мы помадки в прошлый раз забыли. Отлично, на закусь. Интересно, они не ушли еще?

– Куда ушли?

– Ну, не испортились?

– Да что им будет-то.

– Ну все, мой руки, садись. А знаешь, что самое главное здесь на кухне и вообще на этой даче?

– Зона для шашлыка?

– Мафон. Вот этот магнитофон. Я тебе сейчас про него расскажу. Я на нем «Арию» слушал.

– Старый мафон, прикольно.

– У меня в детстве был такой же. Мне его подарили за то, что я гнал самогон.

– Оооок.

10:22 Легкие закуски

– Сосиски, ты говоришь. Что еще?

– Сосиски были только в качестве праздника.

– «В качестве праздника» были «Сникерс» и «Марс».

– Они были вообще только на Новый год.

– Так. Что еще?

– Слушай, а я не помню вообще, что мы тогда ели.

– Возможно, что-нибудь с огорода?

– «С огорода»… Ну как обычно: картошка-морковка. Но это зимой.

– Только на Новый год?

– Ну я поэтому и не хочу рассказывать, потому что ты будешь иронизировать: «с огорода», «все свое»… Городские же не знают, что «все свое» «с огорода» не появляется само из ниоткуда. Как в рекламе, когда добрая бабушка просто приносит откуда-то молоко. Причем в кувшине, которого не существует нигде, кроме этой рекламы. Как у нас иногда называют «красивым» язык книги, которого нет больше нигде, кроме этой книги.

– Про язык и книги будем потом. Про бабушку ты какую-то начинал.

– Да. Корм коровам кто ей возил? Навоз кто ей чистил?! Она своими руками артритными сможет ее доить два раза в сутки? А если корова очень хорошая, то и три раза придется… В общем, деревенская еда – результат такого тяжелого труда, что, если пересчитать на нынешние деньги, получается даже не смешно, а грустно.

– Вот и расскажи об этом.

– Да не хочу я про это деревенское детство. Не хочу быть таким есенинским мальчиком. Нормальное было детство.

– Но, судя по эпитету «городские», ты так или иначе возводишь свою генеалогию оттуда.

– Откуда?!

– Из маленькой сибирской деревни голодных и бедных девяностых.

– Я вообще ничего такого не говорил…

– Просто расскажи, что вы ели! Мне правда интересно!

– Ну как «голодных». На зиму запасы с огорода.

– Картошка-морковка?

– Не только. Закатки всякие. Лечо, овощные вот эти все дела. Сестра их делала, а я для них все лето мыл под краном в огороде банки. Надо мной пацаны смеялись: если я опять не могу выйти, значит, опять мою банки.

– Зимой закатки. А летом?

– Вот в июле жили на даче и ездили в гости к приятельнице, у которой дача неподалеку. Саша, она тоже, как Соня, детский писатель, угостила нас малосольными огурцами. Соня, как всегда, завосхищалась, стала у Саши рецепт спрашивать. А я как-то забыл, что бывают такие прекрасные малосольные огурцы. Ну какой там рецепт может быть: залил огурцы кипятком с солью, и все. Приехали потом к себе, я нашел в кладовке банку трехлитровую. Мою ее под краном в огороде, и у меня перед глазами прямо все детство проносится… И вообще, на этой даче много всего из детства. Когда утром спал дольше всех, проснулся, слышишь голоса: все уже встали. Солнце сквозь шторы, травяные, летние эти ароматы. Там куча деталей из нашего раннего детства, конца восьмидесятых: черные выключатели, хлебница с полукруглой захлопывающейся крышкой, ковры с узорами, шкафы из ДСП, будильник с круглой блестящей штучкой, который, естественно, не работает. Это все очень трогательно, но слишком грустно.

– Это все очень интересно, но ты хотел рассказать, что вы ели летом.

– Радиола! На которой написано много-много названий городов!

– Хорошо, радиола. Тогда расскажи про магнитофон, который ты уже упоминал.

– Подожди, сначала про еду закончу, а то забуду. Лето тоже разное: например, помидоры только в августе, а огурцы уже в июне. Но если, говорю, посчитать эти огурцы, очень дорогие они получаются. Ты слышал про навоз?!

– Да, все смеялись, что с какого-то момента разрешили производить навоз.

– Вот. А мы его всегда производили. Точнее, не мы, а соседи, и в этом была главная драма.

– Драма из-за навоза, такого я еще не слышал.

– Ну ты зря смеешься, на самом деле. Вот это у меня травма.

– Это ты сейчас высокомерно иронизируешь над чужими травмами.

– Да… Но нахлынули грустные воспоминания.

– Вот и расскажи.

– Когда умерли родители, мы уже не держали коров. Потому что у нас корм для скота не появлялся на сеновале сам из ниоткуда, как у доброй бабушки из рекламы. И весной мы таскали навоз от соседей.

– Зачем?!

– Для гряд. Из навоза складывают гряду для огурцов, которые иначе у нас в Сибири не вырастут. Я надеюсь, ты не думаешь, что навоз – это просто какашки?

– Я, честно говоря, до этого разговора вообще не задумывался о навозе.

– Навоз – это коровьи какашки пополам с соломой и сеном, которые у них в стайке в качестве подстилки.

– Не очень понял, но ок.

– Про стайки потом еще отдельно расскажу.

– Потом.

– Если сложить навоз плотно в гряду, он «горит» – химическая реакция, из-за которой навоз становится горячим и греет эти огурцы снизу. «Гряда загорела» – значит, пора высаживать огурцы. И в середине июня они уже могут подойти.

– Таак. И в чем же драма и травма?

– В том, что на майских праздниках мы этот навоз таскали от соседей на носилках по переулку. А там грязь по колено, просто так не пройдешь. А ты еще с этими тяжеленными носилками с навозом.

– Вы с сестрой этим занимались?

– Да.

– Сколько вам было тогда?

– Мне тринадцать-четырнадцать, Марине, соответственно, на десять лет больше.

– Ты говоришь «старшая сестра». Значит, есть еще младшая?

– Средняя. Я младший.

– Расскажи о них.

– Все, ты меня запутал, про что рассказывать. Про магнитофон, про навоз, про огурцы…

– Огурцы-то сделал тогда для Сони?

– Да. Только в итоге ее заставил эту банку домывать. Слишком грустные воспоминания проносились перед глазами.

– Вот их и рассказывай. Про что хочешь. Про сестер, например.

– Ни про что не хочу. Про сестер тем более. Воспоминания нахлынули. Пацаны, дайте коньяка еще!

– Давать жена будет.

– У нас в детстве тоже так говорили!

11:06 Двигаться дальше

– Ну что, пойдем? Ты поспал?

– Слушай, мы, по-моему, уже слишком далеко зашли. Давай не пойдем. Сегодня, по крайней мере.

– А что такое «сегодня»?

– Правда, давай еще поспим, а завтра уже…

– А завтра разве не наступило? Мы немного поспали, освежились, и для нас наступило завтра. Но при этом не кончилось вчера. Потому что мы все еще в пути.

– Слушай, тебе так сильно надо?

– А что будем делать сейчас?

– Допей коньяк с кофе, раз так хочешь упороться.

– Я понимаю твой сарказм, но: есть очень простые вопросы, на которые почему-то никогда не отвечают.

– Да, считается, что дети постоянно спрашивают – почему небо голубое. Хотя на самом деле не спрашивают, это стереотип.

– А ты взрослый, который устал отвечать на мои детские вопросы?

– Ну задай свой глупый вопрос.

– Я тебе его уже пять минут задаю: что мы будем делать сейчас?

– Ну…

– «Ну»!

– Поспим еще.

– Поспали уже. Ты сейчас снова уснешь?

– Если не буду слышать звук твоего голоса, то да, усну.

– Хорошо. Ты поспишь еще. Дальше что?

– Тогда поедем.

– На чем?

– Такси опять вызовем.

– Если даже оно приедет, уже будут пробки в Москву.

– На электричке. Но не прямо сейчас.

– Да, на электричке. Но я опять задаю очень простой вопрос. Что мы будем делать прямо сейчас, если не пойдем опять?

– Да что угодно!

– Что?!

– Да как ты надоел, а.

– Вот. О чем я и говорю: ты тоже не знаешь, куда себя деть. Людям надо постоянно себя чем-то занимать и куда-то себя девать. Люди не могут просто сидеть и существовать.

– Я прекрасно знаю, куда себя деть и как существовать. Домой хочу, помыться и поспать нормально.

– Хорошо, поезжай.

– Ну…

– Вот это вечное «ну» мусорное, конечно, очень нас спасает… Ты, кстати, знаешь, что, по исследованиям лингвистов, слова-паразиты – это не показатель бедной речи, а время, которое мы даем себе, чтобы подумать над высказыванием?

– Это к чему вообще?

– Подумал?

– Над чем?

– Если бы я не знал тебя много лет, я бы обиделся и ушел. Решил бы, что ты специально меня троллишь. Подумал, как ты сейчас поедешь домой?

– А ты подумал, куда ты уйдешь, если обидишься?

– В лес. Мы же на самом краю СНТ, и лес за ручьем здесь за кухней – он практически наш. Соня просит скосить там траву и поставить качели. Участка ей как будто мало. Но лес вообще симпатичный, да. И клещей вроде уже…

– Мы же недавно из леса.

– Во-от. Ты уже начинаешь кое-что понимать.

– Что ты со мной как с каким-то этим… Как будто в раннем романе Пелевина.

– Не в романе, а в повести. «Затворник и шестипалый». Там знаешь в чем главная милота…

– Да подожди ты со своей милотой. А ты сам подумал, что мы будем делать дальше? После того, как ты обидишься, уйдешь в лес и вернешься обратно.

– Во-от. Я не обижусь, потому что знаю тебя уже много лет.

– Спасибо.

– И поэтому мы сейчас на дорожку выпьем немного коньяка с кофе, чисто для бодрости. Взбодримся и пойдем на станцию. Потому что скоро будет первая электричка. И на ней мы доедем примерно почти дотуда, где бросили машину. И начнем все сначала. Но уже как-то иначе.

– Слушай, ну пойдем на станцию, только я домой уже поеду. Как-то это все уже бессмысленно и абсурдно стало.

– «Стало»? А до этого было осмысленно и логично? Никто не хочет даже задавать себе эти простые вопросы, не то что отвечать на них. Я тоже, между прочим, боюсь.

– Чего ты боишься?

– Я боюсь бухла.

– «Я боюсь бухла» – звучит как название какого-то романа про любовь в деревне.

– Сколько угодно можешь смеяться, но больше всего в жизни я боюсь бухла.

– Поэтому ты не расстаешься с ним со вчерашнего вечера.

– Не вчерашнего, а сегодняшнего.

– Как вечер может быть сегодняшний? Если он уже был?!

– Опять не хочешь отвечать.

– Да на что? Опять на твои стоны, что бухло можно, а более легкие наркотики нельзя? «Алкогольное лобби» и прочие твои теории заговора?

– Мы пойдем на первую электричку? Или будем сидеть тут и спорить, что первично – алкоголь или другие наркотики?

– Да пойдем, пойдем. Правда, не обижайся, но я домой поеду.

– Давай новую купим. Где-то в городе, возле дома, в подъезде.

– Ну давай, давай. Но только уже завтра.

– В смысле, по твоим внутренним часам – послезавтра?

– У меня наступает предел.

– Иди в туалет тогда.

– Зачем?!

– Я закрою его. Все закрою, выключу, и пойдем на станцию.

– Аа… Правда, пойдем. Надо, конечно, собраться у вас здесь на даче нормально, без всех этих приключений. Уютная у вас дача.

– А я еще там в лесу полянку выкошу. Но знаешь, оказывается, не так просто купить качели, которые прокручиваются на девяносто…

– Слушай, а почему еще темно так? Уже рассветать же должно.

– Потому что уже, слава богу, не июнь. Я знаешь за что не люблю июнь: в полночь стемнело, в час начинает светать.

– Ну не надо врать. В Москве нет белых ночей.

– Потому что все мыслят стереотипами и думают, что белые ночи только в Питере. В июне в Москве темнеет в полночь, а в час ночи небо уже начинает светлеть. И спать вообще невозможно.

– Хорошо, только сейчас уже утро, а я что-то не вижу, где светлеет твое небо.

– Потому что в августе уже нормальная ночь. Еще тепло, но спать уже можно. Ну и плюс тучки еще, наверное. А ты слышишь, какая здесь тишина? А ты видишь, какая роса упала? Это перед рассветом!

– Холодно, мокро…

– А где же сарказм по поводу «лесников»?

– Каких лесников?

– Я сказал «роса упала».

– Аа. Я подумал, где-то с какого-то куста действительно упала роса, и ты успел это заметить. Все, закрыл, пойдем?

– Соня тоже постоянно смеется над моими деревенскими фразочками.

– Я уже давно не смеюсь ни над чем. А уютный у вас поселочек.

– Да. А соседний участок у нас заброшенный. Купи его, будем дружить семьями.

– Не так быстро. А фонарь у вас здесь всегда так мигает?

– Да. Мы говорили, но что-то пока никак не починят.

– И вас не напрягает этот фонарь?

– Да нет. Из дома его не видно.

– Тревожно как-то он мигает. Пойдем быстрее, холодно.

– Ты про магнитофон спрашивал.

– Не я спрашивал, а ты хотел рассказать.

– Что, не рассказывать?

– Почему ты никогда не говоришь прямо: «Хочешь, я тебе расскажу то-то?», а всегда у тебя такие заходы, как будто у тебя интервью хотят взять?

– Потому что я знаю, что услышу это холодно-снисходительное «Давай рассказывай».

– Все-таки обидишься и уйдешь в лес?

– В общем, на фоне этого магнитофона я познакомился с бухлом. Я его гнал.

– «Гнать бухло», круто звучит.

– Еще более круто выглядит.

11:44 Магнитофон и самогон

– …Кстати, что меня всегда удивляло – почему нужно выбирать? Вот эти все дихотомии: «милосердие или справедливость», «свобода или безопасность»… Это всё ложные противопоставления! Не нужно тут выбирать, одно без другого попросту не работает. А можно мне всё, и без хлеба?

– Объясняю для зрителей: пока у нас был перерыв, мы спросили нашего гостя, что он будет пить дальше, чай или кофе. Наш гость снова сказал «коньяк».

– Коньяк с кофе тоже можно.

– И вот когда тебе принесли кофе с коньяком – подчеркну, не наоборот, – давай вернемся к нашей теме. Перенесемся в начало нулевых, к тому самому магнитофону. С алкоголем ты познакомился еще подростком, как многие в нашей стране?

– А сделаете плашку в вашем стиле? «Никогда не употребляйте алкоголь, это тоже наркотик, причем похожий на те, что принято называть тяжелыми».

– Как мы тебе такую длинную плашку сделаем? И как можно в России призывать людей не употреблять алкоголь?

– Но вы же призываете не употреблять другие наркотики?

– Потому что они запрещены, и, кроме вреда здоровью, могут создать проблемы с законом.

– А почему законом у нас разрешен именно этот наркотик?

– Слушай, если сейчас начнется анархическая проповедь в стиле позднего Толстого, я не смогу ее поддержать.

– Не проповедь, скорее инвектива.

– Инвектива. Есть историческая традиция. «Руси есть веселие пити» и вот это всё. Мы знаем, что такое алкоголь и чего от него ждать. В отличие от других наркотиков. И я правда не вижу необходимости запрещать бухло.

– Не надо ничего запрещать ни в коем случае.

– А надо все разрешить?

– Этого я тоже сказать не могу, потому что проблемы с законом, как ты тонко заметил.

– А может быть, проблемы не с законом, а с людьми? Ты же понимаешь, что все первым делом радостно побегут бухать под косяком.

– Побегут, но не все.

– И мне кажется, это все-таки хуже, чем просто бухать.

– Хуже, чем просто бухать, только более тяжелые наркотики.

– И поэтому, может быть, пусть лучше остается один разрешенный наркотик, понятный и проверенный?

– Но это очень плохой наркотик.

– Поэтому запретить?

– Нет. Я бы запретил всего одну вещь: запрещать что-либо. Давайте запретим запреты – это можно произносить, не знаешь?

– Это тема для отдельного разговора.

– Который никто никогда у нас в стране не начнет…

– Я тоже сейчас не готов его начать.

– А никто не готов. Никто же не хочет в тюрьму просто за произнесение каких-то слов.

– Поэтому давай пока вернемся к бухлу.

– Ну у нас же только за него в тюрьму не сажают.

– …Я имел в виду, к тематике бухла. Ты рассказывал про магнитофон, который для тебя, как я понимаю, – некий символ начала нулевых. С алкоголем ты познакомился благодаря ему?

– Нет, наоборот.

– Расскажи.

– Сестра выходила замуж.

– Какая из них?

– Старшая. Ты меня сейчас опять собьешь, снова ничего не расскажу.

– Извини, но такую претензию я слышу впервые. Чтобы я не давал герою высказаться…

– Потому что слишком много всего хочется сказать, я перескакиваю с одного на другое, в разные стороны, и в итоге многое важное так и не проговариваю. Но, может быть, это потому, что оно непроговариваемо вообще…

– Прямо как в твоем втором романе.

– Именно. И поэтому это не к тебе претензия. Это моя органика.

– Органика. Хорошо, давай наконец проговорим: магнитофон как символ.

– Ну какой символ. Деревенская свадьба, начало нулевых, как ты точно заметил. Нужно много алкоголя. Покупать его дорого. Поэтому самогон.

– И вы сами делали этот крафт?

– Именно. Ставить бражку я, конечно, не умел…

– Объясни нашим зрителям, что такое бражка.

– Сахар с дрожжами в большой фляге. Она бродит…

– Ааа, я знаю людей, которые по похожему принципу пытались дома делать пиво!

– Да, это абсолютно хипстерский крафт. Хотя эти понятия уже так устарели.

– Это правда. И ты из браги выгонял, собственно, продукт?

– Да. Сестра с будущим мужем были заняты подготовкой к свадьбе, постоянно ездили по делам и попросили меня помочь им. В качестве гонорара пообещали этот магнитофон. Сказали, что я, конечно, могу отказаться, они не обидятся, но как я мог отказаться!..

– Не мог.

– И я сел гнать самогон. Значит, фляга с брагой кипит на малом огне. Пары через трубочку в крышке идут в змеевик – это такая спиралька в бочке с холодной водой. Там она конденсируется и, собственно, в виде самогона капает в баночку. Когда она наполняется, переливаешь в трехлитровую – вот мы опять вернулись к образу банки… Но главная работа в этом процессе, из-за чего от этой конструкции нельзя отойти – из бочки со змеевиком нужно постоянно вычерпывать нагревшуюся воду и подливать холодную. Иначе много самогона потеряется по дороге.

– Прямо как ты.

– …И я честно и даже вдохновенно подливал воду, менял баночки и следил за этими капельками. Пахнет он, кстати, приятно, такой хлебный, уютный запах, совсем не как водочный спирт. «Магазинский», как у нас говорили. Опять противопоставление «свое – магазинское». Недавно это был крафт и фермерские эко-био-продукты, а тогда мы гнали самогон и выращивали картошку просто потому, что денег не было это купить. Сейчас, конечно, все предпочитают магазинское. Но скоро опять все начнут всё гнать и выращивать.

– Магазинское. Ты пробовал его?

– Нет конечно.

– Почему «конечно»?

– Ну мне было тринадцать, и я ждал магнитофон!

– Дождался?

– Конечно. Я честно и даже вдохновенно выгнал весь самогон.

– «Выгнал самогон» – фраза просто просится в какой-то деревенский рэп. Что-то такое о любви вопреки зависимости.

– …Более того, вместе с магнитофоном мне купили первый диск к нему – альбом «Титаник» «Наутилуса».

– Это же, наверное, под влиянием фильма «Брат»?

– Ну или «Брат», или просто сестра купила, что было. Но угадала она, конечно. Вот этот звук с диска я до сих пор помню. Эта тревожная гитара в начале… Когда ты всю жизнь слушал кассеты, а тут у тебя на цифре открылась такая чистота, глубина, прозрачность. Сейчас, конечно, понятно, что она тоже немножко ненастоящая, пластмассовая. А сейчас же наоборот, кассета – предмет ностальгии. Я у Скриптонита больше всего люблю альбом «2004» за этот тепленький «кассетный» звук. И плюс у меня он с Соней ассоциируется. Он вышел двадцать четвертого декабря девятнадцатого года, на следующий день после того, как мы пили коньяк и первый раз целовались. Хорошие были дни. Я ходил по предновогодней Москве, слушал его и думал про Соню. Плюс Новый год приближался. Плюс это же были буквально последние дни старой хорошей жизни, в общем, сплошной праздник. Потом же, в начале двадцатого, сразу ковид, и понеслась.

– Подожди! Очень много всего в разные стороны.

– Я же говорю, это моя органика.

– Органика – прекрасно, но я хочу вернуться к нити нашего разговора, которую ты пытаешься вырвать у меня из рук.

– Из одной нити ничего не сплетешь.

– Нить: когда ты… А какой у нас был вопрос?

– Обычно это моя прерогатива в интервью – не помнить вопрос.

– Да ты сбил меня… Пацаны, все, выключайте пока. Перерыв опять хочу. Дай коньяка своего, что ли.

– Не выдержал?

– Ты так вкусно рассказывал про самогон.

– Ну его не сравнить, конечно, с магазинским коньяком.

– Или лучше все-таки кофейку…

– Почему нужно выбирать?

– Да, кстати – это тоже мы не будем выпускать, мне просто самому интересно – ты правда думаешь, что декриминализация некоторых веществ, которые иногда называют «легкими», поможет свести алкоголизм к минимуму?

– Конечно. Да даже не так, главное – декриминализация могла бы спасти алкоголиков, которые хотят спастись.

– А как же бухать под косяком?

– Значит, человек не хочет спастись.

– Подожди, но как же «почему нужно выбирать?»?

– Этот тот самый, редкий случай, когда нужно выбирать.

– Но став наркоманом, человек ведь не перестает быть алкоголиком?

– Не перестает. Но он перестает бухать. А это уже немало.

– Блин… Дай выпить все-таки немножко.

– Выпей.

– Пацаны, а почему вы ему такой коньяк дешманский купили?

– Мы выбрали самый недорогой.

– А почему нужно было выбирать самый недорогой?!

– Ты сказал быстро. Быстро в «Пятерочке». А в «Пятерочке» либо этот, либо совсем дорогой, на который уже жаба душила.

– Ооок… Ладно, пацаны, поехали дальше. Сможешь ту телегу как бы закруглить? Я уже не помню, о чем она.

– Попробую.

– Раз, два…

– …И точно такой же магнитофон, который подарила мне в две тысячи втором сестра за то, что я гнал самогон для ее свадьбы, я нашел на купленной нами с Соней даче недавно, в двадцать втором. Я только сейчас понял, что можно было сделать еще одну рифму и на нашей с Соней свадьбе тоже пить самогон. Но Соня на эту идею сказала бы свое фирменное: «Не думаю».

– Романтичная история. Расскажи, как вы поженились. Блин, ну и коньяк. Его же пить невозможно…

– С кофе нормально.

12:25 В Москву

– «Москва – Петушки» уже какие-то начинаются.

– Наоборот же мы сейчас едем.

– Но это же Горьковское направление?

– Да. Про Петушки в контексте нашей дачи я слышал только один раз, когда была сильная гроза, выключилось электричество, и опытные соседи сказали, что это на подстанции в Петушках. А вообще, над нашим СНТ почти всегда безоблачное небо. Соседи тоже объяснили: оно между двумя речками, Клязьмой и Киржачом, и они как бы отгоняют облака. В общем, какое-то физическое явление, и дожди аккуратно обходят нас стороной.

– Это прекрасно, но почему электричка пустая?

– Так она первая потому что.

– Все равно все это очень странно.

– Порадуйся, что она пустая!

– Да, но почему все еще темно?

– Может, тоже какой-то погодный казус, какие-нибудь плотные облака, и кажется, что светает позже.

– Но у тебя на даче мы видели звезды.

– У нас на даче всегда хорошая погода. Может, облака от нас отгоняются сюда.

– Все, приедем в Москву, надо будет выспаться, прийти в себя. Не нравится мне этот квест.

– А мне нравится. Мы же, в конце концов, не просто хотим найти, но и получаем свое удовольствие от поиска клада.

– Я уже давно не получаю своего удовольствия. Дай коньяка хотя бы. А, он же, наверное, кончился.

– Нет, есть еще.

– Коньяк волшебный тоже, в плохом смысле волшебный… Почему он не кончается?

– Мы пьем потихоньку потому что. Ну хорошо, давай приедем в Москву, поспим, отдохнем и решим, что дальше. Я все-таки за город. В городе точно не заблудимся искать.

– Я вообще не хочу ничего больше искать.

– Любая дорога – только повод к общению. И это единственная дорога, которая нравится мне сама по себе. Ты же знаешь, что настоящий путешественник – тот, кто не преследует цель, но любит путь?

– Я давно не люблю этот путь.

– А я вообще не путешественник. Мне всегда хочется сразу оказаться в том хорошем месте, куда я еду. А собственно ехать я никогда не любил. Поэтому, наверное, я почти никуда не ездил, в то время как вы постоянно путешествовали по Европам, когда это было весело и легко. Я это время пропустил. Да я вообще, можно сказать, пропустил нулевые…

– Кто «вы»?

– Люди с хорошими зарплатами. Но Соня мне объяснила, что когда это было можно, это стоило очень дешево. То есть иногда буквально за пару тысяч можно было улететь в Италию.

– Можно было.

– Вот. Караулить билеты, конечно, отслеживать акции – но можно было. А мне путешествие за границу всегда казалось недоступной роскошью. Как в универе я просто не знал, что военная кафедра освобождает от призыва, и поэтому не пошел на нее, так и с путешествиями – я просто не потрудился узнать, что это все когда-то было очень недорого и доступно. И все пропустил. Но я не жалею ни о чем. У меня еще столько всего впереди. У нас с Соней есть мечта, которую можно считать планом: когда-нибудь потом, когда опять будет можно, поехать, например, на месяц в Европу, и ездить там везде. В Берлин! В Берлине помнишь, как легко купить?

– Помню.

– А я пока даже Петушков не видел.

– Так съездите, у вас же тут рядом.

– А что там делать?

– Да, ты не путешественник.

– Когда я рассказал Соне, почему я никуда не ездил, она сказала, что я потеряшка.

– Сейчас нытье будет.

– Да.

– Ты потеряшка, конечно.

– Был. Сейчас я все-таки сориентировался немного.

– Немного.

– Правда, я же только весной двадцатого, когда мы с ней много катались на самокатах по карантинной Москве, примерно представил себе хотя бы центр города. До этого я, например, ездил на проспект Сахарова на метро – не знал, что это минут двадцать пешком от дома. Собственно, Соня мне Москву и показала, и с ней я понял, как я Москву люблю, и с тех пор она надо мной постоянно за это посмеивается. Ей-то как коренной москвичке – «старой», как мы говорим – трудно любить новую Москву. Хотя ты же тоже коренной?! В смысле старый москвич.

– Я не считаюсь.

– Почему?

– Я к Москве спокойно отношусь.

– А я нет. Мне здесь очень хорошо. Ничего красивее той пустой, холодной и солнечной весенней Москвы двадцатого я не видел. Мы катались по Садовому кольцу в разные стороны, изъездили весь центр, часто заезжали в Лефортово – это у нас называлось «к бабушке». Там когда-то жила одна из Сониных бабушек. И на обратном пути обязательно заезжали в фермерский якобы магазинчик – «Веселый фермер» или «Добрый фермер», как-то так мы его называли – брали там нашу любимую грудинку. Приезжали домой, замерзшие, грелись в горячей ванне, потом делали драники и ели их с этой грудинкой, как бутерброды.

– Достаточно вкусно и сытно.

– Давно, кстати, не делали драников. Хотя летом какие драники, это же зимняя еда.

– Здоровое и правильное вегетарианское питание.

– Да, это смешно, но я помню время с двадцати до тридцати лет, когда вообще жить не хотелось. Я бухал, с отвращением ходил на эти работы, постоянно не было денег, и я был уверен, что всю жизнь так и будет – а все равно эти годы сейчас вспоминаются с ностальгией.

– Да я уже не знаю, куда деваться от твоей ностальгии.

– Но эта потерянность в жизни выражалась в потерянности в пространстве. Сейчас в пространстве я все-таки более-менее сориентировался. Но! Зато теперь кажется, что мы потерялись во времени.

– Раз ты сориентировался в пространстве, где мы сейчас едем?

– Полчаса едем, еще полтора осталось. Да даже я уже что-то хочу в Москву. Просто домой, действительно, помыться и поспать. Больше всего в путешествиях я люблю возвращаться домой. Помнишь, я рассказывал, что ряженка сбивает аппетит?

– Ну.

– У нас есть термин, обозначающий мою нелюбовь к путешествиям, – «ряженковый душ». Душ из ряженки, прикинь.

– Почему из ряженки?

– Потому что термостатный.

– А.

– Да. Это мы были в Питере в гостинице с таким душем. Когда ждешь, что вода нагреется, и появится напор, а эта струйка холодной воды и есть термостатный душ. Вообще, я Питер не очень люблю. Соня любит его, но мы там постоянно ссоримся. Там же всегда хочется немедленно забухать.

– Мне не хочется.

– Ты не считаешься. Эстетство местное не люблю – что, например, нельзя говорить «Питер», надо говорить «Петербург». Так красиво, что прямо неловко.

– Мне сейчас неловко оттого, что мы едем в пустой электричке сквозь темноту. Может, выйдем на следующей?

– Не надо! Нормально мы едем. Я по «Яндекс. Электричкам» смотрю.

– И какая следующая?

– Орехово-Зуево.

– Откуда ты знаешь? Машинист же не объявляет ничего.

– А ты хочешь, чтобы он объявлял, и от этого было еще более непонятно? Через полтора часа, уже чуть меньше, будем на Курском. Можем дойти до меня и у меня затусить. Отдохнуть в смысле.

– Посмотрим. Главное доехать. Или выйдем?

– Зачем мы выйдем? Куда мы пойдем?

– Блин, все, Иван, я больше с тобой никуда никогда не поеду. Завез меня куда-то. Я теперь тоже как потеряшка.

– А мне кажется, уютно мы едем. Людей нет, коньяк есть, что еще нужно?

– Очень твое, да… А я хочу какой-то ясности, трезвости!

– Я тоже ее хочу всю жизнь.

– Я вижу, как ты ее хочешь.

– Но ты же согласился со мной поехать.

– Я согласился погулять пару часов по подмосковному лесу, а не быть здесь… Я даже не знаю, где – здесь?

– Тихо. Следующая – Орехово-Зуево. Потом приедем в Москву, и все будет хорошо. Вообще, ты замечал, как у нас приезд в Москву считается спасением ото всех бед? Если тебе где-то плохо – а плохо тебе, как правило, везде, – то надо ехать в Москву, и там точно будет хорошо. Я представляю, как вы, старые москвичи, не любите нас, едущих и едущих без конца из своих деревень спасаться в Москву. Хотя я же и в Москве все равно как в деревне живу…

– Коньяк убери.

– Почему?

– Контролеры идут из того вагона.

– А. Ну и что? У нас же билеты есть.

– Мне что-то тревожно.

– Что тебе тревожно? Это же не полиция, просто контролеры.

– Убери коньяк, они подходят уже.

– Ладно. Здравствуйте! Билет? Пожалуйста.

– Молодые люди, у вас билеты вчерашние. Из поезда выходим.

– В смысле вчерашние?! Мы их только что купили на станции!

– Не знаю, где вы их купили и когда, но на них дата вчерашняя. Поэтому выходим из поезда на станции «Заря».

– Да подождите, я вам сейчас покажу списание за них, сегодняшнее!

– Еще и распиваем. Или, может быть, не только распиваем? Полицию вызвать?

– Не надо полицию, мы уходим. Иван, замолчи, пойдем.

– Теперь ты тоже, наверное, не любишь путешествия.

13:01 Воровать виноград

– …Я люблю смешивать, да. Смешиваю, смешиваю, смешиваю, смешиваю.

– Вот как раз насчет «смешивать». Ты любишь Москву, но говорил, что не любишь «Москву – Петушки». Расскажи, чем тебе так не нравится этот текст, который многими считается гениальным?

– Ты правильное слово употребил – он именно гениальный. У человека была гениальность, но он пожертвовал свой дар своей наркомании, написав одну маленькую книжку – собственно, о наркомании. Это как если бы Толстой написал только одну какую-нибудь статью про то, что надо ничем не владеть и по возможности никого не обижать. Только это бы написал, прикинь?

– Подожди. Я понимаю, что для тебя принципиально называть алкоголизм наркоманией, но мы говорим все-таки не о тебе, а о Ерофееве. Одна маленькая гениальная книжка, по-моему, все-таки лучше, чем много толстых и негениальных, разве нет?

– Нет. У Толстого много и толстых, и гениальных.

– Это вопрос вкуса. Но ты же весь такой про свободу, про выбор. Вот так человек распорядился своим даром, почему нет?

– Потому что даром нужно именно распоряжаться, владеть, управлять. Быть хозяином, собственником, инвестором. Дар нужно использовать, а не выкидывать на помойку. Когда у тебя столько всего было, а ты все пробухал – это, ну я не знаю. Обидно видеть дар, выкинутый на помойку.

– То есть, написать «Москву – Петушки» – это значит выкинуть дар на помойку?

– Это значит пожертвовать дар наркомании. А наркомания – помойка.

– Подожди, но разве этот текст про наркоманию? Это ведь одиссея про поздний СССР!

– Если убрать оттуда бухло, что останется?

– Одиссея. Про поздний СССР.

– Где все происходит либо благодаря, либо вопреки алкоголю. А это и есть наркомания.

– Хорошо, вот ты пишешь роман про то, что эвфемистически называют «легкими наркотиками»…

– Я не пишу роман про то, что эвфемистически называют «легкими наркотиками». Я пишу роман не про то, что эвфемистически называют «легкими наркотиками».

– Как сложно эту конструкцию произносить, да?

– Да вообще.

– Но лучше перестраховаться.

– Лучше.

– А если эти слова тоже запретят?

– Какие?

– «Эвфемистически», «легкие», ну и само слово «наркотики», конечно, первое в очереди. Но тут мы рискнем, потому что мы их осуждаем.

– Осуждаем.

– Так про что ты тогда пишешь, если не про то, что эвфемистически…

– Не надо, мне тебя прямо жалко. Про Соню я пишу. Это мой бесконечный разговор-спор с ней. Ну или с другим другом. С собирательным другом. Воображаемым другом. Просто ночью, когда не спится, бесконечно болтаешь с кем-то бесконечно близким, и иногда даже кажется, что болтаешь не с ним, а с…

– …С самим собой, да. Я, к сожалению, уже могу догадаться, что ты скажешь, и это меня пугает.

– Ты сейчас говоришь буквально как Соня.

– …Так что давай поговорим серьезно, без этой твоей необязательной лирической болтовни.

– Ты как журналист хочешь меня прижать и раскрыть.

– Я как журналист хочу, чтобы ты объяснил, что Ерофеев должен был делать. Пересесть на то, что эвфемистически?..

– Да нет, конечно. Даже Довлатов, переехав в Америку, не пересел на то, что эвфемистически… И умер от очередного запоя.

– Но ты же сам говоришь, что от зависимости нельзя избавиться, ее можно только изменить, уменьшив вред.

– Я так не говорю. Так говорю не я, а нормальные наркологи.

– Ты общался с такими?

– Нет конечно.

– Почему «конечно»?

– Ну мне, слава богу, ни разу не понадобился нарколог.

– А тот психиатр, который вылечил тебя от депрессии?

– Ну он был и нарколог тоже, но мы про это не говорили.

– Откуда тогда ты знаешь, что они так говорят?

– Ну потому что есть два подхода. Первый – это если мы думаем, что нужно напечатать на бумажке слова, что наркотики вредны, и их никому нельзя, и от этого все перестанут их употреблять. Второй – если мы все-таки догадываемся, что наркотики не побеждаются печатанием на бумажке слов об их вреде, и начинаем думать, как в борьбе с наркотиками уменьшать вред от них. Ну или, для начала, хотя бы не увеличивать.

– В смысле не увеличивать?

– Разве сидеть в тюрьме не вреднее для здоровья, чем употреблять то, что эвфемистически?..

– …Опять твой излишний оптимизм! Бесконечный, необоснованный, в чем-то даже наглый оптимизм…

– Ну а куда нам дальше двигаться с сегодняшней логикой? Запретить бухло и сажать людей за стакан вина?

– Этого не будет никогда, ты знаешь.

– Даже не знаю, как и благодарить.

– Так что должен был делать Ерофеев?

– Не знаю. Наверное, ничего нельзя было сделать, и это и страшно.

– А Довлатов?

– Довлатов мог бы попробовать пересесть. Ну и разговор у нас – советы мертвым писателям.

– То есть, нравится Довлатов?

– Конечно, а кому он не нравится.

– И ты хотел бы так же?

– Умереть от запоя в расцвете таланта?

– Прости, я, конечно, имел в виду, хотел бы ты такой же славы и народной любви, как у Довлатова?

– Конечно, хотел бы, а кто бы не хотел. Только, конечно, при жизни. И еще, если можно, без хлеба.

– При жизни без хлеба это как?

– Без наркомании и запоев.

– А так разве бывает?

– Не бывает, но мы должны к этому стремиться.

– Как бы ты хотел умереть?

– Глубоким, всем надоевшим стариком, чтобы обступившие меня взрослые дети и молодые внуки вздохнули с положенной грустью, но главным образом с облегчением. Мол, пожил дедушка – всем бы так, но уже достаточно. Такая эмоция чтобы у них была.

– То есть ролевая модель – все-таки Толстой?

– Да как ты надоел со своим Толстым.

– Он твой вообще-то.

– Толстой вообще-то не очень хорошо умер.

– Но ты хочешь быть стариком?

– Конечно. Мне стало интересно представлять, как это – быть стариком. Мне даже само слово «старик» кажется не грубоватым, а наоборот, таким ласково-уважительным. «Холстомера» он написал именно стариком. И у меня мурашки, даже когда я просто ставлю рядом два этих слова: «холстомер» и «старик». Он ведь про себя это написал.

– Смотри. Толстой написал «Холстомера» в пятьдесят восемь лет, и ты говоришь «старик».

– Ну по тем временам конечно.

– А Довлатов умер в сорок восемь, и ты говоришь «в расцвете сил».

– «В расцвете таланта» я говорю.

– Неважно. Всего десять лет разницы.

– И?

– Как бы ты хотел – как Довлатов или как Толстой?

– Можно я немного сокращу? Я просто могу сразу вам дать красивый закругляющий конец для этого эпизода.

– Давай! А потом выпьем.

– То есть, понравился коньяк?

– Пацаны сбегали за новым, нормальным. Но я тебя, конечно, угощу.

– Конечно, мой-то, который не очень, уже выпили…

– Давай свой красивый закругляющий конец. Раз, два…

– Я бы хотел состариться с Соней и жить с ней у моря. Необязательно за границей, если к тому времени не запретят жить у моря у нас, я бы, конечно, хотел жить у моря у нас. Краснодарский край отлично подойдет, главное, чтобы не в самом Краснодаре…

– Так, ты сейчас что-то обижаешь краснодарцев, не подходит для красивого закругляющего конца.

– Да не обижаю я! Я просто ферму хочу, поэтому говорю, что не в Краснодаре, не в городе…

– И без этого вот «запретят жить»! А то вдруг слово «запретят» тоже запретят.

– Я просто говорю, что при прочих равных я хотел бы жить у нас.

– Давай уже красивый закругляющий конец.

– Я бы хотел состариться и жить с Соней у моря. Чтобы у нас была ферма, и она выращивала бы там свой виноград, а я бы выращивал свое, то, что…

– Эвфемистически…

– …Да. И мы бы так презрительно посматривали на огороды друг друга. Но я бы у нее, конечно, воровал виноград по ночам, а она бы на меня ругалась, что его нельзя есть, потому что он для вина.

– «Это на Новый год».

– Да-да. Однажды, в самом начале, мы накупили на Москворецком рынке винограда, объелись, и Соня сказала, что все равно будет ночью вставать и «воровать» его из моего холодильника. У меня до сих пор мурашки от этого «воровать». Как у Чехова в «Мужиках», кажется: «…ели утром, в обед и вечером, ели помногу, и потом еще ночью вставали, чтобы поесть». Такая вот непонятная мечта, прикинь.

– Всё! Пацаны? Нормально? Давайте коньяк. Вот это я понимаю коньяк, а не то что у некоторых. Кстати, как ты думаешь, Толстому понравилась бы собянинская Москва? Яндекс в Хамовниках, вот это все?

– Нет конечно. Да даже не собянинская, а все эти девушки с губами и ногтями. Он ругался бы страшно.

– Но все всё равно кайфовали бы от такого пиара, да?

– Да… Ровером яндексовским присылали бы ему подарочки. А на ровер даже он не смог бы ругаться, у него же дизайн специальный, антивандальная милота. Чтобы его по возможности никто не обижал.

– Блин, антивандальная милота…

– Да не, он в деревне бы так же жил и оттуда бы так же ругался.

13:44 Отрицательность

– И как мы будем выбираться из этого Орехова-Зуева?

– По карте, как ты говоришь.

– Иван, у меня предел. Надо заканчивать эту нашу эпопею.

– Одиссею. Я чувствую себя виноватым перед тобой за то, что мы здесь оказались.

– Давай уже не чувствовать, а думать. Как отсюда выбираться?

– Сядем опять на следующую электричку.

– С которой нас опять ссадят?

– Не ссадят. Мы спрячемся от контролеров, знаешь же как? Когда перебегают из вагона в вагон и как бы обходят их сзади. Мне всегда это претило, но сейчас…

– Почему билеты оказались вчерашние?!

– А вот этого даже я не знаю.

– Ты покупал когда билеты, они нормальные были?

– Откуда я знаю? Ты всегда проверяешь дату на билетах на электричку? У меня есть теория. Но ты будешь ругаться.

– Ну?

– Это из-за того, что ты со мной споришь, что сегодня – это завтра. А я говорю, что сегодня – это еще вчера.

– И ты меня так «наказал»?!

– Слушай, Лёня, я не меньше тебя хочу в Москву. У меня же еще интервью, ты не забывай.

– А когда у тебя интервью?

– Завтра. Думаю, к ночи будем дома, и все успеется.

– А почему ты такой спокойный?

– Потому что я всю жизнь так живу.

– Как? В электричке, которая едет в обратную сторону, с билетами, которые оказываются вчерашними?!

– С препятствиями, как мы с Соней это называем. Найти дорогу непросто, но все-таки можно, но это мало что значит. Главная сложность – вернуться, пройдя по пути.

– Так. Тут есть каршеринг. Вон там, возле «Магнита» машина должна стоять. Пошли.

– А если там опять будет какой-нибудь Василий?

– Каршеринг это не такси. Я буду за рулем.

– Точно. Хорошо. Видишь, я не спокоен. Я тоже напуган и плохо соображаю. Пошли.

– Почему так получилось с билетами?

– У тебя разве никогда не было такого, что происходит что-то, чего не может произойти?

– Дай подумать. Подумал. Нет.

– А у меня масса примеров.

– Давай мы сейчас дойдем до машины, убедимся, что она не… Что может произойти такого, чего не может произойти?

– Самое банальное – она не откроется.

– Еще?

– Не заведется.

– Еще?!

– Не поедет.

– Это все решаемо. Что такого волшебного, в твоем стиле, может произойти с каршеринговой машиной?

– Я не знаю. Я ведь даже не вожу. Ну, например, она не поедет, если мы будем сидеть в ней вдвоем. А если кто-то из нас выйдет, она поедет. Бывает, что машине не нравится конкретный человек, и она не хочет с ним ехать. А с другим нормально. Вопрос – кто это будет. Учитывая, что я не вожу…

– И вот когда она откроется, заведется и поедет, ты мне расскажешь свои примеры.

– Ну если она поедет, это еще тоже ничего не значит.

– Что еще может быть?

– Она поедет не туда.

– Я буду за рулем и поеду туда.

– Если ты заметил, мы всю нашу эпопею, как ты говоришь, попадаем не туда. Мы попали не туда даже в том случае, когда должны были попасть не туда.

– Вон она стоит. Пошли быстрее. Куда «не туда не туда» мы попали?

– Мы же должны были вместо Москвы приехать в Петушки. Ну, по законам жанра. А высадили нас почему-то в Орехове-Зуеве. Тут, конечно, мило, но…

– Да где тут мило?!

– А вот, смотри, напротив «Магнита» – сразу «Пятерочка». Я люблю, когда можно выбирать. Не когда нужно, а когда можно. Да и вообще тут уютно. Мы тут ездили к Сониной подруге Саше в гости на дачу. А она там с кучей детей живет, своих и не только. Их было человек, наверное, десять, они попросили мороженку, и я с ними пошел, и, как король мороженки, сказал в магазине: каждый выбирает свое. И они выбрали. Рублей на пятьсот выбрали. Но дети себя тоже чувствовали, как короли. Ведь все любят выбирать, даже мороженку, не говоря про серьезные вещи. Вот и машина твоя.

– Тихо. Отойди от нее. Открылась. Садись. Нет, подожди, не садись.

– Отрицательность.

– Какая отрицательность?

– Тут на магнитовских ящиках наклейки, и на них написано одно слово: отрицательность. Товароведческая какая-то фигня.

– Завелась! Садись! Жизнь налаживается, Иван!

– Ты не радуйся сильно, вдруг сглазишь.

– Ну что ты опять как бабушка деревенская?

– А зря ты так пренебрежительно к бабушкам деревенским. Они кое-что знают.

– Я бы тоже хотел кое-что знать… Через сколько мы будем дома? Без пробок, час с копейками. Но только почему все еще темно?

– В августе уже темно, спать можно нормально.

– Да, но не в обед.

– Мне нравится, когда темно. Вообще, зиму хочу.

– Какую зиму?

– Хорошую, как в этом году была, снежную.

– О боже. Все, погнали!

– А ты куда маршрут проложил?

– К себе домой. Тебя по дороге заброшу.

– А, ну, в принципе, все равно. Не приедем мы на этой машине к тебе домой через час с копейками.

– Хватит изображать деревенскую предсказательницу.

– Деревенская предсказательница у нас Соня. Только не деревенская, а городская.

– Спасибо за уточнение. Ну так что у тебя происходило такого, чего не могло произойти?

– Вообще-то у всех нас это происходит непрерывно с начала двадцатого.

– Это понятно. А у тебя лично?

– Соня предсказала карантин.

– Это прекрасно, но это я знаю, а ты обещал рассказать про себя.

– Я подхожу к этому. Мы познакомились в конце ноября девятнадцатого. Она тогда написала книжку про то, что всех заставили сидеть по домам.

– Я знаю про эту книжку. А, ты подходишь к этому…

– Да. И вот в марте двадцатого всех заставили сидеть по домам. А у меня были неприятные соседи. Ну как неприятные, обычные. Но они в феврале хотели снять квартиру, которую я снимал, но им не дали, и они обиделись.

– Откуда ты знаешь?

– Так хозяева квартиры и сказали.

– Оок.

– Да. И когда началась вся эта, как ты говоришь, эпопея, соседи как-то встретили меня словами: «Знаешь, нам кажется, у тебя ковид». Я фыркнул что-то отрицательное и забыл – подумал, люди напуганы, ведут себя странно. Это я тогда еще не знал, что они хотели мою квартиру снять. Забыл до вечера, потому что вечером ко мне пришла полиция.

– Ооок.

– Да. Я тогда испугался и не открыл, потому что… Ну потому что если полиция приезжает, когда кто-то звонит и говорит, что ему кажется, что кто-то заболел гриппом – чего вообще можно ждать? А на следующий день звонил участковый и просил прийти к ним в отделение. Потому что у них незакрытый вызов, и я со своей стороны должен дать объяснение, если я не хочу, чтобы ко мне снова приехали. А я не хотел.

– А идти ты хотел?

– Соня сказала: иди. А я тогда уже что-то там у себя начал понимать про Соню. И пошел. Не то чтобы весело и легко, но пошел. И написал объяснительную, где попросил успокоить соседей, если они снова будут вызывать ко мне полицию из-за того, что им кажется, что у меня грипп. Отдал ее равнодушному сотруднику, который не глядя положил ее куда-то и даже не поблагодарил. И не попрощался.

– Ты или он?

– Что?

– Не попрощался.

– Никто не прощался. И не благодарил.

– И все?

– Нет. Потом они вызвали скорую, когда мы уже были с Соней, и приехали хорошие девушки. Их мы тоже попросили успокоить соседей, на что они сказали, что у них нет таких препаратов. Точнее, есть, но нет полномочий их применять, и за них потом сложно будет отчитываться. Этих же девушек мы потом еще раз увидели, в октябре, но это надо отдельно рассказывать. Запомни, потом расскажу. Препараты у них все-таки есть. Еще была какая-то шутка, которую я забыл, что-то типа… Можно ли заниматься сексом во время ковида, или что-то… передать во время секса, не помню, но хорошие девушки из скорой сказали «Не маленькие, разберетесь», и это долго было нашим домашним мемом. А потом еще раз приезжала полиция, уже по жалобе на якобы шум. Никакого шума, конечно, не было, мы с Соней пили чай в пижамных штанах с динозавриками. Полиция вежливо заглянула и ушла. А соседи после этого пропали.

– Вот это история. А куда пропали?

– Не знаю. Точнее, у меня есть теория, но она такая, шаткая, как все мои теории.

– Полиция забрала?!

– Да ну куда забрала, живут где-то на даче, наверное. Теория моя в том, что Соня – фея справедливости.

– Ооок.

– И сколько мы потом сдавали эти тесты, они все были отрицательные.

– Светает вроде наконец-то. Видишь на горизонте?

– Да, но мы же едем на запад, в Москву, а светать должно на востоке.

– Да пусть уже хоть где-то светает. Может, в твоем стиле, светает там, где не может светать. Про вторую скорую ты хотел рассказать, в октябре которая.

– Это был мой последний пшик.

– Последний пшик, круто звучит.

– Выглядит только не очень.

14:12 Предложение

– Так как вы поженились?

– Когда это все началось, тогда и поженились. Соня потом сформулировала, что тогда, весной двадцать второго, многие сделали то, что давно собирались сделать, но, как обычно, всё не могли собраться. Кто-то уехал. Кто-то развелся. А мы, наоборот, поженились. И купили участки.

– А уезжать вы не думали?

– Думали, но только в самые первые дни. Но потом поняли, что, во-первых, Соне многих людей придется вывозить вместе с собой, и даже израильское гостеприимство может не справиться. А во-вторых, нам и тут нормально. Ну, насколько может быть нормально после известных событий, про которые мы опять же не можем здесь говорить.

– Про события понятно. Давай, кстати, придумаем для них эвфемизм?

– Да уже столько придумано этих эвфемизмов.

– Не, нормальный эвфемизм. Эвфемизм для эвфемизмов.

– Почему-то вертится в голове фраза в твоем стиле: «Любить Россию, но не любить творящийся в ней бардак».

– Нет, эта фраза не в моем стиле. И это не эвфемизм. И мы это замучаемся произносить.

– Давай тогда без эвфемизмов.

– Ты же писатель, ты можешь что-нибудь простое и понятное придумать?

– Простое и понятное запрещено.

– Это правда. Хорошо, давай без эвфемизмов. Ты испугался, когда речь зашла об эмиграции?

– Испугался, конечно.

– Я почему-то так и думал.

– Ну, ты ведь уже немного знаешь меня.

– Это и пугает… Что ты делал в те дни?

– Постоянно читал новости, как все. Купил лекарств, тоже как все. И сказал Соне, что я очень подхожу для этой новой жизни, которая будет. Но тут я уже был не как все.

– Объясни.

– У меня старая жизнь, до Сони, была примерно такая, какая теперь у всех будет новая. С препятствиями, которые нужно будет преодолевать, чтобы сделать простые бытовые вещи, которые раньше делались сами собой, и никто не знал, что к ним могут быть препятствия. Соня хорошо попутешествовала до начала всего…

– А как же ковид?

– Я и говорю: начало всего – ковид. До конца девятнадцатого жизнь была в целом благополучная, а я жил не очень. Без денег, путешествий и в одиночестве. А в двадцатом началось новое время общей беды, а я встретил Соню, и лично у меня жизнь наконец-то стала нормальная.

– И ты не боишься, что твоя недавно начавшаяся «обычная, нормальная жизнь» опять станет «не очень»?

– И тут мы возвращаемся к началу вопроса: я для этой жизни подхожу. И ты все не даешь мне сказать, но я хочу сказать не о себе. Есть и хорошие новости: подождать и потерпеть нужно примерно до конца двадцать четвертого. Потом все будет как-то иначе.

– Откуда ты знаешь?

– Есть такое непонятное ощущение.

– И как ты можешь это обосновать?

– Непонятное ощущение нельзя обосновать. Мне кажется, это базовое свойство здоровой психики – верить, что все как-то сложится более-менее нормально.

– А у тебя здоровая психика?

– Конечно.

– Не думаю.

– Слышу сарказм. Соня предсказала…

– Что Соня предсказала карантин, я слышал уже много раз. Я думаю, сама Соня уже устала слышать про то, что она предсказала карантин.

– Не только. В январе двадцать второго мы сидели с ней на каникулах, я показывал ей новости про то, как везде отменяются ковидные ограничения, и подпрыгивал вокруг нее: давай поедем, давай поедем! А Соня говорила лишь свое фирменное: нет, просто нет. И оказалась права.

– То есть, она знала, что будет…

– Да не знала она, что будет. Она просто знает, как будем мы после того, что будет со всеми нами. Например, если она скажет, что следующим летом нельзя будет ходить в парки, то не сможет объяснить, почему. А потом случится нашествие динозавров, которые поселятся в парках.

– Яркая метафора.

– Ну я же писатель.

– Но разве динозавр не может выйти из парка и пойти разрушать город?

– Ну я не предсказатель, я не знаю, как это будет. Но я знаю, что с начала двадцатого происходит только то, чего не может произойти. Ну вот такие будут динозавры, которые съедят все в парках, а потом, не знаю, замерзнут к зиме. Или они все-таки разрушат город, и нужно будет ехать в деревни. Этого я тоже боюсь, потому что я, наоборот, из деревни уехал.

– На этом месте хочется сделать перемотку и вставить твою реплику про здоровую психику.

– Да я не отрицаю. Я просто боюсь представлять некоторые вещи, чтобы не сойти с ума. Тоже защитное свойство здоровой психики. Ну, или не очень здоровой, но все равно живучей.

– Воскресающей. Как динозавр в московском парке.

– Ты тоже умеешь в метафоры.

– Ты начал рассказывать, как вы поженились.

– Да. В июне двадцать первого, кажется, объявляли последние ковидные ограничения, и мы с Соней прочитали эту новость, когда гуляли по «Артплею»…

– Как вы поженились?!

– Я подхожу к этому! Там была ярмарка хендмейда, и Соня встретила там свою старую знакомую, которая начала делать авторские колечки. Я подписался на ее…

– Пропусти, все поняли, на что ты подписался. Вообще побольше деталей пропусти.

– Ну и вот. А в марте двадцать второго я утром съездил и купил у нее колечко. А потом поженились.

– Ты что-то, кажется, вообще все детали пропустил.

– Мы в ту пятницу покупали участок, «закапывали деньги» в землю. Но это тоже часть того, что мы делали в том марте, но это надо отдельно рассказывать.

– Пока не надо.

– После покупки мы пошли в нашу любимую хинкальную на проспекте Мира. Там хинкали, конечно…

– Тоже не надо. Сейчас у нас будет перекус, расскажешь про хинкали.

– Ну и там я сделал ей предложение.

– Она сразу согласилась?

– Я удивился, но нет. Она сначала сказала, что ей надо подумать. Потом съела пару хинкалин и тогда уже сказала, что все, подумала, и она согласна. И что она вообще-то ждала предложения на Новый год, что меня еще больше удивило. Вот когда еще все было хорошо, мы сидели на каникулах, ели утку каждый день, и я подпрыгивал вокруг нее: поедем, поедем. Кстати, у меня появилось предложение: может, на перекус как раз хинкали и закажем?

– А сама свадьба какая у вас была?

– В МФЦ, и тоже такая хендмейдная, самодельная. Сейчас многое будет самодельное. Но это правда надо отдельно рассказывать. После перекуса. Жалко, что их не всегда можно просклонять. Чего – хинкалин, например, можно, а чем – хинкалями уже не очень звучит. Что ты думаешь про хинкали?

– У тебя получилось ее успокоить, сказав, что ты подходишь для такой жизни?

– Более того, я ей сказал, что люблю ее больше, чем хинкали.

– Понятно. Ну что, пацаны, может, правда хинкали?

– Он еще начал и не договорил про путешествия.

– Но это же отдельным блоком надо?

– Можно и сюда потом вставить. Про динозавров как раз выкинем.

– Да, я подойду к этому. В последний раз Соня ездила за границу в феврале двадцатого, а я делал пшик.

– И про пшик ему еще надо рассказать.

– Даже я сам уже не уверен, что надо.

– Все, после перерыва пишем про пшик и про свадьбу.

– Я бы хотел разнести это во времени.

– Про динозавров только не выкидывайте, даже мне нравится. Пацаны, заказываем хинкали!

– «Какой-никакой перекус» у нас с Соней это называется.

14:57 Четкое ощущение

– Но́гинск! Москва близко, я ее чувствую.

– Какой «Но́гинск»? «Ноги́нск» вообще-то.

– У меня с ударениями не очень.

– «Ру́кинск», может, еще?

– Главное, к вечеру до дома доехать. У меня же завтра интервью.

– Да я уже не знаю, куда деваться от твоего интервью.

– Соня тоже мне так иногда говорит.

– Думаю, не иногда.

– Соня, кстати, отказывается смотреть со мной интервью со мной. Она говорит, двоих Иванов я уже не выдержу. А однажды мы по дороге с дачи слушали в машине аудиокнигу, и это были уже множественные иваны.

– Тут хотя бы в единственном числе тебя выдержать. Как у вас говорят, «за ягодой»? За одним Иваном в тайгу.

– А ты посмотри любое мое интервью…

– Да, приедем когда, первым делом сядем с тобой смотреть интервью с тобой.

– …Обрати внимание на выражение лиц ведущих – я же всегда разговариваю сам с собой. Кстати, насчет «за одним Иваном в тайгу»…

– Обрати внимание на мое выражение лица сейчас.

– Ну ладно, могу помолчать. Но чем-то же нам надо будет занять время до вечера.

– До какого вечера, минут через сорок уже приедем.

– Не приедем.

– Почему?

– А ты заметил, что наша изначальная цель потерялась? Мы уже не хотим ничего найти. Мы хотим просто вернуться домой.

– Нам просто не везет сегодня.

– Раз нам не везет с первой целью, то и со второй будет непросто. Дом мы найдем, но не сразу.

– Дом не надо искать.

– Это тебе не надо.

– Начинается. Я, как ты говоришь, старый москвич, но у меня тоже квартиры своей нет. Это только кажется, что у каждого москвича по три ненужные квартиры.

– А я знаю человека, у которого три свои ненужные квартиры, а живет он в других, чужих. Но я не про это. У меня всегда было четкое ощущение дома. Все другие ощущения непонятные, а это, пожалуй, единственное четкое. Но! В деревне у меня был свой дом, но я хотел оттуда уехать и уехал. В Москве я чувствую себя дома, именно в домике, но дома у меня здесь нет. Но: все съемные квартиры я всегда воспринимал как дом. То есть, дома нет, но ощущение дома есть.

– И как твое ощущение дома связано с тем, что домой мы сейчас не приедем?

– Я никогда не помню точно, где мой дом, но всегда знаю, что он где-то здесь.

– Как истина, где-то рядом.

– Именно. И поэтому я не смог бы уехать в другую страну.

– Ты размахнулся на другую страну, давай мы сначала хотя бы из Но́гинска, как ты говоришь, уедем.

– Больше всего в путешествиях я люблю возвращаться домой.

– Ты уже говорил.

– Даже с дачи, когда едем по шоссе Энтузиастов, я сияю, как говорит Соня, как новогодняя лампочка. Новый год, кстати, хочу. Больше всего в жизни люблю на Новый год просто сидеть дома с Соней. Это самое четкое ощущение домика. Но до этого еще долго.

– Да, я помню, что эти сорок километров ехать нам придется до вечера.

– До Нового года еще долго. Мне сестра на Новый год всегда присылает посылку с клубничным вареньем из нашей ягоды.

– Из тайги которая?

– Не, из тайги она шишки присылает. Кедровые, у тебя еще орешки остались. Которые мы нашли в начале, помнишь. Вообще не понимаю, откуда они там взялись.

– А вообще они откуда берутся?

– Во-от. Мы с пацанами в девятом классе ездили с мужем сестры и с его коллегами-пожарными в тайгу за шишкой. Я бы рассказал, как ее добывают, но ты же опять скажешь – «интервью».

– Не, как шишку добывают, рассказывай, интересно.

– Берут такой большой деревянный молот, «ко́лот» называется.

– Где берут?

– Делают. На длинный такой черенок насаживают деревянный молоток, большой, фактически чурку.

– Чурку?

– Да почему вам каждое слово объяснять-то приходится! Я Соне как-то рассказал про наш первый бар в деревне, я туда ходил после первого курса на зимних каникулах в две тысячи пятом году. Тогда до нас начала доходить цивилизация. Говорю: там такой дизайн был минималистичный, скандинавский, чурки вместо стульев. Она тоже, как ты: «Чурки?!»

– Да объясни нормально, что за чурки!

– Чурка – обрезок ствола дерева длиной с полено.

– А как длина полена определяется?

– По ощущениям.

– Оок.

– И этим колотом бьют по кедру. И спелые шишки осыпаются.

– Ооок.

– И кто сколько шишек собрал – «наколотил» это называется, от слова «колот» – измеряется в кулях. Куль что такое, надо объяснять?

– Не надо.

– Ты, надеюсь, не думаешь, что это прозрачный пакетик на кассе?

– Ну он больше, наверное.

– Как бы тебе понятно-то объяснить… Куль – это примерно аналог фляги, но для сыпучих веществ, например шишек. А фляга – сорок литров. А, я тебе про самогон начинал рассказывать, вот фляга для него, в частности, нужна.

– Сорок литров самогона, круто.

– Не самого самогона, а только браги. Но про самогон пока не буду рассказывать, а то совсем от темы уйду. А шишек мы тогда наколотили кулей десять, наверное. Но бывает и больше.

– Десять кулей шишек…

– Но история там была не в этом. Мой друг Мася – мы его так называем, не «Макс» – решил, что колотить шишки традиционным способом получается медленно. Он залез на кедр и стал оттуда шишки стрясать.

– Поехавший.

– Более того. Когда на этом кедре шишки закончились, он с его верхушки перелез на другой и успел так перелезть кедров на пять.

– Почему вы его не остановили?

– А как ты его остановишь, когда он, во-первых, поехавший, а во-вторых, он сидит на макушке кедра на высоте примерно пятого этажа?

– Он упал?

– Конечно.

– Живой?!

– Более того, он упал рядом со мной. И в нескольких сантиметрах от торчащего сухого крепкого обломка березки. Изогнулся, захрипел и потерял сознание. Быстро пришел в себя, говорил, что все нормально, даже извинялся. То есть, ему очень, очень повезло.

– Что вы с ним делали?

– Сколотили носилки из досок, потому что боялись, что позвоночник. Быстро собрались, загрузили его на носилках в машину и поехали. В ночь, еще гроза началась, дорогу развезло. Но доехали удачно и быстро, к утру, и сразу в больницу. После рентгена врач сказал, что все хорошо, и он отделался большим синяком, но лучше пару дней сохранять постельный режим. Что для Маси было совсем не сложно.

– И что вы с ним сделали потом?

– В качестве мести? Из рентгена мы его выносили на наших лесных носилках вперед ногами, а он лишь смеялся и просил перевернуть его правильно. Поездку он нам, конечно, испортил. Но и шишек собрал больше всех.

– История…

– Мася вообще везучий. Он работал на пилораме и как-то наклонился завязать шнурок – в эту секунду над его головой пролетела и воткнулась в стену циркулярная пила.

– Не знаю, хотел бы я такого везения… В смысле, тратить везение на такие вещи. И как он сейчас?

– Все так же. Живет дома, чинит телефоны. Он единственный из одноклассников, кто остался дома и с кем я до сих пор переписываюсь. Переписки у нас из одних дурацких приколов, абсолютно бессодержательные и оттого понятные, после которых тепло и спокойно, понимаешь? Как с сестрой по вотсапу поговорить. Ничего особенного не говорили, но сказано очень много.

– Понимаю.

– Я в детстве же один в основном тусил и тогда и полюбил разговаривать сам с собой. В голове постоянно как бы давал интервью самому себе.

– Сейчас ты любимому блогеру на ютубе будешь давать интервью.

– Да. Главное на него успеть.

– Успеем. Скоро уже шоссе Энтузиастов, твоя любимая Москва.

– Видишь, тучи какие страшные? Гроза, видимо, будет.

– Да… Только откуда такие грозовые тучи в такое время?

– Во-первых, в какое время? А во-вторых, все остальное, начиная со вчерашнего вечера, откуда?

– Нам не везет. Но даже если будет гроза, и что?

– В грозу не всегда можно доехать до цели.

– Начались опять мысли Ивана. Давай, рассказывай, как ты в детстве один тусил.

– Не. Если расскажу, совсем грустно станет.

– Тогда – как самогон во флягу гнал.

– От этого еще более грустно.

15:41 Невеселая игра

– Я хочу предложить тебе сыграть в одну игру. После этого «легкого перекуса» из десяти огромных хинкали, честно говоря, клонит в сон, поэтому хочется как-то взбодриться.

– Да где они огромные-то. Но даже меня клонит в сон. Косит, рубит – Соня так говорит. Она вообще засыпает мгновенно, и я страшно завидую ей в том, что…

– Вот подожди, подожди! Поэтому я и хочу предложить тебе игру. Ты постоянно перескакиваешь с темы на тему. Или, наоборот, бесконечно долго подходишь и никак не можешь подойти к какой-то одной теме. Блин, я уже сам начинаю говорить как ты. И мыслить так же. Непонятно… Во-первых, тебя клонит, косит и рубит не от хинкали, а от коньяка. Я вообще удивляюсь, как ты еще сидишь и разговариваешь.

– Интересный разговор потому что.

– Не думаю… А это я сейчас что, как Соня сказал?

– Ты говоришь, как Соня. А Соня говорит, как я. Вы все в плену моего бесконечного интервью. У нас даже как-то была шутка, что надо тебя привязать где-нибудь и так давать тебе интервью, а то ты уйдешь.

– Фантазии у вас, конечно… И вот это твое «конечно»! Я бы тебя привязал перед монитором с твоим интервью на паузе. Чтобы ты на него смотрел, но не мог включить.

– И кто у нас тут странный человек с фантазиями?

– С тобой соревноваться сложно. Куда я уйду, я на работе.

– И я на работе.

– Где ты на работе? Ты на интервью, как… нудист на тусовке эксгибиционистов. Или наоборот?

– Сложная метафора.

– Короче! Игра.

– Я в нее играть не умею.

– Ты же еще не знаешь, какая игра?

– Я ни в какие не умею. Все эти настолки, карты, шашки – для меня нет ничего скучнее. Через пять минут объяснения мне правил любой игры все просят меня просто уйти. Чего я и добиваюсь.

– А почему просто не отказаться?

– Потому что все очень уговаривают и обижаются, когда я просто отказываюсь. Вот и ты меня сейчас уговариваешь.

– Так, ты меня не заболтаешь больше. Игра.

– Попробую.

– Она очень простая, даже ты разберешься. Да это даже не игра, а форма организации твоего перескакивания с темы на тему. С какого-то момента мы с пацанами стали записывать за тобой темы, которые ты затронул, но не развил. Мы записали их на карточки разного цвета…

– О боже.

– Что? Тебе нужно просто вытянуть карточку из стопки, прочитать на ней тему – например, «ПШИК» или «ПУТЕШЕСТВИЯ»…

– А что «ПУТЕШЕСТВИЯ», у меня не было ПУТЕШЕСТВИЙ.

– …«ПШИК» или «СВАДЬБА» – СВАДЬБА-то у тебя была, не отвертишься? – и развить ее. Как на экзамене, всего лишь.

– Экзамены еще сложнее, чем игры. Обычно ведь считается, что вспоминаешь то, чего не знал, а я, наоборот, на экзаменах всегда забывал именно то немногое, что помнил.

– Для тебя есть что-то не сложное?

– Олимпиады.

– Какие?

– Всероссийские. По литературе.

– А если ты не можешь сдавать экзамены, как ты тогда МГУ закончил?

– С одними тройками.

– А как ты туда поступил?!

– По олимпиаде.

– О боже…

– Да, действительно, как я уже начинаешь говорить. А это «о боже» я взял у Сони. После девятого класса в родной деревне я поступил в хороший лицей в Иркутске. Сестра меня туда отправила. Поступил, потому что экзамены туда тоже были как бы в форме олимпиады. Как я благодарен олимпиадам! Потому что если бы не они, я бы сейчас в самом лучшем случае работал учителем русского и литературы в родной школе. То есть, не работал, меня бы давно и сразу уволили. За опоздания, прогулы и пьянку, которая, собственно, и порождает опоздания, прогулы и…

– Это ты сейчас о чем?

– Подхожу к теме олимпиад.

– А ты разве уже вытянул карточку, на которой крупно написано «ОЛИМПИАДЫ»? Что-то я не вижу такой карточки! Где она? Где?!

– Ну спокойно. Ладно, давай сыграем в вашу непонятную игру.

– Чем она непонятная?

– Почему карточки разного цвета?

– А тебе не все равно?

– Цвет карточек в играх обычно что-то значит, даже я знаю.

– Бумага только такая была, подарочная, оберточная, разная! Ее и нарезали. Белой бумаги нет в офисе. Просто нет! И цвет карточек ничего не значит.

– А зачем ты тогда сказал, что они разного цвета?

– Потому что они разного цвета!

– Но если цвет ничего не значит… Тогда карточек одного цвета должно быть одинаковое количество. Какая-то симметрия, порядок…

– Или ты берешь карточку. Или мы собираем технику, уходим, и ты продолжаешь давать это интервью самому себе.

– Ты напугал, конечно…

– Карточку.

– Да.

– Что?

– «ПШИК». Ну вот я как чувствовал, не хотел играть в эту вашу непонятную игру.

– Я аж вспотел… Дай коньяка. И рассказывай про пшик!

– Кстати… Я прямо сейчас придумал, представь: олимпиада по даванию интервью?..

– Ты был бы всегда первым, потому что был бы там всегда один. Давай. Пшик.

– Ну, что. Лет с двадцати до тридцати я бухал. А потом перестал. Сегодня – исключение в честь тебя. Все.

– Пацаны, у меня сегодня что-то происходит не только с глазами, но и с ушами. Я почему-то не слышу получасовой истории с перескакиваниями, ответвлениями, возвращениями к теме, уходами от нее еще дальше и, наконец, с непонятным, но все же красиво звучащим закругляющим концом. Вы ее слышите? Откуда она звучит? Я не слышу ее!

– Тяжелая тема потому что. А ты мог бы как настоящий журналист меня колоть, чтобы я рассказывал, а не карточки эти дебильные нарезать.

– «Колоть» тебя – все равно что эксгибициониста заставлять раздеваться на пляже для женщин, которые боятся даже одетых мужчин… Ты меня опять запутал в этих метафорах! Пшик.

– Тема непростая, можно сказать, это уже настоящий автофикшн. Кстати, я знаешь как придумал: если бы я писал такой сюжет, что двое близких друзей едут на машине и говорят об очень личном, я бы назвал это «Авто фикшн», именно через пробел написал бы. Специальная ошибка, как Соня этот мой прием называет. Новые смыслы иногда появляются от малейшего сдвига в…

– Пацаны, собирайте аппаратуру.

– Ну а что еще рассказать! Отец алкоголик. Я, что называется, творческая, нервная личность. Москва, филфак, общага, свобода – и понеслась.

– В студенчестве же все бухают?

– Да, но после обычно заканчивают. А у меня студенчество затянулось до тридцати.

– Кем был твой отец?

– Алкоголиком.

– Что он был за человек?

– Я его совсем не помню. Помню только разговоры, как он поехал с мужиками в тайгу за шишками и черникой, но в тайге начал пить и ничего не собрал, и мужики потом насыпали ему полкуля шишек, чтобы он вернулся домой не с пустыми руками. И глазами. Или как однажды деревенская шпана его пьяного палками пригнала домой. Разбили ему лицо, ну, ничего смертельного, но вот это «пригнали палками» помню. И надеюсь, что это я тоже себе придумал. Но хотя тогда уже непонятно – зачем я это придумал.

– Как он умер?

– Пьяный замерз ночью зимой. Вот когда палками не пригнали, видимо.

– Сколько тебе было?

– Семь лет, кажется, да, я в первый класс пошел. Да, похороны помню: мой класс привели к нам домой, типа прощаться. Помню, как молча они стояли с портфелями и испуганно смотрели на гроб. И как мне было стыдно после этого идти в школу.

– Почему стыдно?

– Ну потому что у всех все более-менее нормально, а я вот такой, не как все. И дома у нас было не очень. Ну, мне всю жизнь, когда кто-то, даже близкий, приходит ко мне домой, кажется, что у меня дома не очень. С тех пор вот и кажется. И мне казалось, что надо мной все будут смеяться за то, что у меня умер отец, еще и так нехорошо умер. Я, видимо, настолько его не знал, что его смерть считал не горем, а чем-то, чего нужно стыдиться. Да это даже не стыд, а обычное невротическое чувство вины за то, что от тебя никак не зависит.

– Ты его ненавидел?

– Нет, конечно, ты что. Я его просто не знал. Единственное чувство – чувство вины. Тоже такая классическая эмоция алкоголика.

– Но над тобой ведь не смеялись?

– Нет, конечно. Вообще все после этого как-то проще стало.

– Ты помнишь скандалы, разборки?

– Нет, вообще ничего не помню. Помню еще один разговор, ну вот я помню одни разговоры: отец был любимым ребенком в многодетной семье, они жили в Олонках, это где декабрист Раевский сосланный жил и построил там школу, тридцать километров от нас. И когда после обеда все дети, съев обычный суп, уходили, он оставался и доставал из-под тарелки заранее спрятанный ему туда матерью кружок колбасы. Вот этот кружок колбасы я откуда-то помню. Или, опять же, я его зачем-то придумал. Такая деталь для романа.

– Ты не думал никогда о нем написать?

– Нет, что ты. Все, что помню, я тебе уже рассказал. А, помню еще, на поминках дедушка, которого я тоже не помню, стучал вилкой по бутылке и приговаривал: «Она погубила, она!» И сам пил при этом. Да там, в общем-то, все мужики пили, сам понимаешь. Но только моего отца пригоняли палками, и только он замерз пьяный ночью зимой. После первого курса я приехал на зимние каникулы, и мы пошли в первый открывший у нас бар, дискобар. «Диско бар». Там был, как я говорю, минималистичный скандинавский дизайн, чурки вместо стульев и очень недорогая водка. Напились, конечно, а январь, мороз. Шли домой ночью, замерзли дико, и как-то так получилось, что я отстал от друзей на единственном нашем мосту. Остался один, устал, лег и стал засыпать и смотреть на звезды. А вокруг снега, красота вся эта наша сибирская. Лежу на снегу на мосту, и мне так тепло, уютно стало. Почти заснул. Потом вспомнил про отца, встал и пошел домой. Вот такая история для романа.

– Почему ты пил, зная все это об отце?

– Ну каждый ведь думает, что его это не коснется.

– Почему ты пьешь сейчас?

– Я завтра сниму похмелье и, соответственно, не продолжу пить. Вообще я, можно сказать, до сих пор снимаю похмелье бесконечной пьянки тех лет. Похмелье непонятной юности. Как писатель прямо говорю… И могу сидеть и разговаривать я как раз потому, что опыт большой. Ну слушай, я же говорил уже, до тридцати с лишним жизнь вообще не нравилась, было четкое ощущение, что терять, в общем-то, нечего. И, знаешь, было как-то спокойно. А сейчас мне много чего есть терять, я не хочу это терять, и я очень боюсь. Постоянно, каждый день теперь боюсь что-то потерять. Это, наверное, и есть взрослость?

– Да. Но как ты можешь так легко отменять свое прошлое? Неужели там не было ничего хорошего?

– Там почти все хорошее было. Университет, друзья, девушки. Но я был неблагодарен и не воспринимал это. А как только стал способен воспринимать и быть благодарным, сразу появилось много хорошего. Хотя оно и раньше всегда было. Такая вот нехитрая мораль.

– Извини, что заставил тебя играть в эту игру.

– А мне понравилось, кстати, давай еще. Только если вы не на каждой карточке написали «ПШИК». Про который я, кстати, так и не рассказал. Вы же до сих пор не знаете значение этого термина. А все. Карточка уже у меня. Живите теперь с этим.

– Блестящий обман. Тогда, пацаны, записывайте еще на одну карточку: «ДЕВУШКИ».

– О боже.

– А как ты хотел?

– Только дайте мне поспать пару часиков.

– Мы уже сами замучились ждать, пока ты предложишь.

16:06 Мимо праздника

– Иван, зря я с тобой не поспорил на десять кулей шишек. Потому что вот – МКАД! Москва!

– А ты не видишь эту толпу и полицейские машины?

– Митинг, наверное.

– А ты давно видел митинги?

– Ну, или праздник какой-нибудь муниципальный. Рядом с праздником всегда много полицейских машин.

– Давай свернем и спрячемся.

– Да зачем? Дорога же не перекрыта. Просто стоят на обочине. Авария, скорее всего.

– И поэтому толпа народа? Сворачивай в лес, пожалуйста, Лёнич. Давай спрячемся.

– У тебя паранойя?

– У меня паранойя только у трезвого. Если я чего-то боюсь, значит, это на самом деле страшно. А сейчас я очень боюсь. Сворачивай в лес, пока не поздно.

– Слушай, ну не смешно уже. Я устал и хочу домой.

– Ты видишь? Видишь?

– Да. Что там происходит?

– Давай мы узнаем об этом потом.

– А куда тут сворачивать?!

– Разворачивайся!

– Права отберут.

– Ну ты видишь, что полиция сейчас занята?

– Ладно. Спрячемся в лесу. Может, новости скоро будут.

– Как ты собрался среди всех последних новостей найти новость об этом? Она затеряется.

– Мы тоже затерялись. Сейчас, может быть, это и к лучшему.

– Кажется, ты начинаешь что-то понимать.

– Кроме одного: что это за туман? Он рассеялся на пять минут, как будто специально, чтобы мы увидели это. А сейчас опять затягивает.

– Разъяснило.

– Чего?

– Когда туман рассеивается или гроза проходит, у нас говорят «разъя́снивает». Но сейчас еще рано так говорить.

– У этого всего должно быть какое-то объяснение.

– Ты так говоришь, как будто у всего остального, что сейчас происходит, есть какое-то объяснение.

– Сейчас встанем в лесок, успокоимся и подумаем.

– А что тут думать. В Москву нам сейчас не надо. Хотя мы туда и не можем.

– Ты можешь хоть что-нибудь объяснить?

– А ты?

– Я же не ты, со мной раньше не происходило того, чего не может происходить…

– Это ты со мной связался потому что. Я Соне тоже постоянно так говорю. С теми, кто связывается со мной, начинает происходить то, чего не может происходить.

– Я уже понял… Ты не боишься за нее?

– Боюсь, но так, нормально. Боялся бы по-настоящему, если бы она собралась в Израиль.

– Мы с Таней тоже думаем, но насчет Германии.

– Этого я тоже боюсь.

– Почему?

– Если все уедут, то кто останется?

– Да не уедут все. Даже мы с тобой не можем сначала уехать из леса, а потом вернуться в него.

– Вот этого я всю жизнь и боюсь. Что сначала надо будет уехать, а потом придется вернуться. Возвращаться – вообще самое лучшее, но для этого надо сначала уехать. А это всегда тяжело.

– Мысли Ивана опять пошли.

– Потому я и уговариваю тебя съездить, чтобы потом испытать удовольствие вернуться. Путь важнее цели. Поиск ценнее клада.

– Так, все. Здесь встанем. Успокоимся и подумаем, что делать дальше.

– А что ты машину почти на дороге поставил? Загони ее поглубже в кусты.

– Я сейчас тебя загоню поглубже в кусты. Что делать будем?

– Что? Пойдем искать.

– Что искать?

– То, что сначала поехали искать. Мы вернулись в начало пути.

– Ты поехавший?

– А что? Ты посмотри, место самое подходящее. Вроде лесок, но и город близко. Забор какой-то непонятный бетонный. Тропинка, и вон арматура торчит, как та, об которую я тогда ботинок порвал. Пошли. Все равно до вечера мы в Москву не попадем.

– Да почему до вечера?

– Потому что утро иногда наступает совсем не тогда, когда ты его ждешь.

– Все, я правда в последний раз с тобой езжу.

– Ты же знаешь, все так говорят – «в последний раз».

– Ладно, пошли опять в лес, там безопаснее. А как ты собрался искать?

– По ощущениям, по приметам. Бутылки, бумажки, пачки из-под сигарет.

– А найдем опять коньяк или орешки.

– И то хлеб.

– Кстати, вот что-нибудь поесть бы найти.

– Я не хочу, у меня бухло, наоборот, отбивает аппетит.

– Я рад за тебя. А я бы поел чего-нибудь.

– Орешки остались, пощелкай их.

– А как их щелкать, ты говорил?

– Не как семечки, а поперек. Но я сам никогда не умел, просто расковыривал их.

– Еда, которую нужно еще расковыривать…

– Я с детства привык, что еду нужно добывать.

– Вот я, кстати, всегда удивлялся: вроде унылый подмосковный лесок, а на пятьсот метров вглубь зайдешь – и уже какая-то сказочная тайга.

– Не, тайга не сказочная, в смысле не страшная. А тут опять сказочный лес, да.

– Вот, кстати, насчет «сказочный»: знакомые рассказывали, что находили случайно у себя в подъезде. А чтобы так, канонично, в лесу случайно найти и украсть чужой клад – не думал, что может такое быть.

– Ну, ты знаешь, что я сейчас скажу, да?

– Да. Но ты же все равно скажешь.

– Могу не говорить. Могу про девушек рассказать.

– Про каких?

– Про своих. Когда мысли страшные, я всегда начинаю о женщинах думать.

– Так ты про девушек или женщин хочешь рассказать?

– Могу и о тех, и о тех. У меня их, оказывается, много было. Это мне Соня потом объяснила. Видимо, чтобы мне совсем грустно не было оттого, что женился.

– Давай остановимся на чем-то одном.

– В общаге была общая кухня на этаже. Кирич мне там объяснял, какие пельмени лучше жарить, а не варить.

– Ты же про девушек хотел? А, ты подходишь к этому.

– Да.

– Только можно, пожалуйста, без кулинарных метафор.

– Слушай, давай машину хотя бы листьями забросаем. Она же у нас каршеринговая, платить потом за нее.

– Сейчас тебя листьями забросаю.

16:49 «Крейцерова соната»

– Я тоже женился в тридцать пять и тоже на Софье. А до тридцати пяти – тоже пьянство и разврат, конечно.

– Так про пьянство или про разврат ты сейчас хочешь?

– Сейчас про свадьбу, ты же спрашивал.

– Таак. Значит, ты женился как Толстой?

– Не совсем. Я недавно снова перечитывал «Крейцерову сонату». Страшное произведение, конечно.

– Напомни вкратце нашим зрителям сюжет.

– Ну какой там сюжет. Человек, больше всего в жизни любивший женщин и плотскую любовь, в старости лишился ее, но не разлюбил.

– Кого?

– Любовь. Именно плотскую.

– Оок.

– И тогда от обиды и раздражения он написал, что плотская любовь – это плохо. А женщины главное зло.

– А, ты про самого Толстого.

– Конечно.

– Мне кажется, ты упрощаешь. А как же тонкость чувств, сложность переживаний, всякие оттенки, свойственные русской классике?

– Мне кажется, ты просто не читал.

– Я прочту обязательно. Я так понимаю, через «Крейцерову сонату» ты подходишь к своей свадьбе.

– Нет. Просто грустно стало от этой «Сонаты». Видно, как он хочет этой плотской любви, этих женщин, которых с таким омерзением описывает. «Эти голые плечи, руки, почти груди». Вот что, по-твоему, значит «почти груди»?!

– Я думаю, по смыслу там «почти голые груди». Как бы сокращенно.

– Нет! Это именно часть женской груди́, где уже начинаются гру́ди! Я прямо вижу это место, а значит, и он видел! А ты видишь?

– Сейчас нет. Вообще да.

– И он мучился страшно оттого, что в старости мог видеть и осязать эти «почти груди» только в воображении. И мстил им этой «Крейцеровой сонатой». Как бы говорил ею: смотрите, они плохие, плохие, потому что мне их больше нельзя. Как все завязавшие люди, осуждал то, с чем завязал. Я боюсь превратиться в такого чувака, который осуждает бухло и меланхолию. То есть то, с чем я завязал.

– Не думаю… Хорошо, я прочитаю обязательно эту «Сонату». Но уже пора переходить к вашей свадьбе.

– Поставьте в описании ссылку на сайт tolstoy.ru. «Весь Толстой в один клик» можно погуглить в Яндексе. Я все тома Полного собрания сочинений оттуда качаю.

– Ты опять немного отвлекся.

– Я это все к тому, что он написал «Крейцерову сонату» в шестьдесят шесть лет, и значит, ее нужно обязательно перечитывать в шестьдесят пять плюс, чтобы не мучиться так же, как он. Просто отпустить то, что само неизбежно уходит. Отпустить то, что все равно нельзя удержать. То есть, применить мой любимый принцип неделания ненужного. Непротивления ненужному деланием. Нужно просто не делать ненужного. Не осуждать женщин и плотскую любовь, а вспоминать о них иногда с восторгом и благодарностью.

– Ты хочешь сказать, что тоже, как Толстой, больше всего в жизни любишь женщин и плотскую любовь?

– Да.

– Пацаны, я надеюсь, вы хорошо засняли эту эффектную паузу. Это самый короткий ответ за все наше интервью.

– А поженились мы в МФЦ где-то на Шаболовской. Выбрали свободное МФЦ более-менее в центре, получилось тридцатое апреля. Ровно за день, «чтобы не маяться» – это Соня внезапно настояла, даже у нас в деревне не было такой деревенской приметы. А, когда подавали заявление через «Госуслуги», платить пошлину в триста рублей пришлось почему-то Соне, «невесте». Я потом долго смеялся над ней за эти триста рублей и за то, что «Госуслуги» назвали ее «невестой».

– Мне казалось, здесь должна быть эффектная романтичная связка про то, что из всех женщин ты выбрал именно ее.

– А потому что это загадка. Раньше ты любил других женщин…

– Многих?

– Одну.

– Расскажешь потом.

– Посмотрим. Нравятся, в принципе, тебе многие.

– До сих пор нравятся?

– Не, сейчас уже нет. Я ведь женат, мне нельзя.

– Да, нам, женатым, уже ничего нельзя…

– …А жениться хочешь именно на ней. Почему?!

– Плотская, как ты говоришь, любовь постепенно переходит в платоническую.

– Это у Толстого она переходит в платоническую! А у нас пока не переходит!! И страшно как раз то, что когда-нибудь может перейти!!!

– Хорошо, более современным языком: любовница становится еще и другом.

– Это ты хорошо сказал, но недостаточно. Друга можно любить платонической любовью, любовницу, соответственно, плотской, а жена – это что-то совсем третье.

– Партнерство?

– Да. Еще ближе. Но я хочу сказать, что в жене не только соединяются разные стороны жизни, а в ней есть еще что-то отдельное, другое, четвертое.

– Только что было третье. Давай закончим с этими бесплодными попытками определить, кто такая жена, и перейдем уже к свадьбе.

– Я понял.

– Ну.

– Женщины со временем становятся либо тетеньки, либо дамы. А Соня ни та, ни другая, а какая-то, говорю, совсем отдельная.

– Я рад за вас, но сейчас ведь все выглядят хорошо и молодо.

– Да я не про это. Ты просто, наверное, никогда не видел детскую писательницу.

– Толстого я тоже не читал.

– Я слышал, как, увидев детских писательниц, говорят: «Эти девушки…» И так хочется сказать, что этим девушкам сорок лет минимум.

– Милфы?

– Ну да… Но нет… Это все равно, что про тебя сказать, что ты блогер. То есть, ты блогер, но недостаточно ведь про тебя сказать только это. Может быть, дело в порноплатье…

– Каком порноплатье?

– Ну платье с закосом под школьное, такое простенькое черное с круглым белым воротничком. Детские писательницы в таких выступают на встречах в библиотеках. Типа наив, а на самом деле…

– Да… Наив, а на самом деле милфы. Платье. И что?

– Я понял.

– Опять?

– Бекон.

– Какой бекон?!

– «Английский подкопченный» из «Мяснова», тот самый. В восемнадцатом году он стоил сорок девять рублей за сто грамм. Сейчас уже пятьдесят три. Нет, пятьдесят пять. Все дело в нем.

– Опять нужен перекус?

– Но в «Мяснове» возле дома он быстро уходит. К обеду его уже точно нет. Поэтому каждую пятницу я просыпаюсь в девять утра и сразу, бегом иду в «Мяснов». Прямо как у Скриптонита, «не завтракая, надеваю худи». Застаю там хороший кусочек грамм на шестьсот и забираю его с собой. Собственно, поэтому он так быстро уходит. Почему-то так мало привозят. Вот.

– Что вот?

– Ну с ним мы обычно делаем наши фирменные «макарошки» – гречневую лапшу как бы по-китайски, но с нашим, русским звучанием. Раньше делали с куриным бедром, но потом перешли на бекон, а бедро теперь называем здоровой, полезной едой. Иногда позволяем себе чуть больше, по пятницам у нас праздничный ужин – и с этим беконом жарим картошечку. Поэтому вот.

– Что вот?!

– Я недавно последний раз в сезоне ездил на дачу…

– Я сейчас опять карточки принесу.

– Я правда подхожу к этому! Там надо было на зиму слить воду из всех нагревателей и шлангов. Все закрыть, проверить, в общем, законсервировать на зиму. Мне помогал наш знакомый из поселка, возле которого дача, Петр, очень хороший. Напомни, про него тоже надо отдельно. Все сделали, назад ехал два часа один на электричке, в начале ноября – представляешь, какая тоска? Проголодался, замерз ужасно. Вернулся в Москву, а там, оказывается, так хорошо, так уютно! На полдня всего стоит уехать, и ты опять ее так любишь. Но главное, дома Соня сидит под лампой – лампу я украл, но это нормально, потом расскажу – и читает книгу своего отца, «Искусство делать искусство». И я пожарил картошки с этим беконом, и у нас был праздничный ужин. Мы ели эту картошку и… как бы это сказать, чтобы было понятно?

– Да как угодно скажи, я уже ничему не удивлюсь.

– Ну, к еде мы относимся, как к плотской любви. И издаем соответствующие звуки. Звуки любви. Как в порно, но только в фудпорно. Это первая заметила Аня, племянница Сони, тоже детская писательница в черном платье с белым воротничком, когда Соня ездила к ней в Питер в марте двадцатого, когда мы только начали быть вместе, и тогда выпал большой снег, которого не было всю зиму до этого, и начался карантин, которого тоже раньше не было. Про Аню потом тоже расскажу, напомни. Я провожал Соню на площадь трех вокзалов, и был большой снег. И на эти вокзалы я потом провожал ее всю весну двадцатого, весь карантин, и было грустно, и мы тогда не знали, что это было очень хорошее время.

И вот в тот вечер Соня сказала, что вышла за меня потому, что со мной можно есть жаренную с беконом картошку и издавать соответствующие звуки. И я с ней внутренне согласился. И внешне, конечно, тоже. Я по той же причине захотел с ней быть.

– Романтичная история. Даже картошки жареной захотелось. Интересно, можно заказать где-нибудь доставку картошки?

– Я тебя научу! Такую самому делать надо. Потом еще заезжала в гости Сонина издательница, Наташа, она иногда по пятницам заезжает в гости, и я это очень люблю. И я при ней сформулировал про картошку. Что мы все забыли, что есть, оказывается, такая еда из детства, а я первый про нее вспомнил. Просто то, что мы называем «здоровой, полезной» едой, на самом деле…

– Про свадьбу-то будет что-то?

– Ну а что свадьба. Я знаешь за что Толстого люблю? За то, что он просто проговаривает то, что думают все, но почему-то стесняются сказать. Свадьба – это хлопотно, скучно и никому не нужно. «Крейцерова соната», опять же. Поэтому Соня придумала максимально простую и нескучную свадьбу. Она сняла фотостудию где-то на Шаболовской, и мы позвали друзей на фотовечеринку. «Фотовесна» она называлась, кажется, в вотсапе. И вот мы расписались в МФЦ, и сдержанная тетенька, можно даже сказать, дама, которая нам все оформляла, в конце очень трогательно и тепло нас поздравила. И мы с этой розовой папочкой со свидетельством о браке пошли в студию, и я был уверен, что никто не придет на «фотовечеринку». А Соня говорила, что придут. И оказалась права. И друзья приходили, и кто-то сразу понимал, что у нас свадьба, и радовался, а кто-то понимал не сразу и, соответственно, радовался за нас чуть позже. Мы пофоткались, попили шампанского и разошлись. Было холодно, и дома мы грелись уже нашими классическими макарошками. Сейчас вспоминаю и тоже думаю, что это было хорошее время.

– Чего бы ты хотел дальше?

– Сейчас даже я не отказался бы от жареной картошки.

– От вашего брака?

– А. Я бы хотел «Крейцерову сонату» наоборот. В старости вспоминать, как все это было, но не осуждать, а радоваться, что оно было и ушло. Все уходит, и это тоже хорошо, хотя и бесконечно грустно.

– Даже бекон уходит.

– Бекон уходит в первую очередь.

– Все? Что теперь?

– Теперь уже про пьянство и разврат можно.

17:38 Пироман

– Ну я вижу, тебе неинтересно.

– Я очень внимательно слушаю про твоих девушек.

– Жалко, новости нельзя посмотреть, закончилось ли там все, и что вообще это было. Интернет тут почему-то пропал.

– Интересно, почему, да? Ведь мы опять в том самом овраге.

– А мне кажется, не в том самом. Это какой-то другой овраг. Ведь мы столько с тобой проехали и прошли.

– Очень важно, конечно, выяснить, тот это овраг или не тот. У тебя GPS есть?

– Есть вроде. Но я им почти не пользуюсь. То есть, пользуюсь, но по картам я все равно не ориентируюсь, так что…

– Дай телефон. Странно, у меня вообще вся связь пропала, а у тебя GPS есть.

– Но по моему GPS я бы тебе не советовал ориентироваться.

– Почему?

– По нему мы еще больше заблудимся.

– Откуда ты знаешь, что мы заблудились?

– А мы заблудились?

– Да. Теперь точно заблудились.

– Надо выходить назад к машине. По ощущениям, там возле МКАДа уже все закончилось.

– Иван, мы заблудились.

– Мы с тобой очень давно заблудились, в самом начале пути. Как только вошли в этот лес.

– Если бы я тебя не знал так хорошо, я бы подумал, что ты троллишь.

– Во-от. Я Соне тоже постоянно так говорю. Подожди, а как мы заблудились, если овраг тот же самый?

– А куда идти?

– По моему GPS.

– Ты же говоришь, по твоему GPS еще больше заблудимся.

– Так а другого-то нет. Сейчас, пауэрбанк воткну. Черт, я проводок забыл. Я всегда в поездки беру пауэрбанк и вилку, а проводок забываю…

– Есть у меня проводок. Только это не поможет. GPS показывает, что мы очень далеко от Москвы.

– Я тебе говорил, что по GPS в моем телефоне мы заблудимся еще сильнее.

– Нет, ты не понял. Мы очень, очень далеко от Москвы. За тысячу примерно километров от дома.

– Ну! Ты верь больше этому GPS. Сейчас все карты как бы сломались, ничего не найдешь даже в Москве. Не говоря про то, чтобы найти что-то не в Москве. Пойдем по ощущениям назад. И следы же еще должны остаться, земля мокрая.

– А, ты же у нас таежный следопыт.

– «Еду по России, не доеду до конца»… Только снег почему-то пошел. Нет, не снег, а как бы какая-то крупка, что ли…

– «Крупка». «Макарошки». Иван, ты видишь то же, что и я?

– Каждый видит что-то свое, но… Кажется, это правда снег.

– Ты точно ничего не подмешивал в коньяк?

– Нет, ты что. И он кончился же давно. Сейчас он нам не помешал бы… Холодно.

– Почему, если мы выехали вчера ночью…

– …Сегодня ночью.

– …Сегодня ночью, и было лето, то сейчас, днем, пошел снег, и наступила зима?

– Но было совсем темно, а сейчас от снега чуть посветлее стало. Красиво. Я очень люблю снег, он украшает нашу вечную темноту.

– Иван, сейчас лето. Ночью было лето.

– Судя по этому снегу, уже нет.

– Либо коньяк был отравленный…

– Коньяк, то есть спирт, это и так яд.

– …Либо я просто поехавший, и тогда все, я сдаюсь.

– Да перестань, ты что, вставай! Простудишься на земле сидеть. Бывает такая погодная аномалия, что летом идет снег. Так, как бы впроброс, поэтому и называется «крупка». У нас в Бохане знаешь какой снег был однажды на 9 мая! Пойдем назад по следам! Дойдем до машины и доедем до дома!

– Снег засыпает наши следы.

– Так мы новые натопчем! Пойдем, пойдем, туда, назад. Слушай, Лёнич, ты меня пугаешь. Мне правда сейчас стало страшно. И холодно.

– Только сейчас стало?

– Хорошо, ты прав. Правда непонятно, куда идти, тем более под таким аномальным снегом. Но у меня есть план. Только не шути эту очевидную незамысловатую шутку.

– Я похож на человека, который собирается пошутить очевидную незамысловатую шутку?

– Я, например, когда слышу от Сони совсем незамысловатую шутку, то всегда даю ей возможность сделать вид, что этой шутки не было. Такая супертонкая вежливость Ивана. У меня же вообще с вежливостью не очень…

– Какой у тебя план?

– Я бы хотел, чтобы у меня был план конца, конца этого пути. Но у меня пока есть только план середины пути.

– Ну?

– Мы сейчас насобираем веток, разожжем костер и пересидим, пока кончится снег.

– Как ты собрался разжечь костер?

– Я не хотел тебе говорить… Но у меня с собой есть жидкость для розжига мангала.

– Откуда?

– Я с дачи захватил, пока ты не видел… Ну, ты же ругаешься всегда, когда я начинаю на шашлыках костры свои жечь. Я ведь немножко пироман. «Мне снятся ядерные зимы, сорок пятый, Хиросима, вы замерзли, я купил на всю зарплату керосина» – знаешь такую песню? Хорошая.

– Зачем ты с дачи захватил жидкость для розжига?

– Ну… Я подумал, что она может пригодиться. И оказался прав. Если вдруг придется от кого-нибудь защищаться, из нее можно сделать бутылку с зажигательной смесью. Хотя это и есть бутылка с зажигательной смесью…

– Дрова быстро собирай!

– …Ладно, да, я хотел предложить тебе сделать костер и посидеть. Я понимал, что ты не согласишься, но все равно захватил. А сейчас как бы сама жизнь нас заставляет.

– Дрова!

– Нормально тут, кстати, всяких веток. Сейчас сделаем костерок и посидим, погреемся. Повспоминаем. Ха. Лёнич, помнишь, я тебе говорил, что мы найдем?

– Что ты нашел?

– Ну что-то… найду. Скотч к дереву примотан, прикинь. Ну точно, здесь клад.

– Что там???

– Коньяк. Опять «Коктебель» из «Пятерочки», да что ты будешь делать…

– Дай сюда!

– Пей, пей, грейся.

– Нет, сначала ты попробуй. Вдруг он тоже отравленный. Что я несу… Прости.

– Да ладно. Но попробовать дай. Нормальный коньяк, как предыдущие. Но надоел уже этот «Кокте́бель», честно говоря.

– «Коктебе́ль».

– Хоть бы что-нибудь другое положили. Ты разжигаешь уже? Дай я!

– Уйди. Жидкость всю сожжешь зря. Еще неизвестно, сколько нам здесь сидеть. И сколько потом идти.

– Горят, надо же… Вот из этой ветки побольше можно как бы скамеечку сделать. Посидим, погреемся, хорошо будет, уютно. Слушай, а пахнет как приятно, чувствуешь? Как будто это…

– Как будто ты нашел наконец тот клад, из-за которого мы здесь оказались, но не заметил и бросил его в костер. Я шучу, сиди! Куда ты в костер полез.

– Вот, ты уже шутишь. Но шутка, конечно, такая, незамысловатая.

– Ничем не пахнет. Просто дым от сырых веток.

– Вообще, мне сегодня весь день… всю ночь кажется, что этот туман – это не туман, а дым. Как в десятом году был. Я тогда университет закончил и жил с Данилой на Лосе, недалеко от того места, где мы вошли в этот лес вчера… сегодня. Напомни, потом расскажу. И как в августе в двадцать втором году недолго был дым, помнишь? Мы тогда с Соней в Ясной Поляне были. Это тоже надо отдельно рассказывать. Но только от него не задыхаешься, а просто ничего не видишь. И да, периодически кажется, что он пахнет приятно, как клад.

– Может, поле где-то недалеко жгут.

– Ты думаешь?

– Да успокойся ты. Шучу я. Мне вот кажется, что я с ума сошел. Но я же тебя этим не достаю.

– А доставай меня чем хочешь, я все твои темы с радостью поддержу! И успокою, если смогу.

– Мне кажется, я сошел с ума.

– Мне кажется, сейчас многим так кажется. Забей. Это нормальное состояние. Я тебе хочу еще кое в чем признаться.

– Ты еще с дачи что-то захватил? Не покрывалко случайно?

– «Покрывалко», как я уже говоришь… В общем, когда снег только пошел, а костра еще не было, я видел тени.

– Какие тени?

– Белые. Но ты не пугайся, это, конечно, из-за усталости и стресса просто мерещится.

– Какие белые тени?

– Ну вот вокруг нас, по краям, мелькали и шевелились белые тени. Такие, помнишь, как мы думали, что в накидках, на лошадях? Только уже не на лошадях, а пешком.

– Иван. Перестань пожалуйста. Сейчас ты их видишь?

– Да нет, ты что! Они уже ушли. То есть, в свете костра их не увидишь. Я поэтому так люблю огонь, потому что с ним светло и не страшно. О, сейчас про ночничок в детстве и про пшик с Соней расскажу.

– Иван.

– Ну в смысле, их и не было, конечно! Соня мне говорит: используй свои недостатки как преимущества. Ну, она не совсем так говорит, это я уже сам сформулировал. Я ведь тоже кое-что могу сам сформулировать. Она говорит, что мне идет такой образ: «Я слышу голоса, я вижу тени».

– А голоса ты сейчас не слышишь?

– Не. Только твой. Голоса это с похмелья. Не, с похмелья не голоса, а стремная музыка.

– А тени?

– Тени как раз с похмелья. Но мы же сейчас выпили, так что нет. А похмельные кошмары – это когда спать не можешь, а кошмары все равно видишь. Хочешь, расскажу свой самый любимый кошмар?

– Иван, давай сменим тему.

– Хорошо. Но просто из него потом будет выход на хорошее, на Ульяну. Он просто происходил, ну, сюжет кошмара, на той же улице, где мы с Ульяной были счастливы. Возле общаги. Они никак не связаны, просто такая странная ассоциативная связь. Короче, голая женщина-лиса без костей…

– Иван, я сейчас уйду.

– Нет, все, я молчу! Не уходи, пожалуйста. Это же самое грустное вообще в жизни, когда люди уходят. Не умирают, а именно уходят. Я тебе про Ульяну хотел рассказать, а жили мы в общаге, а в той же общаге мне снилась женщина-лиса без костей… Все, все, молчу!

– Про Ульяну лучше давай.

– Хорошо. Но только я хочу тебя предупредить. Я буду рассказывать, а ты ни в коем случае не засыпай. Потому что можешь замерзнуть в снегу насмерть. У меня отец так замерз. А я вообще всегда мерзну. Сейчас нужно очень осторожно обращаться с огнем. И с холодом.

– Ты тоже, главное, не усни и не замерзни.

– Не, я-то не усну, у меня же вообще с детства трудности с засыпанием. Ох, столько всего во все стороны нужно тебе рассказать… С чего начать?

– Начни с того, что не кидай сразу все ветки в костер.

– Тогда я немножко жидкостью…

– Не жги всю жидкость. Без нее страшно остаться.

– Не, страшно, когда белые тени и похмельные кошмары, а ты один. А сейчас хорошо, тепло, спокойно. И мы не одни. То есть, вдвоем.

– Экономить нужно всё. Ветки, жидкость, сигареты, зажигалки, телефоны.

– Про зажигалки тоже надо рассказать. Блин, теперь эта песня в голове вертится… «Моя страна – бухой ребенок, наблевавший в варежку, ей холодно в снегу, и я, бензином обливаясь, жгу».

– Это кто, опять Скриптонит?

– Нее, ты что, Хаски. Они разные совсем.

– У него тоже ничего не понятно?

– У них по-разному непонятно. У Хаски может быть непонятно звучание, но если разобрать слова, то открывается сложный и связный текст. А у Скриптонита, если посмотреть в интернете текст, то понятнее он все равно не станет… Но Скриптонит – это чистая музыка, абсолютная органика без лишних слов и примесей. «Ты хотел только чистый, потом была смесь». Ну я вижу, тебе неинтересно. Варежки бы сейчас. Как в детстве, на резиночках.

– Про Ульяну я дождусь или нет сегодня?

– Соня тоже мне так в последнее время говорит. Они же похожи.

– Кто?

– Соня и Ульяна.

– Соню я знаю, про Ульяну давай.

– В общаге была общая кухня…

– Подожди, а от кого ты собрался защищаться этой бутылкой с зажигательной жидкостью?

– Ну вот, например, от белых теней.

– Но их же нет.

– Но мы же от них защитились.

18:18 Ульяна

– В общаге была общая кухня на этаже.

– Откуда могли украсть пельмени прямо из кастрюли?

– Ну это такое анекдотическое стереотипное представление об общаге. Но вообще да, могли. У моего друга Кирича однажды украли пельмени, но не из кастрюли, а со сковородки, жареные. И вот на этой кухне я впервые увидел Ульяну. Она ходила туда-сюда, между комнатой и кухней, с маленькой кастрюлькой, на которой были нарисованы синие цветочки.

– Как трогательно.

– Да. Но заговорить с ней я, конечно, не решался.

– Почему «конечно»?

– Ну она была дико сексапильна, я не мог на нее даже просто спокойно смотреть.

– Понимаю. Какая она была?

– Она была миниатюрная. И дико сексапильная. Ну когда тебе девятнадцать, а ей восемнадцать, какая она может быть? Сейчас она, конечно, тоже, наверное, такая, но тогда…

– Не будем вставать на этот шаткий лед…

– …Тонкий.

– …Тонкий лед сравнений и договариваний. Женщины остаются прекрасными всегда.

– Это правда.

– Ты взял мою фразу.

– Мне кажется, только мы с тобой знаем, что это твоя фраза. Я Соню спрашиваю, ты узнаешь, что он – это ты? Ну в смысле, что ты – это он? А она говорит: просто пиши.

– Ну потому что ты для своего этого романа берешь только неочевидные мои фразы. А очевидно моих, по которым меня узнают, как будто стесняешься.

– Я не стесняюсь. Некоторые слова нельзя говорить.

– Это правда, как ты говоришь.

– Это ты говоришь «это правда».

– Теперь мы оба так говорим. Но все-таки еще и стесняешься?

– Жизнеподобие всегда нереалистично. Если описывать все как было, никто не поверит. Как никто не поверит, если рассказать, что в твоем интервью вы с твоим гостем реально два часа пятьдесят две минуты спорите сложными метафорами.

– Но ведь так все и было.

– Но если бы ты не сделал это интервью, никто бы не поверил, что его можно сделать. Поэтому я тебя немного как бы придумываю.

– Мне кажется, не столько придумываешь, сколько прячешь.

– А прятать сейчас вообще нужно все. Сейчас время, чтобы прятать и прятаться. Я все важное для себя спрятал. Даже тебя. Даже себя.

– Спасибо, но есть еще вариант выйти.

– Выйти не для меня. Я вообще не люблю выходить без лишней необходимости. У меня лучше получается прятаться. Я же знаю тут все места. А я за то, чтобы каждый делал то, что у него получается лучше. Но, впрочем, мы сильно отвлеклись.

– А я уже не знаю, где в нашем интервью мы отвлеклись, а где основное.

– Ты про Ульяну меня полдня спрашивал, а теперь не слушаешь.

– Ты нашел ее в «ВК» методом долгого слепого перебора студенток всех курсов, на которых могла быть она, написал ей, и она неожиданно согласилась с тобой погулять, и ты был счастлив так, как будто уже уложил ее в постель.

– Откуда ты знаешь?!

– Ну это банально. И жизнеподобно. И опровергает твою теорию, шаткую, как всегда. Банально, но все равно хорошо.

– Да, это было дико, бесконечно хорошо. Был февраль, такой обычный, не очень, слякотный. День рождения у нее в феврале, как и у Сони, но я тогда об этом не знал. Водолейки, мой любимый характер. Спокойный, сангвинический. «Сангвинический», кстати, какое-то чеховское слово, да?

– Возможно.

– Я недавно Соне сказал, что, может быть, я тоже сангвиник. Она на меня так посмотрела: только в приличном обществе нигде не скажи, что ты тоже сангвиник, а то мне неловко будет с тобой там стоять.

– Это как если бы я сказал, что я «тоже» знаток русской классической литературы.

– Да… Я ведь меланхолик классический.

– Ты не меланхолик, ты хуже… Был февраль, и?

– Мы договорились встретиться на крыльце у общаги. Ульяна вышла в таком длинном пуховичке, знаешь, который создает из девушки образ гусеницы.

– Главное девушке об этом не говорить.

– Ну, Соне бы понравилось. Она в одеяле как гусеница лежит. И еще я выпросил у Сереги механическую гусеницу с логотипом Яндекса, которая смешно и упрямо ползает, преодолевая бессмысленные препятствия, и мне кажется, мы с ней похожи.

– Про образ гусеницы я понял. Давай дальше.

– Ну пошли гулять. Я до сих пор мысленно гуляю по тем местам: проспект Вернадского, улица Кравченко, и туда, дальше, к Ленинскому проспекту. Или наоборот, в сторону универа: улица Марии Ульяновой, улица Крупской, а дальше уже Джа…

– Джа – это?..

– Площадь Джавахарлала Неру возле университета, это историки вроде ее назвали «Джа». Ну тусовое место, где бухали все, когда еще можно было на улице бухать.

– Только бухали?

– Не знаю, я же тогда только бухал. Просто веселое доброе место, где веселые добрые историки всегда тебе нальют и продолжат свой увлекательный разговор, например, о денисовском человеке. Сделаете тут?..

– Да, титр выскочит.

– Мы дружили с Денисом-историком, он был по специальности археологом и, соответственно, денисовским человеком. Так, ты меня сбил опять!

– Пошли гулять, по улице Кравченко.

– Да вот я не помню, куда пошли. Я по тем местам много раз гулял пьяный и трезвый, с девушками и один, и многое из того времени я помню. А ту первую прогулку с Ульяной в упор не помню. Это было давно, и я все забыл.

– А потом?

– А потом было два с половиной года счастья. А потом все закончилось.

– Полдня подкрадывались, и все, просто «закончилось»?

– Тогда не было событий, поэтому то время было счастливое, и поэтому я его не помню в деталях, как буду помнить потом нынешнее время. Сделаете цитатку тоже на титре?

– Какую «цитатку»?

– «Счастливое время – то, в котором не было событий».

– Что-то я не слышал сейчас такую цитатку.

– Ну по смыслу же понятно.

– Нет, непонятно! Ты можешь хоть какую-то фактуру рассказать? Это же человеческая история, она должна быть наполнена трогательными деталями! А ты только про кастрюлю и гусеницу помнишь.

– Помню много, много туфель. Особенно помню одни, которые я ей подарил: я попросил ее подругу Лену, у которой была, как мне казалось, похожая ножка, сходить со мной в магазин и примерить. Я оказался прав, туфли подошли, и их я помню особенно. Помню все ночи и почти все утра, а дни почти не помню. В основном помню весну и осень, а лето и зиму не очень, потому что разъезжались на каникулы. Как чеховский герой, не помню какой, помню только «розовое душистое облако», ощущение обволакивающей женственности и нежности. Вроде бы уже должно надоесть, но нет, хочется еще и еще. Не можешь остановиться, хотя давно сыт. Как с «Нутеллой».

– То есть, ты помнишь только секс? И можешь описать его только через свои незамысловатые метафоры?

– Еще помню, как я понял, что это такое: когда тебя любят просто так, за то, что ты в принципе есть. В девятнадцать лет у меня это было благодаря Ульяне. А-а, тогда же на Новый год было «замерзнуть в сугробе в девятнадцать лет», но это отдельно надо…

– Я правильно понимаю, что ты говоришь об опыте безусловной любви?

– Ну эти все миллениальские формулировки…

– А ты кто, не миллениал, что ли?

– По возрасту да, по взгляду на мир – не думаю…

– Что не так с формулировкой?

– Ну это не мои слова. Я так не говорил.

– Так скажи своими словами.

– Я и пытаюсь.

– Ты описываешь один секс.

– Да где я секс-то описываю?! Его вообще нельзя описать! И в принципе нельзя описывать.

– Все понимают, что «туфли» и «ночи» – это про секс.

– Да кто все-то?

– Наши зрители. Твои читатели. Знаешь, у Пушкина есть фраза…

– Знаю. «Если Бог пошлет мне читателей».

– Вот. Бог пошлет тебе читателей. В том числе, хоть это, может быть, и нескромно прозвучит, через наш канал.

– «Нескромно прозвучит» – моя фраза…

– И ты можешь нормально рассказать им про свою первую любовь! Но ты, видимо, не можешь. Или не хочешь.

– Я только что понял, почему мы говорим про бывших «были». Они же и сейчас есть. Мы вот с Ульяной иногда перекидываемся парой слов в телеграме. Вот в сентябре она у меня спрашивала, как я, где я. А я, соответственно, про ее мужа спрашивал. Но говоря «были», мы говорим про себя. Это мы с ними были счастливы. Или, если переводить обратно, Ульяна была хорошая. Ты говоришь – Пушкин…

– Это не я говорю, это мне наш замечательный редактор подготовила.

– Вот, я и хочу передать привет вашему замечательному редактору. Бунин вспоминал о Чехове, что тот как-то сказал ему: «Очень трудно описывать море. Знаете, какое описание моря читал я недавно в одной ученической тетрадке? “Море было большое”».

– Редактор вообще-то вот сидит.

– Да, здравствуйте… Я не знал, что вы редактор, извините…

– Ничего страшного, продолжайте. Я недавно пришла послушать вас.

– Спасибо…

– …Послушать, чтобы потом помочь мне выловить из этого твоего потока кусочки здравого смысла. Продолжай про море, только к чему это?

– Море было большое. Ульяна была хорошая.

– «Россия – наше отечество».

– Какой замечательный у тебя все-таки редактор! Ну в смысле, какой вы замечательный редактор…

– Спасибо.

– Ну в смысле, извините.

– Продолжайте. Ничего страшного, я же сказала. Просто продолжайте.

– Вспомнил такую, как ты говоришь, фактуру. Летом две тысячи девятого я поехал в эмгэушный лагерь «Буревестник» между Сочи и Туапсе. А Ульяна поехала домой к себе в Уфу. Мы переписывались постоянно, и через несколько дней она написала, что все, надо ехать. И рванула ко мне в этот «Буревестник» из своей Уфы. До сих пор мне неловко вспоминать об этом, потому что я же поехал по путевке, а она за свой счет, и мы как-то неловко, странно, наполовину вместе, наполовину по отдельности ели и спали. Денег у меня не было, достать их не получилось, и вообще, как у Чехова, казалось, возможно, но отчего-то все-таки нельзя было поправить это. Но если отбросить эту неловкость…

– Отбрось, пожалуйста, свою неловкость хоть раз за сегодняшний день.

– …То, конечно, это было бесконечное счастье. Я встречал ее ночью на полустаночке между Сочи и Туапсе. Потом мы карабкались наверх к лагерю по камням. Море было большое. И однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда… блин…

– Вы же «Даму с собачкой» цитируете?

– Да!

– Сейчас. «…теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной…»

– Все, дальше я помню, спасибо! Сидя рядом с молодой женщиной на тех камнях, я был счастлив. Ульяна была хорошая. Знаешь, есть такая немножко безвкусная формула…

– Миллениальская?

– Нее. Миллениальские – просто образцы вкуса по сравнению с этой. «Научиться любить».

– Ну.

– Я бы ее немножко перефразировал: научиться быть любимым. Ульяна научила меня быть любимым. На чем я и жил следующие десять лет, до Сони. Позволю себе такие немножко громкие слова.

– Да ты себе, в общем-то, любые слова позволяешь.

– Это правда.

– Почему ты не женился на Ульяне?

– Я же на Соне женился.

– Я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что это максимально органичный для тебя ответ. Но для наших зрителей поясню: это максимально органичный для него ответ. Он не троллит, как вам могло показаться.

– Ну и плюс я же не знаю, захотела бы она выйти за меня. Я под конец нашего романа был уже такой, не очень.

– Почему вы расстались?

– Все когда-нибудь заканчивается.

– Еще одна «немножко безвкусная» формулировка.

– Но то лето не закончится никогда.

– Просто эталон вкуса.

– …И там как раз был, как ты говоришь, секс. Более того, секс на пляже. Еще вспомнил фактуру!!!

– Не кричи в микрофон, пожалуйста.

– Потом Ульяна подсадила меня на «Секс в большом городе».

– И вы каждый раз улыбались, слыша название коктейля «Секс на пляже».

– Более того. В январе двадцать второго мы с Соней смотрели это странное продолжение «Секса», с бабушками. Они были странные, но все равно хорошие. И все сплелось в странный клубок. И тоже было хорошо. Но Ульяне, скорее всего, не понравилось продолжение. Ведь там не было ее любимой Саманты. А какой же «Секс» без Саманты?

– «Клубок» в том смысле, что Ульяна – твоя первая женщина, а Соня – последняя?

– В смысле последняя???

– Ты хотел бы прожить с ней всю жизнь?

– А, в этом смысле? Конечно, хотел бы.

– Но ведь все когда-нибудь заканчивается.

– Поэтому я и боюсь говорить.

– Пацаны, вы слышали это? По-моему, у нас наконец-то есть название. «Я боюсь говорить». И дальше четыре часа слова не вставишь.

– Четыре часа вы сделаете?!

– Это была ирония.

– А… Кстати, я знаешь еще что заметил: объем глав постепенно и неизбежно увеличивается. Как увеличиваются ваши выпуски. Я же помню первые интервью в семнадцатом году по сорок минут. А сейчас сорок минут – что это? Всего лишь «зафиксировать всю цепочку» для начала разговора. Просто разминка перед бурей…

– «Разминка перед бурей» – это, я так понимаю, ответ на мой «шаткий лед».

– Дарю.

– Спасибо. Это ценное наблюдение, но теперь и наш замечательный редактор может тебе подтвердить, что нет, не прокатит.

– Подтверждаю. Не прокатит.

– Вы же даже не говорите, что именно не прокатит.

– Ты сам знаешь.

– Вы сами знаете.

– Ладно… Я люблю говорить о том, что было, но боюсь говорить о том, что будет. Просто по-детски хочется, чтобы некоторые вещи не заканчивались никогда.

– Почему «по-детски»? Этого ведь все хотят.

– Поживешь с детской писательницей…

– Чего тогда в этом вопросе ты так испугался?

– Больше всего я боюсь, что мы не сами расстанемся, а что-то нас разлучит. Ну ты сам послушай, как это звучит: «последняя любовь»!

– Я так не говорил. Я говорил не так. Я сказал: «последняя женщина». Это ты так услышал. И мне показалось, что ты не смог скрыть свой испуг от того, что у тебя больше не будет других женщин.

– Но хотя… «Женщина» и «любовь» это ведь во многом синонимы – это я и пытаюсь рассказать про Ульяну, что благодаря ей они для меня стали синонимами.

– Прости, я окончательно запутался в твоих бесконечных женщинах. Кто для тебя синонимы?

– Оо, нет, женщины не могут быть синонимами, они бесконечно разные… Знаешь, я, кажется, сейчас придумал определение зрелости.

– Ну.

– Ты зрелый, когда боишься не того, что у тебя не будет других женщин, а того, что они у тебя будут.

– Ну это просто обязательно надо на цитатку.

– Спасибо.

– Это был сарказм. Пацаны, я отойду ненадолго, мне тут доставка приехала.

– А я вспоминаю сейчас много, много фактуры.

– Вот, пацаны, я отойду, а вы пока записывайте его фактуру.

– Но это все нельзя ни описать, ни описывать…

– Если он вспомнит что-то, что можно описать и описывать, тоже запишите, но главное, подснимите, когда он вот так на минуту зависает. Эффектные перебивки из этого молчания можно сделать.

– Я купаюсь в своих воспоминаниях, как в том море между Сочи и Туапсе… А что за доставка у тебя?

– Это не еда.

– А, ну ладно тогда. Но может, раз ты заговорил о еде, закажем чего-нибудь опять?

– Нет. Пока купаемся в воспоминаниях.

– Те хинкали я уже почти не чувствую…

– Пельменей пожарим тебе.

19:14 Завтрак в Ирбите

– …Замерзнуть в сугробе в девятнадцать лет. Не хочу замерзнуть в сугробе в девятнадцать лет…

– Иван, просыпайся. Просыпайся, Иван.

– А? Мы уснули?

– Да. Костер погас. Сугробов навалило. И ты во сне говорил, что боишься замерзнуть.

– Мы не могли уснуть. Ну то есть, нельзя было спать, мы же могли замерзнуть.

– На полчаса мы всего уснули. И я проснулся как раз оттого, что замерз.

– Я имею в виду, насмерть.

– Давай ты что-нибудь другое будешь иметь в виду. Надо думать, как отсюда выбираться.

– Не только как, но и куда.

– У меня GPS опять заработал. Хотя лучше бы не заработал… Ну да, он по-прежнему не работает.

– Где он показывает?

– Да блин. На Урале он показывает. Тысяча четыреста с лишним километров от Москвы.

– Если бы мы не выехали из Москвы сегодня ночью, я бы сказал, что это похоже на правду.

– Какую правду? GPS сломался! У тебя не заработал?

– У меня он давно не работает. Воздух не европейский, ощутимо суше, и потому морозно. Морозно, но не холодно. Но не так сухо и морозно, как у нас в Сибири. В общем, по ощущениям, примерно Урал и должен быть.

– Заканчивай свой прогноз погоды. Пойдем, а то правда замерзнем.

– Но куда?

– По солнцу, по мху, по воздуху, ну давай, вспоминай свои деревенские приметы!

– Но ведь нет ни солнца, ни мха. Хорошо, хоть воздух пока есть.

– Ну давай ляжем здесь опять и умрем.

– Нет. Это было бы слишком просто. Но у меня есть идея.

– Плана у тебя случайно нет?

– План появится сам. Главное – идея. Почему мы раньше до этого не додумались?

– До чего?

– Позвонить спасателям. Ну не делай такое лицо, как у Николаса Кейджа из мема, ты меня им пугаешь.

– Связи нет! Ни сотовой, ни интернета, ни GPS! Пауэрбанк садится! А мы сидим в сугробе где-то совсем рядом со МКАДом! Этим я тебя не пугаю?!

– Ну каким МКАДом, тебе же карта сказала, что примерно Урал. Какой-то населенный пункт он рядом показывает?

– Ирбит какой-то. Но это же ненастоящая карта!

– Отлично. Завтрак в Ирбите… Так построй маршрут до этого Ирбита. Не хочешь? Да, ты мне не веришь, понимаю… Ладно! Идея в том, что сто двенадцать должно работать, даже когда нет никакой связи. Почему, почему раньше я этого не вспомнил. Вот что бухло-то делает, все-таки главный стиратель памяти. Дай пауэрбанк, я включу телефон и покажу тебе.

– Я не буду тратить последний пауэрбанк на твои фантазии.

– Хорошо, вот сэкономишь ты пауэрбанк, и чего?

– Да делай что хочешь. Только меня не трогай.

– «Только меня не трогай» – это наша домашняя фраза, потом, когда выберемся, расскажу тоже. Так. Включается, уже хорошо. Сейчас я тебе покажу. Спасение есть всегда, главное – надежда. Гудки, идут гудки! Здравствуйте! Мы заблудились в лесу. Двое мужчин, не ранены, сознание ясное, не спутанное, не раздвоенное. Еды нет, едим снег, есть чуть-чуть алкоголя. Мы постараемся развести костер и будем ждать вас на месте. Визуальных ориентиров нет, просто лес. Главное – Ирбит. Мы где-то возле Ирбита. Спасибо. Ну вот, и пауэрбанк сел. Но на главное хватило. А так бы сэкономили, и зачем?

– Иван, спасибо тебе, конечно, что ты пытаешься меня успокоить, но только зачем было последний пауэрбанк на этот спектакль тратить? Пойдем хоть куда-то, просто чтобы не мерзнуть. В ту сторону, там лес вроде реже.

– И там, скорее всего, Ирбит. Но мы пойдем туда, только если спасатели не найдут нас до конца суток. А они должны приехать до конца этих суток, хоть ты и отрицаешь, что сегодня все еще идут сутки, которые начались вчера. То есть сегодня. Как Соня тоже, лишь бы поспорить… Я тебе рассказывал, как она смешно со мной спорит по очевидным вещам? Если ей сказать, что сегодня суббота, она может уверенно так ответить – нет, воскресенье! Ну как ты, говорю же… Ладно, тоже, видимо, лучше потом рассказать.

– Подожди. Каких суток?

– Этих.

– Откуда ты взял «до конца суток»?

– Женщина в МЧС сказала. Хорошая очень, поверила мне сразу. Я же говорю, главное – верить. Теперь давай попробуем вспомнить, где вчера видели ветки, откопать их и снова разжечь костер. Жидкости еще до фига. Алкоголя, правда, и правда чуть-чуть. Но если нам опять повезет, то, может, опять найдем закладку с бухлом. Нас вообще-то больше всего должно волновать именно это. Кто их вообще делает, и главное, зачем? У тебя не появилось теории?

– То есть, ты правда сейчас до кого-то дозвонился?!

– Я что, поехавший, с пустым телефоном разговаривать?

– А почему ты сказал, что мы возле Ирбита???

– Потому что ты сказал, что мы возле Ирбита.

– Но мы же возле МКАДа!!!

– МКАД издалека слышно. А тут абсолютная тишина. Хорошо.

– Откуда ты взял Ирбит?!

– Я привык, что моим теориям никто не верит. Но почему ты не веришь сам себе?

– Потому что мы не могли за вчерашнюю ночь пешком дойти до Урала!

– Сегодняшнюю.

– Да хоть завтрашнюю!

– Про завтрашнюю я бы на твоем месте осторожнее говорил, потому что мы не знаем, где окажемся завтра…

– В больнице мы окажемся завтра! И это было бы очень хорошо.

– Я бы хотел оказаться не в больнице, а дома, и в идеале не завтра, а сегодня. Ведь у меня еще интервью, ты не забывай. И чтобы не оказаться в больнице с обморожениями, давай откапывать дрова.

– В психиатрической!

– Это уже мрачновато звучит. Хорошо, я предлагаю компромисс. Даже если мы и не на Урале, а, как ты говоришь, на МКАДе, нас все равно найдут по моему телефону. Если сигнал проходит, значит, найдут. У них же наверняка есть специальная аппаратура для таких, как мы.

– Телефон твой сел окончательно. Таких, как мы, больше нет. А ты потратил последний заряд, чтобы сказать, что мы на Урале.

– Труба все равно сигнал дает. «Бумер», помнишь? Ну а что ты предлагаешь?

– Там коньяк остался? Дай глотнуть.

– Хорошая женщина из того места, куда я дозвонился, сказала, что пить нам нельзя. Что согревающий эффект бухла обманчив и опасен. Ну а мы этого будто не знаем. Я-то уж точно знаю.

– Дай сюда бутылку.

– Но, с другой стороны, хорошие женщины всегда говорят, что пить нельзя. Но надо не пить, а вот как бы дегустировать, размазывать по нёбу… Но хотя, его и так мало оставалось.

– Скоро прилетят спасатели, привезут еще бухла и других наркотиков, увезут нас прямо на вертолете прямо домой, а там тебя будут ждать все твои прошлые женщины с кучей еды.

– В деталях у меня не совсем такие фантазии, но суть ты схватил… Ну ты чего? Унывать нельзя, это опасно, как пить ночью зимой. Так есть какая-никакая надежда. А идти через сугробы дальше в лес? Я сам удивляюсь, почему мы до сих пор не замерзли насмерть. Хорошо, ты мне не веришь и не хочешь собирать дрова. Я сам соберу, а ты отдохни, но только двигайся хоть немного. Вместе мы как-нибудь справимся, это мы с Соней так постоянно говорим. Какой-никакой друг должен быть. Дрова, кстати, вот, пожалуйста, целая ветка хорошая, наломаем. Ха. Ты мне опять не поверишь и будешь спорить. Но я палатку нашел.

– Какую палатку?

– Если бы я не бросил свою палатку тогда на Можайке, я бы сказал, что нашел палатку, очень похожую на ту, что я бросил тогда на Можайке. Помнишь, когда в последний раз мы поссорились, и я бросил палатку?

– Ты думаешь, мы на Можайке?

– Не думаю… Но палатка очень похожа на ту мою. Подплесневела внутри. Ну что, попробуем поставить? Только сначала снег надо расчистить. Возьми эту ветку и ею сгребай снег отсюда. Вот как летом надо расчистить площадочку для палатки от шишек. Что-то мне не нравится твое спокойствие… От него недалеко до покорности судьбе. Ну слушай, как будто я во всем виноват! Я не всегда могу объяснить необъяснимое. Упоротые туристы, типа нас, потеряли палатку. Перевал Дятлова, что-то такое. Ты можешь и дальше сидеть на снегу, но я плохо умею ставить палатку.

– Мы же не упоротые.

– Но мы и не туристы.

– Подожди, а что тут в палатке завернуто?

– Ха! Кружка. Чай. Доширак! Шоколадка! «Альпен Гольд»! Доширак ладно, с той Можайки мог остаться. Но странно: эти шоколадки я давно не ем. Откуда она здесь?

– А я ем. Давай разделим ее скорее, у меня руки трясутся, от голода, наверное.

– А ешь всю. Я же говорю, я давно их не ем. Переел в свое время, в «Пятерочке» по тридцать девять рублей по акции были. Разожжем костер, вскипятим воды в кружке на палочке. Палочку только удобную поможешь найти? И заварим тебе доширак и чай.

– В смысле «тебе», а ты?

– А я снега поем. С детства люблю есть снег, только в Москве он грязный, а тут чистый, хороший. Ну, может быть, чуть-чуть доширака у тебя отъем.

– Иван, все, я, кажется, успокоился. И, кажется, все понял.

– А это сахар в голову тебе ударил, и ты успокоился.

– Мы с тобой ехали в точку на южной окраине Лося. Ну, Лосиного острова, так?

– А не в Раменки разве?

– Ну какие Раменки, они в прошлый раз были.

– Я забыл.

– И значит! Блин, ничего не значит… И ничего я не понял. Мы заблудились на Лосе.

– Если бы мы заблудились на Лосе, здесь, во-первых, был бы другой воздух, я же говорю: мягкий, влажный и холодный. Но не морозный, как здесь. А во-вторых, мы должны были бы увидеть здесь лосей. Ну опять лицо… Мы же с Данилой когда снимали хату на Лосе летом десятого, видели лосей! Ту страшную хату на Лосе помнишь, где все время казалось, что там кто-то умер, и мы там все время бухали? Ну помнишь, когда пожары и дым? Я тогда универ закончил и не знал, что делать. Я, впрочем, и сейчас не знаю. Но тогда, когда мы уставали бухать на хате, то есть в выходные, мы выходили из дома, переходили дорогу, заходили в лес и начинали бухать там – с такой вот как раз шоколадкой, кстати, на закусь – и к нам подходили лоси! Видели настоящую лосиху с настоящим лосенком, он сосал из нее молоко! Очень трогательно было.

– Да, но к чему это?

– А здесь лосей нет.

– Правда, давай костер делать. Я вон веток наковырял.

– Давай. С жидкостью все горит. «Сжигаю, чтобы поле было чистым»…

– Хаски опять?

– Не, Скриптонит.

– А почему понятно, если Скриптонит?

– А почему мы на Лосе, если мы возле Ирбита?

– Давай скорее воду греть и доширак заваривать. Вот тебе палочка удобная.

– Вот удивительно, да, что в детстве доширак воспринимался как деликатес, как подарок, как праздник. Хотя он и сейчас так воспринимается… Из Иркутска – «из Города» – привозили. Ты палатку уже поставил! Только она тут во что-то упирается, все-таки надо было расчистить не только от снега, но и от шишек. Нет ничего неприятнее, когда шишка под палаткой… Ха. Ты будешь смеяться, но я опять нашел коньяк. Так что живем. Хоть и опять «Кокте́бель»…

– «Коктебе́ль».

– Но только этот «Коктебе́ль» уже точно надо растянуть до дома. Вот почему ты просто молча пьешь и совсем не удивляешься, что на нашем пути везде закладки с коньяком? Опять лицо… Ну да, есть чему удивляться кроме этого. Но только коньяк делим честно и пьем аккуратно! Его я не готов тебе весь отдать, как шоколадку. Хотя его я тоже перепил в свое время.

– У тебя вода закипает.

– Вот и доширак сейчас заварим. С красненькой приправой! Ты любишь с красненькой приправой? – Люблю. Все любят с красненькой приправой.

– Это потому что ты в общаге не жил. А вообще уютненько получилось, да? В палатке, с костром, с едой и даже с бухлом. Только по-прежнему у нас нет того, за чем мы шли изначально. Хотя хорошо, что пока нет. Что бы мы, снег ели? Но я верю, что и это найдем, и домой с ним вернемся.

– Иван, тебе страшно?

– Мне обычно всегда страшно. Поэтому, когда страшно по-настоящему, мне не так страшно, как остальным.

– Даже мне почему-то сейчас не очень страшно.

– Ну ты шоколадку съел, коньяка выпил, и сейчас еще доширака заточим. Слово вспомнил из детства. Даже я не откажусь от доширака. Только он сначала должен дойти. Палочки! Смотри, я придумал: палочками вот этими тоненькими можно есть доширак. Ну прямо как мы с Соней макарошки наши гречневые едим. Вроде дошел. Давай. Если бы ты спросил меня, к чему я сказал «завтрак в Ирбите»…

– А ты сказал «завтрак в Ирбите»?

– Да. Когда ты сказал, что мы возле Ирбита.

– Мы не возле Ирбита.

– Давай поедим, согреемся и потом опять продолжим искать себя. Так вот, завтрак в Ирбите… Звучит как готовое название для рассказа, да?

– Допустим.

– Мы с Соней ездили осенью в этих краях.

– В каких «этих»?

– Мы же договорились поесть, успокоиться и согреться. Ладно, не в этих. Просто: в окрестностях Екатеринбурга мы ездили.

– Ну.

– И остановились в Ирбите. Взяли в гостинице номер с завтраком. Мы по привычке из прежних времен думали, что завтрак – это когда мы идем в специальный уютный зал и сидим там за шведским завтраком до обеда. И всю «Нутеллу» из трехлитровой банки себе выдавливаем. И Соня, как всегда, говорит, что ей неловко со мной сидеть. Как, например, в Красноярске на книжной ярмарке, напомни, потом расскажу. А завтрак в Ирбите нам принесли в номер, в постель, рано. Там был чай из пакетиков, сухие булочки… Ну, в общем, не впечатлил нас тот завтрак. А сейчас у нас с тобой что-то похожее. Но тут, где мы оказались – где бы мы ни оказались – этот завтрак лучше любой трехлитровой «Нутеллы».

– Иван, а чего ты боишься?

– Что Соне будет плохо. Тогда мы вернулись в Москву из этих… из тех краев, и ей было плохо. А я испугался и не был с ней рядом. Вот этого я боюсь больше всего: что я испугаюсь и не буду с ней рядом. Потом ей опять было плохо, но я уже был рядом с ней. Мы сидели в вестибюле больницы, она, как всегда, говорила, что ей неловко со мной сидеть, и что со стороны по нам непонятно, кто к кому в больницу приехал. Мы сидели возле турникета, туда постоянно подъезжали люди на колясках, и я открывал им турникет, как бы выпускал их на свободу. Я привез ее любимые конфеты, халву в шоколаде, и подкладывал перед ней незаметно, когда она отворачивалась, а она удивлялась, что они не заканчиваются. Это было страшно, но все равно хорошо, потому что мы были вместе.

– Доедай доширак.

– Спасибо. Приедем домой, обязательно надо будет макарошки сделать. А, еще вспомнил, чего боюсь. Ты вспомнил Николаса Кейджа…

– Это ты вспомнил Николаса Кейджа.

– А я объясню, к чему я его вспомнил. Соня же киноман, а я кино не люблю. И в самом начале, когда познакомились, она спросила, какое кино я люблю, и я зачем-то назвал «Покидая Лас-Вегас». Старый, не очень понятный, бесконечно печальный фильм с ним в главной роли. Хотя я никогда не досматривал его до конца, потому что и так понимал, чем все закончится. Там алкоголик-писатель пьет с проституткой в гостинице, а потом умирает. Вот такая история. Вот чего я боюсь.

– Я бы сейчас не отказался покинуть этот Лас-Вегас.

– Мы всегда что-то покидаем. А потом мечтаем вернуться. Но вернуться нельзя.

– Не надо, сейчас мне опять станет страшно. Тем более темнеет.

– Ну как темнеет. Так и не рассветало ведь. Просто, когда смотришь на свет, тьма вокруг кажется ярче. Ну, в смысле, темнее, плотнее.

– Так, насчет света, давай веток еще накопаем. Сколько, тебе хорошая женщина по телефону сказала, надо их ждать?

– До конца суток.

– А как мы поймем, что конец суток? Ты же пауэрбанк посадил.

– Так зато я узнал, что есть смысл ждать до конца суток.

– Но как мы об этом узнаем?!

– По внутренним ощущениям. У меня есть встроенные часы.

– Лучше бы у тебя был встроенный GPS.

– Он у меня тоже есть, и кажется, что здесь мы из-за него.

– И который час по твоим встроенным ощущениям?

– Четыре часа двадцать минут примерно.

– Утра?

– Нет, шестнадцать в смысле. Дня. Хотя я не совсем уверен, дня или ночи. Хотя может быть и двадцать часов…

– И четыре минуты? Пошли за дровами.

– Пошли. Но надо отдельно рассказывать, что значит «до конца лета».

– Я надеюсь все-таки, до конца суток.

– Перед майскими в двадцать первом году Соня сказала мне: давай расстанемся до конца лета…

– Даже хорошие женщины иногда так говорят.

– Я тогда купил коньяка, ну, бутылку. И выпил.

– История.

– Сейчас тоже, честно говоря, немного хочется выпить.

– Этот надо растянуть до дома, до конца суток, ты помнишь, да?

– Помню. Я многое помню, даже из того, что хотел бы забыть. «Помни, когда в доме начинается снег – время возвращаться на улицу».

– Это Скриптонит, даже я уже понял.

– Что-то ты уже начал понимать.

20:02 Дипсомания

– А мы не будем менять локацию?

– Будем, как раз собирались скоро на крышу.

– Я, честно говоря, побаиваюсь высоты.

– Да там не страшно будет, подснимем немного на фоне шпиля МГУ и спустимся сразу.

– Хорошо. Ради этого интервью я готов даже выйти на крышу.

– Прекрасно.

– А что у тебя в чемодане?

– Ничего, просто чемодан.

– Ты же ходил доставку встречать?

– Да, это она и была.

– Тебе привезли новый чемодан?

– Да. Ну что, погнали дальше? На чем мы там остановились?

– Ты собираешься уезжать?

– Точно не раньше, чем мы закончим это бесконечное интервью.

– А куда?

– Я что, не могу купить себе чемодан? Давай продолжать, то есть заканчивать. У нас не так много времени осталось.

– До твоего отъезда?

– Мне пересесть в твое кресло и надеть твой микрофон?

– Но ведь это…

– Что?

– …Будет бесконечно грустно, если ты уедешь.

– Я ценю твое отношение, но, извини, ты немного вторгаешься в частное.

– А если все уедут? Я учусь у тебя задавать вопросы.

– Я журналист, а ты всего лишь писатель.

– Рубрика «Оксимирон»…

– А? А, да! То есть нет. Так, ты рассказал про хорошую девушку Ульяну. Что у нас в карточках оставалось? Про свадьбу с Соней – ок… А про свой роман с бухлом ты так и не рассказал.

– Знаешь, я, наверное, тоже пойду.

– Подожди, мы тут сейчас немного закончим и потом все вместе пойдем на крышу.

– Я же сказал, что боюсь темноты.

– «Высоты» же, ты сказал, боишься?

– Высоты тоже.

– А куда ты пошел?

– Ты же мне не говоришь, куда ты поедешь.

– Давай все-таки писательские капризы оставим на самый конец интервью. Пацаны, поправьте ему микрофон. Итак… Слушай, ты что, серьезно?

– В этом всем уже нет никакого смысла.

– Зрители и читатели будут решать, есть смысл или нет. Я не сравниваю, но сколько-то читателей у тебя есть, и нехорошо их так обламывать.

– Я в туалет.

– Может, тебе поспать лечь? Извини, но ты неважно выглядишь. На диванчик ложись здесь?

– Я в туалет.

– Извини, обязательно идти в туалет с таким мрачным видом?

– Я в туалет.

– Ооок. Ждем тебя. Пацаны, пока собирайте весь свет, кроме этого. Доснимем его тут про бухло, как раз с коньяком, и пойдем на крышу. Там, надеюсь, закончим. Чего-то устал я уже. Зачем мы вообще пишем это интервью? Кто его будет смотреть? Кто его будет читать? Уже пятнадцать часов мы его записываем, он кучу всего рассказал, но что именно он рассказал? Что из этого можно взять? Ни плана, ни структуры, все в кучу, ничего не понятно. Одни сплошные непонятные ощущения… Бэд цитировал режиссера, который сказал в интервью: «Честно говоря, я сам не знаю, что я снял». Я теперь тоже не знаю. Надо было снимать, как сказал другой режиссер, «как-то иначе»…

Бросить? Но как его бросишь? Жалко. Надо было не давать ему пить. Но, может быть, без бухла он вообще ничего не сказал бы. Мне кажется, пацаны, надо знаете как сделать: смонтируем суперкороткое интервью. Даже не сорок минут, а полчаса максимум. Ему будет более чем достаточно. Но самое странное, что я готов с ним согласиться: во всем этом уже нет никакого смысла… Ну где он там? Прямо в туалете, что ли, уснул? Пацаны, посмотрите, пожалуйста, где он?

– Уже посмотрели. Его нет в туалете.

– А где он?

– Мы везде посмотрели. Его нет нигде. Кажется, он просто ушел.

– В смысле?

– В том смысле, что, когда уходил, незаметно забрал свой коньяк.

21:08 Я коньяк (Мысли Ивана) – 1

Я просто совру, я просто совру. «Давайте послушаем тишину», говорила Ольга Викторовна нам в первом классе, и мы любили ее. «Ребята, какое солнышко, бежим к окну, открываем пошире шторы и смотрим на солнышко!» Ольгу Викторовну мы даже называли мамой. На продленке Мася спал на кровати за мной и дергал меня за волосы и не давал спать. Я вообще не люблю спать. Нет, люблю – не умею.

У меня хотя бы дромомании и лудомании нет. Я мечтаю зайти в казино, бросить шарик, случайно выиграть и уйти, покинуть Лас-Вегас. Уходить – это же вообще проще всего. Правда, Соню пришлось бы оттуда утаскивать. Ничего, пообещал бы ей, что вернемся завтра и сыграем опять, а завтра уже что-то случилось бы. Я просто совру, я просто совру.

Хотя нет, один раз в жизни меня все-таки обманули. А потому что похмельная нежность к операционисткам Сбербанка до добра не доводит. Это было в пятнадцатом, когда я еще не знал о «Тиндере». Женщины со злыми лицами из агентства по подбору персонажей пообещали всего за пять тысяч познакомить меня с кем угодно, но я сразу мог догадаться, что у них нет никого. И развели в итоге на десять: пять за фотки, пять за «психологический профиль» для сайта. Причем во второй раз я же к ним с бодунища пришел и фонил перегаром так, что они отворачивались. Но пять тысяч все равно взяли. А потом, как опять же я мог догадаться, пропали. Люди всегда пропадают, и хорошие, и плохие. Встретить бы их сейчас: я бы им рассказал про свой нынешний психологический профиль. Но только где их найти? И что им сказать? Хорошенькие операционистки Сбербанка ведь никуда не пропали. Просто мне еще больше, чем раньше, нечего им сказать. И похмелье, и нежность прошли.

Еще десять тысяч я потерял, когда уехал с того Нового года. Не помню, как потерял, но помню, что десять. Они сказали, что водка у них есть, но мне они ее не дадут. И я уехал. Такси сразу после полуночи первого января шестнадцатого стоило около тысячи. Где еще девять? Даже если брать самую хорошую водку рублей по пятьсот, то не мог же я выпить восемнадцать бутылок? Не мог.

Это сейчас я стал такой умный и сильный, что с радостью сам молча уйду, когда мне дадут понять, что я раздражаю. Уходить – самое простое, приятное дело. Я просто уйду, я просто уйду. Но это сейчас. А тогда я встречал Новый год с таксистом и не мог вспомнить, где еще девять тысяч. Я понимаю, что вам меня все равно не жалко. Мне иногда кажется, что мне самому себя не всегда жалко. Мне вообще жалко всех, кроме себя, но и себя тоже жалко, но это нельзя, потому что тогда другим жалко не будет. Но другим все равно не жалко. Пусть это прозвучит немного нескромно, но мне иногда кажется, что я один понимаю, что значит «жалко». Сейчас я даже Соню раздражаю. Нельзя говорить в интервью «пусть это прозвучит немного нескромно». Нельзя ставить эпиграф из Скриптонита. Кажется, я один тут никак не могу понять, почему «нельзя», когда никому не плохо.

Меланхолия, конечно, вернулась. Недавно сказал это Соне, она аж привстала: а до этого что было?! «Сангвиния»??? Писатели-невротики, вроде Толстого, обожают свою меланхолию и даже особенно не стесняются этого. Больше своей меланхолии я люблю мою Соню. Потому что только с ней меланхолии нет. Просто нет.

Хорошо, я мог купить по дороге блок сигарет примерно за тысячу, но тогда где еще восемь? Я иногда задаю очень простые вопросы, от которых все прячутся. Простые вопросы – это единственное, от чего я не прячусь. Почему за одни наркотики сажают в тюрьму, а другие продают в магазинах с едой? Разве сидеть в тюрьме – не вреднее наркотиков? Почему наказывают за преступление, в котором нет потерпевшего, кроме самого преступника, который и есть единственный потерпевший, которого и наказывают? Фраза почти как у Льва Николаевича, и пафос такой же. Почему человек в новогоднюю ночь может купить в магазине с едой восемнадцать бутылок тяжелых наркотиков, сесть в такси и поплыть в меланхолии, и за это его не посадят в тюрьму? Напечатают на бумажке, что бухло теперь тоже нельзя, и будем за бухлом ходить по лесам. А я не хочу за бухлом ходить по лесам, я вообще уже достаточно ходил за бухлом. Ходить за бухлом даже в магазин страшно, не говоря про леса.

Я знаю, вас раздражает наивность. Вам кажется, я притворяюсь наивным. Да, я всегда притворяюсь наивным, нормальным и вру, и за это почему-то дают деньги, на которые можно купить еды в магазинах с бухлом. Вам тоже сейчас захотелось сказать, что вы тоже всю жизнь притворяетесь. Да, мы все одинаковые, такие тонкие, непонятные, разные.

Может быть, по дороге тогда я купил еще секс-игрушку, тыщи за две? Хорошо, но тогда где еще шесть?

Если бы меня спросили, кем я на самом деле мечтаю работать, я бы честно сказал: сценаристом порно без мужиков, но с машинами. Потому что есть прекрасный жанр Fucking Machines с милфами без порноплатьев, красивее ничего вообще не придумать, но какие у них скучные, одинаковые сюжеты! Все хорошо, только одно и то же. Но, наверное, за это я их и люблю. Больше всего люблю, когда каждый день одно и то же. И народу немного. Вообще, чем меньше людей вокруг, тем лучше, особенно в порно. В первую очередь в порно. Если бы меня спросили, но ведь не спросят. Никогда не спрашивают ни о чем действительно интересном, а всегда говорят лишь о том, что и так всем известно. Люди всегда говорят примерно одно и то же, но каждый раз стараются сказать это как-то иначе. Вот это «как-то иначе» – единственное, что иногда интересно. Прямые ответы на простые вопросы пугают вас больше всего. Смотреть на вещи просто и прямо, как Лев Николаевич, никто не умеет, а кто умеет, боится. Я тоже боюсь.

Хорошо, вы не спросите, тогда я спрошу себя сам: а если не сценаристом порно с машинами и милфами без порноплатьев, тогда кем ты мечтал бы работать, Иван? Вас пока не готовы позвать на собеседование на вакансию сценариста порно с машинами, мы не дадим вам за эти сценарии денег, на которые можно купить еды в магазинах с бухлом, кем вы видите себя через пять лет? Где еще, в какой сфере деятельности и жизни вы могли бы не притворяться? Наверное, еще я мог быть если не автором, то критиком этих фильмов, делать на них обзоры в ютубе. Иван, мы вас услышали, мы обязательно с вами свяжемся позже, посоветуемся с коллегами и вернемся с ответом, доброго вам времени суток.

Спасибо, коллеги. Ночь – самое доброе время суток, потому что все спят, и можно не притворяться. А ночь может быть всегда, нужно просто закрыть шторы и открыть коньяк. Допустим, был еще коньяк за еще одну тысячу, но тогда где еще пять? Кажется, я все понял. Тогда, в новогоднюю ночь, я потратил не десять, а пять тысяч, а вторые пять я отдал мошенникам из агентства знакомств, в котором не было девушек для знакомств. Но тогда где я взял еще пять, ведь мошенникам я точно отдал десять? Нет, я опять ничего не понял. Зато я понял кое-что поважнее: порно без мужиков – это мой ответ знакомствам без девушек.

Вам кажется, что я протестую? Да нет, я молча и даже с радостью принимаю ваш непонятный мир, просто иногда я устаю бесконечно от необходимости притворяться и врать, чтобы ходить за едой в магазины с бухлом, и тогда мне нужно немного побыть одному. Сходить за бухлом в магазины с едой, закрыть шторы, выключить свет и сидеть, просто сидеть, в темноте, одному, с милфами и машинами. Про порно с машинами вы не знали, дипсоманию я объяснил, но что такое дромомания, вы же в курсе? Это когда человека тянет уйти из дома и бродить где-то без цели и смысла. У меня если есть какая-то мания, то противоположная: я иногда так сильно не хочу выходить из дома, что кажется, что из-за этого ко мне приедет полиция. Полиция же не приезжает просто так, а только если есть общественная опасность: например, человек, как нам кажется, заболел ковидом, или не хочет выходить из дома, не хочет никуда идти, никуда ехать, ни с кем разговаривать. Смотрит на мир в глазок, и мир ему непонятен.

Звонят и просят прийти. Я говорю, что не смогу сейчас прийти. Они не понимают, начинают доказывать, что нужно прийти. Я объясняю: я не смогу сейчас прийти. Я не смогу сейчас прийти. Я не смогу сейчас прийти. Нужно много-много раз повторить, чтобы поняли. Тогда, возможно, отстанут.

У меня же все получается с третьего раза. Соню только жалко, что из-за меня у нее теперь тоже так. Тогда, в сентябре, я закрыл шторы и выключил свет не из-за того, что случилось. Я просто устал от этих бесконечных уральских дорог. Соня меня простила, потому что во второй раз я уже был с ней в больнице и подкладывал ей конфеты, халву в шоколаде, и она удивлялась, что они не кончаются, и непонятно было со стороны, кто к кому приехал в больницу. Через пять лет я вижу себя тем, кто качает коляску, платит за домик и пишет нормальный, понятный роман, как у Льва Николаевича. Про Ясную Поляну напомните, потом расскажу, про нее надо отдельно и долго рассказывать.

Соня как я, только лучше: она тоже всех раздражает, но как-то умеет оборачивать это на пользу себе. Я смотрю на это ее волшебство и радуюсь. Соня же фея не только справедливости, но и колясок, домиков и романов. С ней люди перестали выгонять меня, когда я их раздражаю, потому что они наконец поняли, что ничего плохого я никому не делаю, и отстали. Я просто иногда устаю притворяться и врать. Я просто совру, я просто совру. Люди могут что-то, чего ты не можешь. Я зато умею разговаривать сам с собой и могу давать интервью себе же. Я учился этому с самого первого класса и, пожалуй, достиг в этом некоторых высот. Пусть это прозвучит немного нескромно. Пусть это прозвучит, а потом давайте послушаем тишину.

21:55 Дромомания

– Иван, просыпайся. Да вставай ты!

– Что случилось?!

– Много всего. Но ты все проспал.

– Что??? Где мы?

– Мы опять в лесу.

– Так мы же и были в лесу?

– Да, но у нас был костер, палатка и немного еды. А теперь опять ничего нет. И мы опять заблудились.

– Мы же и так…

– Ты можешь встать со снега? Замерзнешь же.

– Кажется, я незаметно допил коньяк и уснул. Прости!

– Да ладно, проехали.

– А почему ты не злишься?

– Потому что, кажется, то, что ты ушел с коньяком, нас спасло.

– От чего?!

– Это главный, как ты говоришь, вопрос – от чего…

– Ничего не понимаю…

– Мы пошли собирать дрова. У тебя был коньяк. В какой-то момент я понял, что не слышу тебя. Пошел искать, долго искал и нашел тебя здесь. А потом услышал вертолет.

– Это же были спасатели!!!

– Нет.

– А кто?!

– Не знаю.

– Военные?

– Нет. Они опять были в белых накидках. То есть, я не знаю, «опять» ли, и «они» ли.

– Блин…

– Да. Я все хорошо слышал и, кажется, даже видел. Хотя как я мог видеть? – я, пока искал тебя, ушел далеко от нашего лагеря. Но я все равно видел через кусты: прилетел вертолет, из него вышли люди в белых накидках и в респираторах.

– Блин…

– Да.

– А те тоже были в респираторах, ты не помнишь?

– Кто «те»?

– Которые были в начале!

– В начале была полиция, ты же сам говорил.

– Это не могла быть полиция.

– А это не могли быть спасатели. Тебе неинтересно, что было дальше?

– Они увидели, что нас нет, и стали искать?

– Да. Но найти нас они не смогли, потому что мы заблудились. Палатку они сожгли, а костер, наоборот, потушили.

– И улетели?

– И улетели.

– Ну, слава богу. Нам опять повезло. Пойдем посмотрим.

– На что?!

– На то, что осталось.

– Там ничего не осталось. И мы уже далеко от того места.

– Тогда откуда ты знаешь? Как ты мог это видеть?

– Я уже не уверен, что я это видел. Но я точно слышал вертолет.

– Мало ли вертолетов над Уралом летает.

– Каким Уралом?!

– Бесконечным.

– Ты напугал меня своими белыми тенями, и может, мне вообще все привиделось. А потом ты ушел в темноту с коньяком. Почему ты ушел в темноту с коньяком?

– Потому что я что-то почувствовал, нехорошее. Но если бы я стал тебе объяснять, ты не поверил бы. Но я знал, что ты будешь меня искать, если я заблужусь отдельно от тебя. В общем, непонятная интуиция опять завела меня непонятно куда, но отвела нас от чего-то еще более непонятного…

– Да ладно?

– Я дозвонился до кого-то, это я помню точно, и звучало все вроде нормально. Что пришлют вертолет и спасут нас. Но потом я почувствовал страх и тревогу.

– Да ладно?! А до этого что ты чувствовал?

– У меня странная интуиция, которая работает редко и странно! Но работает же? Ты же сам говоришь, что это спасло нас!

– Да, но от чего?

– От тюрьмы.

– Не думаю… Возможно, от чего-то похуже.

– Что может быть хуже тюрьмы?

– Например, то, что мы заблудились даже относительно того, как мы заблудились до этого.

– Но все-таки это свобода.

– Да, но мы отъезжали от МГУ в летних сумерках. Потом на Лосе настал осенний вечер. А теперь мы где-то, как ты говоришь, на Урале, и сейчас зимняя ночь!!! То есть день, но все равно ночь, потому что зима!

– Это не так страшно, как кажется, потому что логично, а значит, не абсурдно, а значит, не страшно…

– Да ладно???

– Значит, скоро будет весеннее утро. Я его уже потихоньку чувствую, хотя его пока еще нет. Пойдем посмотрим, что осталось от нашего лагеря.

– Ничего не осталось.

– И коньяка тоже… Слушай, я, кажется, все понял.

– Что ты понял?

– Всё! Пока мы тут бродим, там же у них много всего произошло, правильно?

– У кого «у них»?

– У тех, кто остался.

– А мы кто?

– Мы теперь странники, божьи люди.

– Я уже не человек, я зверь!

– Вот. Самое страшное – не белые тени, а зверь в человеке. Хотя, может быть, белые тени это и есть зверь в человеке. И мы не заблудились. Мы спрятались. У меня есть теория.

– Какая?!

– Шаткая, как всегда. Все-таки, почему ты игнорируешь главный вопрос: почему мы всю дорогу находим закладки с бухлом?

– Мы не находим. Их.

– А где мы берем коньяк?

– У тебя с собой запас на всю дорогу был.

– Да, это очень страшный вопрос, но у меня созрел на него ответ. Пока мы тут бродим и прячемся, у них там много всего произошло того, чего не может произойти, правильно?

– Допустим.

– Во-от. И вот среди прочего запретили бухло. Теперь за него сажают в тюрьму. А черный рынок уже подсуетился. И мы находим чужие закладки. С одной стороны, нехорошо брать чужое. Но с другой стороны, мы же за этим и ехали.

– Мы не за этим ехали!

– Хочешь, докажу? Видишь, кора поцарапанная. И снега под деревом меньше, как будто утоптано и сверху опять присыпано. И вот смотри. Пожалуйста. Блин, да опять этот «Коктебе́ль», сколько можно…

– «Кокте́бель». И что теперь делать-то?

– Возвращаться назад. Ну делай опять лицо, я же тоже боюсь. Назад – это не вперед. Тихо… Вперед – это дальше на восток, уже в сторону моего дома. Но туда я пока не готов, я еще не созрел. Может быть, лет через пять мы туда съездим нормально с Соней втроем, и я напишу нормальный, понятный роман о детстве и доме. Лёнич, ну не садись на снег, сам же говоришь, замерзнешь! Сейчас надо идти обратно, к своему дому, на запад, в Москву.

– Как туда идти?

– Идти нужно туда, где светлее.

– Туда?

– Нет, не туда, там ничего не осталось, там пепелище и белые тени, их не видно в снегу, но мы же знаем, что они еще там. Давай глотнем коньяка и прислушаемся к своим ощущениям. И пойдем, куда они нам подскажут.

– Ты думаешь, правда запретили бухло?

– Почему нет?

– Значит, то, за чем мы шли изначально, разрешили?

– У тебя странная, конечно, логика. Еще говорят, что я наивный. То запретили еще сильнее. Но благодаря этому мы здесь. То есть, не там.

– Ладно, пошли. Дай коньяка. Холодный коньяк – отвратительно…

– А мне кажется, пикантно. Я тебе рассказывал про лудоманию?

– Нет.

– Но и не надо, мне повезло, что ее у меня нет. Есть еще дромомания, мания бомжевания, но ее у меня тоже нет. Хотя то, чем мы с тобой тут занимаемся, очень похоже на это. Зато у меня есть дипсомания, и это сложный вопрос – есть она вообще или нет, но у меня она точно есть.

– Это когда человек в целом не алкоголик, но иногда прячется ото всех с бухлом?

– Да! И как бы проговаривает свои страхи в диалоге с бухлом! Откуда ты знаешь?!

– Мне кажется, это тоже то, чем мы сейчас занимаемся.

22:17 Я коньяк (Мысли Ивана) – 2

Другой мой одноклассник, тоже Иван, в первом классе был такой же рассеянный, как и я, и я ревновал к нему Ольгу Викторовну. Как-то на уроке природоведения он неожиданно встал и сказал, что весна – это утро года, лето – его день, осень вечер, а зима, соответственно, ночь. Все удивились и хвалили его, а я раздражался на то, что его хвалят за такую незамысловатую метафору, и ревновал, что эту метафору придумал не я.

Потом он позвал меня на свой день рождения, я пришел, держа за спиной книгу в подарок – не помню, какую. Иван вздохнул и сказал, что день рождения был вчера, так как он тоже рассеянный человек, как и я. А я перепутал, что вчера – это сегодня. И я тоже вздохнул и ушел, а книгу потом потерял. С тех пор я ищу эту бесконечную книгу. Ведь написать хорошую книгу – значит всего лишь первым ее прочитать. А чтобы ее прочитать, нужно ее сначала найти, раскопать, развернуть. Она ведь уже существует, просто надежно спрятана.

Соня рассказывала, что в детстве ее ругали за то, что она приставала ко взрослым, которым хотела понравиться, и много-много раз повторяла одну шутку, чтобы они поняли, как это смешно, и она им понравилась. Это отлично сработало в декабре девятнадцатого – феврале двадцатого: Соня сразу поняла, что с первого раза я ничего не пойму, и несколько раз повторила, что вместе нам будет отлично. Я наконец понял и впервые сделал ей макарошки. Она была тогда в зеленом платье, но до сих пор с этим спорит. Главное, о чем я боюсь думать настолько, что не думаю об этом никогда – что было бы, если бы тогда этого не было. Больше всего я боюсь остаться без Сони, одному в подмосковном лесу, плавно переходящем в сибирскую тайгу. Если бы меня спросили, боюсь ли я чего-то еще, я бы честно ответил: пожалуй, нет. Такую я придумал незамысловатую метафору жизни без Сони. Без ничего, как мы говорим про еду. Но когда Соня в десятый раз повторяет какую-нибудь свою незамысловатую шутку, я все равно даю ей шанс сделать вид, что это не шутка, и смеяться тут, в общем-то, негде. Так проявляется моя тонкость. Больше она не проявляется, пожалуй, ни в чем.

Если бы меня спросили, какие я знаю секреты литературного мастерства, я бы честно сказал: не придумывать, а искать свои книги. И делать макарошки для Сони. От этого как-то все тогда началось и с тех пор продолжается. Хотел бы я дожить с ней до старости? Пожалуй, да. Хотел бы я прятать дневник в сапоге, ночью тихо уйти из дома до конца жизни? Пожалуй, нет. Что еще вы хотели бы у меня спросить? Пожалуй, всё.

Зато Соня меня спрашивает много и щедро. Например, нравится ли мне такая-то еда, и часто мне приходится отвечать, что я этого никогда не пробовал. Отвечаю я так в основном для того, чтобы Соне стало меня жалко. Я недавно купил еды в магазине с едой и, хотя у меня был рюкзак, нес еду на руках. Вспомнил, как ходил тут так же с едой на руках, но один в восемнадцатом. Говорю, Соня, мой первый, понятный роман, «я обнял марлю и обрадовался» – это же чтобы всех стало жалко! Соня ответила в своем стиле: не жалко! Но я знаю, что ей тоже всех жалко, даже меня иногда, хотя с ней я последний из всех человек, которого может быть жалко.

Да, пока не забыл, проговорю тут незамысловатую мысль: я написал свой первый роман, книжку с ошибками, всего лишь для того, чтобы вам, интеллектуалам, было смешно. Мне вот было смешно, и я подумал, вдруг вам тоже будет смешно. И оказался прав. Конечно же, настоящие люди так не говорят и не пишут. Как говорят настоящие люди, не знает никто, даже я. Чтобы это узнать, нужны другие люди, ненастоящие.

А ненастоящие люди живут в моих страхах. Выгоняют и вламываются. С одной стороны, выгоняют, с другой – вламываются и не видят в этом никакого противоречия. Только за это я не люблю людей, и настоящих, и ненастоящих. Они не видят противоречий и постоянно придумывают новые поводы, чтобы мучить себя и других. Нет, я в целом запомнил, что это зачем-то необходимо, и научился притворяться и прятаться. Но только мне трудно запомнить, от чего именно теперь нужно прятаться и кем притворяться, и иногда они находят меня, даже там, где меня нет. И тогда я ухожу еще дальше. И тогда они раздражаются и выгоняют меня, хотя я сам давно и тихо ушел.

Соня говорит, впечатлительность. Всему причина – моя впечатлительность. Из-за нее я всю жизнь прячусь, благодаря ей я хочу постоянно быть на виду. Я как-то сходил в магазин с едой и так впечатлился, что написал свой первый роман, и теперь я даю бесконечное интервью бесконечному же себе. Если бы вы спросили меня, знаю ли я еще секреты литературного мастерства, я бы, пожалуй, добавил ее, впечатлительность. Да, впечатлительность очень удобна для книжек, но не очень для жизни. Я не жалуюсь, я стойко принимаю подарки судьбы.

Соня говорит, равновесие. Всему оправдание – равновесие. Справедливости нет, но есть хотя бы оно. Грубо говоря, это как у меня: сначала жизнь была в целом нормальная, а мне было плохо, и я прятался и уходил. Затем, в декабре девятнадцатого – феврале двадцатого, я встретил Соню, обнял ее и обрадовался и захотел выйти с ней к людям, но тут уже сами люди начали сначала прятаться, а потом уходить. Не знаю, куда я ушел бы и где спрятался, если бы не встретил тогда ее. Скорее всего, я спрятался бы так хорошо, что сам себя уже не нашел бы.

Соня говорит, непосредственность. Всему виной – непосредственность. Это когда люди думают, что я притворяюсь восторженным, чтобы привлечь их внимание, и тем раздражаю их. А непосредственность – это же единственное, в чем я не притворяюсь. Многие женщины про меня говорят: непосредственность. А я так люблю, когда женщины обо мне говорят, что с радостью соглашаюсь со всем, что они обо мне говорят. Непосредственность – это когда Соне неловко со мной идти, сидеть, лежать. Это когда мне по-прежнему кажется, что на таких маленьких и неинтересных людей, как я и она, никто не обращает внимания, и громко восторгаюсь Москвой, едой или книжкой. Да, пока не забыл, запишу здесь, а вы мне потом напомните: попозже, лет в сорок, надо будет тоже написать хороший и грустный рассказ провинциала о доме. «Я не знаю, куда я хотел бы больше, чем домой, да и хочу ли я домой, я не знаю». Мне иногда самому неловко с собой идти.

Когда я что-то долго и непонятно рассказываю, вот прямо как вам сейчас, и Соня уже давно занята чем-то своим, я вспоминаю такую стоп-фразу, которую я сам же себе и придумал:

– Ну я вижу, тебе неинтересно…

И она с радостью соглашается. Потому что давно пора есть макарошки. Я могу что-то, чего не может Соня: делать макарошки и верить в лучшее несмотря ни на что. Соня говорит, наивность, и я с радостью с ней соглашаюсь. Если бы вы спросили, что я еще могу, я бы честно, не дослушав вопроса, сказал, что, пожалуй, всё.

Но нет, еще не всё. Я же вижу, что вам интересно, чем все закончится. А начнет все заканчиваться с того, что однажды начнется весна – утро года и жизни. Простим Ивану такую незамысловатую метафору. Простим и не будем ревновать его к Соне.

22:46 Середина пути

– Знаешь, что я хотел бы найти больше всего?

– Дорогу домой.

– Не. Дорогу домой я знаю.

– И где же она?

– Может быть, эта, по которой мы идем сейчас. Может быть, та, параллельная. Но это неважно: дорога – форма пространства, а с ним у меня отношения, ты знаешь, не очень. Чуть лучше у меня со временем, я его чувствую. И найти нам нужно не дорогу, а путь – форму времени. И вот путь точно приведет нас домой. Через какое-то время мы все будем дома.

– Мысли Ивана.

– Да. Мысли Ивана идут, и идут, и идут. А так как время сейчас ускоряется, то есть небольшая надежда, что путь не будет долгим и грустным. В конце концов, даже мы с тобой ведь будем потом вспоминать этот путь без восторга, но с благодарностью.

– Ты же говорил, время замедлилось?

– Ну, сначала замедлилось, а теперь ускоряется, как и положено.

– И сколько нам осталось до дома?

– По ощущениям – пару часов.

– Или, может быть, пару лет, да, да, я знаю все, что ты скажешь! Я, честно говоря, уже устал от твоих мыслей Ивана.

– Я тоже от них устал. Но я кое-что понял. Точнее, услышал. Ты слышишь?

– Тебя я слышу даже лучше, чем себя. Хотя я уже перестал различать, где твои мысли, а где мои.

– Нет, не мысли, пение слышишь?

– Опять какая-то непонятная музыка?

– Не, эта как раз понятная. Весенняя птичка запела, слышишь?

– Ну птичка как птичка.

– Это весенняя птичка. Она начинает петь только в начале весны.

– Что-то я не вижу пока начала весны.

– Ну почему вам все объяснять-то приходится!

– Кому «нам» опять?

– Городским! Тебе, Соне. Мне иногда кажется, что я единственный в этом городе приехал из деревни.

– Думаю, Соня с тобой поспорила бы.

– Да, но все приезжают и делают вид, что они тут всегда жили. А я не делаю вид.

– Ты не делаешь. Ты и в городе живешь как в деревне.

– Это да, но это надо отдельно рассказывать. Может быть, в новой главе пути. Но сейчас я слышу весеннюю музыку и говорю, что скоро будет весна. Даже если пока вокруг снег и мрак.

– Пока, честно говоря, да. Это в деревне у вас весенняя птичка возвещает весну?

– Не, таких птичек у нас в сибирской деревне нет. Это ваша, европейская птичка.

– В смысле европейская?

– Ну, с другой стороны Урала. Но у нас таких нет.

– Что у вас вообще в деревне было-то?

– Много всего у нас не было, но и многое было. Я Соне постоянно говорю про эту весеннюю птичку, а она тоже не верит. Ну что с вас, городских, взять. Ты знаешь, как снисходительно, но нежно я к вам отношусь.

– Знаю. Ну что, идем к птичке?

– Идем на звук. Она как мы: хорошо спряталась, но не радоваться весне тоже не может. Но и увидеть себя тоже не даст.

– Я не расстроюсь, если не увижу ее.

– А я иногда расстраиваюсь.

– Ты да.

– Нет, я расстраиваюсь из-за того, что некоторые вещи мы никогда не сможем увидеть, а можем только услышать, примерно почувствовать.

– Как эту птичку.

– Да бог с ней, с птичкой!

– Я тоже думаю, бог с ней…

– Последние вещи, сияющие, мы не увидим. Но с другой стороны, это и хорошо. То есть, хорошо и это. Потому что они нас ослепили бы и окончательно сбили с пути.

– Так-то мы, конечно, идем как по нотам…

– Не знаю, у меня слуха нет. Но я знаю, что эта птичка повторяет эти аккорды каждый раз перед началом весны. Но ты, как всегда, не дал мне закончить мысль.

– Закончи уже, пожалуйста.

– Отсвет последних вещей освещает наш путь. Однажды мы растворимся в сиянии, а пока достаточно отсвета, отзвука.

– То есть, идем на отзвук и на этот отсвет непонятно откуда? Как будто не мы ищем клад, а наоборот, мы и есть клад, и нас ищут с фонариком осторожно.

– Да. Что-то ты там у себя уже понимаешь. Даже почти не пришлось объяснять.

– Лучший способ поменьше слышать мысли Ивана – сразу их понимать.

– Сам Иван не сказал бы лучше.

– Так что ты там хотел бы найти больше всего?

– Квартиру.

– В смысле? Сертификат?

– Ну какой сертификат!

– Жилищный.

– Ну нет. Это нереалистично. А так, прикинь: идешь, идешь, идешь по лесу и упираешься в дерево, а в нем дверь. Ищешь поблизости ключ, находишь и открываешь, а там квартира. Закладка с квартирой, прикинь.

– Сертификат все же реалистичнее.

– И ты можешь там жить бесплатно всю жизнь.

– Жить в квартире в лесу?

– Зато ты надежно в ней спрятан.

– И каждый день на работу ездить?

– Можно работать из дома.

– А если все-таки надо поехать в город?

– Про поехать в город тоже отдельно потом расскажу. У нас это так называют, «в Город», с большой буквы, когда из Бохана едут в Иркутск.

– Как из квартиры, спрятанной в уральских лесах, каждый день ездить в Москву?

– Во-первых, можно не каждый день. Я бы, честно говоря, из такой квартиры выходил бы максимум раз в месяц к людям. И был бы доволен.

– Каким людям? Кого ты здесь видишь? Перечисли мне.

– Когда человек может поговорить сам с собой, он уже не так одинок. Он видит отсвет и слышит отзвук. А когда их собирается двое, они уже, можно сказать, счастливы. Им нормально.

– А во-вторых? Из уральских лесов нам как выбираться?

– А, во-вторых! Не такие они уже и уральские. И воздух другой уже, чувствуешь?

– Ты сейчас будешь долго мне объяснять, что весной у вас в деревне воздух становится другой, и так вы понимаете, что наступает весна. Поэтому да: чувствую.

– Многие чувствуют то же, что я, но не хотят признаваться. Вы как будто стесняетесь, что у вас со мной могут быть общие мысли. Хотя что я такого сказал? Я вообще не хочу сообщить вам что-то особенное. Я всего лишь передаю свои непонятные ощущения от нашего непонятного времени. Это, пожалуй, единственное, что вообще можно передать.

– Передай мне еще коньяка.

– Допивай. Надо с ним уже завязывать, кстати.

– Да ладно?

– Да. Во-первых, это очень плохой наркотик. А во-вторых, скоро нам потребуется свежая голова. Сознание ясное, не раздвоенное.

– И трезвый желудок.

– Про желудок вообще молчу. Я съел бы, кажется, целого мамонта. Это возле дома у нас магазин, где хорошие женщины, и мы покупаем там курочку. Перешли на нее в последнее время, представляешь. Когда я прошу самую большую, жирненькую, хорошая женщина говорит: у вас не курочка будет, а мамонт. И когда Соня потом ходит в серых пижамных штанах с черными сердечками, у нее такие ножки хорошие, и я ее так люблю, что я не выдерживаю и говорю, что она сама как курочка. И она понимает и соглашается.

– Соня тоже поняла, что с тобой проще всего соглашаться… А птичка-то, кстати, как называется?

– Не знаю.

– Как в деревне вы ее называли?

– Никак, у нас ее не было, это ваша, городская, европейская птичка.

– Давай придумаем ей название.

– Названий может быть сколько угодно, и даже хороших, но настоящее имя появляется в самом конце. То есть, когда она доведет нас до дома, тогда и узнаем, как ее звали. У нас вот на даче живет своя птица, мы ее назвали Элеонора. Сначала мы видели четыре синих яичка в гнезде, а потом застали, как появились птенцы, и она их кормила. Но это имя уже занято. И оно ей не подойдет.

– Слушай, а что вообще изменилось? Запела птичка, и все, мы увидели выход?

– Мы изменились. Вокруг такая же тьма, но мы в ней увидели свет. Возможно, мы этот свет себе придумали. Но, может быть, придуманный свет выведет к настоящему выходу? Это ведь тоже будет то, чего не может произойти, но…

– Все, я понял, не говори никаких слов больше. Дай я прислушаюсь к темноте. Ну что, безымянная птичка, веди! Алё, птичка, ты где? Спряталась твоя птичка. Ей тоже, наверное, неловко с тобой лететь.

– Чтобы лучше слышать птичку, надо самим побольше молчать.

– Ну слава богу, ты тоже что-то там у себя понял.

23:11 Outro

– Иван, не обижайся на меня и по возможности не жалей ни о чем. Я вернусь, и все вернутся, и мы еще как следует поговорим. Просто о жизни, о детстве, о грусти, об одиночестве и о любви. Без политики и без острых вопросов. Да и какие к тебе могут быть острые вопросы… Я хочу поговорить потом не как журналист и блогер, а просто как ровесник. Порефлексировать вместе над ушедшей эпохой. Исследовать наше поколение. Я знаю, что ты меня сейчас не слышишь, но верю, что ты меня поймешь. Когда ты проснешься, меня уже здесь не будет. А ты снимешь похмелье своей бесконечной, как ты говоришь, юности и вернешься к себе и к людям. Необязательно всегда смотреть на мир в глазок. Иногда можно распахнуть дверь, встретить новую жизнь и произнести небольшой монолог. Слышишь? Я знаю, ты не слышишь, но чувствуешь. Я вижу, тебе интересно со мной. Да и мне с тобой тоже. Какой-никакой друг должен быть, это вы с Соней точно подметили. Вот тебе твоя кола на утро. А потом я вернусь и доделаю с тобой интервью, обещаю.

– Соня доделает.

– С тобой интервью можно делать прямо во сне… Но однажды придется проснуться. Я только знаешь чего не пойму. Последний вопрос, и я еду. Почему в первом романе у тебя все разные, а во втором все одинаковые?

– Если в романах все будут разные, то романы получатся одинаковые.

– Ок… А вот еще, почему этот роман такой маленький?

– Я убрал лишние слова.

– Оок… Про что ты мне еще не рассказывал?

– Про пиццу и ниппели.

– Как они связаны?

– Сложно.

– Ооок… Про что еще?

– Про Шунту и про драники.

– Что такое Шунта?

– Потом расскажу.

– А что там произошло?

– Заблудился.

– Ооок… А про драники что?

– Я Соне сказал, что не ем их досыта, жертвую ей, и у нас из-за этого была драма.

– Ну и драмы у вас… Иван, а у тебя есть какая-то самая-самая заветная мысль Ивана, которую ты не постесняешься сказать только пьяный во сне?

– Есть.

– И какая она?

– Не помню.

– Ладно, ты же пьяный, во сне… Поеду я, прощай.

– Подожди. Вспомнил.

– Ну?

– Мне иногда кажется, что я тут у вас самый трезвый.

– Не думаю…

– Как их терпеть на трезвяк?

– Надо терпеть, они же тебя терпят… А кстати, к кому ты так часто обращаешься во множественном числе?

– К воображаемым друзьям. Я один, но их у меня много.

– Ты не один.

– Соня в пути.

– Просыпайся.

– Я сплю.

– Прощай.

– До свидания.

23:45 Время возвращаться

– Иван, я пластилин нашел, прикинь.

– Какой брусочек хорошенький! Как в детстве, с полосочками. Давай из него что-нибудь слепим.

– Я не умею лепить.

– Я тоже, но это нам не мешает. Соня любит лепить пельмешки, и я иногда соглашаюсь, хоть и совсем не умею. Давай из пластилина пельмешки слепим.

– Давай лучше поймем, мы правильно вообще идем?

– Сейчас правильно, да, в сторону дома.

– Мне кажется, тут на пару пельмешек всего. Нет смысла.

– Смысл есть, когда любишь кого-то. У нас есть две незамысловатые мысли Ивана и Сони, по одной на каждого: «Соня любит» и «Ваня будет ругаться».

– Сейчас я буду ругаться. Дай пластилин мне, а то потеряешь. Совсем с пустыми руками вернемся.

– Не, что-то еще мы найдем, я чувствую. Если делать то, что любит Соня, и не делать того, из-за чего я буду ругаться, тогда получается праздник. Мы с ней вместе стремимся к празднику. А потом понимаем, что мы и есть друг для друга праздники. Ну в смысле, она праздник для меня, а я… Я, наверное, не очень понятно рассказываю, да?

– Не очень.

– Ладно… Я зато вспомнил, где начался этот путь. В Переделкино, ночью, с палаткой. Я вышел к вам пьяный, и мы на Можайку поехали.

– Неважно. Даже я уже чувствую, что мы движемся правильно, в сторону дома. И главное, трезвые.

– И ты будешь смеяться, но кажется, я опять что-то нашел.

– Что это?

– Золотой слиток. На килограмм примерно, по ощущениям.

– И что мы с ним будем делать?

– Принесем в Москву и продадим в Сбербанк.

– Я боюсь с этим слитком в Сбербанк, нас там примут.

– За что?

– За слиток.

– Но золото же легально.

– Но мы же его в закладке нашли.

– Клад просто истлеет в земле, если ты его не найдешь. А найденный клад становится даром. А прикинь, найти все-таки куль шишек?!

– И как ты его потащишь в Москву? И так золото нести.

– Ну, не куль, а хотя бы полкуля, как моему отцу тогда в тайге насыпали.

– И что ты с ним будешь делать? Тоже в Сбербанк сдашь?

– Это на весь год запас орешков. Знаешь, я в последнее время часто как бы смотрю на нас как бы со стороны. И получается такой непонятный артхаус: двое просто идут в темноте и тишине.

– Не знаю, как слиток золота или куль шишек, но брусок пластилина мне точно поможет. Я сделаю из него беруши, чтобы не слышать больше твоих мыслей Ивана и идти уже, действительно, в тишине.

– Если бы это было так просто.

– Хорошо, только ты понесешь этот «дар».

– Конечно. И чем больше я буду дарить другим, тем богаче буду становиться сам.

– Главное, единорогов больше не встретить.

– А прикинь, встретить единорожика с матерью? Интересно, что они едят – так же, как лоси, пьют молоко?

– Золотое.

– Соня однажды сказала, что со мной она видит звезды. И я теперь вижу звезды, они проступают, и по ним мы вернемся домой. Звезды из чистого золота, видишь?

– Тихо, а то единорогов всех распугаешь.

00:00 Я коньяк (Мысли Ивана) – 3

Когда мыслей становится много, я представляю их в виде единорожиков. Так им удобнее разбегаться, но и мне так удобнее за ними смотреть. Много мелких единорогов бежит в темноте, но они светятся, и я любуюсь ими и радуюсь.

Соня подарила мне в прошлом году дискошар. Такую большую лампочку, которая крутится сплошной каруселью из света, разноцветные пятна кружатся и разбегаются по всему окружающему пространству, и достаточно просто взглянуть на эту домашнюю дискотеку из девяностых, чтобы меня унесло. Я иногда включаю ее ночью, зимой, и меня иногда уносит. Я просто сижу и любуюсь своими единорожиками, когда они разбегаются, покружив меня на прощание. Не могу посчитать, сколько их было и сколько осталось. Но они точно мои, потому что никто их больше не видит, и я с ними прощаюсь. Я постоянно с ними прощаюсь.

Я рассказывал Соне про детство, как ходил на речку и ловил маленьких разноцветных ершей, потому что больше есть было нечего, и я уже сам не знаю, кому, кого и почему тут должно стать жалко. Три года назад, когда мы с ней познакомились, я записал в записной книжке «ершики» и только сейчас кое-как понял, что это про них. Наша страсть к ласкательным суффиксам не всегда доводит нас до добра. Мы ласкаем и одушевляем практически каждое слово. У нас есть, к примеру, даже «персонажики» – это персонажи, которых особенно жалко.

Я рассказывал Соне, что с десятого по двадцатый почти никуда не ездил, потому что не знал, что это возможно. Это я очень хорошо тогда спрятался, десять лет в одном и том же настроении, и мне вообще ничего из тех лет не жалко, потому что это было хорошее время, замедленное. Потом я вышел из домика, но в это время время как раз ускорилось, и стало жалко многих, практически всех. Мне постоянно всех жалко. Но себя все равно не жалко, потому что с моей Соней и с моими единорожиками я теперь самый богатый человек. Внутренне богатый – уточнил бы, подумав, я, если бы давал интервью, и вы засмеялись бы, решив, что я так незамысловато шучу. Сколько всего я вам рассказал бы, если бы давал интервью. Я же вижу, что вам интересно.

Про меня человек с чувством юмора однажды сказал, что у меня нет чувства юмора. Я долго думал над этой мыслью, и чем больше я над ней думал, тем больше она мне нравилась. У меня, пожалуй, нет чувства юмора. Я не умею шутить. Я просто говорю свои обычные мысли Ивана, а вам это кажется почему-то смешно. И я соглашаюсь с вами и радуюсь.

Я рассказывал Соне, что в детстве у меня были синие гнущиеся пластинки со сказками, но не работал проигрыватель, и я представлял, какие волшебные, непонятные сказки могут быть там, и радовался. Это, пожалуй, единственный случай, когда Соне стало меня жалко. И тогда мне самому стало себя не жалко. Я понял, что я самый богатый и радостный, и сказка и праздник всегда у меня в голове.

Я сижу один в темноте со своими богатствами: дискошаром, единорожиками, персонажиками, непонятными сказками на ночь. Я боюсь темноты, но в темноте хорошо прятаться. Так я всю жизнь и ищу непонятное равновесие между желанием спрятаться и стремлением выйти к людям и произнести небольшой монолог. Люди очень, очень добры ко мне. А я очень люблю свет, и здесь я тоже довольно богат: у меня есть дискошар, луна из «Икеи» и много других мелких звездочек, лампочек, огоньков и гирлянд. А в этом году Соня подарила мне настолько роскошную лампочку, что мне даже неловко ее включать. Она сама меняет цвета и освещает мой путь то тревожно-багровым, то расслабленно-теплым оранжевым, то прохладным и синим. Пусть это прозвучит немного нескромно, но даже единорожики от нее в восторге. Они купаются в этом спектре, и я плыву вместе с ними в потоке.

Я люблю Соню и свет, единорожиков и персонажиков, а они все любят меня. У меня всё готово: и название, и посвящение. Осталось лишь дать небольшое интервью, произнести заключительный монолог. Вы у меня еще толком ничего не спросили, а я уже, надеюсь, много всего рассказал.

Оказавшись перед Соней, что я скажу ей?

– Выключай свои лампочки, почему у нас везде свет?

– О, ты тут. А я думал, это он вернулся, доделывать со мной интервью.

– Сейчас я с тобой доделаю интервью! Выключай свою луну, сделай ночь, я хочу видеть звезды, закрывай свой ютуб, пей свои таблетки для сна, и давай спать. Даже я готова послушать твое бормотание в темноте, твое бесконечное интервью.

– Давай как обычно, по нашей схеме: ты будешь спать, а я буду рассказывать.

– Нашли они то, что искали?

– Нашли, но теперь им нужно вернуться. Но вернуться труднее, чем отправиться в путь. Но это надо отдельно рассказывать, напомни, потом расскажу. Засыпай. Или ты уже спишь? Спишь. Спи.

Июль 2021 – июнь 2023

Примечания

1

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

2

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

3

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

4

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

5

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

6

Внесена в реестр лиц, признанных Минюстом РФ иностранными агентами.

Content

Иван Шипнигов
Непонятный роман

0:00 Начало пути

0:15 Intro

1:03 Два голоса и фонарик

1:48 Почему ты здесь

2:28 В овраге

3:12 В домике

3:56 Топленое молоко

4:40 Развернутая метафора

5:25 Второй коньяк

5:43 Первый единорог

6:17 Два единорога

7:11 Депрессия – 1

7:51 Интересно проводить время

8:17 Депрессия – 2

8:45 Вы ушли с маршрута

9:11 «Пепси Черри»

9:51 Вы приехали

10:22 Легкие закуски

11:06 Двигаться дальше

11:44 Магнитофон и самогон

12:25 В Москву

13:01 Воровать виноград

13:44 Отрицательность

14:12 Предложение

14:57 Четкое ощущение

15:41 Невеселая игра

16:06 Мимо праздника

16:49 «Крейцерова соната»

17:38 Пироман

18:18 Ульяна

19:14 Завтрак в Ирбите

20:02 Дипсомания

21:08 Я коньяк (Мысли Ивана) – 1

21:55 Дромомания

22:17 Я коньяк (Мысли Ивана) – 2

22:46 Середина пути

23:11 Outro

23:45 Время возвращаться

00:00 Я коньяк (Мысли Ивана) – 3

Примечания