Гоян Николич

Король сусликов

Посвящается Лесли, Лорен и Олив

И эти дни вошли в тот светлый ряд

Ничем не истребимых впечатлений,

Чей каждый звук, и цвет, и аромат

Поддерживает жизнь в душе, прошедшей ад.

Джордж Гордон Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда, песнь IV[1]

Он, конечно, всю жизнь мечтал о битвах, о каких-то неведомых кровавых схватках и дрожал от восторга, представляя себе вспышки выстрелов и сумятицу сражений. В воображении он уже побывал во многих боях. Народы благоденствовали, охраняемые его неусыпной отвагой.

Стивен Крейн. Алый знак доблести[2]

ПРОЛОГ

Булл-Ривер Фолз, Колорадо

Старуха и лошадь, щурясь от ветра, наблюдали, как над долиной вздымаются, расстилаясь, клубы белого дыма.

Шериф округа запретил пользоваться этой тропой. Письменное распоряжение в красивом конверте с государственным гербом оставили под дворником грузовика, припаркованного у дома, на ранчо. Какого черта? Этим маршрутом ходили ее предки целых полвека. Кроме того, как еще, спрашивается, добраться до принадлежащей ей земли? Другого пути просто не существовало.

Лошадь забеспокоилась. Старуха легонько ударила ее коленями в бока и потянула за поводья, заставив развернуться и отойти от края плато. Долина протянулась далеко-далеко, к каменистым холмам, за которыми темнели силуэты гор. Дым уже успел подняться выше самого высокого из холмов. Лесной пожар приближался к городу.

Старуха наклонилась и сплюнула. Жаркий порыв ветра растрепал ее длинные седые волосы, швырнув в лицо песок и пепел.

— Хреново, — с мрачным видом произнесла старуха, обращаясь к лошади. — Хуже просто не придумаешь.

Сумерки уже успели придать холмам, что пониже, лавандовый оттенок, тогда как их верхушки все еще купались в свете заходящего солнца.

Удивительной красоты пейзаж никак не соответствовал мрачному настроению Доры Маккой. Что-то в этом пожаре настораживало ее.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже могла насладиться этим зрелищем, — измученным голосом поведала она лошади. — Увидеть, как прячется за горизонт усталое солнце. Как краски дня размываются и блекнут, будто их разводят водой.

Старуха достала из нагрудного кармана рубахи сотовый телефон и в тусклом свете уходящего дня, прищурившись, посмотрела на крошечные кнопки. Давным-давно она дала мужу обещание: всякий раз, отправляясь объезжать угодья, непременно брать с собой мобильный. «Ты уже старая, — твердил супруг. — Представь, что будет, если ты свалишься с лошади и сломаешь ногу. Где тебя прикажешь искать?» Определенный резон в его словах имелся: площадь ранчо «Последний шанс» превышала две тысячи гектаров.

Она набрала домашний номер. После третьего гудка в телефоне щелкнуло и раздался голос мужа, который, чуть запнувшись вначале, произнес:

— Здравствуйте, вы дозвонились до семьи Маккой. Сейчас никого нет дома. Дождитесь сигнала, а потом говорите все, что хотели. Мы скоро вам перезвоним. Ну а пока — до скорого.

Вот эта фраза «Ну а пока — до скорого» нравилась Доре больше всего. Муж произносил ее так застенчиво… Старуха снова набрала номер. «…Ну а пока — до скорого».

— Эх… — вздохнула она, развернула лошадь и вытерла глаза.

Дора Маккой наклонилась и закрепила крошечный мобильный телефон на затянутый в петлю ремень из сыромятной кожи, что свисал с луки седла, после чего пустила галопом вороно-чалую лошадь вниз по склону, держа путь к насыпи, которую они давным-давно возвели вместе с Гектором.

Привстав в истертых, видавших виды стременах, старуха обратила взгляд туда, где паслись остатки стада. Его размер не шел ни в какое сравнение с тем, что у нее было раньше. К счастью, пожар бушевал значительно выше по склону. На таком расстоянии животные казались черными пятнами в море травы — как обычно, пожухшей к исходу лета. Пыль, поднимавшаяся над ней, напоминала пену, что еще больше усиливало сходство с морем.

Лошадь фыркнула и заплясала на месте. Дора приструнила ее.

Старуха заприметила небольшой силуэт, что пробирался по жнивью вдоль забора, бравшего свое начало у озера. Теперь существо перемещалось среди зарослей скунсовой капусты, побеги которой шевелились от его прикосновений.

Потянув поводья, Дора пустила лошадь шагом.

— Ну здравствуй, дорогуша.

Она вскинула мужнину винтовку и навела ее на силуэт. Сняла оружие с предохранителя — в точности как показывал Гектор. От приклада «Спингфилда-Гаранд 30–06» исходил приятный аромат орешника и пота. Старуха прицелилась в голову животного и нажала на спусковой крючок. Бахнул выстрел, словно кто-то в ладоши хлопнул. Эхо пошло гулять по холмам. Две горлицы сорвались с ветвей тополя и, крича, понеслись прочь.

Лошадь, будто бы глубоко задумавшись, отвела голову, уставилась на заросли шалфея и фыркнула, словно не одобряла выбор цели, по которой старуха открыла огонь.

Дора Маккой всегда пребывала в глубокой уверенности, что лошади понимают интонацию, с которой произносится та или иная фраза. Лично она, Дора, постоянно разговаривала с лошадьми. Вот и сейчас она запустила пятерню в густую черную гриву чалой и прошептала:

— Я тебе еще вчера говорила, что тут творится что-то неладное. Сперва пожар. А теперь еще и эти твари. Уж больно странно они себя ведут.

Старуха полагала, что доверяет сокровенные мысли лошади куда чаще, чем людям, ну разве что за исключением покойного мужа, чей голос на автоответчике она все никак не решалась стереть. Ей казалось, что эта запись — последнее, что осталось от него, что Гектор продолжает жить — в этой крошечной пластиковой игрушке, притороченной к седлу.

Лошадь склонила голову и принялась рыть копытом землю.

— Слышь, ты, — отрывисто произнесла старуха, шлепнув чалую по губам затянутой в перчатку рукой. — Нечего мне тут сегодня характер показывать. Ты всякого за свою жизнь успела навидаться. Так что веди себя прилично.

Продолжая небрежно держать винтовку в одной руке, Дора Маккой пустила лошадь кентером.

Койот оказался размером с собаку, с белым, как у колли, пятном на голове. Когда Дора в него попала, он взвизгнул и подпрыгнул, словно кто-то его дернул за веревочку, и теперь лихорадочно перебирал лапами, пытаясь уползти прочь по низкорослой траве.

Дора потянула за поводья, покрепче обхватила коленями бока лошади и снова пальнула из винтовки. Выстрел был из рук вон неудачным. Пуля перебила побег капусты, подняв фонтанчик земли в метре от раненого животного. Чалая возмущенно фыркнула и резко пустилась в галоп. Остановив лошадь, Дора перекинула ногу через седло, спешилась и подошла к зверьку. Чалая, навострив уши и фыркая, застыла на месте, внимательно следя за хозяйкой.

Дора Маккой опустилась на колено, стянула перчатки и аккуратно, так, словно перед ней была захворавшая домашняя собачка, дотронулась до койота.

Она ощутила, как под теплой мохнатой шкурой бьется сердце. Взгляд серых глаз вперился в руку, которая потянулась к яркой кровавой ране на бедре — там словно кто-то ложкой провел, сняв шерсть и плоть. Койот не издал ни звука.

Дора приметила его уже давно, заметив, как он нарезает круги возле пасущейся коровы и ее теленка неподалеку от источника. Старуха никогда прежде не видела, чтобы койот вел себя подобным образом — один, без стаи, среди бела дня, он крался разинув пасть и высунув язык, будто бы совершенно утратив страх.

Некоторое время Дора шла за койотом по следу. От ее внимания не ускользнула лужица черного кала неподалеку от приправленной цианистым калием приманки, оставленной ею снаружи огороженного забором луга, на котором паслось стадо в период отела. За одну лишь неделю старуха лишилась трех телят. Каждому из них зверюга перегрызла горло и оставила истекать кровью. Никаких других ран не обнаружилось, из чего Дора заключила, что койотом движет не чувство голода, а убивает он из удовольствия.

Старуха присела на корточки возле койота, прижала к нему руку и посмотрела на лошадь, будто бы просила у нее совета. Затем Дора заговорила. Глаза чалой широко распахнулись. Лошадь задрала голову и заржала. Крутанувшись вокруг своей оси, она лягнула задней ногой, словно отбиваясь от невидимого врага.

— Ах ты кляча, — прищурилась Дорис. — То есть ты со мной не согласна? У тебя имеется свое мнение?

Укус не причинил старухе боли, она почувствовала лишь прохладу, словно собака ткнулась ей в руку влажным холодным носом. Дора опустила взгляд и увидела овальный след между большим и указательным пальцами — арку из отпечатков зубов, прочерченную на коже аккуратно, словно карандашом. Каждый из отпечатков влажно поблескивал кровью. Вверх по руке прокатилась волна жара. Ее покалывало, она слегка онемела.

— Ну и ну, — старуха несколько раз тряхнула рукой. — И кто здесь у нас безмозглая дура? — Она недовольно посмотрела на чалую. — Ты когда-нибудь раньше видела, чтоб я свершала столь идиотский поступок?

Лошадь переступила с ноги на ногу и принялась рыть копытом землю. Дора Маккой устремила взгляд на койота, на его слезящиеся глаза, на узкие губы, которые, будучи обычно черными, сейчас сделались припухшими и красными. Темный мех на мордочке покрывали пятнышки подсыхавшей пены, отчего казалось, что койот совсем недавно вовсю хлебал молоко.

— А вот не хрен на меня так смотреть, — с угрожающим видом произнесла Дора, поворачиваясь к чалой. — Ты же видела, что он собирается укусить! Почему не предупредила?

Лошадь в ответ снова поскребла копытом землю и отступила назад, потянув за собой поводья. Затем она помотала головой.

Дора вскинула винтовку, собираясь добить койота. В тот же самый момент он приоткрыл пасть, тяжело вздохнул, искоса посмотрел на старуху и, тихо зарычав, закрыл глаза.

— Вот же скотина, — буркнула Дора, забираясь в седло. Привстав в стременах, она заорала на мертвого койота: — Сам виноват! Зачем моих телят порезал, а?! Гад! Ни стыда ни совести!

Запах крови вызвал у чалой беспокойство. Это озадачило Дору, поскольку лошадь была старой, действительно много повидала на своем веку и должна была к этому запаху привыкнуть.

Чалая вся подобралась, будто собираясь сорваться с места вскачь.

— А ну прекрати истерику, — грозно произнесла старуха.

Лошадь сникла.

Дора убрала винтовку в седельную кобуру. Чалая тем временем не спускала глаз с койота. Она смотрела на него с таким видом, словно он мог ожить в любой момент. Дора взялась за веревку, сплела петлю, накинула ее на ногу зверя, затянула и потащила от забора к зарослям полыни, туда, где коровы не смогут увидеть труп.

— Потом сожжем, — пояснила Дора лошади. — Чего ему лежать там и гнить почем зря?

От ранчо ее сейчас отделяло почти пять километров по извилистой крутой тропе, поэтому старуха решила направиться к старой хижине, принадлежавшей ее семье. Она находилась гораздо ближе — ее, по крайней мере, с трудом, но все-таки можно было рассмотреть, — на опушке тополиной рощи возле реки. Дора не заглядывала в эту хижину уже много лет.

Развернув лошадь, старуха сняла с себя ремень и сплела из него жгут. Она туго затянула его чуть выше локтя, так что латунная пряжка глубоко впилась в кожу. Рука пульсировала, словно где-то там внутри нее билось сердце койота. Будто часы, тикающие под подушкой. Закружилась голова, к горлу подкатила дурнота.

Вид хижины разворошил целую кучу воспоминаний о былом. Старуха пустила чалую шагом. Лошадь по-прежнему беспокойно крутила головой — стрельба ей пришлась не по вкусу.

Дед Доры перебрался сюда в те времена, когда здесь была дичь, глушь да размеченные участки по шестьдесят пять гектаров каждый. Сейчас-то, само собой, дело совсем другое. Рядом с автомагистралью возводят огромный супермаркет и торговый центр. А эти чистенькие, аккуратненькие домишки… Целые районы вырастают вокруг городов, словно грибы после дождя. Мало того, рядом с ранчо Доры строят горнолыжный курорт. Ох уж этот проклятый горнолыжный курорт. Старуха толкнула коленями бока лошади. Мысль о курорте вызвала у Доры приступ раздражения.

В голове у старухи помутилось. Она представила, как из хижины доносятся звуки губной гармошки. В какой-то момент женщине показалось, что она на самом деле слышит музыку. Дора попыталась воскресить в памяти печальную мелодию, которую играл ей в детстве отец. Воспоминания одно за другим вспыхивали в сознании, наслаивались друг на друга. На миг Дору охватило сомнение — а правильно ли она поступила, решив отправиться к хижине?

Привязав лошадь, она поднялась на скрипучее крыльцо. Ручной насос, опутанный побегами жимолости, которую ее мама посадила в незапамятные времена, работал безупречно. Дора накачала воды, так что образовалась глубокая лужа, после чего стала смотреть, как лошадь из нее пьет. С морды падали капельки воды. Затем Дора стянула с себя джинсовую рубаху, после чего плеснула ледяной воды на руку и ноющее плечо. Она не раз за свою жизнь видела бешеных собак и не сомневалась, что койот был заражен. Бешеные псы спрыгивали с утесов, отгрызали себе лапы, вращались юлой, силясь укусить себя в зад, пока не падали замертво.

Дора Маккой знала — койот резал скот не потому, что хотел есть. Нет, его снедал голод иного рода.

Как ни странно, она вдруг преисполнилась сочувствия к койоту. Может, не стоило его трогать? Помер бы сам, в положенное ему время. Природа на редкость мудра и действует куда изящнее и тоньше человека.

Старуха присела. Дора была поджарой и мускулистой. Муж любил подтрунивать над ее ростом и худобой, повторяя, что женился на пацанке. Дора являлась обладательницей загорелой жилистой шеи, грубых, словно высеченных наскоро топором рук и узловатых пальцев человека, всю жизнь занимавшегося физическим трудом. Длинные седые волосы собраны на затылке в хвост. На голове — ковбойская шляпа. Сейчас, когда Дора нагибалась за вязанкой сена, порой в спине простреливало, а к концу рабочего дня наваливалась усталость, но, несмотря на это, она по-прежнему оставалась прекрасной наездницей и запросто могла опутать проволокой забор протяженностью в полтора километра. А какой у нее оставался выбор? Вся работа на ранчо лежала на ее плечах, помощи ждать было не от кого. Печально, что дела давно уже катились под гору, а само ранчо «Последний шанс» находилось на грани банкротства.

— За всю жизнь так толком и не научилась стрелять, — посетовала Дора, обращаясь к лошади. — Хорошо, что я на войне не была. А то отправили бы меня на передовую, там бы мне и крышка.

Чалая потянулась к побегам травы, пробивавшимся сквозь щели в дощатом полу веранды, и принялась жевать.

— Не хочешь слушать, не надо, — кивнула Дора. — Все равно в последнее время особо и поговорить-то не о чем.

Дора была бы не прочь, если бы сейчас ей поставили горячие припарки. Гектор их делал просто отменно, пуская в ход индейские снадобья.

Гектора не стало три года назад, но в ее воспоминаниях он был всегда молод, красив и силен, а в голосе слышалась легкая хрипотца — совсем как на записи, оставленной на автоответчике. А как он обожал целовать ямочку у нее на затылке! Дора всякий раз от этих ласк принималась мурлыкать, как кошка. Ей вспомнилось, как они сидели обнявшись на полу вот этой самой древней хижины, уже тогда заброшенной и отданной на милость призракам. Как же жадно они ласкали друг друга! Именно здесь они устраивали свидания — много-много лет назад, после того как Гектор вернулся с войны. С какой страстью они срывали друг с друга одежду! А потом, после всего, сидели на ступеньках, и она нежилась в его объятиях.

«Не хочу все это вспоминать! Не хочу, и все тут!» — мелькнула мысль в голове Доры.

Густой, затхлый запах, исходивший от заброшенной хижины, напоминал ей о том, как же быстро пролетела жизнь.

«Да, примочки Гектора меня бы сейчас ой как выручили», — подумалось Доре. Визит к врачу не входил в ее планы, но укус койота вызывал беспокойство.

Хижина — убогая, ветхая, казалось, пни ее — и развалится, — спровоцировала острый приступ ностальгии. Дору удивила буря эмоций, которая внезапно поднялась в ней, будто бы она была молоденькой девчушкой, а не старой каргой. Старуха попыталась забыть о койоте и его предсмертном взгляде. Зверюга, казалось, была благодарна ей за пулю.

Дора прищурилась и попыталась представить, как ее мать с отцом сидели у старенькой печки, желтый свет керосиновой лампы заливал оклеенный обоями потолок, а отец притоптывал по дощатому полу в такт мелодии, название которой старуха уже не могла и вспомнить.

Боль в плече продолжала пульсировать, становясь все сильнее. Стояла такая тишина, что тихие звуки, доносившиеся с веранды, где лошадь щипала траву, казались оглушительно громкими. Старуха с нежностью подумала о матери, вспомнив, как она счастливо улыбалась, глядя на нее, на Дору, сидевшую возле кровати на полу, подперев голову руками, а занавески от порывов ласкового ветра раздувались, словно юбки какой-то красотки. Ветер… ветер нес с собой чарующие ароматы летнего вечера.

В те времена Дору неизменно переполняло любопытство, и она гадала: неужели все остальные маленькие девочки во всем мире испытывают вот такое же кристально чистое счастье, что и она. Ну конечно же да! Господь просто не мог распорядиться иначе. Дора вспомнила, как истово верила, что хижина с ранчо и городок Булл-Ривер Фолз в окружении гор являются центром идеального, совершенного мира.

Так и не надев рубаху, старуха вошла внутрь хижины.

Сквозь дыры в потолке проглядывало небо. Там, где некогда находилась печь, на полу виднелись отметины, оставленные металлическими ножками. Сквозь щели в стенах внутрь проникали последние закатные лучи. Вон там, на колышке, когда-то висела мамина метла. Из стены торчал металлический выступ — все, что осталось от располагавшейся там жаровни. Напоминанием о ней служили также и черные следы на полу — туда время от времени из жаровни выпадали угольки. Лишь по царапинам на дощатых половицах можно было угадать, где некогда находилась раскладушка, в которой маленькой девочкой спала Дора, закутавшись в одеяло, пропахшее едой и хозяйственным мылом.

Вытершись джинсовой рубахой, старуха вытянула перед собой руку и покрутила ею — а вдруг пройдет и так? Она принюхалась, воображая запах ужина, готовившегося на плите, которую давно уже вынесли вон, представила, как мама помешивает похлебку в горшке. На миг Доре показалось, что она слышит, как отец наигрывает на губной гармошке — музыка лилась через прорехи в крыше, сквозь которые уже виднелись первые звезды.

Пред ее мысленным взором замелькали лица — тех, кого она любила. Молодой Гектор в солдатской форме. Она сама в подвенечном наряде. Снова Гектор, уже мертвый, — он кажется таким маленьким, совсем крошечным на больничных простынях. Из коридора доносятся удаляющиеся звуки шагов врача. Медицинские приборы пикают у стены.

Дора Маккой задрала голову, посмотрела на звезды и всхлипнула. Смутилась, заметив, как подняла голову чалая.

— Повезло тебе, что ты думать не умеешь, тварь такая. — Старуха вытерла глаза рубахой. — Давай, жри дальше и не суй свой нос куда не просят.

Чалая безучастно посмотрела на Дору, словно увидев старуху впервые, и снова принялась жевать.

Старуха окинула взором долину, устремив взгляд туда, где строился курорт. За верхушками деревьев виднелся незаконченный остов крыши. Огромный гостиничный корпус венчал флагшток, на котором болтался флаг США. Отсюда можно было разглядеть и огни города, а за ними — темный силуэт горы. Вдалеке алели отсветы бушевавшего лесного пожара. А звезд-то на небе сколько! От одного их вида к глазам снова подступили слезы.

Что за нелепость! Курорт, гостиница, гольф-клуб и жилые дома на самой границе ее ранчо! Мысль об этом вызвала новый приступ гнева. Дора подумала о куче приезжих, рассекающих по городу на дорогущих машинах неизвестных ей марок, а на крыше каждого автомобиля — лыжное снаряжение. Причем все эти туристы знай себе треплются по мобильным телефонам. А сколько они золотистых ретриверов с собой притащат! На хрена столько в одном городе? А придурки, бегающие по утрам в кроссовках и облегающих штанишках, как у циркачей?

Дора присела на корточки на пороге полуразвалившейся хижины и прикрыла лицо здоровой рукой. Затем она подняла взгляд на подсвеченные последними кровавыми отблесками заката силуэты покосившихся жердей, уходивших куда-то вдаль, — это были остатки забора.

Рука болела все сильнее, на ней образовались небольшие нарывы. Сердце так и заходилось. Следы от зубов койота почернели, а кожа вокруг них припухла — словно в ране зарождалась новая жизнь. Голова сделалась тяжелой, Доре показалось, что ее вдруг макнули в ледяную воду. Вдруг женщина почувствовала себя словно пьяной, на краткий миг позабыв, где находится.

Дора Маккой была не из пугливых, но сейчас ощутила страх.

Внезапно ей отчаянно захотелось вспомнить название мелодии, которую играл на губной гармошке ее отец.

Подул вечерний ветер, и с веранды потянуло конским запахом. Доре вспомнилось, как скользила по ее нагой спине мозолистая рука Гектора. Откуда-то из темноты напевала мама. Дора решительно направилась к чалой и, кипя от ярости, вытащила из седельной кобуры винтовку.

Из долины можно было разглядеть верхние этажи недостроенной гостиницы. Вдоль реки расположились домики для рабочих, склады, мастерские и строительная техника. Вскинув винтовку немеющей, пульсирующей от боли рукой, Дора прицелилась и выстрелила в здания, словно желая убить их наповал. Она стреляла и стреляла, пока не опустел стандартный армейский магазин на восемь патронов. С металлическим щелчком он вылетел из винтовки и брякнулся на землю. Внезапно Доре показалось, что она откуда-то со стороны реки слышит хлопки выстрелов. Может, охотники? Но вроде пока не сезон.

Где-то прогремел еще один выстрел. Лошадь испуганно переступила с ноги на ногу, но Дора Маккой была невозмутима. Прозвучал ли выстрел на самом деле, или это лишь воображение?

Сейчас старуха сомневалась буквально во всем.

Она расседлала лошадь и взяла подстилку с одеялом, решив расположиться на веранде. Собрав с пола кровельную дранку, Дора развела огонь, легла, положив под голову седло, и принялась смотреть сквозь пляшущее пламя, как вокруг нее сгущается ночь.

Она попыталась подумать обо всем, что случилось в ее жизни вплоть до настоящего момента, но у нее ничего не получилось.

Откуда-то из темноты до старухи доносились вопли койотов, которые словно ругали ее почем зря. Дора достала телефон и снова набрала номер, чтобы услышать милый сердцу голос Гектора. Она заговорила с мужем в надежде, что он ответит, но этого не случилось. Ночь выдалась холодной. Дора надвинула шляпу на глаза, обхватила себя руками, закрыла глаза и заплакала.

«Зачем, ну зачем я стреляла по гостинице? — подумала она. — Старая сумасшедшая дура. Я же могла в кого-нибудь попасть».

ГЛАВА 1

По телевизору в новостях снова показывали войну. Сцены уличных боев в Багдаде перемежались с рекламой новых машин, товаров для животных, хлопьев для завтрака, чудо-снадобий для желудка и средств для улучшения потенции.

Я выключаю звук и смотрю на экран. Я нахожусь на крошечной кухне своего модульного домика, который также служит штаб-квартирой еженедельной газеты «Вестник Булл-Ривер Фолз». Я являюсь и редактором, и владельцем, и издателем, и главным репортером, и уборщиком, наводящим здесь порядок после окончания рабочего дня.

Я вслушиваюсь в переговоры, доносящиеся из динамика радио, настроенного на полицейскую частоту.

Стражи закона что-то обнаружили на берегу реки.

Ну что ж, превосходно, будет о чем написать на этой неделе. Пора отправляться в путь. Пожалуй, поеду в грузовичке через город — тут всего пять минут ходу.

Пожарные машины и джипы полиции штата с включенными проблесковыми маячками как попало припаркованы у тропы, что ведет через лес. Проезжаю по ухабистой грунтовке до того места, где дорогу преграждает машина шерифа.

Меня снова начали мучить кошмары. Снится мне примерно одно и то же, навевая знакомую муторную тоску, — люди без лиц, выкрикивающие мое имя. В грезах ко мне снова стал наведываться убитый солдат. Он раздражающе говорлив, донимает меня вздорной трепотней о бейсболе. Сегодня этот зануда рассказывал о стадионе «Ригли-филд», об огибающей поле стене, что увита плющом, протяженность которой составляет сто двадцать метров, о билетах по два с половиной бакса в 1959 году, когда я смотрел там матч. Ну и игра была! Одиннадцать шатаутов и сто шестьдесят три хоумрана. Это был год, когда наградили Эрни Бэнкса, ставшего самым ценным игроком Мировой серии, но его команду это все равно не спасло.

Бейсболом солдат не ограничился и заодно поделился своими взглядами на политику, высказав мнение о Линдоне Джонсоне, Никсоне и участии Эдгара Гувера в организации убийства Мартина Лютера Кинга. Совсем ненадолго в моем сне появился и доктор Нгуен, мой психиатр из денверской больницы для ветеранов. Доктор принялся раскуривать трубку, и комната наполнилась клубами дыма.

В кошмаре я потянулся к лицу солдата, и оно смялось в моих пальцах, словно газетный лист. Доктор Нгуен стоял за своим столом и улыбался. Затем он снял повязку с тощей шеи, обнажив рану, из которой, словно летучие мыши из пещеры, вылетели какие-то твари размером с ласточек. Покружив по дому, они выпорхнули наружу сквозь открытое окно спальни.

Именно в этот момент мне показалось, что я слышу звуки выстрелов.

Я проснулся, обнаружил, что запутался в одеяле, встал, еле переставляя ноги, перебрался на веранду, сел там на пол и задремал, дожидаясь избавительного рассвета. И вот я в пикапе.

Внезапно я обратил внимание, что гоню машину быстрее, чем следует. Стаканчик кофе дрожал на приборной панели. Из-под колес летели мелкие камешки — дорога в этом месте резко забирала к реке.

Я свернул с грунтовки, нажал на тормоз. Грузовичок чуть качнулся, будто бы в робкой попытке встать на передние колеса, и замер у самого обрыва. Там, внизу, у его подножия, среди белесых валунов несла свои воды река.

«Вовремя же я остановился, — подумал я. — А ведь было бы так просто… Чуть поднажал на педаль газа — и конец. Будто бы свет в комнате выключили. Все бы решили, что это несчастный случай. Старый пердун обожрался лекарств и уснул за рулем. Такое каждый день происходит сплошь и рядом».

Добравшись до патрульных, я показал им удостоверение журналиста и зевнул. Заместитель шерифа внимательно на меня посмотрел.

— Прессу пока не пускаем, — промолвил он.

— Потолкуй с Томом Черри, — хмыкнул я. — Он начальник полиции.

Молодой полицейский взял карманную рацию, отошел в сторону и кинул на меня взгляд через плечо.

— Да я вообще в курсе, кто он такой.

Я достал маленький охотничий бинокль.

Тело я приметил у самой кромки воды, возле кучи плавника и обгорелых веток, попавших в реку во время лесного пожара, что бушевал выше по течению. Девушка лежала навзничь, пряди мокрых волос прикрывали руку. Одна нога подогнута в колене, а рука находилась в реке, зацепившись о погруженный в воду камень. Руку мотало течение, отчего создавалось впечатление, что девушка предпринимает вялую попытку куда-то уплыть. Из-за утренней прохлады над рекой клубился сероватый туман. Мигали синие проблесковые маячки полиции. Желтые оградительные ленты весело трепетали на ветру, словно суля приближение какого-то праздника.

Отчаянно захотелось выпить еще кофе. «Я бы мог бодрствовать всю ночь вместе с совами и койотами. А вдруг, если я стану спать днем, кошмары не будут мучить?» — подумалось мне.

Убитая была одета в мешковатый комбинезон. Течение прижимало к голове мокрый капюшон застегнутой толстовки, отчего он напоминал нимб, а само лицо девушки — образ Мадонны. Неподалеку на берегу лежал ботинок. Течение успело перекинуть руку покойной через камень и мотало ее с удвоенной силой, только усиливая впечатление, что труп пытается уплыть, скрывшись от полиции.

Пуля образовала аккуратное отверстие прямо посередине лба — словно кто-то ткнул пальцем в пышное тесто. Выходное отверстие, судя по виду капюшона, выглядело куда как неприглядней.

— Кто ее нашел? — спросил я одного из заместителей шерифа.

— Да там один чувак, — ответил он и махнул куда-то за спину.

Я посмотрел туда и увидел сидящего на склоне мужчину в наручниках, которого допрашивал полицейский.

Повсюду было полно людей в униформе. Присутствовали тут и чиновники из Бюро землепользования, и федералы из Лесной службы. Два рейнджера из Департамента охраны парков и дикой природы штата Колорадо фотографировали забор, обозначавший границу палаточного лагеря. Машина окружной полиции перегораживала дорогу, что вела ко въезду на территорию курорта и гольф-клуба «Золотое ущелье». Бежевый «форд краун-виктория», принадлежавший Тому Черри, начальнику полиции Булл-Ривер Фолз, я заприметил у обочины: проблесковые маячки включены, водительская дверца нараспашку, к приборной панели прислонен дробовик двенадцатого калибра.

— Сказал, что нашел ее, когда чинил забор, — пояснил заместитель шерифа, кивнув на задержанного. — Он работает на курорте.

Я достал блокнот, и полицейский скрестил руки на груди:

— Насколько мне известно, ты не имеешь права цитировать мои слова без моего разрешения.

— Не имею, если заранее об этом скажешь. А теперь уже поздно.

— Так нечестно.

Я опустил взгляд на убитую:

— Нечестно, кто ж спорит.

Я пригнулся, чтобы пробраться под очередной заградительной лентой. В воду вошел полицейский в высоких резиновых сапогах. Он наклонился и осторожно, словно боясь потревожить убитую, отвел в сторону ее мокрые волосы. Один глаз девушки был открыт, другой — нет. Губы приоткрыты, словно в оскале. Она была без носков. Мне показалось это странным, равно как и одинокий расшнурованный походный ботинок, лежавший в метре от нее.

Я проводил взглядом еще одного помощника шерифа в гражданском, с удостоверением на поясе. Он подошел к двум патрульным из полиции штата. Втроем они подняли тело и с торжественным видом, словно солдаты почетного караула, перенесли его на берег.

Один из патрульных достал карандаш и сунул его сначала в одно, потом в другое ухо девушки. Затем он промокнул ее зубы тампоном, снял с ее правой руки браслет и убрал все это в пакет с застежкой. Потом надел на каждую из рук покойной по пластиковому пакету. Окружной эксперт-криминалист, стоявший неподалеку, что-то бубнил в крошечный диктофон. Поднял на меня взгляд и без тени улыбки помахал рукой.

Покойной попытались выпрямить ноги, но ничего не получилось, на основании чего я заключил, что смерть наступила достаточно давно. Я поднял взгляд на забор с табличкой: «Частная территория, не заходить!» — отмечавший границу ранчо «Последний шанс». На другом берегу реки, где находился строительный склад при курорте, сгрудились трейлеры и пикапы. Несколько рабочих выбрались из жилых вагончиков и, скрестив руки, наблюдали за происходящим.

Неожиданный порыв ветра принес с горы запах гари. На вертолете прибыла команда телевизионщиков из Денвера. Поднялся небольшой ураган, взметнув пыль и срывая с полицейских шляпы. С новой силой затрепетали ленты полицейского ограждения.

Мне на плечо легла чья-то рука.

Начальник полиции Том Черри тяжело дышал, лицо его раскраснелось. Он кивнул в сторону склона, где допрашивали подозреваемого, и сразу припустил с места в карьер:

— Убийца стрелял дважды. Один раз промахнулся. Ствол серьезный. Пуля оставила дыру в стволе дерева размером с мой большой палец. — Сказав это, Черри смерил меня взглядом: — Ты ведь знаешь, что тебе сюда нельзя.

— Меня пропустили.

— Никак не можем разобраться, в чьей юрисдикции расследование дела, — поведал Черри.

— Что-нибудь удалось выяснить? — спросил я.

Черри снял шляпу, провел по голове ладонью, после чего пристально посмотрел на пятерню.

— Да не особенно, — ответил он. — Какой уже месяц сушь стоит. Ни капли дождя. Было бы мокро — остались бы хоть какие-то следы… Наш гений все тут обнюхал, — полицейский кивнул на эксперта-криминалиста. — Ждем ордер на обыск жилых вагончиков.

— Гляжу, вы уже кого-то арестовать успели? — Я кивнул в сторону склона.

— Боюсь, голяк, — отмахнулся Черри. — Сюда уже мчится адвокат от компании. Обещал, что задержанный потом явится на допрос. Йерген фамилия. Билли Йерген. Водит грузовик, работает на стройке курорта. Лично я пока не уверен, что преступление совершено в зоне ответственности городской полиции. Вишь, сколько народу примчалось. Тут тебе и Бюро землепользования, и Лесная служба, и охрана парков. В сотне метров отсюда граница ранчо — это вообще частная собственность. Прошлым вечером поступил сигнал — где-то здесь слышали стрельбу. А еще вчера, тоже поздно вечером, в новом районе была пальба. Пожалуй, надо заглянуть к Доре, да только я сомневаюсь, что от этого будет толк. Опять станет ругаться из-за этого курорта. Черт знает, что делать. Кто-то ведь должен был принять решение. Вот я его и арестовал.

— Наверное, все-таки не без серьезных оснований? — уточнил я.

— Ну, кое-что нам удалось узнать, — подмигнул мне Черри.

— Но ты со мной этим делиться не хочешь?

— А ты неплохо соображаешь для газетчика. — Черри снова задрал шляпу, провел рукой по голове и глянул на ладонь. — Давненько я тебя в городе не видел.

— Дела, — буркнул я. — Столько всего навалилось в последнее время. Ничего толком не успеваю.

— Ты, конечно, извини, но в газете в последнее время появились опечатки. Народ в кафе посмеивается над ними. А твоя колонка про сусликов! Знаешь что? Скажу тебе как на духу: моя жена думает, ты окончательно свихнулся.

— Мне не хватает рук, Том, — зевнул я. — Газета большая. Нужен материал.

Черри достал блокнот, что-то в нем быстро написал, вырвал листок и протянул его мне. Со стороны могло показаться, что он выписывает штраф за парковку в неположенном месте.

Мы проводили взглядом патрульных, которые тащили к фургону тело девушки, укрытое серой резиновой накидкой, из-под которой торчала голая нога.

— Ты наверняка ее знаешь, — вздохнул Черри. — Опознали без труда. А вот пуль не нашли. Я прикинул, под каким углом стреляли, и думаю, они попали в реку. Остается надеяться, что удастся отыскать гильзы. Ну и еще послушаем, что нам расскажет подозреваемый.

Команда телевизионщиков принялась устанавливать свое оборудование неподалеку от места, где нашли тело. Приехали, сверкая мигалками, еще два автомобиля с нарядами полиции штата.

Черри заправил выбившуюся рубаху. Я пробежал глазами листок, что он мне дал.

— Жаль, — покачал головой Черри. — Чертовски жаль. Все-таки самая красивая девушка во всем городе.

Я смял листок, швырнул его в реку, проследив взглядом за тем, как его уносит прочь течение.

Полицейские чины устроили импровизированное совещание. С десяток человек в форме окружили Черри. После непродолжительной дискуссии им удалось прийти к согласию, что жизнь бедняжки трагически оборвалась в зоне ответственности полиции Булл-Ривер Фолз. Судя по лицу Черри, он был явно доволен таким результатом.

Я сфотографировал момент отъезда эксперта-криминалиста. Затем я запечатлел ботинок девушки, одиноко лежавший на берегу. Почти сразу же его поднял патрульный и убрал в пакет. Вслед за этим я сел в свой грузовичок-пикап и принялся ждать, когда наконец разъедутся полицейские. Задремал и проснулся, вздрогнув, когда вертолет телевизионщиков поднялся и завис над рекой. Из дверцы высовывался пристегнутый ремнями безопасности оператор с камерой, совсем как пулеметчик во время вылета на боевое задание.

ГЛАВА 2

Зима выдалась практически бесснежной, а весной не выпало ни капли дождя. К июлю окончательно установилась жуткая сушь. Жарко, без осадков, и ни облачка на небе. Сенокосные угодья превратились в поля, покрытые красной пылью, словно на Марсе.

Хлопья тополиного пуха висели в воздухе на Мейн-стрит, напоминая крошечных волшебных фей в белых одеждах. Страшась пожаров, городской совет принял решение отменить фестиваль фейерверков, который обычно проводился на День независимости.

Лесной пожар начался на горе Беллиэйк, протянув свои огненные пальцы к городу по склонам, поросшим тополями. В ночи теперь отроги гор местами мерцали и переливались, словно уголья. Наверное, именно так в стародавние времена выглядели эти склоны в темное время суток, когда ковбои становились на привалы и разводили костры, чтобы приготовить ужин.

На улицах города, подобно бродячим псам, стали появляться койоты. Они были с опаленными шкурами и выглядели больными. Кого-то из них пристрелили — просто так, для развлечения, поскольку оружие в этих краях водилось у каждого. Впрочем, постепенно народ стал привыкать к койотам, и они уже не вызывали ни у кого изумления, как и лоси, что, гонимые пламенем пожаров, прибегали на парковку у почты.

Постепенно привыкли и к вою койотов. Они голосили непрерывно, по несколько часов кряду, иногда ненадолго смолкая, будто бы повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера.

Весь край внезапно преобразился, стал неузнаваемым. В воздухе висело ощущение, что где-то там в горах поселилось нечто чуждое и злое.

Лесной пожар стих, потом начался снова. Опять сошел на нет и начался заново. Затем, выдержав паузу, полыхнул вновь. Лес горел, пока не прибыли на помощь пожарные бригады из Монтаны — они-то и помогли взять ситуацию под контроль.

Я решил воспользоваться затишьем, чтобы съездить в Денвер в больницу для ветеранов. С одной стороны, мои кошмары становились все безумнее и нелепее, а с другой — мой психиатр хотел меня обследовать и внести корректировки в лечение.

И вот я уже второй день в больнице. Жду медсестру, а тем временем ломаю голову — чем же себя занять. Знали бы вы, через какое количество анализов меня прогоняет Дядюшка Сэм! А сколько я таблеток сожрал! Сколько изнывал от безделья в приемных покоях больниц! Порой мне вводят препараты с помощью медицинских пластырей: синих, розовых, зеленых, украшенных логотипами фармакологических компаний. Еще я пью лекарства из крошечных, как наперстки, стаканчиков. Когда начинает казаться, что у меня вот-вот сорвет крышу и я рехнусь окончательно, я глубоко дышу — в точности как учил мой психиатр.

Сейчас подобное со мной происходит каждый день, и потому психиатр, доктор Нгуен, велит постоянно чем-нибудь занимать голову.

Когда медсестра заходит в приемный покой неврологического отделения и тщетно силится выговорить мою фамилию: «Пре… Презу… жу… же», я, не дожидаясь, поднимаю руку, встаю и следую за девушкой.

— А как на самом деле произносится ваша фамилия? — спрашивает девушка.

Я отвечаю, и она улыбается:

— Что-то у меня совсем не получилось, да?

Она закрывает дверь, и я снова остаюсь в одиночестве.

Утром мне дают таблетку, чтобы я смог расслабиться перед последним обследованием. Я закрываю глаза, стараясь не думать, что впереди дорога домой — два часа за рулем. Мне не давали покоя мысли о лесном пожаре в Булл-Ривер Фолз, и я искренне надеялся, что девушка, которую я нанял, чтобы та написала передовицу для выпуска на этой неделе, все сделает к моему возвращению.

Где-то далеко, в конце коридора, кто-то спустил воду в туалете. Загудели трубы. Всего этого оказалось достаточно, чтобы мысли смешались и в голове началась чехарда.

Я тяжело вздохнул, вслушиваясь, как звякнула защелка двери туалета. Из коридора донеслись шаги. Кто-то прошел мимо комнаты, в которой я расположился. Я сидел в кресле с откидной спинкой и вспоминал, как мальчишкой смастерил испанский галеон, пустив в дело коробку из-под молока и пластиковые трубочки для коктейлей. Ветер наполнил треугольные паруса из бумаги, и я на своем могучем корабле пустился в плавание на поиски сокровищ по волнам синего моря, которым служила лужа на заднем дворе. Я был силен и отважен. Я воображал себя Эрролом Флинном, спешащим на помощь Арабелле, чтобы спасти ее от опасностей и невзгод[3].

Эррол Флинн… Теперь-то вы понимаете, сколько мне лет?

И всю эту вереницу мыслей породил звук сливающейся воды в туалете.

Почувствовав, что голова снова идет вразнос, я прибег к еще одной мере, которая, как я в последнее время выяснил, помогала обуздать безумные метания моего сознания. Я принялся разбирать винтовку М-16.

В первую очередь нужно убедиться, что оружие полностью разряжено. Отделите магазин нажатием на кнопку защелки магазина, расположенную с правой стороны спусковой коробки. Отведите назад планку перезарядки и осмотрите патронник. Полюбуйтесь, как он красиво поблескивает изнутри, и убедитесь еще раз, что там нет патрона, а то еще, блядь, грохнете кого-нибудь ненароком. На этом этапе вы даже сможете ощутить легкий аромат смазки, занятный такой запах, вроде как у бананов или машинного масла. При правильном освещении патронник поблескивает, словно масляное пятно на воде. Теперь отыщите чеку, она располагается над рукоятью в задней части спусковой коробки. Подцепите эту сраную чеку чем-нибудь типа пули, поскольку обычными пальцами ее не вытащишь, и скажите спасибо гению, который разработал эту винтовку. Ну что, справились? Коли так, теперь вы можете сдвинуть вверх заднюю часть ствольной коробки — сейчас ее держит лишь еще одна сраная чека.

Послышались шаги медсестры — у нее скрипучие туфли. Она приклеила к моей голове датчики с проводами и что-то отметила у себя в блокноте. Внимательно изучив синее изображение моего мозга на встроенном в стену экране, медсестра с мрачным видом заявила, что у меня слишком высокий уровень катехоламинов.

— А глюкокортикоидные рецепторы вообще никуда не годятся, — добавила она.

— Подналягу на чернослив, — отозвался я.

— Думаете, я с вами шутки шучу. — Медсестра ткнула пальцем в экран.

Участок моего мозга, на который она показывала, немного напоминал скомканную карту Ямайки, примостившуюся рядом с еще одним пятном красного цвета, выглядевшим совсем как Патагония, упиравшаяся острым, словно обломок зуба, концом в Магелланов пролив. Я всегда бредил морем.

— А гиппокамп у вас очень маленький.

Медсестра протянула мне рецепт на очередной вагон лекарств и голосом, в котором явно чувствовалась безнадега, принялась перечислять все виды терапии, которыми меня безуспешно лечили за государственный счет на протяжении долгих лет. Чего только не перепробовали: и йогу, и гимнастику цигун, и практику рэйки, и анималотерапию (меня заставили завести овчарку), и глубокий мышечный массаж, и медитацию, и ароматерапию, и фитотерапию…

Во время этого визита, состоявшегося вскоре после того, как я попытался покончить с собой у себя на кухоньке, повесившись на нейлоновой веревке двойного плетения, которая должна была выдержать трех таких, как я, мне пришлось два часа просидеть в тускло освещенной комнате в специальных гигантских очках. Мне объяснили, что это экспозиционная терапия и она, мол, поможет без всякого вреда для меня воссоздать обстановку, в которой я получил психологическую травму.

«Обстановку» — ишь как они это назвали.

В больничной палате с полом, крытым бугрящимся линолеумом, и стенами с бесчисленными военными плакатами и картой США с воткнутыми в нее разноцветными булавками, пахло дрожжами, словно здесь кто-то пек хлеб.

Медсестра осмотрела розовый рубец на моей шее и застучала по клавиатуре ноутбука, украшенного улыбающимися рожицами-стикерами.

— Веревка оборвалась?

— Ага. Она ведь крепкая — лодку можно на буксире тащить. Но оборвалась.

— Лечащему врачу сообщили? — спросила она, продолжая печатать.

— Моему новому психиатру? Ага, — соврал я. — Доктору… как там бишь его?

— Доктору Нгуену, — кивнула медсестра.

Я посмотрел на пестрый калейдоскоп своего мозга на экране. Пробежался глазами вдоль побережья Аргентины на север, вперив взгляд в то место, где в моем свихнувшемся мозгу неподалеку от берега на востоке расположились оранжевые, как тыква, Фолклендские острова.

— Да, мы с ним поговорили, — снова соврал я. — Все под контролем.

— Вот и славно. — Медсестра с явным облегчением поставила галочку где-то у себя в блокноте и протянула руку для рукопожатия: — Ждем вас в следующем месяце, мистер…

Я снова назвал свою фамилию.

— Прж… Прз… — попыталась воспроизвести ее медсестра. Выглядела бедняжка так, словно ее пытался ущипнуть кто-то невидимый.

— Ну да, что-то в этом духе, — похвалил я.

ГЛАВА 3

Прежде чем отправиться в дальний путь до Булл-Ривер Фолз, я взял со стойки в фойе больницы красочную брошюру какой-то туристической компании. С фотографии на обложке на меня смотрела группа улыбающихся стариков на фоне вьетнамского рисового поля.

Отправиться во Вьетнам? Отличная мысль. А вдруг это поможет мне обрести себя.

Кроме того, у меня там осталось кое-какое незавершенное дело. Вернувшись домой, я быстро наверстал упущенное на работе, накорябал пару газетных колонок побольше и передал бразды правления «Вестником» паре практикантов, устроившихся ко мне на лето, и помощнице, взятой на полставки, после чего приобрел тур во Вьетнам.

Ближе к концу недели я уже, прищурившись, смотрел в иллюминатор самолета, заходившего на посадку в аэропорт Таншоннят, гадая, стоит ли кому-нибудь рассказывать о моем фиаско с самоубийством.

Где-то внизу в темноте переливался мириадами огней город, вытянувшийся дугой вдоль берегов реки, в которой виднелись очертания стоявших на причале судов, зашедших сюда из моря. Да, огней стало куда больше по сравнению с последним разом, когда я тут был.

Мы взяли такси и помчались. Мимо меня в темном окне, словно кадры любительской восьмимиллиметровой кинопленки, проносились силуэты заброшенных цементных бункеров и бараков из гофрированного железа. Полуразвалившиеся здания без окон, стоявшие на потрескавшемся асфальте, покрывали граффити. Сквозь трещины тут и там пробивались сорняки, а позади белела полуразрушенная стена, так же густо разрисованная местными хулиганами. Когда показался опутанный вьюном ангар ВВС с провалившейся крышей, на стене которого все еще виднелось выцветшее изображение американского флага, ко мне мало-помалу начали возвращаться воспоминания.

В отеле нам выдали по шляпе с красивой вышивкой, рюкзаку и бутылке для воды из нержавеющей стали, на которой красовался герб Социалистической Республики Вьетнам.

Во время тура мы разъезжали повсюду в огромном автобусе с кондиционером и туалетом. Посетили места боев. Рыбную ферму, на которой выращивали сомов. Перед нами танцевали селяне, наряженные в национальные костюмы. На одной из экскурсий нам пришлось поползать по подземным туннелям, которые вьетконговцы вырыли в Кути, а местный гид, крошечная, похожая на мышку женщина в пробковом шлеме, пока мы карабкались по скользким глиняным ступеням, прочитала нам лекцию о здешней системе вентиляции и конвекционных потоках.

Потом, просто ради того, чтобы недолго постоять на холмах, мы целую вечность тащились в автобусе до Дакто, где во время войны полегла куча народа. Долина Ашау утопала в зелени и со стороны напоминала во влажном жарком мареве изумрудную шахматную доску с аккуратными квадратиками рисовых полей.

Нам дали свободное время, чтобы мы сами походили по стрелковым ячейкам, оставшимся от армии США, а потом у нас был пикник в небольшом сквере какой-то занюханной деревеньки, в котором дети играли в футбол. Один дед из группы, служивший в Четвертой пехотной дивизии в шестьдесят седьмом, рассказал, как они тут хранили переносное проволочное заграждение, мечтая в три слоя обмотать колючкой ненавистные джунгли.

Нас свозили на фабрику протезов, мы посетили приют, а на следующий день много часов кряду брели через джунгли под теплым дождем, чтобы осмотреть поросшие мхом развалины храма. Впереди вышагивал гид, державший высоко над собой флажок, словно учитель, ведущий послушных детей на экскурсию.

Какие же мы дети? Так, самое обычное старичье.

Потом мы снова сели в огромный удобный автобус, и за окном снова замелькали дивной красоты рисовые поля, на которых некогда одни люди пытались убить других людей. Мне подумалось: отчего по всему миру прославленные места боев носят такие красивые названия? Пашендаль. Галлиполи. Фландрия. Чикамога. Шайло. Плейку. Произносишь их — словно стихи читаешь.

В один из дней нам устроили встречу с точно такими же, как и мы, стариками-ветеранами: бывшими вьетконговцами и бойцами Вьетнамской народной армии. Мы выстроились на парковке у автобуса в ряд друг напротив друга, а кто-то из туристической компании принялся нас фотографировать. Один старик-вьетнамец подошел ко мне, быстро обнял и принялся что-то тараторить, не умолкая ни на секунду. Я улыбался, стараясь вести себя повежливее, но при этом мне никто не удосужился перевести, что он говорит. Наверное, что-то про солдатское братство.

В группе у нас был дед по имени Эрл. Фамилию его я так и не узнал. Он служил в медсанчасти в дельте Меконга, так что я уверен, он на всякое успел насмотреться. Эрл неизменно таскал с собой баллончик с кислородом, в автобусе по большей части спал, а говорила за него в основном жена — миниатюрная суетливая женщина с высокой прической, напоминавшей осиное гнездо, и толстым слоем макияжа, что было не очень умно с ее стороны, принимая во внимание влажный вьетнамский климат. Эрл был тщедушным стариканом в белых кедах, мешковатых штанах цвета хаки на подтяжках и бейсболкой на несколько размеров больше, чем нужно. Из-за вечно бледного, даже сероватого лица казалось, что он в любой момент может начать задыхаться. Несмотря на ужасную жару, Эрл ходил в рубашке с длинными рукавами и застегнутыми до самого верха пуговицами.

Однажды у Эрла случился нервный срыв. Это произошло во время осмотра музейной экспозиции, когда мы подошли к двум манекенам, изображавшим американских солдат, которые пытали вьетконговца, привязанного к стулу бамбуковой веревкой. Американцы держали в руках щипцы и стояли наклонившись, намереваясь, я так понимаю, выдрать у вьетконговца ногти. Лично мне со стороны показалось, что они собираются делать ему маникюр. Пластиковые манекены были покрыты царапинами и сколами. Создавалось впечатление, что их приволокли сюда из какого-то универмага.

В следующем выставочном зале одна из стен была полностью увешана трофейными американскими винтовками, пистолетами, пулями, минами, причем каждый экспонат сопровождала пояснительная надпись на английском и вьетнамском языках, словно перед нами за стеклом красовалась коллекция бабочек.

Эрл как раз разглядывал эту экспозицию, прижав ладонь к витрине, и вдруг засипел, залепетал что-то. К нему подлетела жена, увела обратно в автобус, где, усадив в кресло, вытащила у него из носа трубочки, по которым подавался кислород, и промокнула лицо влажной салфеткой.

Практически у каждого члена нашей тургруппы имелись те или иные проблемы со здоровьем. У кого-то ныли тазобедренные суставы, кто-то жаловался на сердце, кто-то собирался делать операцию на колене. Мы беседовали о новомодных изобретениях вроде спинодержателей, уколах кортизона, обсуждали, как заполнять многочисленные бланки в больницах для ветеранов. Мы говорили о чем угодно, но только не о войне.

После музея нас отвезли на очередное поле боя, где Эрл застыл у проржавевшей БМП, лежавшей на боку в воронке от разрыва мины, которая уже успела покрыться молодой порослью. Неподалеку возвышался цементный обелиск с бронзовой табличкой, на которой рассказывалось, что именно здесь произошло. Эрл опустился на четвереньки, принялся раскачиваться вперед-назад и голосить. Его жена, чья конусообразная прическа уже стала терять форму из-за невыносимой полуденной жары, тут же подбежала с упаковкой салфеток, схватила мужа под руку и увела обратно в автобус. Там она стала подтрунивать над ним. Насмехаться из-за того, что произошло. Вы только подумайте!

Достаточно скоро после начала поездки супруга Эрла выяснила, что я уже больше не женат, и, видимо, поэтому вбила себе в голову, что я нуждаюсь в ее заботе и опеке. Она то бутылку воды предлагала, то совала лишнюю упаковку с закуской из тех, которые нам постоянно раздавал гид. Она занимала для меня место в автобусе и показывала фотографии внучат. Рассказывала, в какую копеечку влетела им поездка и как ей тяжело следить, чтобы ее муж вовремя принимал всю ту уйму лекарств, которые ему прописывают врачи. Однажды, когда она поправила воротник моей рубахи и погладила по плечу, я наконец не выдержал, велел ей отвалить от меня, и больше до конца поездки она со мной не разговаривала.

Пусть Сайгон теперь и носит другое имя, он для меня остался Сайгоном. Он оказался больше и жарче, чем я его запомнил. Все выглядело по-другому, я мало что узнавал.

На улице Дьенбьенфу теперь находился «Макдоналдс» с крышей как у пагоды. Именно там, когда я пересекал оживленный перекресток с кольцевым движением, меня едва не сбила целая орда вьетнамцев на мотороллерах. И зачем я пытался его перебежать? Колени-то у меня больные. С моей стороны глупость, конечно, несусветная.

В меню «Макдоналдса» я с удивлением обнаружил нечто под названием «макпорк бургер». Я взял крошечную чашечку кофе на блюдечке. Кофе оказался приторно сладким, и мне подумалось, что в него, скорее всего, добавили сгущенное молоко. Оно, насколько я помнил, пользовалось тут огромной популярностью. По ушам били басы: в многолюдной закусочной играло техно, да так громко, что аж стены тряслись. За столами сидели в основном мрачного вида тинейджеры, к головам которых тянулись проводки наушников. Все подростки без исключения носили темные очки. Я вообще заметил, что темные очки стали дико популярны во Вьетнаме. Допив кофе, я взял гамбургер и отправился в соседнее спокойное кафе, где заказал пиво «Ля Ру». Мне стало интересно, неужели его по-прежнему варят в Дананге. Я запомнил его вкус совсем другим.

Нашим гидом была очаровательная девушка родом из Нячанга. По ее словам, она окончила экономический факультет Висконсинского университета. Взмахнув рукой, она с гордостью сообщила, что сейчас неподалеку от того места, где раньше пролегала тропа Хошимина, теперь располагается гольф-клуб и роскошный спа-отель. А ведь там, в горах, я некоторое время служил. В ответ я сказал, что это, конечно, очень здорово и мы наконец побеждаем в войне, пусть и не с помощью напалма и винтовок, а благодаря гамбургерам и клюшкам для гольфа. Потом я поинтересовался у нее, по-прежнему ли великолепны пляжи с белым песочком в Нячанге, где медсестры с военных кораблей когда-то купались и загорали без лифчиков. Мой вопрос удивил ее. Она озадаченно посмотрела на меня, и после этого мы с ней почти не разговаривали.

Я же сказал, наша группа представляла собой толпу старичья.

Как-то раз по дороге в гостиницу наш водитель решил срезать через город и проехал мимо находившегося рядом с аэропортом старого штаба командования по оказанию военной помощи Вьетнаму. Я попросил водителя остановиться, сказав, что остаток пути пройду пешком. Некоторое время мы спорили, но в итоге он сдался, пожал плечами, притормозил у обочины, и я вышел из нашего чудесного кондиционированного автобуса навстречу влажной сайгонской жаре — за бортом было тридцать пять градусов тепла. Чувствуя пульсирующую боль в коленях, я побрел, истекая потом. Жена Эрла проводила меня тревожным взглядом из-за дымчато-серого окна автобуса и выдавила из себя улыбку. Ее супруг сидел рядом и спал.

Старые бараки для рядовых были заколочены досками и увиты побегами лиан. В этих краях все рано или поздно покрывается лианами. Неподалеку отсюда когда-то располагалось французское кладбище, где вьетконговцы зарывали в гробах оружие — на будущее. Теперь там раскинулся очаровательный парк с аккуратными газонами. Несмотря на это, по аккуратным рядам холмиков, напоминавшим кочки на горнолыжном спуске, все еще можно было догадаться, где находились могилы. Как я уже узнал, местные жители избегали ходить в парк с наступлением темноты, опасаясь встретить большеглазых призраков колониалистов. Тот факт, что останки похороненных здесь тел давным-давно перевезли во Францию, местных совершенно не волновал.

По дороге в гостиницу я заплутал и оказался в очень бедном районе. Вдоль улочки протянулись хибары из фанеры, а их обитатели смотрели на меня так, словно я только что свалился с Луны. Я отдал мелочь старушке, просившей подаяние у двухколесной тележки, брошенной возле двери, из-за которой тянуло рыбой и капустой. Хибары были оплетены спутанными электрическими проводами, а за каждым открытым окошком мерцали экраны маленьких телевизоров.

В конце концов я добрался до своего отеля «Мажестик», расположенного на улице с дорогущими магазинами. Мне подумалось, что сегодняшний день можно считать лучшим за всю поездку. Как же было здорово просто бесцельно бродить, глазея по сторонам. Меня не пугало, что я мог потеряться. Я и так уже безнадежно заплутал.

Все, что я некогда оставил во Вьетнаме и увидел вновь, либо оказалось заброшено, либо вызывало предчувствие чего-то дурного, порождая во мне смутное ощущение того, что пробудилось ото сна некое давно предсказанное зло. Удивительное дело, но это вселяло в меня успокоительную надежду на то, что, к счастью, скоро нашему миру придет конец.

Поездка явно затянулась и уже обошлась мне в целое состояние. Я был единственным из группы, кто не то что не взял с собой жену, но даже не прихватил мобильный телефон. Одним словом, я решил поставить точку и вернуться домой, объяснив свой поступок тем, что у меня внезапно возникли определенные проблемы со здоровьем, которые требовали немедленного медицинского вмешательства.

Я мог бы сразу догадаться, что эта поездка мне совершенно не поможет. Впрочем, нельзя закрывать глаза и на положительные моменты, вроде туалета в автобусе. Кстати, полотенца для рук там были не бумажные, а тряпичные.

В свой последний вечер во Вьетнаме я решил не ходить на дорогущий ужин, организованный для нас в отеле «Континенталь», в котором в колониальную эпоху творил и напивался Сомерсет Моэм. Ради этого ужина некоторые из женщин в нашей группе заставили своих мужей купить новый костюм и галстук. Да и вообще, сам отель меня мало привлекал. Нам сказали, что там нас будут ждать журналисты с американского телевидения, собиравшиеся взять у нас интервью, и это послужило для меня еще одним аргументом в пользу того, чтобы пропустить ужин. Признаюсь, меня немного волновало, что у Эрла может случиться очередной приступ, но ведь рядом с ним всегда бдит жена с коробкой влажных салфеток наготове, да и вообще это не моего ума дело. Как будто у меня своих проблем нет!

В «Континентале» я побывал много лет назад, когда еще сопляком служил в армии. Мне дали увольнительную, и на сэкономленные деньги я пообедал в дорогущем ресторане при гостинице, где под высокими потолками вращались лопасти вентиляторов. Помнится, я скормил поданные к супу крекеры жирному карпу, который плавал в гостиничном пруду под старыми плюмериями.

В то время отель считался очень экзотическим местом. Там с деловитым видом лихорадочно сновали журналисты, освещавшие боевые действия. Все репортеры носили жилеты цвета хаки, из карманов рубашек у них торчала куча ручек — казалось бы, зачем их столько? Меня только выписали из госпиталя, я еще толком не пришел в себя, на одном глазу красовалась черная повязка, благодаря которой я выглядел очень внушительно и грозно, что меня несказанно радовало. Повязка на глазу, опухшее лицо, жутковатые шрамы — все это дополняло образ эдакого безумного пирата, который, нарядившись в гражданское, сидит на балконе отеля, смолит одну за другой сигареты «Лаки Страйк», напивается на жаре и чирикает напыщенную ерунду в блокноте, который я с тех пор начал повсюду таскать с собой.

В последний свой вечер в Сайгоне я отправился к старому почтамту, когда-то давно построенному французами. Здесь мне тоже довелось побывать в юности, когда я приходил в себя после маленького приключения в долине Ашау. Помнится, вдоль многолюдной улицы выстроились высокие глиняные горшки с ярко-желтыми цветами, на фоне которых старый собор Сайгонской Богоматери под полуденным дождем выглядел серым и каким-то уставшим. В маленьком городишке среди гор, в котором я сейчас живу, погода балует нас дождями нечасто. Я успел позабыть, как влажно и дождливо бывает во Вьетнаме.

Стаи голубей, с крыльев которых капала вода, сидели нахохлившись на верхушках рам стрельчатых окон собора. Когда я прошел мимо, птицы сорвались с мест, взметнулись над площадью и полетели куда-то прочь.

С трудом переставляя ноги, стараясь не попасть под колеса машин и мотороллеров, я доковылял до гигантского здания почтамта, внутри которого отыскал длинную скамейку — она оказалась в точности такой, как я ее запомнил. Я присел, положил руки на колени и принялся изучать пять знаменитых старых циферблатов.

Наверное, я задремал, потому что в какой-то момент мне показалось, что рядом на скамейке сидит моя жена. В последнее время у меня часто возникает ощущение, что она поблизости. Будто она все еще жива. Сущее безумие, что тут еще скажешь. Таблетки, само собой, не помогают. Мне ее ужасно не хватает.

«Вот вернусь домой, — подумалось мне, — и буду ворочаться в кровати, силясь уснуть, предварительно проторчав целый вечер на заседании городского совета, где пустобрехи обсуждают дурацкие поправки в строительный кодекс Булл-Ривер Фолз».

После войны я никогда ни с кем не говорил о Вьетнаме. Полностью избегал этой темы. Да впрочем, тогда об этом и так никто не хотел заводить беседу. А сейчас возникает такое впечатление, что чем старше я становлюсь, тем больше вспоминаю то, что навсегда хотелось бы забыть.

Когда я поведал доктору Нгуену о предстоящей поездке, он на меня посмотрел как на рехнувшегося ублюдка, и я тут же добавил, что, естественно, возьму с собой синие таблетки и исправно их буду принимать. А доктор попытался побеседовать со мной о моей попытке самоубийства.

— Дристня, — сказал я.

— Вы меня ставите в тупик. Я полагал, мы сейчас поговорим о вашей попытке свести счеты с жизнью. — Доктор Нгуен отложил в сторону блокнот. — Или вам не нужна моя помощь?

— Именно так все меня называют в моих снах. Дристня. Твердят это, обращаясь ко мне, снова и снова.

Только в ходе этой встречи я обратил внимание, что лицо доктора напоминает замаранную рубашку — его впалые щеки покрывали старческие пигментные пятна.

— Порой мне начинает казаться, что я могу разговаривать с животными, — говорю я. — Поднимаю голову, смотрю на дерево, вижу — птичка сидит… Глазом не успеваю моргнуть, а мы уже с ней болтаем. Бред какой-то. Безумие. А потом приходит жена, и мы с ней подолгу беседуем. Она словно стоит рядом со мной. Я даже могу почувствовать запах ее духов. Я рассказал ей, что пытался повеситься, и она очень разозлилась.

— Мне очень интересно все то, что вы рассказываете, — промолвил Нгуен.

— Остальное в следующий раз, — зевнул я. — Что-то я устал. Сколько у нас с вами сеансов осталось?

— Вы можете приходить ко мне сколько угодно. Точнее, сколько сочтете нужным, принимая во внимание ваши нынешние проблемы, равно как и увечья, полученные в ходе несения военной службы.

Надолго повисла благословенная тишина — доктор что-то писал у себя в блокноте. Мне понравилось, что Нгуен не пользовался компьютером. Я огляделся по сторонам. Кабинет Нгуена словно преобразился. Стены сделались выше. На полках стояли книги — плотно, одна к одной. Корешки некоторых казались мне смутно знакомыми, словно доктор спер их из моей библиотеки. Огромный стол, за которым сидел доктор, напоминал нос корабля, внезапно врезавшегося в здание больницы, проломившего стену и таким образом оказавшегося в этом кабинете.

— Я так понимаю, лекарства, которые вы принимаете, не помогают решить проблемы со сном?

— Я уже давно позабыл, что такое сон. Закрываю глаза и ворочаюсь с боку на бок.

Я приметил на маленьком столике экземпляр «Робинзона Крузо». Представил, как Александр Селькирк[4] гонится за козами по тропическому пляжу.

— У меня складывается впечатление, что вы не желаете говорить о том, что вам пришлось пережить. Вы боитесь, что я вас не пойму?

— Вас там не было. Вам не под силу это понять.

Нгуен улыбнулся так, словно таил от меня какой-то секрет, и вынул изо рта трубку. Из приоткрытых губ выплыли клубы дыма. Извиваясь, они начали подниматься к потолку, где под поддельным абажуром от Тиффани горела энергосберегающая лампа — одна из тех, которые якобы рассчитаны на десять тысяч часов работы.

— А вот, скажем, мысли о самоубийстве, — промолвил Нгуен. — В вашем случае они о многом говорят. Может, побеседуем о них? О вашей попытке повеситься? — Доктор встал, подошел к подоконнику и уставился в окно. Затем повернулся и неспешно вернулся в кресло. — Очень часто люди переживают эмоции, схожие с вашими, по прошествии многих лет после получения травмы, — поведал мне Нгуен. — Все эти неприятные мысли. Некоторое время жизнь предсказуема. А потом начинаются неприятности.

— Неприятности, — эхом повторил я.

— Люди в вашем возрасте склонны к подобным кризисам. В молодости имеется куча отвлекающих факторов. Впереди вся жизнь. Надежда. Семья. Карьера. Любовь.

Повисла тишина, слышалось лишь, как Нгуен листает страницы блокнота.

— Расскажите, пожалуйста, о солдате из ваших снов. Кстати, настоятельно рекомендую во время тура во Вьетнам своевременно принимать все прописанные лекарства. С вашей стороны будет весьма опрометчиво резко прекращать лечение. — Снова помолчав, Нгуен продолжил: — Я заметил, вы избегаете говорить о военной службе. В том числе и о наградах.

— Медалях.

— У вас их так много. Признайте, вы ведь весьма незаурядный человек.

— Я предпочитаю не говорить о наградах.

— Что, вообще ни с кем?

— Ну… если не спрашивают.

— Тогда, получается, вы очень скромны.

— Такого хвастуна и враля еще поискать.

Доктор глянул на настенные часы, напоминавшие расплавленный кусок сыра. Казалось, желтые потеки вот-вот поползут по стене. Время моего приема подошло к концу.

«Дристня», — прозвучал голос у меня в голове. Стоило смежить веки, как я сразу же увидел перед собой орду сусликов, вооруженных крошечными винтовками, несущихся в бой по рисовому полю. Это мимолетное видение, дрожавшее, словно в тропическом жарком мареве, возникло в ауре вспышки, исходившей от уголков моих глаз. Оно показалось столь реальным, что я даже посмотрел по сторонам.

Доктору Нгуену я, само собой, не сказал об этом ни слова. Он бы наверняка принялся уверять меня в том, что случившееся либо симптом отслоения сетчатки, либо предвестник надвигающейся мигрени. Очень часто воображение рисовало картины, которые представлялись мне куда более реальными, чем то, что я на самом деле видел своими глазами.

ГЛАВА 4

Здание главпочтамта в Сайгоне построили по задумке того же самого дядьки, который забабахал в Париже знаменитую железную башню. Стены покрывал мрамор, а над головами посетителей выгибался стеклянный потолок-крыша. Внутри главпочтамта стояла ужасная жара, наводившая на мысли о том, что коммунисты могли бы сжалиться над пролетариатом и установить кондиционеры. У многочисленных выходов над вращающимися, отделанными латунью дверьми еще виднелись следы, где некогда висели ныне сорванные таблички со старыми, французскими названиями улиц.

Очертания дверей отражались в стеклянном потолке. Школьники в синей форме стояли и показывали руками на исполинский портрет Хо Ши Мина. Гигантское знамя заливал медовый свет, струившийся из настенных светильников в форме тюльпанов. Мимо меня прошли двое монахов в красных тогах, с обнаженными плечами, шлепая грязными ногами в веревочных сандалиях. Я следил за ними взглядом, покуда их бритые головы окончательно не затерялись в толпе.

Затем я переключил внимание на торопившихся куда-то молодых парней в модной обуви на босу ногу, мятых льняных штанах и легких спортивных куртках. Парни неотрывно с серьезным видом смотрели на экраны своих телефонов. Они говорили по-английски, но не с британским акцентом, а вот с каким, я уже не успел разобрать. Когда у одного из них зазвонил телефон, юноша, прежде чем ответить, задрал голову и долго смотрел в потолок.

Я обратил внимание, что сейчас тут у всех есть мобильные телефоны. Даже старики в драных шортах и шлепанцах, едущие куда-то на мотоциклах, груженных бамбуковыми клетками с курами, — и те говорят по телефонам. Теперь можно увидеть морщинистую старуху, оживленно болтающую по мобильному и одновременно стирающую одежду в реке, совсем как ее предшественницы за тысячи лет до наших дней.

На улице лил дождь — мелкая тропическая морось, напоминавшая водяную взвесь в турецкой парной, так что я решил укрыться в старом французском соборе напротив главпочтамта.

В храме оказалось полно народу. У алтаря проповедовал священник — высокий человек с острыми, ястребиными чертами лица. Он ходил туда-сюда и орал, совсем как одуревший от кофеина пастор-пятидесятник во время проповеди со змеями. А я-то полагал, что католики не ведут себя подобным образом.

В соборе стояла невероятная жара, и все присутствующие обмахивались сборниками гимнов. На скамьях не нашлось ни одного свободного места, и потому я остался стоять позади. Священник за кафедрой пребывал в постоянном движении. Даже когда он переставал ходить, его руки время от времени подергивались, словно от ударов током.

Проповедник будто бы взмыл над полом — так высоко он воздел сжатые кулаки. Брыли на шее над тугим воротничком задрожали, и священник весь затрясся, словно его только что окунули в священные воды реки Иордан. Его било дрожью как от лихорадки, а глаза закатились так, что остались видны одни белки. На руках ярко поблескивали запонки. Проповедник снова принялся нервно ходить перед алтарем маленькими шажками. Время от времени он останавливался, чтобы свериться с Библией, из которой торчала куча закладок.

— Первое послание Петра, глава пятая, стих восьмой! — проорал священник. — Я остановлюсь на этих словах апостола чуть позже, ну а пока просто хочу, чтобы вы прочувствовали их всем сердцем. «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить!»

Истертый мраморный пол храма был белого цвета, а стены отделаны светлыми деревянными панелями. С деревянного распятия на меня страдальчески взирал Христос, его раны сочились кровью. Священник будто бы сделался выше ростом. Он навис над Библией, пальцем поправил бифокальные очки на носу, после чего окинул взглядом присутствующих и быстро облизал губы.

— Истинно, истинно говорю я вам, братья и сестры. Бдите! Ибо в Послании к Коринфянам сказано, что сам Сатана принимает вид ангела света.

Я и не подозревал, что католики устраивают у себя на проповедях подобные спектакли. Впрочем, я это уже говорил.

В зале сдавленно заахали, по собору пронесся преисполненный боли стон. Паства начала раскачиваться. Кое-где я увидал восторженные улыбки. Сидящие люди перебирали ногами, издавая шаркающие звуки, и при этом никто не вставал с места, отчего создавалось впечатление, что в собор вошла невидимая толпа.

— Спасение — это не одномоментное событие! — возопил священник, воздев над собой Библию. — «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Эти слова будто бы послужили условным сигналом, поскольку все присутствующие снова стали раскачиваться. Да и я тоже. Просто ничего не мог с собой поделать.

Пастор поднял руку с Библией еще выше, словно силясь дотянуться до потолка.

— У Матфея об этом сказано яснее ясного! — С торжественным видом он медленно опустил священную книгу, будто опасаясь рассыпать слова, содержавшиеся в ней. — Не закрывайте глаза на знамения! Бдите же, или воздаяние да настигнет вас!

То срываясь на крик, то переходя на шепот, священник, выпучив глаза, принялся рассказывать о Гедеоне, руне и расправе с мадианитянами. Потом, очертив перед собой круг длинной правой рукой, он перескочил на Самсона и его силу, с помощью которой удалось сокрушить филистимлян. Затем баритоном, устало, скорбно, проповедник поведал о пленении Самсона и мучениях, которые пришлось ему претерпеть.

Пастор сглотнул слезы и облизал губы. Жара стала еще нестерпимее. Мне хотелось пить. Стало интересно, что подали на банкете в отеле. Наверное, сочные стейки. Холодное пиво. А еще там прохладный кондиционированный воздух.

— И что же все это доказывает, братья и сестры? — вопросил священник, закрыл Библию и принялся ее поглаживать. — Когда филистимляне взяли его в плен! Когда выкололи ему глаза! Когда привели в Газу и сковали цепями! Сможет ли он когда-нибудь обрести искупление?

Повисло гробовое молчание. Я понял, что присутствующие даже дышать стараются по возможности беззвучно. Тишину нарушало лишь поскрипывание вращавшихся высоко под потолком старых вентиляторов, которые в этой адской жаре были совершенно бесполезны.

— Грех! — просипел пастор. Этот его сип растянулся, доложу я вам, на несколько секунд. Напоминал он свистящий пар, вырывающийся из радиатора. — Грех-х-х-х-х… расплата за него будет куда серьезней, чем вы думаете, а последствия гораздо пагубней, чем вы рассчитываете!

Проповедник с такой силой ахнул Библией о кафедру, что в воздух поднялось облако пыли, которое заклубилось в лучах света, образовав вокруг его головы подобие нимба.

Затем священник, то и дело срываясь на крик, принялся рассказывать о том, как Самсон поймал триста лисиц, связал их хвост к хвосту, привязал по факелу между каждой парой хвостов, пустил на поля к флистимлянам и выжег «и копны, и пожатый хлеб, и виноградные сады, и масличные».

— Только подумайте об этом!

Я изо всех сил исправно попытался об этом подумать, но у меня ничего не получилось. В голову начали лезть мысли о лесных пожарах в Булл-Ривер Фолз. Потом вспомнился труп девушки у реки. Затем — изображение моего мозга на экране в больнице.

Я расположился рядом со столиком, на котором лежали стопки журналов, а поверх них — глянцевая брошюра. На ее обложке широко улыбался напоминавший скандинава Иисус, державший в руках сияющий крест. Его загорелые ноги утопали в пышном белом облаке. Заголовок на английском языке призывал паству отправиться на экскурсию в Израиль с посещением Иерусалима и Тверии и завершить все лодочной прогулкой по Галилейскому морю.

Я снова окинул взглядом зал. По всей видимости, служба подходила к концу. Многие из присутствующих кивали, слушая проповедь, тогда как священник принялся конвульсивно подергиваться, словно сам Господь щекотал его, тыча невидимым пальцем. На лицах некоторых людей появилось озадаченное выражение. Многие вытирали слезы. Большинство сидели и улыбались, будто околдованные.

Проповедник, все так же дергаясь, продолжал ходить взад-вперед, качая головой. Он улыбался, глаза его были прикрыты, словно священник вслушивался в нечто глубокомысленное, которое кто-то невидимый нашептывал ему на ухо.

Пожилая вьетнамка на заднем ряду повернулась, улыбнулась и подвинулась, освобождая мне место. Я покачал головой и помахал рукой в знак того, что не хочу садиться. С ее стороны было очень мило проявить заботу обо мне. Паства начала раскачиваться из стороны в сторону, словно пассажиры на угодившем в шторм корабле. Люди воздели к потолку руки. В свете ламп заблестели браслеты и часы. Все дружно, но не очень складно затянули вслед за пастором гимн: «Славься Господи, не я один согрешил пред тобой».

Женщина уронила голову на руки и начала всхлипывать. Мужчина вскочил, воздел сжатый кулак вверх и закричал: «Аллилуйя!»

Длинные руки и ноги пастора подергивались словно от судорог. Фальшиво, не попадая в ноты, он выл: «…не я один согрешил пред тобой». К этому моменту с мест повскакали уже буквально все, в безумном ликовании продолжая воздевать руки.

У меня закружилась голова, мне сделалось дурно. Когда проповедник принялся рассказывать о Данииле и Навуходоносоре, я спешно двинулся к выходу.

В точности как учили в детстве, я повернулся лицом к церковному нефу, перекрестился и, пятясь, снова вышел на мокрую оживленную улицу.

ГЛАВА 5

Я застыл под моросящим дождем на ступенях собора, жалея, что у меня нет с собой зонтика. Может, вернуться и все же поужинать вместе с группой? Повеселю Эрла.

Нет. Я прекрасно знал, что мне нужно сделать кое-что важное.

Я остановил такси, протянул бумажку с адресом. Мне попался говорливый водитель. Он тут же принялся во всех подробностях рассказывать о том, что у него есть брат, который живет в Америке, в Луизиане, в Батон-Руж. Что, мол, он сам ветеран войны и рад, что остался жив, с руками и ногами.

Я, вообще-то, об этом его не спрашивал. Впрочем, мне сразу стало ясно, почему его брат предпочел именно Батон-Руж. Там тоже порой становится чертовски жарко.

Я принялся раздумывать над тем, что священник говорил о спасении, но тут шофер снова нарушил ход моих мыслей. Он пояснил, что перед войной преподавал французскую грамматику в школе и за это преступление ему пришлось при коммунистах отмотать четыре года в исправительном лагере — выгребные ямы чистить. Этот процесс он описал с завидным энтузиазмом и в мельчайших подробностях, что меня отчасти даже тронуло. Я никогда не думал, что с таким восторгом можно рассказывать о рытье выгребных ям посреди джунглей.

Шофер рассмеялся и резко выдохнул.

— В месяц мне выдавали по десять кило риса, — произнес он на идеальном английском. — Теперь процесс поглощения пищи для меня стал мистическим ритуалом. Жую, жую, а проглотить не могу. Все боюсь, что такая вкуснятина больше никогда не попадет мне в рот. — Он хлопнул ладонью по пузу: — Вот поэтому я такой жирный.

Он назвал мне провинцию и место, где находился лагерь, а я, кивнув, ответил, это неподалеку от Куангчи и границы с Лаосом, где довелось бывать и мне. Искренне понадеявшись, что на этом наш разговор закончится, я принялся размышлять о долгом перелете до дома и куче работы, что меня ждет по приезде.

Водитель посмотрел на меня в салонное зеркало заднего вида и спросил, воевал ли я тут, но я так и не ответил.

Лобовое стекло покрывали трещины, а видавшее виды боковое зеркало еще не успело отвалиться исключительно потому, что было прикручено проволокой. Когда мы свернули на улицу, ведущую к реке, руль в руках шофера заходил ходуном, и я вдруг сообразил, что все датчики на приборной панели давно уже вышли из строя. Бесконечный дождь снаружи усилился. Где-то под истертым драным сиденьем капало.

Водитель оттер рукой запотевшее лобовое стекло, оставив на нем изогнутый, как хвост кометы, след. Я и забыл, как тут влажно. Дождь во Вьетнаме мне всегда казался мокрее, чем дома.

На бардачке я увидел приклеенную липкой лентой фотографию — юноша в выцветшем хаки, пробковом шлеме и вышитых звездочках на воротничке. Такую форму в этой стране не носили уже полвека.

Я спросил водителя, не он ли изображен на фото.

Водитель резко повернул лицо к салонному зеркалу. По телу мужчины прошла дрожь, словно я высыпал ему за шиворот горсть ледяных кубиков. Он говорил медленно, нарочито выговаривая каждое слово, и при этом как-то странно дергал телом. «Может, он пьян? Вот уж повезло так повезло», — подумалось мне. По прошествии стольких лет вернуться во Вьетнам, чтобы погибнуть здесь из-за пьяного водителя. Я обратил внимание на его странную стрижку: волосы на затылке напоминали сдвинутую набекрень шапочку монаха. Кожа на криво изогнутой шее была испещрена точками, словно вылепленная из перемазанного грязью воска.

— Фотографию сделали много лет назад, — произнес пожилой шофер, с нежностью коснулся фото кончиками пальцев, после чего тяжело вздохнул.

Он поведал мне, что это его отец, который потом погиб в битве с французами при Дьенбьенфу. Водитель назвал это сражение бессмысленной резней. Потом добавил, что был ранен, но на севере, в результате американского обстрела, неподалеку от родной деревни.

В том же году, когда ранило меня.

Он попросил прощения за то, что ведет себя столь бесцеремонно, свалив все на свой преклонный возраст. Сказал, что теперь у него нет четкого мнения о войне. Заявил, что имена полководцев, наломавших дров, остаются в истории исключительно благодаря жизням безымянных солдат, которым не оставляют выбора — их просто отправляют на убой, и все. Потом водитель добавил, что не его ума дело рассуждать о войнах и правительствах, так что он лучше даже не будет и пытаться.

Мы остановились, потому что дорогу переходила похоронная процессия, показавшаяся из переулка. Ее скорбящие участники шли сутулясь, медленно, видимо опасаясь упасть — было достаточно скользко. Пока мы ждали, водитель изрек с очередным тяжелым вздохом, что вечных истин не существует и верящего в обратное ждет большое разочарование.

«Ну и заболтал же он меня. А ведь я совершенно незнакомый ему человек», — подумалось мне. Досаднее всего — это приходилось выслушивать именно сейчас, когда позарез требовалось побыть в тишине. Как же мне хотелось, чтобы водитель замолчал!

Я принялся копаться в кошельке, желая убедиться, что у меня с собой достаточно местных денег, чтобы расплатиться с таксистом. Вместо вьетнамских донгов я обнаружил чек за веревку, на которой пытался повеситься. Неслышно выругавшись под нос, я смял его и сунул в карман.

Водителю я сказал, что полностью с ним согласен. Все, что считаешь вечным и незыблемым, как правило, превращается в дерьмо.

Водитель рассмеялся:

— Дер-р-р-рьмо-о-о-о! Это точно!

Он чуть повернулся ко мне и улыбнулся. В отсветах неоновых вывесок за окном его мощная нижняя челюсть приобрела синий оттенок.

— Мне нравятся американцы, — поведал мне он и повернулся в другую сторону, чтобы показать на туристов, которые фотографировали похоронную процессию на мобильные телефоны. Он потыкал в их сторону открытой ладонью, какой-то бесформенной, бледной и бесцветной, совсем как его шея.

— Поглядите на них. Так вести себя невежливо, но разве можно на них злиться? Они ж совсем как дети. — Шофер рассмеялся. — Русским нравится халява. Все хотят урвать бесплатно. Англичане мрачные, и у них вечно недовольный вид. Французов в наши дни почти не встретишь. Лучшие мои клиенты — американцы. Вы знаете, что неподалеку от тропы Хо Ши Мина теперь есть гольф-клуб?

— Да, что-то слышал, — ответил я и попросил водителя проехать по улице Со-Лой к старому причалу. Шофер тут же сказал, что прекрасно знает эти места и что район всегда славился своей бедностью.

Он снова кинул взгляд в зеркало, и я обратил внимание, что лицо старика-водителя почему-то в нем не отражается.

Такси остановилось. Мне показалось, что автомобиль содрогнулся, словно в предсмертных спазмах, грозя вот-вот рассыпаться. Машина застонала, жалуясь на свою судьбу, словно раненый зверь. Водитель вцепился покрепче в ходящий ходуном руль, тяжело вздохнул и тихо рассмеялся. Я посмотрел на его руки, которые, казалось, были вылеплены из сырого теста. Половина пальцев отсутствовала. По всей длине одной руки тянулся шрам от ожога.

В свете газоразрядных ламп вдоль причала выстроились черные силуэты навесов торговцев лапшой. С неба лил дождь. Желтый свет фонарей казался театральным, словно вот-вот должен был начаться какой-то грандиозный спектакль. Мимо такси шли люди, а за ними неотступно следовали их собственные тени.

— Скоро эти старые дома снесут, — пояснил водитель, устало махнув на лачуги искалеченной рукой. — Эти снесут, новые построят. Вот так всегда. От старого приходится избавляться, чтобы дать место новому.

Положив руку на верхушку сиденья, он обернулся ко мне. Его лицо покрывали безобразные шрамы.

Старик снова извинился за излишнюю болтливость, тут же добавив, что я его пятый пассажир за сегодня и потому он очень рад: ему не хотелось заканчивать смену, откатав только четырех человек, поскольку четыре — несчастливое число.

— В этот мир нас приводят родители, но мы становимся теми, кто мы есть, благодаря воздействию окружающего мира: и того, что видим, и того, что недоступен нашим чувствам, — промолвил шофер. Он принялся изумленно кивать, пересчитывая искалеченными руками деньги, что я ему дал: плату за проезд и щедрые чаевые сверху. Аккуратно свернув купюры, он положил их в кожаное портмоне на переднем пассажирском сиденье.

Шофер вышел, обогнул автомобиль переваливающейся походкой, которая бы сделала честь Чарли Чаплину, и с неуклюжей почтительностью открыл мне дверцу. Он сильно хромал, одна нога, худенькая, как у ребенка, была явно короче другой. Она выгибалась под странным углом у ступни под слегка закатанной штаниной, а один истоптанный ботинок явно уступал в размерах другому. Водитель, словно швейцар в дорогом отеле, терпеливо дождался, покуда я выберусь. Растянув обезображенное лицо в глупой улыбке, он сел обратно в машину и уехал. Машина громыхала, удаляясь прочь по мокрой улице. Один хвостовой фонарь отсутствовал. Из-под автомобиля летели искры от цеплявшегося за землю глушителя.

Я двинулся по тротуару. Кинул в рот таблетку. Сверился с картой города, сложил ее и убрал обратно в нагрудный карман рубашки. А вы что хотите, ведь столько лет прошло, немудрено и точный адрес забыть.

Я все шел и шел.

ГЛАВА 6

Циталопрам. Венлафаксин. Ну и диазепам, конечно, куда ж без него. Именно это мне прописали гении в белых халатах после того, как я демобилизовался. Потом им на смену пришли алпразолам, аддералл, галоперидол и респиредон. Я все это принимал, не задавая лишних вопросов, преисполненный надежд.

Некоторое время мне давали бупропион и лоразепам. Ритм названий лекарств, складывавшийся в стихотворный ямб, действовал на меня успокаивающе.

Каждую таблеточку я обожал как родную. У каждой был свой, неповторимый характер, но толку — не больше, чем от голубеньких пилюль, что я принимал сейчас. Все эти снадобья объединяло одно: они мне не помогали. Разнились только побочные эффекты.

Когда меня уволили из армии, всем давали хлорпромазин, уверяя, что он имеет успокоительный эффект. Потом от давления прописали прозазин — и тут по чистой случайности произошло чудо. У меня улучшилось настроение, но срал я от него постоянно — все два года, пока принимал. Когда я понял, что моя жопа больше не выдержит, меня снова перевели на хлорпромазин. Некоторое время я, словно в коконе, пребывал в состоянии хронической безмятежной тревоги: вроде бы все нормально, но при этом где-то в глубинах подсознания что-то постоянно угрожающе бурлит. Впрочем, мне этого было достаточно — хоть какое-то душевное спокойствие, если не ощущение счастья. Я улыбался, хотя повода для улыбок не имелось.

Я все шел и шел.

Я вынул из кармана карту и принялся ее изучать, прикидывая, где сейчас нахожусь. В этой старой части Сайгона, представлявшей собой настоящий лабиринт, на стенах домов было почти не сыскать табличек с адресами. Иногда над низеньким дверным проемом красовалась железная пластинка с номером. Кое-где номера домов и названия улиц были написаны в кружочках от руки масляной краской, причем по-вьетнамски. Невысокие многоквартирные дома поновее были похожи друг на друга, словно капли воды. На таких домах значилось написанное латиницей название квартала и улицы. Толку от этого мне было мало, только путало еще больше. А ведь я изначально опасался, что объекта моих поисков больше не существует.

Мыслей в голове становилось все больше, они налезали одна на другую, спутываясь в клубок. Зачем я поехал во Вьетнам? Зачем, зачем, зачем? Это ничего мне не даст — надо было понять сразу. Нет никакого смысла искать будущее в прошлом.

Чтобы успокоиться, я попытался во всех подробностях воскресить перед мысленным взором любимую мамину немецкую фарфоровую статуэтку, изображавшую улыбающегося конопатого мальчика в кожаных шортах, глядящего на пруд. Затем я попытался вспомнить точный вес противопехотной мины «клеймор». Прокрутил в уме несколько баллистических таблиц — все что угодно, лишь бы хоть чем-нибудь занять мозг. Главное, не давать ему простаивать и скучать — это главный и, по сути, единственный урок, что я усвоил за все прошедшие годы.

Так, надо срочно переключиться на что-то еще, чтобы выиграть время и дождаться, когда голубенькая таблетка подействует. Ну о чем еще подумать? Например, о том, как разбирать винтовку М-16.

Буря в голове на время чуть стихла:

…теперь вы можете сдвинуть вверх заднюю часть ствольной коробки — сейчас ее держит лишь еще одна сраная чека. М-16 — винтовка, конечно, популярная, но конструкторы с ней перемудрили. Вот автомат Калашникова, который предпочитают и талибы, и боевики «Боко харам» в вонючих косынках и драных футболках из Диснейленда, и террористы из «Хезболла», — совсем другое дело. В калашах вообще этих чек нету.

Теперь, придерживая рукой стебель затвора, сдвиньте его вместе с планкой перезарядки назад и отделите от ствольной коробки движением вниз. Справились? Теперь аккуратно подожмите фиксатор буфера противоотскока и выньте его вместе с возвратной пружиной из полости приклада.

Ну а теперь проделайте все то же самое, только в обратном порядке. Ночью. И на этот раз быстро. Когда льет как из ведра в сезон муссонов. Когда мокрый воротник гимнастерки из поплина впивается в сгоревшую на солнце шею. Когда вода просачивается под промокшую вонючую плащ-палатку. Когда кто-то ведет по вам огонь, а зеленые трассеры вспыхивают и гаснут в дождливой ночи, словно неисправная неоновая вывеска.

Я глубоко вздохнул.

В голове возникло щекочущее ощущение, и она вдруг стала легче, словно кто-то отсосал из нее шприцем часть содержимого.

Тем утром в гостиничном номере я рыдал так, словно где-то в глубинах моей души прорвалась плотина и наружу выплеснулась вся печаль и боль, что скопилась за долгую жизнь. За завтраком жена Эрла спросила, все ли со мной в порядке, и я кивнул, так и не оторвав взгляда от стоявшей передо мной тарелки с омлетом. Жена Эрла явно не собиралась так просто сдаваться.

Меня давно уже не мучили кошмары. В отеле они вернулись с новой силой, будто желая отыграться за долгое отсутствие. Они стали гораздо реалистичней и четче — будто я раньше смотрел старый, ламповый телевизор со стеклянной увеличительной линзой, а потом бац — и меня усадили перед современным жидкокристаллическим экраном, работающим в режиме высокой четкости.

Я прошел мимо запутавшегося в электропроводах красного воздушного змея, с которого капала вода.

При виде этой картины мой мозг снова пошел вразнос.

Мне вспомнилось, как много-много лет назад я увидел в джунглях нечто, свисающее с ветки.

Эта хрень покачивалась на пальмовой ветви словно большой стручок — чуть меньше чем в двух метрах над моей головой. Белесая. Свежая. Мясистая. Мы стояли на тропе, что петляла сквозь непролазные джунгли. Мало кто по своей воле сюда забредет, особенно ближе к вечеру. Издалека до нас донеслась пальба, словно щелкали клювами диковинные птицы. Бам! Бам! Ага, а вот сейчас пустили в дело калибр побольше.

Судя по тому, как выглядело подножие дерева и его нижние ветви, здесь явно кого-то ранило. На земле валялись мелкие осколки бутылочного стекла, обломки оружия, влажно набрякшие обрывки зеленой материи, обугленная деревянная рукоять пистолета и мокрое пятно, где-то с метр в поперечнике, к которому уже устремились насекомые.

Чтобы посмотреть на странный объект на ветке, мне пришлось так задрать голову, что заныла шея. Крови не наблюдалось. Непристойный пурпурнокрасный срез на плоти был таким четким и ровным, что сразу становилось видно, где находилась ныне отсутствующая ее часть. Складывалось впечатление, что передо мной некое произведение абстрактного искусства, вылепленное из глины.

Тем днем наш взвод отправили в джунгли прочесать место засады. Над головами слышался шум лопастей «хьюи». Они обеспечивали прикрытие с воздуха, ожидая прибытия очередной волны санитарных вертолетов. Один из «хьюи» с поврежденной хвостовой опорой шел так низко, что я смог даже разглядеть стрелка у открытых дверей, припавшего к гранатомету и державшего на прицеле верхушки деревьев. Стрелок был с непокрытой головой, с висящими как у моржа усами и в темных очках. Его не по уставу длинные волосы развевались на ветру.

Повсюду виднелись следы отгремевшего боя. Как обычно, создавалось впечатление, что кто-то здесь опорожнил контейнер с мусором. В изорванной листве — скомканная бумага, то тут, то там сиротливо лежали одинокие солдатские ботинки, валялись нераспечатанные консервы из сухих пайков, заскорузлые от крови бинты, оброненные армейские шляпы, пустые магазины, разорванные тканые ремни от рюкзаков, винтовки, саперные лопатки. Повсюду вспаханная разрывами мин земля. Вся эта картина красноречиво повествовала о горячке вспыхнувшего здесь боя. Джунгли полностью утратили свой изначальный облик. Везде валялись вырванные из земли куски красной почвы, отчего создавалось впечатление, что тут поработал пьяница на экскаваторе. Мелкая поросль деревьев и кустарника была скошена подчистую, что также говорило о том, сколь отчаянный тут шел бой. Обычно джунгли наполнены разными звуками: сводящим с ума жужжанием насекомых, стрекотанием и щелканьем птиц, воем животных. Сейчас же вся живность попряталась, отчего стояла непривычная для этих мест гробовая тишина.

А еще ни единого дуновения ветерка. Окружающему миру было совершенно плевать на то, что тут случилось. Влажный плотный воздух, казалось, можно было пощупать и отодвинуть руками в сторону, словно занавес.

Посреди всего этого хаоса виднелась небольшая прогалина, на которой лежало четыре аккуратных ряда застегнутых наглухо мешков, в которых, судя по очертаниям, находились останки тел. Мешки охраняла пара ребят из другого взвода. Они, нервно оглядываясь по сторонам, смолили сигареты.

В тот момент я был немного не в себе, а к горлу подкатывала дурнота, за что я корил подгулявшую лазанью и консервированные венские сосиски из сухого пайка, который я наскоро заглотнул, не жуя, как только получил приказ срочно явиться на вертолетную площадку: взлет был намечен на четыре утра.

И вот теперь я глядел, задрав голову, на дерево и гадал, кому принадлежат останки. Американцу? Сказать точно не представлялось возможным, хотя версии озвучивались самые разные. Подошло еще несколько солдат, и вскоре под деревом уже стояло пятеро вооруженных до зубов пареньков. Ни одному из нас еще не успело стукнуть двадцать. Задрав головы, мы сдвинули каски на затылки и сняли темные очки, чтобы разглядеть жуткую находку получше. Время от времени кто-то ненароком наступал в лужу запекшейся крови, которая по консистенции уже стала напоминать студень.

Откуда-то донесся вскрик одинокой птицы, и мы все повернули головы, радостные оттого, что услышали привычный, знакомый звук. Постепенно вокруг начала подавать голоса и другая живность, и в этом гомоне слышалась надежда, что когда-нибудь здесь все вернется на круги своя.

Гнулись к земле кроны оставшихся деревьев, в воздух поднимались лежащие на земле обломанные ветки: на посадку заходил «хьюи». В воздухе стоял запах изорванной пулями листвы. Мы огляделись по сторонам и прикинули по скошенной пулями поросли, где именно сидели в засаде вьетконговцы.

С рисового поля тянуло навозом. Там жевал жвачку вол, стоявший по колено в коричневой жиже. Я отер рукой пот, заливавший глаза. Солдаты стояли рядом со мной молча. Кто-то громко отхаркался и сплюнул. Зашел на посадку следующий тяжелый вертолет. Еще один из солдат закурил, а рядовой первого класса Хермон Гиллеспи из-под Атланты, что в штате Джорджия, присел на корточки и в изумлении устремил взгляд вверх, приоткрыв рот, словно лишился дара речи и преисполнился трепета при виде уникальнейшего шедевра изобразительного искусства.

— Никогда такого раньше не видел, — сказал он тихо-тихо, чтобы никто не услышал.

Солдаты, окружавшие его, как и он сам, были крутыми как яйца дембелями, им оставалось служить всего месяц. Такие со смехом обсуждали, как отстрелить башку человеку из ручного пулемета «браунинг», или с непроницаемыми, спокойными лицами рассказывали, что белый фосфор при попадании на человеческую кожу шипит совсем как яичница на раскаленной сковороде.

Но тут дело иное.

— Думаю, его специально туда подвесили, — произнес Гиллеспи чуть громче, достал из набитого нагрудного кармана пакетик сахара и с невозмутимым видом высыпал его себе во флягу.

— Я тоже такого никогда не видел, — подал голос Андерс. Он был ветераном и служил в нашем взводе медиком. Близилась к концу его вторая командировка во Вьетнам, а это означало, что навидался он тут такого, что его и вправду уже ничем не удивишь. Андерс достал маленькую жестяную баночку, отвинтил крышку, зачерпнул деревянной палочкой-шпателем белый антисептик, высыпал его на сгоревшую на солнце шею и принялся размазывать. Затем взял пластиковую бутылочку, которую таскал с собой под широченной резинкой, обтягивавшей каску, налил в ладонь репеллент и начал его втирать в посыпанную антисептиком шею. У Андерса было дичайшее раздражение на коже, напоминавшее корку пирога. Из трещинок сочилась сукровица. На его шее на шнуре висели три трахеостомические пробки. На шляпе мелом был накорябан пацифик — знак мира.

Андерс говорил как настоящий южанин, почти не шевеля губами, будто они у него парализованные, а растягивавшиеся, как жевательные резинки, слова во фразах липли друг к другу, словно перемазанные сиропом.

— Это-о-о-о… НАШ или это-о-о-о-о… ИХ? Вот в чем вопрос, джентльмены.

Он называл нас джентльменами, притом что в нашем отряде, состоявшем из рядовых первого класса, спецов и двух младших сержантов, самому старшему было двадцать два года.

Еще один солдат достал пачку французских сигарет «Житан», таких крепких, что от них немели легкие. Он уверял, что нашел их в публичном доме в Плейку, на существование которого командование закрывало глаза. Солдат закурил и, стряхивая пепел после каждой затяжки, высказал гипотезу, что бедолага налетел на противопехотную мину «клеймор». Несчастного разорвало на тысячи кусочков, а то немногое, что осталось, повисло на дереве. Эти останки надо снять и отправить домой.

Все пришли к единогласному мнению, что рядовой нес полную херню.

— В маленькой коробочке. Вот в такой, — рядовой, не желая сдаваться, расставил ладони, показывая размер, — с крошечным флажком.

— Ага, в Нью-Джерси, прямо в Форт-Дикс, — добавил кто-то.

Медик Андерс достал пакетик растворимого кофе и принялся за дело. Двигался он столь же медленно, как и разговаривал.

В такой жуткой жаре он собрался пить кофе.

Андерс налил воду в помятую металлическую кружку и принялся перемешивать грязным пальцем с таким видом, словно готовил последний кофе в своей жизни. Затем он достал таблетку сухого горючего. Поджег ее аккуратно, даже трепетно, словно перед ним свеча в церкви. Андерс никуда не торопился, словно в его распоряжении был целый день. Таблетка плюнула, едва не погаснув, но потом начала гореть ровно. Над ней появился тонкий язычок синего пламени.

— Командованию следует предусматривать такие ситуации, — заявил солдат, куривший «Житан», и снова задрал голову вверх. — Ну да, случается, от человека мало что остается, но нельзя же вот так все взять и бросить.

Нельзя вот так все взять и бросить.

Как и тысячи раз до этого, я попытался стряхнуть воспоминания, которые все равно раз за разом возвращались ко мне.

Я двинулся дальше.

Оказавшись на причале, я прошел мимо украшенных лодок с цветами, мимо лавочек, торговавших едой. Голые по пояс люди выгружали с баржи на пирс корзины, наполненные серебристой рыбой.

С реки тянуло машинным маслом и топливом. Видать, от стоявших на якоре грузовых судов, которых было уже не разглядеть в темноте. С противоположного берега доносился еле слышный шум городского транспорта. Из-за окутанных туманом огней буев донесся приглушенный гудок.

Прошлой ночью мне приснился жуткий пожар. Меня вместе с толпой незнакомцев преследовали стены бушующего огня. Незнакомцы оборачивались к пламени, замирали, кричали. Их лица были белее снега, словно заиндевевшие. Незнакомцы тянули руки, устремляя на меня умоляющие взоры, а когда я шагнул им навстречу, они пропали. Когда я проснулся той ночью в отеле, ужасно хотелось плакать, но я не мог. Меня словно закупорило.

У причала уже виднелась строительная техника — полным ходом шла подготовка к сносу всего района. Я задрал голову. В вышине, в клубящихся тучах над рекой мелькали проблески молний. Тихо рокотали раскаты грома.

На сыром песке, покрывавшем деревянные доски причала, остались отпечатки ног носившихся тут детей. Мимо меня прошла молодая парочка. Во влажном воздухе я уловил едва заметный аромат духов, исходивший от девушки, который напомнил мне о том, чего я лишился.

Я шел сквозь мелкий дождь. Перемигивались огоньки бумажных фонариков. Бряцанье тяжелых цепей, тянувшихся к буям, напоминало стихающий перезвон церковных колоколов. Городские огни на том берегу, казалось, вот-вот сольются с собственными отражениями в воде. Мимо меня пронесся кто-то в поварском фартуке, держа в руках стопку белых тарелок. Мужчина под навесом картинно поднял руку с кофейником, налил кофе и подсластил сгущенным молоком. Откуда-то с реки послышался смех. Набережная была увешена подсвеченными государственными флагами с желтой звездой на красном поле. Стяги висели безжизненно — темная ночь выдалась безветренной. С причала ловили рыбу двое мальчишек в драных шортах, с тихим всплеском закидывая в воду сети.

Пройдя чуть дальше, я остановился под неопрятным навесом, присел за один из двух столиков, взял себе кофе и принял еще одну из тех красивеньких таблеточек, что мне вручили в больнице для ветеранов. Как же я люблю эти очаровательные синие таблеточки.

«Внимательно отслеживайте побочные эффекты, — велел психиатр. — Не верьте всему, что видите».

Причал наполнился бледными похожими друг на друга мутантами. Я передознулся и потому в нынешнем состоянии пребывал в уверенности, что они рыскают по миру в поисках жертв. Но меня это нисколько не беспокоило: накатила сонливость. Я то погружался в дрему, то выныривал из нее. Мимо прошел мужчина. Чтобы защититься от дождя, он надел на голову черный пластиковый пакет из продуктового магазина, отчего стал похож на русскую бабушку. Я дернулся и отпрянул в сторону, словно увидал перед собой чудовище.

Сейчас мое сознание напоминало дверь, которую мощным ударом сорвало с петель. На меня навалилась знакомая апатия. Словно голодный, которого обещали накормить, я принялся ждать, когда пройдет приступ.

Рассыпая вокруг себя брызги, по набережной проехал автомобиль. Свет фар снова напомнил мне вспышки выстрелов — там, много лет назад, в тех джунглях, где никто никак не мог оторвать глаз от останков, висевших на дереве. Вспомнились мне два ощетинившихся пулеметами «кайюса» с пузатыми стеклами кабин, которые появились над верхушками деревьев и устремились туда, откуда велся огонь.

Вдали раздался еще один глухой минометный выстрел. Я прижал ладонь к шляпе и свел лопатки. На этот раз шарахнуло достаточно близко — мы даже увидели, как взметнулись вверх комья красной земли. Ни один из нас даже ухом не повел. Мы были словно околдованы.

А ведь в тот день для меня могло все закончиться. Запросто. Если бы наш взвод отправили патрулировать то место, где сейчас прогремел взрыв. Однако это выпало какому-то другому подразделению.

Судьба складывается как раз из таких мелочей и случайностей. Их вроде бы совсем не ждешь, но при этом создается впечатление, что каждая неожиданность на самом деле кем-то тщательно продумана и уготованного тебе ни за что не избежать. Все предрешено и расписано. Четко, как карта города с нацарапанным на ней адресом, что я нес в кармане.

Итак, на чем я остановился? Ах да, медик Андерс, который был в том же звании, что и я, вот только носил он его в два раза дольше, потягивал горячий кофе. Господи боже, на такой-то жаре! Он смаковал каждый глоток — этой кружке кофе суждено было стать для него одной из последних.

Я присел на корточки и задрал голову, чувствуя, как по внутренней поверхности бедер, повинуясь закону гравитации, сбегают капельки пота.

Куривший солдат откинул окурок сигареты «Житан» в сторону, и тот упал в заросли мокрой слоновой травы, где с шипением погас. Трава примялась, на ней виднелись отпечатки в форме кругов — здесь садились вертолеты медицинской службы, чтобы вывезти трупы. Потом эти трупы, равно как и куски тел, переложат в специальные мешки, их, в свою очередь, в картонные коробки и перевезут на тяжелых транспортных «чинуках» в полевой штаб бригады.

На дереве, на той же самой ветке, всего сантиметрах в двадцати от нашей жуткой находки рос желтый цветок, скорее всего орхидея. Налитой изгибающийся пестик, яркие розовые тычинки — в этом было что-то неуловимо сексуальное. Ну что за очарование, хоть натюрморт пиши.

Один из солдат, которого никто не знал, кивнул на останки, висевшие на дереве, и сказал, что их надо снять. Парнишка был в новеньких штанах, словно только что прибыл из учебки. Его слова пропустили мимо ушей, никто даже ухом не повел.

Я все стоял и смотрел вверх, задрав голову. Внезапно заметил, что остался один. «Хьюи» над деревьями становилось еще больше, все было почти готово к тому, чтобы вывезти нас на базу.

— Сержант, тащи свою жопу сюда, — проорал мне лейтенант.

Он указывал на двух солдат, охранявших мешки с телами, сложенные аккуратными рядами. Чуть в стороне от них громоздилась какая-то куча, прикрытая листом брезента, края которого были прижаты к земле пустыми коробками из-под патронов.

— Иди разберись, что там у них, — сказал лейтенант. — Мне надо, чтоб за двадцать минут загрузили все останки.

Я деловито поправил на плече винтовку и пошел к солдатам, утопая ногами в грязи. Вскоре я вернулся к лейтенанту с известием о том, что под брезентом лежат части тел и никто не знает, что с ними делать, потому что они от разных трупов и не подходят друг другу.

— Я знаю, что там части тел. Вот потому я тебя туда и отправил. И с чего эти шуты гороховые взяли, что они не подходят друг другу? — отозвался лейтенант. — Скажи, чтоб их тоже грузили.

Я снова отправился к солдатам и снова вернулся:

— Никто не хочет марать руки. Они все мокрые, сэр.

— А что здесь сухое? — пожал плечами лейтенант. — Так, скажи этим двум гениям, чтоб всё закидали в мешок.

И вновь я, чавкая ногами по грязи, пошел к солдатам, а потом вернулся.

— Сэр, они говорят, что сперва хотят перемолвиться словечком со своим командиром, а для этого им надо дождаться его возвращения, — сказал я. — Он пошел дальше по тропе на разведку.

— Чего там ему понадобилось разведывать? — Лейтенант глянул на часы.

— Не знаю, сэр. Передаю, что они мне сказали.

— Господи. — Лейтенант расстегнул молнию на рукаве гимнастерки и достал сигарету. Гимнастерка была неуставная, не как у нас, у пехотинцев, — поплиновая. Видать, одолжил ее у кого-то из вертолетчиков унтер-офицеров. Лейтенант чинно закурил, глубоко затянулся, кинул спичку под ноги и некоторое время смотрел, как она догорает.

— Передай тем говнюкам, что, если они не засунут останки в мешок, причем живо, я их в вертолет не пущу. Пусть сидят здесь хоть всю ночь и горланят песни у костра. Я вроде ясно все сказал, ясней у меня не получится.

— Так точно, сэр. — Я кинул взгляд на двух солдат. Парни нервно курили, явно пребывая в смятении. Они смотрели на меня, но тут же отвели глаза, как только лейтенант бросил взгляд в их сторону.

Один солдат был с желтыми кривыми зубами и кучей веснушек на обгоревших на солнце щеках. Второй — толстым краснолицым, с выбившейся сзади гимнастеркой. Оба — в чине рядовых. Возможно, сейчас они впервые оказались на боевом задании. Я решил общаться с ними повежливей. Меня самого совсем недавно произвели в младшие сержанты, и потому я еще не привык приказывать. Стоило мне приблизиться, они приосанились.

— Джентльмены, видите вон того лейтенанта? Он говорит, что не пустит вас на борт вертолета, если вы не соберете все эти останки в уставной мешок Вооруженных сил США.

— В мешок, — повторил толстяк.

— Ага, в мешок.

— А вы видели, сержант, что там под брезентом? — подал голос желтозубый и приподнял край покрывала, из-под которого полетели мухи.

Под влажным краем брезента я увидел кусок чьего-то бедра в обугленной изорванной штанине, из-под которой торчали пропитанные кровью трусы. Под ним валялось нечто, напоминавшее зеленый носок и ком холщовых шнурков, выдернутых из армейских ботинок. А поверх всего этого лежало человеческое лицо. Нет, не голова, а именно чье-то лицо, напомнившее мне маску с приделанным к ней париком. Веки были все в морщинах и крепко сжаты, и потому на лице, казалось, застыло выражение глубокой озабоченности. Все было покрыто запекшейся кровью. Затем на глаза мне попалось нечто похожее на пережеванный и выплюнутый кусок арбуза, перемазанный в грязи скальп и водянистая груда внутренностей, напоминавшая связанные цепочкой серые воздушные шарики вытянутой формы, из которых выпустили воздух. Под брезентом оказалось еще много чего, но смотреть мне не хотелось. Из-под покрывала все летели и летели мухи.

Рука рефлекторно потянулась ко рту, но я быстро овладел собой и притворился, что просто хотел с задумчивым видом почесать подбородок.

— А кто это все сюда сложил? — спросил я. — Ну, под брезент.

— Какой-то боец, — ответил мне желтозубый, — из другой роты. Но потом его потянуло блевать, он ушел в те кусты и, наверное, сдристнул. Короче, я его больше не видел.

Парнишка осклабился и затянулся сигаретой. Несмотря на то что его лицо почти полностью скрылось за белыми клубами табачного дыма, неподвижно висевшими во влажном жарком воздухе, я разглядел, что его улыбка сделалась шире.

— Сказал на прощание, мол, пусть со мной, по пятнашке[5], что хотят, то и делают, хоть на губу сажают, а больше он с этим, — солдат кивнул на кучу под брезентом, — возиться не будет. Сказал — какой в этом смысл? Здесь куча-мала из двух, а то даже из трех парней. На хрена, мол, с этим возиться?

Я попытался перевести дыхание, стараясь при этом не дышать через нос, но для этого мне пришлось отойти на пару шагов от кучи под брезентом. Мухи последовали за мной.

— Значит, так, слушайте сюда. Это все необходимо собрать, — приказал я. — Если надо, возьмите лопаты. Нельзя это вот так оставлять здесь. Надо все отвезти назад.

— Да как это все соберешь? — вступил в диалог толстяк, посмотрев на своего спутника. — Вот если б у нас ведро было или таз какой, еще куда ни шло. А без них это ни в жизнь не собрать.

— Это точно, — согласился желтозубый.

— Ну тогда найдите где-нибудь таз с ведром, перекидайте всю эту срань туда, а потом засуньте в мешок. Главное, чтоб по итогу все оказалось в мешке. Ясно? — сверкнул глазами я.

Желтозубый потушил окурок о дерево и повернулся ко мне:

— Это, типа, приказ, сержант?

— Да, мудила, считай, это приказ. Моему лейтенанту сегодня вожжа под хвост попала, это раз; он мечтает поскорее стать капитаном, это два; так что у вас ровно шесть минут, чтобы засунуть то, что осталось от этого бедолаги, в мешок, чтобы он отправился домой вместе со всеми остальными погибшими сукиными детьми.

Парни ухмыльнулись и обменялись взглядами.

— Вы в курсе, что после каждого боевого задания пишется рапорт? — спросил я.

— Так точно, сэр, — кивнул желтозубый.

— Чё, служишь на британском военном флоте?

Парни снова переглянулась и недоуменно посмотрели на меня.

— Тогда и не зови меня сэром. Я тебе, блядь, не офицер. — Я развернул к себе ладонь и сделал вид, что пишу на ней что-то невидимой ручкой. — Там в рапорте есть небольшая графа… да, кстати сказать, обо всей безумной хери, что мы тут увидели, рапорт буду писать именно я, так вот, в этой графе стоит вопрос: не желаете ли вы донести что-нибудь эдакое до наших гениальных полководцев в штабе. Так вот, знаете, что я напишу в этой графе?

Желтозубый глубоко вздохнул и поднял лицо к небу.

— Я внесу туда фамилии двух сраных дебилов, с которыми столкнулся в ходе выполнения задания и которые отказались выполнить элементарный приказ, тем самым поставив под угрозу безопасность и своевременность эвакуации с поля боя тел погибших. После этого вас будут отзывать из джунглей только для того, чтобы сортиры драить. И так вплоть до дембеля.

Я развернулся и пошел прочь. За спиной раздался шелест брезента, а вместе с ним стоны и кашель двух солдат. Даже когда я удалился на приличное расстояние, все равно ощущал исходивший от кучи запах. Мух чудесным образом стало еще больше, и я их отогнал. Проходя мимо лейтенанта, я бодро ему откозырял, опустил взгляд на свои перемазанные в грязи ботинки и, не сказав ни слова, двинулся дальше и встал на свое место в строю в заднем ряду. Мы собрались на импровизированной посадочной площадке, расчищенной для «хьюи», которые все еще кружили над верхушками деревьев.

С края прогалины примостились в ряд хижины, крытые соломой, и перекосившиеся плетеные загоны для скота. Там кучками стояли жители деревни, которых охраняли солдаты с винтовками. Один из солдат отошел чуть в сторону, небрежно достал зажигалку «зиппо», протянул руку к низкой соломенной крыше, поджег ее, после чего принялся махать на пламя, словно жрец, творящий какой-то языческий обряд. Заголосили женщины. Они воздевали руки и тянули их к курящейся дымом хижине. Хибару быстро охватило пламя, к небу потянулись клубы черного дыма. Завизжали свиньи в одном из загонов. Из дымовой завесы, едва переставляя ноги, показалась старушонка, она тащила за собой на веревке вола.

Я проводил взглядом лейтенанта, который направился к тому месту, где допрашивали парнишку, задержанного в одной из хижин.

Парнишка сидел на корточках, руки стянуты за спиной бамбуковой бечевкой. На него орал седой, много на своем веку повидавший старшина из нашей бригады. Всякий раз, когда старшина обрушивался на паренька с очередной громогласной тирадой, вьетнамец-переводчик из республиканской армии делал шаг вперед, бил парнишку по лицу, после чего отступал назад, дожидаться следующей фразы. По всей видимости, это продолжалось довольного долго, поскольку из носа парнишки уже шла кровь, а один глаз заплыл. Юнец расплакался, а лейтенант достал из кармана модной летной рубахи маленький блокнотик и принялся деловито что-то там писать.

Тощие ноги парнишки ходили ходуном. Он обмочился — спереди, на грязных рваных штанах расплывалось влажное пятно. В какой-то момент старшина, по всей видимости недовольный ответом, ударил паренька ногой. Лейтенант что-то крикнул. Они со старшиной и переводчиком отошли в сторону и о чем-то заговорили. Подобное поведение мне показалось странным, поскольку именно лейтенант совсем недавно хотел как можно быстрее убраться отсюда. Лейтенант со старшиной и переводчиком что-то оживленно обсуждали, то кивая, то пожимая плечами, причем старшина все это время не сводил с паренька полыхающего взгляда.

По подбородку паренька змеилась струйка крови. Он по-прежнему плакал. Покрутив головой, парнишка посмотрел на нас, а потом перевел взгляд на троицу, которая все еще о чем-то толковала. Через некоторое время лейтенант, старшина и переводчик, по всей видимости, пришли к согласию: они покивали друг другу и воззрились на паренька, который, собравшись с силами, с трудом поднялся на нетвердых ногах, а потом что-то тоненько крикнул пронзительным голосом, обращаясь к троице. Похоже, это было какое-то забористое ругательство, поскольку толмач замялся, прежде чем перевести сказанное старшине.

Женщины, сидевшие на корточках и наблюдавшие за тем, как горит их деревня, закричали и затрясли головами.

Парнишка развернулся и, шатаясь, побежал к деревьям. Его мотало из стороны в сторону, потому что руки по-прежнему оставались связаны за спиной. На бегу он то и дело оглядывался, выкрикивая проклятия через плечо.

Старшина выстрелил первым, дав короткую очередь из своей винтовки М-16, но промахнулся. Тогда лейтенант неспешно извлек из кобуры кольт, картинно прицелился, выстрелил и тоже промахнулся. Пуля выбила фонтанчик грязи из-под ног паренька. Следующая пуля попала точно в цель. Голова парнишки взорвалась, оставив висеть в воздухе облачко мельчайших капелек крови. Тело рухнуло возле груды переломанных ящиков из-под припасов, будто бы в один миг лишившись всех костей.

Пока лейтенант стрелял в паренька, мы по-прежнему стояли в строю, продолжая обсуждать военный магазин в Дананге и целесоообразность покупки там стерео — новой модели с четырьмя каналами и здоровенными динамиками. Разговор тут же зашел об ограничениях по весу багажа — сколько вооруженные силы разрешат взять с собой бесплатно, когда наш срок службы во Вьетнаме подойдет к концу.

Лейтенант сунул кольт обратно в кобуру и взмахом руки приказал убрать тело паренька, ну а мы все трепались о том, где что купить, и о ценах на травку, которой торговали у старой пристани в Сайгоне. А если дали отпуск, то лучше всего отправиться в Бангкок, в отель «Виндзор» — там в подвале отличный стрип-клуб. Женатые, то есть офицеры, ездили отдыхать на Гавайи. Сидней представлялся нам слишком дорогим вариантом, да и местные там вели себя больно заносчиво, особенно в районе Кингс-Кросс.

Там, где лежали упакованные тела, желтозубый солдат подбирал что-то с помощью длинной палки и совал в мешок. Вокруг носа и рта он повязал футболку.

Забравшись в вертолет, мы достаточно долго летели в молчании, и только через полчаса, перед самой посадкой, я, перекрикивая гул мотора, доносившийся сквозь открытые двери, проорал:

— Херово, что мы так и оставили висеть на дереве ту штуковину.

Медик Андерс пересчитывал пузырьки с нашатырным спиртом и что-то писал в своей маленькой инвентарной книжке. Один из передних карманов его гимнастерки бугрился от лежавших там бинтов. Другой карман Андерс набил тюбиками с парафиновой мазью. Любитель «Житана» закурил еще одну сигарету, выдохнул дым. Его клубы скользнули по щекам, снесенные встречным ветром. Достав противогаз, солдат принялся менять в нем фильтры.

Больше никто не поминал ни то, что мы увидели на дереве, ни паренька из сожженной деревни. Вместо этого мы с жаром спорили, откуда у лейтенанта такая модная летная рубаха.

Все происходившее тогда я и сейчас помню в мельчайших подробностях.

На следующий день Андерсу, Гиллеспи, парню в новеньких штанах, лейтенанту да и всем остальным ребятам в моем отряде было суждено погибнуть.

В ходе этой поездки воспоминания о случившемся посещали меня с десяток раз. Я пытался разбирать в уме М-16, представлял зеленые пули-трас-серы, пролетающие в нескольких сантиметрах от лица. Воспоминания о трассерах позволяют на некоторое время забыть обо всем остальном.

…Убедитесь, что винтовка разряжена. Если вы случайно застрелитесь, обратитесь к вашему лечащему врачу.

Я допил кофе, встал из-за столика крошечной забегаловки под навесом и снова двинулся в путь.

ГЛАВА 7

Когда я был у доктора Нгуена в последний раз, то заметил среди медицинских справочников, обрамленных вырезанными из нефрита статуэтками тигров, томик «Гекльберри Финна». В кабинете ощущался запах табачного дыма.

— После ранения вы проходили курс лечения в Японии, — промолвил доктор, сверившись с блокнотом.

— В дурдоме.

— Ну, там лечили ваш глаз. — Нгуен снова заглянул в записи. — И гепатит.

— Меня привязывали к кровати. Так поступают с сумасшедшими.

— Это было после вашей первой командировки во Вьетнам?

— Нет, после второй. У меня сорвало крышу после второй командировки.

Ожесточенно грызя трубку, Нгуен принялся что-то писать в блокноте. Затем он перевел взгляд на листок, который достал из папки, и ткнул в него трубкой.

— Вы провели там три месяца. В Японии. В Иокогаме.

— Нет, меня все три месяца лечили в Корее. В Пусане. Во-первых, меня ранило, во-вторых, мне занесли гепатит во время переливания крови. Но это было в Пусане. Не в Японии. А вот после того, как привели печень в порядок и я начал странно себя вести, меня отправили в Иокогаму.

— Ясненько, — кивнул доктор.

— Да что-то не очень похоже, — покачал я головой. — Я это все уже раз десять повторял, и при этом мне постоянно задают одни и те же вопросы. Да, всякий раз врач чирикает что-то у себя в блокноте, но по итогу вы меня спрашиваете об одном и том же. Так что я знаю, о чем вы меня сейчас спросите.

— И о чем же?

— Зачем я добровольно вызвался поехать во Вьетнам второй раз. Ну как, док, угадал? — Я показал пальцем на стол Нгуена. — Сорок сраных лет меня лечат, а папка все одна и та же. Та же самая картонная папка. Неужели никто не может разориться и за пятьдесят центов купить новую?

— Ну-у-у-у… — протянул доктор, уставившись на меня.

Теперь я шел по улице Нгуена Хюэ, также украшенной горшками с желтыми цветами, что остались здесь после праздника Тет. Я увидел парочку туристов со следами солнечных ожогов, которые, сутулясь, застыли у ярко освещенной витрины магазина. Над ними нависал балкон старого здания, построенного в эпоху французского колониализма. Камни, из которого оно было сложено, сливались с вечерними сумерками. Женщина была в эластичной лиловой юбке, мужчина — в бесформенной панаме из сувенирного магазина, причем ростом и дородностью он уступал своей спутнице. На его плече, на тоненьком ремешке, словно дамская сумочка, висел крошечный фотоаппарат.

Во время нашей последней встречи я раздосадовал доктора Нгуена, третьего по счету психиатра, назначенного мне за последние два года, сказав, что у меня едет крыша. Я тут же пояснил, что схожу с ума, и это факт, а уж какими словами обрисовать мое состояние, на самом деле не является принципиально важным. Я напомнил этому мозгоправу, что в моем состоянии никто не смеет мне запретить давать волю воображению и создавать в уме целые миры, если это поможет продержаться еще один день. Главное, найти мозгу занятие — вот что важно. Поэтому поцелуйте меня в жопу и посмотрите лучше на детей — они только и делают, что вечно себе что-то воображают.

— Скажу вам честно, я сам не знаю, как меня все эти годы выносила жена. Наверное, это я и свел ее в могилу.

Я шел и шел.

Очаровательная девушка в белом традиционном платье сидела на табурете под зонтиком и играла на бамбуковой дудочке. Под аккомпанемент этой музыки люди в дорогих вечерних нарядах, аккуратно переставляя ноги, садились на покрытый черным лаком прогулочный кораблик, пришвартованный в конце причала.

Приблизившись к торговцу, от лотка которого гладко тянуло абрикосами, я купил порцию блинчиков с начинкой. Затем добрался до самого конца причала, наклонился, опершись локтями о перила, уставился на темную реку и принялся перебирать в уме события последних нескольких недель.

«Мы просто компания старичья, оказавшаяся в одном автобусе», — мелькнула мысль.

Потом я перенесся на кухню своего домика в Булл-Ривер Фолз.

Я разорвал упаковку и достал веревку длиной шесть метров. Задернул занавески на окне. Окинул внимательным взглядом потолок, начиная от той точки, под которой поставил стул. На какой вес рассчитан потолок? Хватит ли места на кухне, когда я начну раскачиваться и биться в петле? Простой беседочный узел может не затянуться как надо. Один край веревки я привязал мертвым узлом к крюку, на котором висела лампа. Затем, крепко взявшись за веревку и подобрав ноги, повис на ней всем своим весом и принялся раскачиваться над покрытым линолеумом полом, тщательно репетируя собственное повешение. Еще раз самым придирчивым образом осмотрев веревку, я завязал два узла внахлест, подумав, добавил третий, после чего сплел петлю. Меня удивило, с какой легкой душой я все это проделал. Затем я присел на стул, уставился на пол и с гордым видом кивнул. Выпив пива, накинул петлю на шею. Отличная нейлоновая веревка двойного плетения, полтора сантиметра в диаметре.

Помню, как я бесконечно долго раскачивался в петле. Лицо сделалось ледяным и онемело, будто уже мне не принадлежало. А потом в голове запульсировало, словно меня кто-то сзади ударил по затылку, и вот я уже лежу на спине, взгляд в потолок, петля впивается в горло. Под потолком раскачивается обрывок веревки.

Я опустил взгляд на грудь. Истрепанный кончик веревки с моей стороны был влажным, словно в слюне.

Я снова вернулся в Сайгон и двинулся в путь.

Таблетка действовала, но не так быстро, как хотелось. Я ощутил знакомое чувство душащей тяжести, наваливающейся на плечи, чувство беспомощности и тщетности всех усилий. Мне хотелось просто щелкнуть выключателем и исчезнуть. Стереть себя. Без всякой мелодрамы и лишних слов, без суеты, не создавая никому неприятностей. Впрочем, само собой, это совершенно невозможно. Если моя жизнь оборвется прямо тут, тело придется везти домой, а это дело ой какое хлопотное. Но лично мне будет очень просто поставить точку именно здесь. Я думал об этом с того самого мгновения, как вышел из самолета.

Под неутихающим теплым дождем я двинулся прочь от реки. Через некоторое время даже перестал ощущать ее запах. Тогда я сверился с картой и осмотрелся по сторонам.

Я оказался в грязном, занюханном райончике. Домики тут были крыты гофрированными железными листами, придавленными сверху камнями. В проволочных клетках кудахтали тощие куры. Некоторые извилистые переулки, заваленные мусором, были столь узкими, что приходилось протискиваться боком. Кое-где виднелось строительное оборудование и оранжевые конусы, ограждавшие ту или иную лачугу предназначенную под снос. Складывалось впечатление, что, согласно плану, собирались стереть с лица земли всю улицу. Лишь в очень немногих домишках горел свет. Мне бросился в глаза подсвеченный рекламный щит, извещавший на английском о том, что скоро здесь построят роскошный отель и шикарные магазины.

Я извлек из портмоне конверт, открыл его и взглянул на фото в папиросной бумаге, которое хранил все эти годы. Внимательно посмотрев на адрес, я, пригнувшись, пролез под гигантской покосившейся деревянной балкой, возможно являвшейся некогда частью ворот, и оказался в пустом дворике. В стенах виднелись совершенно одинаковые дверцы, а возле каждой из них — адрес на керамической табличке.

Я нашел то, что искал, справа — в дальнем углу.

Здание, во дворе которого я находился, было словно из другой эпохи. Изогнутые как у пагоды коньки крыш украшали фигурки птиц и рычащих тигров. Одну стену покрывали письмена, располагавшиеся под изображениями драконов и бородатых воинов, щеголявших в тогах и вооруженных мечами и мушкетами, словно собираясь вступить с кем-то в бой. Мне почудилось, что я смотрю на фреску в каком-то музее — часть изображения была затерта, а у некоторых героев не хватало плеч или голов. Присмотревшись, я заметил, что одна из стен успела обвалиться, причем обломки уже сложили в аккуратную кучу. В воздухе пахло потом, дымом и какими-то животными.

Я переступил порог и вошел внутрь. В бледном свете тускло поблескивали бугрящиеся пузырями стены, покрытые лаком. На полу лежал опрокинутый маленький холодильник с закругленными краями и распахнутой дверцей. Комкообразное содержимое вывалилось на пол и источало гнилостный запах. Грязную фарфоровую раковину покрывала паутина трещин. Крыша дома, в который когда-то привел меня его бывший жилец, вот-вот была готова провалиться, будто на нее сверху опустилась какая-то тяжеленная тварь.

Из земляного пола торчали изогнутые ребрышки размером с коктейльную соломинку. Скорее всего, это были останки какой-то птицы: присмотревшись, я приметил втоптанные в грязь перья. Раскиданные вилки, ножи и ложки ржавели рядом с чистенькими тарелками, на которых не виднелось ни трещинки, ни скола. Посуда была столь белоснежной, что в полумраке казалась нагретой до белого каления.

Сколько печали за долгие годы впитали в себя эти стены! Создавалось впечатление, что обитатели покинули дом в ужасной спешке.

Я достал маленькую фотографию со старомодными зубчатыми краями. Запечатленные на ней выглядели скованно, будто впервые увидели фотокамеру. Женщина — совсем миниатюрная, в сандалиях и бесформенной юбке. Ребенок на ее руках безучастно таращится огромными черными глазами на что-то сбоку.

Давным-давно я убил мужа этой женщины. Луна в ту ночь светила так ярко, что я запросто бы смог пересчитать пуговицы на его мешковатой черной рубахе.

Я сунул фотографию, которую хранил все эти годы, обратно в конверт и прислонил его к стенке пустой полки — наверное, именно там бы и стояла фотокарточка, сложись все иначе. Я сделал максимум из того, что мог. По прошествии стольких лет мне не оставалось ничего другого. Вскоре этот дом, а вместе с ним память тех, кто тут жил и умирал, обратятся в ничто и будут преданы забвению.

В другой крошечной комнатенке в луже воды лежал расколотый унитаз. Испещренные трещинами осколки покрывала ярко-зеленая плесень, что брала начало от канализационного отверстия в полу. На пороге лежала куча окаменелых нечистот высотой сантиметров тридцать.

Я прикрыл рот рукой, развернулся и вышел. Делать здесь больше было нечего. Конечно же, мой сентиментальный порыв оказался сущей нелепостью. Я отправился сюда, чтобы вернуть фотографию, в последней неуклюжей попытке получить прощение, но оказался в тупике.

Я снова двинулся в путь. В одном из переулков увидел мужчину, стоявшего на коленях возле крошечной ниши, в которой плясало пламя свечей. Гигантская тень согбенного незнакомца падала на покосившуюся цементную стену, которая, по идее, давно должна была обрушиться — в этом позабытом всеми мирке, наполненном брошенным хламом.

Услышав звук моих шагов, мужчина, не выказав ни малейшего удивления, быстро кинул на меня взгляд, после чего снова занялся делом. У маленького алтаря курились палочки с благовониями, воткнутые в миску с песком. Рядом в изящных фарфоровых чашечках желтели очаровательные цветы. Мне вспомнилось, что желтый — это цвет Будды. Мужчина взял одну из дымящихся палочек, зажал между ладонями и дважды поклонился: один раз в память об умерших, второй — о живых. С кем, интересно, он сейчас пытался проститься?

Я двинулся дальше, стараясь не обращать внимания на ноющие колени. Мне подумалось, что было бы здорово проживать жизнь дважды: первый раз — так, пробный, а второй уже нормальный, без всяких глупостей и нелепых ошибок. Так бы мы причиняли друг другу гораздо меньше боли.

ГЛАВА 8

В самолете, возвращаясь домой, я решил покурить в туалете — и это притом, что завязал с табаком много лет назад.

Будучи уже высоко в небе над Тихим океаном, в тот самый момент, когда командир экипажа по громкой связи порекомендовал пассажирам посмотреть в иллюминатор, поскольку собирался совершить правый поворот над Токио, я стоял, балансируя на одной ноге, на унитазе из нержавейки. Мое лицо отделяло от потолка сантиметров пять. Я со всей тщательностью старался выдыхать дым в вытяжку-вентилятор. После нескольких пробных затяжек я много о себе возомнил и решил выдохнуть колечко дыма. Нет, нет, нет, только не это! Колечко гордо проплыло мимо вытяжки, и, распадаясь, обвилось вокруг крошечного красного детектора дыма на потолке.

Лампочка мигнула. Заревел сигнал тревоги — совсем как полицейская сирена, а в дверь тут же принялась барабанить стюардесса.

Мне сообщили, что я совершил уголовное преступление, нарушив федеральный закон, после чего отвели на мое место, где и велели оставаться, пока мы не приземлимся на Гавайях, где мне предстояло делать пересадку. Покидая самолет, я попытался извиниться перед одной из стюардесс, но она холодно на меня посмотрела, после чего радушно улыбнулась пассажиру, следовавшему за мной.

Когда я вернулся домой в Булл-Ривер Фолс, то даже толком не успел взяться за дело. Поверх стопки дожидавшейся моего внимания корреспонденции лежало очередное письмо, которое я отправил хозяйке дома на улице Со-Лой. На конверте красовался знакомый уже штамп «адресат не найден».

Несмотря на роскошные гостиничные трапезы по системе «шведский стол» и закуски, что нам раздавали в автобусе, я похудел.

Я решил навести порядок и, когда разбирал бумаги, наткнулся на альбом с фотографиями.

Я взял его в руки со всей осторожностью, словно раскаленную сковородку. Как он оказался в чулане, было для меня загадкой, хотя я помнил, как упаковывал его вместе с остальными вещами, когда переезжал сюда после продажи предыдущего дома.

Моя старая форма висела в чулане на гвозде под армейскими полевыми рубашками и зеленым мешком для белья со всяким барахлом, оставшимся после армии, к которому я не прикасался уже долгие годы. Латунные пуговицы на мундире сделались липкими, значок «За участие в боевых действиях» потемнел, погнулся, как дешевая вилка, и висел на одной цанге, а выцветший желтый аксельбант свисал с надорванного погона. Я уставился на нагрудный пластиковый бейдж, на котором столпились буквы, складывавшиеся в мою фамилию: Пржевальский.

Три ряда наградных планок съехали набок и теперь торчали из левого нагрудного кармана, отчего создавалось впечатление, что они пытаются там спрятаться от лишних глаз. Я уже не помнил, что означали эти прямоугольники кричаще-желтого, красного и синего в зеленую полоску цветов. Впрочем, не вызывало ни малейших сомнений, что они имели отношение к чьей-то смерти — жуткой и совершенно бессмысленной.

Последний раз я надевал этот мундир много лет назад, когда летел домой из Вьетнама. Мы сели в Сиэтле в два часа ночи. Демонстранты так и липли к окнам зала прибытия, размахивая транспарантами и плакатами. Когда мы с двумя приятелями шли к терминалу, один из демонстрантов подбежал к нам и стал орать, мол, ну как, вам понравилось убивать женщин и детей?

В те годы планка у меня падала быстро. Я вырвал у парня из рук транспарант, разорвал его пополам и швырнул в лицо этому прыщавому сопляку с тоненькими, как макаронины, руками. Еще подумалось, что он, наверное, больной на голову, раз не боится связываться со мной. Я чувствовал, что кончики ушей так и горят, и уже был готов хорошенько ему врезать, но тут мои приятели навалились на меня и оттащили прочь. Потом мы все втроем отправились в туалет, где переоделись в гражданское.

Я принял таблетку и начал листать альбом.

Старые исцарапанные карточки с плохой экспозицией были сделаны в основном на фотоаппарат моментальной печати «Пентакс», который я купил в армейском магазине на базе Таншоннят. На одном фото запечатлен я в том самом мундире и с дурацкой улыбкой во весь рот. В руке — пустой бокал из-под шампанского. Я стою среди столиков с изящными лампами в зале, полном мужчин в темных вечерних костюмах и дам в коктейльных платьях.

Через две недели после того, как меня выписали из больницы, я получил приказ отправиться в Сайгон и явиться в «Рекс». На крыше этой гостиницы располагался роскошный бар, в котором имело обыкновение надираться армейское начальство. В речи на торжественном приеме, организованном в фойе гостиницы, упомянули и меня. Кого только на тот прием не пригласили: и вьетнамских правительственных чиновников, и посольских работников, и важных шишек из Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму. Ко мне то и дело подходили какие-то люди, одобрительно хлопали по спине и повторяли: «Лети, лети». Меня сфотографировал журналист из газеты «Старз энд страйпс»[6].

— А куда это они мне предлагают лететь? — спросил я лейтенанта из отдела по связям с общественностью, которого приставили ко мне в роли дуэньи. — Твердят как заведенные: «Лети, лети».

— Успокойся, сержант. Никуда лететь не надо, — ободрил меня мой спутник, подхватывая закуску с подноса, который проносил мимо нас официант.

Несколько человек, стоявших рядом и услышавших мой вопрос, расплылись в улыбке, словно я был несмышленым ребенком, который вдруг сказал что-то невероятно дельное.

— Льет-си, — медленно произнес лейтенант. — На вьетнамском это означает «герой». Ты герой сегодняшнего вечера. Герой сегодняшнего вечера, — повторил он. — Наслаждайся.

Плотную ворсистую обложку альбома украшали нанесенные с помощью трафарета эмблемы батальона и дивизии. На расплывчатой фотографии на первой странице красовался я в коричневом бронежилете, казавшемся тонким и совершенно бесполезным. Он не шел ни в какое сравнение с кевларовыми доспехами, которые сейчас носят солдаты. Да кто теперь вообще надевает на задание бронежилет? Когда я вижу такую роскошь на каком-нибудь солдате в теленовостях, меня сразу охватывает зависть.

На фото моя каска залихватски сдвинута на затылок, а из карманов торчит пачка сигарет и тюбик со смазкой для М-16. На губе, словно тень, усики-перышки. Я стою, немного склонившись набок: плечо оттягивает вес пулемета М-60. Я в полной выкладке, в отличие от остальных находящихся рядом солдат, а значит, нацепил все это на себя исключительно чтобы попозировать.

За моей спиной — стена ангара из гофрированной стали, изрешеченная разлетевшимися осколками мины. Вход в ангар завешен парусиной, а над ним красуется эмблема нашего подразделения. По углам приземистого здания — сложенные друг на друга мешки с песком. Эти кучи мешков кренятся, словно парапеты песочного замка, построенного ребенком.

Другие на солдаты на фотографии бездельничают — камера запечатлела их в момент дуракаваляния. В юности так нравится чудить. Я помню их прозвища — мы тогда не обращались друг к другу по именам. Дебил, Лапа, Лягух, Опарыш, Вискарь, Мекс, Суперфриц, Лях ну и так далее. Папа, грек по национальности, которого на самом деле звали Минос Паппас, показывал средний палец фотографу из Юнайтед Пресс, которого прислали сделать репортаж о нашем взводе. Паппас славился кустистыми густыми усами. А еще он носил неуставные бакенбарды, спускавшиеся ниже мочек ушей, из-за чего он вечно влипал в неприятности. Грудь Паппаса крест-накрест пересекали пулеметные ленты к М-60, отчего он напоминал мексиканского повстанца. На самом деле Паппас был радистом и на задание никогда так не наряжался. Да и вообще, скорее всего, он стрелял из пулемета только в учебке. Но это никого не волновало, мы все вооружились до зубов и кривлялись перед камерой, надеясь, что снимки попадут в прессу на родине.

Один голый по пояс солдат, чьего имени я никак не мог вспомнить, сидел, прислонившись к куче мешков с песком. На его шее висел жетон военнослужащего, перетянутый черной изолентой. Вид у солдата был вызывающий, совсем как у Джеймса Дина. В мыслях он был явно далеко отсюда. Он курил, сигаретный дым скрывал часть его лица. Мятую кепи покрывали каракули, накорябанные мелом.

«Довольно этой херни», — подумал я. На меня словно вылили ушат холодной воды. Я сунул обратно в чулан и альбом, и все остальное, что успел оттуда вытащить.

Плюхнувшись на старую армейскую койку в своем кабинете, я неожиданно почувствовал прилив адреналина. Сейчас, по прошествии всех этих лет, кошмары стали куда реалистичнее, чем раньше. Передо мной словно крутили безумный кинофильм, в котором меня преследовали те, кого уже давно не было в живых. Ну а сейчас к этому опять прибавились и маленькие вспышки по краям поля зрения.

Я не знал, сколько запихал в себя таблеток. Потерял счет. Плохо дело. Прошлую ночь я не спал. Или позапрошлую. Никак не мог забыть большой кондиционированный автобус. Он едет, покачиваясь, среди рисовых полей, из которых встают призраки в рваной окровавленной форме и тычут в меня пальцами.

Когда зазвонил телефон, я как раз размышлял о том, что сейчас я в три раза старше, чем был Паппас, когда его убили.

— Сегодня обсуждали бюджет с федералами, но кое-кто, я так понял, об этом забыл.

Это был Гас Карри из пожарного департамента Булл-Ривер Фолз. По уму, мне полагалось осветить встречу с чиновниками из Бюро землепользования, поскольку к югу от города, неподалеку от нового курорта вспыхнул новый пожар и я писал об этом статью.

Кроме того, нельзя было забывать о трупе, найденном возле реки. Моя помощница отправила по факсу в отель во Вьетнаме все подробности дела, и я, пока летел домой, набросал черновик передовицы.

С Карри мы познакомились давным-давно, вскоре после того, как я демобилизовался, — мы оба завербовались на лето в парашютный пожарный отряд лесной охраны. Именно Карри много лет назад поведал мне о том, что в одном городке, затерянном в Скалистых горах, суд по делам о банкротстве выставил на продажу местную газету-еженедельник. Именно в этом городе Карри отыскал постоянную работу в пожарной бригаде. «Места краше не сыщешь во всем свете, — сказал он. — Как раз в таком можно распрощаться с прошлым и начать жить с чистого листа».

— Не забыл. Я вчера проработал двенадцать часов кряду. Пока меня не было, тут куча всего накопилась. Зря я поехал.

— Да, свалил ты совсем не вовремя, — согласился Карри с явным раздражением в голосе. — Пока ты отсутствовал, газета превратилась в жуткое говно — это так, к слову, чтоб ты был в курсе. Не переживай, я во время встречи записал все важное, потом дам тебе почитать. Между прочим, становится все интересней и интересней. Эксперты уверены, что пожар вспыхнул неслучайно, это был поджог. Федералы вчера перекинули к нам еще два парашютных пожарных отряда. Ты уверен, что не хочешь поучаствовать во всем этом веселье? Толковые спецы им ох как нужны. Ты бы мог возглавить один из отрядов. У меня рук не хватает.

— Нет, Гас, мои колени ни к черту не годятся, — вздохнул я. — Не угнаться мне за молодежью.

— Ты мог бы работать в штабе. Я был бы только рад, если бы мои ребята оказались под началом такого матерого волчары, как ты. Так что подумай.

— Уже подумал, — ответил я. — Не желаю день-деньской втыкать в карту цветные булавки. Извини.

— Ну, ты, главное, помни, мое предложение пока в силе, — предупредил меня Карри.

— Кстати, знаешь, о чем я сегодня думал?

— Это ты решил перевести разговор на другую тему?

— О каблуках и украшениях из перьев той танцовщицы из Вегаса, на которой ты женился.

— О моей бывшей, одним словом, — хмыкнул Карри. — Ты о ней, значит, думал?

— Ага. Помнишь, леопардовые лосины, которые она надела на банкет, который закатила торговая палата?

— Что это они тебе вдруг на ум пришли?

— Не знаю. Наверное, увидел где-то пятна, а там цепочка ассоциаций и… не знаю, в общем. — Я помолчал, а потом спросил: — Ты не обиделся?

— Из-за чего?

— Ну, что я думал о твоей бывшей.

— Да мне вообще похер, — фыркнул Карри. — Я ее уже лет десять в глаза не видел.

— Вот и славно, — успокоился я. — Просто вдруг захотелось с тобой поделиться.

— Очень мило с твоей стороны. Трындец как странно, но мило. Только на хрена такое вспоминать? Ума не приложу.

— Ничего не могу с собой поделать.

Повисло долгое молчание. Наконец Карри рассмеялся и принялся закидывать меня статистическими данными об успехах борьбы с огненной стихией. Нынешний пожар, по мнению экспертов, вспыхнул в результате удара молнии во время сухой грозы к северу от ранчо Маккой, расположенного неподалеку от города, после чего совершенно необъяснимым образом площадь возгорания резко увеличилась до ста гектаров. Эксперты выяснили, что новые очаги возгорания появились одновременно в трех разных местах в течение первых суток, а это красноречиво свидетельствовало об одном: здесь что-то неладно.

— Ты не торопись с решением, еще раз хорошенько обдумай мое предложение. Бюро землепользования платит очень щедро. И вообще… Что-то у меня какое-то дурное предчувствие… И если все пойдет по худшему сценарию, нам понадобится любая помощь. Особенно таких профессионалов, как ты, — промолвил Карри.

Он отстранил трубку ото рта, но я все равно слышал его приглушенный голос: сперва Карри говорил с кем-то в пожарной части, после чего принялся кричать, что сегодня же днем нужно отправить на тушение еще один борт с огнегасящим веществом.

— Стэн, у нас тут, по ходу, небольшая жопа изрисовывается: снова полыхнуло, теперь уже к югу от города. Я закину тебе отчет, который составили эксперты из Бюро землепользования. Прочти, мне интересно послушать твое мнение. Что-то мне это все не нравится. Совсем не нравится. У меня куча вопросов. Херня какая-то творится. Еще раз подумай над моим предложением. Лишняя пара рук пришлась бы очень кстати. — Карри внезапно рассмеялся: — Совсем забыл — с возвращением! Ты все-таки сказочный мудак. Другого такого еще поискать. Полетел куда-то за пятнадцать тысяч километров, просто чтобы побыть там каких-то три дня.

ГЛАВА 9

Я свел знакомство с сусликом, когда возвращался вечером с ранчо Бена Арчера. Я отправился туда, поскольку на первой полосе еще оставалось пустое место, которое надо было как-то заполнить, а моя единственная помощница, которую я взял на лето на полставки, девушка по кличке Среда, позвонила и сказала, что заболела.

Я писал репортаж о корове, которую Бен обнаружил в стойле. Кто-то перерезал ей горло.

Бен уверял, что это работа марсиан, и был крайне недоволен моей нерасторопностью. Неужели я не мог приехать пораньше, до того, как он сжег тело? По словам Бена, он обнаружил корову лежащей на боку. На теле он увидел длинную красную рану, оставшуюся после того, как корове вырезали язык и трахею. Еще с нее сняли кусок шкуры — полоса тянулась от шеи до плеча. При всем при этом не было пролито ни капельки крови. Бен нес околесицу о пришельцах и Божьем гневе, не забыв при этом упомянуть, что на грязном земляном полу коровника не обнаружилось ни единого отпечатка человеческой ноги.

Что ж, поставлю на первую полосу фотографию Бена и сделаю заголовок покрупнее:

КОРОВУ УБИЛИ ПРИШЕЛЬЦЫ

С КРАСНОЙ ПЛАНЕТЫ:

ОТКРОВЕНИЯ ХОЗЯИНА РАНЧО

Вечером, когда я ехал домой, пошел дождь. В свете фар я видел сусликов, мечущихся по старому внутриштатному шоссе. Мне подумалось, что эти зверьки явно не смотрят по сторонам, когда переходят дорогу.

Один из сусликов метнулся с обочины прямо под колеса. Я крутанул рулем, чтобы избежать столкновения, но, видимо, все же зацепил бедолагу брызговиком. Кувыркаясь, зверек взлетел в воздух, словно большущий носок, и врезался в лобовуху. Его мордочка оказалась прижатой к стеклу. Кода я попытался выровнять грузовичок, то увидел, что маленький засранец, высунув язык, мертвой хваткой вцепился в один из мечущихся туда-сюда дворников, а его крошечные коготки впились в резиновую ленту стеклоочистителя.

Я затормозил, едва не уйдя в занос. Наконец машина остановилась. Я оторвал грызуна от дворника, по неведомым мне самому причинам отвез домой, положил на кухонный стол и прикрыл беднягу полотенцем. Зверек находился в состоянии шока. Он таращился на меня и постоянно моргал.

Затем его пасть зашевелилась, словно он силился что-то сказать.

Утомление часто провоцировало проявление одного из самых страшных симптомов болезни. На меня находило лихорадочное помрачение, позволявшее мне убедить себя в том, что все происходящее вокруг является нормой, даже когда это было далеко не так.

От балды, без всякой особой причины, я сказал:

— Держись, дружище, ты поправишься, — и потыкал суслика в живот пальцем.

Грызун снова заморгал глазами-бусинками и уставился на потолок кухни, с которого свисал обрывок веревки. На секунду мне показалось, что на его морде мелькнула понимающая улыбка.

А потом суслик заговорил.

— Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. The Strangeloves. Их песня возглавила все чарты, — произнес зверек тоненьким смешным голосом, который бывает, когда надышишься гелием. — Они обошли даже Dave Clark Five.

Ну и ну.

Я решил вести себя так, словно ничего странного не происходит.

Именно тогда я узнал, что этот суслик любит щеголять своей эрудицией в области рок-н-ролла. Мало того, он обожает общаться с помощью цитат из разных песен. Нет, нет, мне бы хотелось вам сказать, что я был потрясен, когда он со мной заговорил, но из-за бессонницы и кучи таблеток, что я принимал, меня это нисколько не удивило, и я воспринял все совершенно спокойно.

— «I want to hold your hand»[7], - пропел суслик, стряхивая с себя полотенце.

— Как-нибудь в другой раз, — отозвался я.

Только сейчас я обратил внимание, что он одет. Черный военный берет. Армейские штаны камуфляжного цвета. Военные ботинки, в шестидесятых-семидесятых такие носили в Восемьдесят второй десантной дивизии. Плетеный оружейный ремень. На боку — малюсенький полевой нож и кольт. У левого кармана закреплены две крошечные дымовые гранаты, над которыми аккуратными стежками вышито имя: «Чаз».

Время было уже позднее. Я отнес грызуна в фотолабораторию и со всей осторожностью опустил на монтажный стол, на котором обычно делал макет газеты. Да, у нас тут всё по старинке. Работаем без компьютеров, без факсов (если мне нужен факс, я пользуюсь тем, что стоит в библиотеке), телефоны у нас не кнопочные, а дисковые, статьи печатаем на машинке «Ундервуд», а газету выпускаем с помощью линотипа весом тысяча триста кило, изготовленного в 1922 году.

Именно там, в фотолаборатории, Чаз и начал рассказывать мне свою удивительную историю, а я слушал и надеялся, что все это происходит на самом деле.

Чаз поведал, что потратил весь день на то, чтобы привести в порядок свою коллекцию альбомов группы Peter, Paul & Магу. Я признался, что однажды пририсовал маркером к фотографии Мэри Трэверс усы, а Питеру приделал длинную, как у солиста ZZ Тор, бороду. Чаз не на шутку разозлился, выхватил кольт и несколько раз в меня выстрелил. Пули оставили на лодыжке красные следы, как от укусов пчел.

Я извинился за бестактность, и Чаз, затаив дыхание, пояснил, что знаменитое трио пользуется среди членов его клана большим уважением. Их почитают почти как святых — совсем как растафариане, считающие последнего императора Эфиопии Хайле Селассие воплощением Бога. Лично я об этом мало что слышал, но знал, что растаманы вроде бы довольны жизнью, носят дреды, напоминающие побеги каких-то растений, и курят косяки размером с сигары. Чаз же, в отличие от растаманов, не пил и не курил, но при этом обожал ростки пшеницы и семена циннии. Я старался не задавать слишком много вопросов, поскольку пока еще подозревал, что все происходящее побочный эффект чертовых таблеток, которые мне прописал доктор Нгуен.

Я посмотрел на настенные часы, после чего перевел взгляд на приоткрытую дверь, сквозь которую виднелся свет фонарей на Мейн-стрит. Затем я уставился на зверька. Его крошечная мохнатая задница купалась в свете флуоресцентных ламп подсветки монтажного стола — я включил их из опасений, что суслику холодно.

Чаз продолжил брюзжать, принявшись рассказывать о том, что потратил сегодня часть дня еще и на починку кассеты с величайшими хитами группы The Birds, от которых лично он, Чаз, просто фанател. Еще он любил Smashing Pumpkins. При этом он признал, что сейчас эта группа уже не столь популярна, как раньше, но он, Чаз, все равно хранит огромную коллекцию их футболок. Согласитесь, нечасто встретишь суслика в футболке Quiet Riot. Или в черном военном берете. Или таскающего с собой «узи», притом что Чаз также очень уважал и калашников, любимое оружие революционеров всего мира.

Оказалось, что у Чаза целая армия преданных солдат. Обычно они одеты в новенькие армейские футболки и камуфляжные штаны, заправленные в начищенные десантные ботинки. Есть у них в армии и танки размером с тостер. По словам Чаза, его бойцы выглядят словно выпускники десантного училища в Форт-Беннинг и разъезжают по окрестностям на «хаммерах», каждый из которых размером с коробку из-под обуви. Впрочем, подробности позже, равно как и рассказ о том, как к ним попали эти автомобили.

От Чаза я узнал, что когда-то он сам состоял в рок-группе, выступавшей в стилистике The Birds. Лично Чаз играл на бас-гитаре и саксофоне-теноре, посетовав, что, исполняя музыку Джона Колтрейна, ему приходилось собирать шерстку на затылке в узел, но от этого он становился похож на ведущего программы «Телекухня», где люди готовы плакать оттого, что у них не получился соус к спагетти «Карбонара».

Сейчас я был готов поверить во что угодно: хоть в искусных хирургов-инопланетян, прикончивших корову на ранчо, хоть в то, что беседую с вооруженным сусликом.

Нет, ну а что тут такого?

Кстати сказать, возникает ощущение, что никто не знает, сколько Чазу лет. Суслики в среднем редко переваливают восьмилетний рубеж, но, пообщавшись с другими представителями этого племени, проживающими в горах к югу от Булл-Ривер Фолз, я узнал, что им рассказывали легенды о Чазе еще дедушки и бабушки, которые, в свою очередь, слышали их от своих дедушек и бабушек ну и так далее.

Кто знает, может, Чазу сто лет, хотя должен сказать, что для такого возраста он выглядит бодрячком. Не исключено, что он вроде нестареющего юного вампира из подросткового кино, в котором все очаровательно бледны, белоснежно зубасты и преисполнены душевных терзаний. Складывается впечатление, что нет ничего лучше, чем быть юным влюбленным вампиром.

Если спросить Чаза напрямую о его возрасте, он смущается, начинает нервничать и делает ровно то, что и любой другой суслик, оказавшийся в неловком положении, — начинает срать. Какашки вылетают из него, словно резиновые пульки из детского пистолета.

В тот дождливый вечер Чаз распереживался, скорее всего, из-за моих бесконечных вопросов и обделался прямо передо мной. Пока я за ним прибирал, он долго извинялся, потом из-за неловкости ситуации снова разволновался. Я велел ему успокоиться, пока есть такая возможность и он не утратил над собой контроль. Тогда Чаз вскарабкался на мой стол и умылся из кружки с холодным кофе, о котором я в спешке забыл, поскольку мне позвонил фермер насчет марсиан, изуродовавших корову, и я тут же кинулся к нему на ранчо.

Час уже был поздний, а мне еще оставалось доделать кое-какую работенку. Я сварил себе свежий кофе и велел Чазу не мешать. Наивный! Это сейчас я знаю, что суслики совершенно невоспитанны. Да, не буду отрицать, во многом они куда цивилизованнее нас, но при этом никогда нельзя забывать, что эти зверьки вооружены и опасны. В обществе Чаза я постоянно напоминаю себе историю о об одном парне из Бруклина, который пытался держать в квартире-студии бенгальского тигра. Ничем хорошим это не кончилось.

Вот так лето выдалось. Я безуспешно попытался повесится. Напрасно съездил во Вьетнам. Марсиане зарезали у фермера корову. Неподалеку от города произошло убийство, и преступник до сих пор на свободе. Бушуют лесные пожары. А теперь еще и говорящий суслик нарисовался.

Ну и дела.

ГЛАВА 10

Наконец я решил, что Чаз более-менее пришел в себя после удара мордочкой о лобовое стекло моего пикапа, и отнес его в спальню, где смотрю по телевизору бейсбол и предаюсь безделью. Выглядит она нарочито убого, здесь царит пестуемый мной беспорядок. Пива, чипсов и бобового соуса у меня там столько, что на них запросто можно прожить как минимум полгода, не выходя наружу. А может быть, и целый год, если экономить арахис и вяленую говядину.

В спальне все достаточно скромно — небольшая постель и хромое дерматиновое кресло, которое я купил на ежегодной распродаже. Кровать я предпочитаю занавешивать москитной сеткой. Нет, у нас на высоте двух тысяч метров над уровнем моря комаров не то чтобы очень много, просто сетка меня успокаивает, создает иллюзию тропической влажности, которая бывает в ванной комнате, когда пустишь горячую воду. Одним словом, мне с москитной сеткой лучше.

Сейчас я практически не готовлю дома и ем в основном в закусочной «Гриль и сковородка» на Мейн-стрит. Думаю, настало время напомнить вам еще раз, что я больше не женат. Да, я пару раз ужинал с окружным судебным экспертом Кармен Руз, Пламя страсти меж нами так и не вспыхнуло, и мы остались просто хорошими друзьями — теперь у нас вроде перерыва в романтических отношениях. Не знаю, о чем я думал, и, по всей видимости, то же самое может сказать и Кармен.

Сейчас новые отношения для меня не в приоритете, и я о них особо и не думаю.

Я положил грызуна на раскладной столик для пинг-понга, на котором однажды построил маленькую модель-диораму битвы при Дьенбьенфу. На этот же столик я складываю грязное белье. Чтобы освободить место, я отбросил в сторону шорты. Чаз устроился поудобнее, усевшись на коробку с моющими средствами, положил себе на колени носок, тяжело вздохнул и произнес с сочным британским акцентом:

— Ну и вечерок выдался.

Чаз принялся изучать игрушечных солдатиков. Его внимание привлекла раскрашенная фигурка генерала Во Нгуен Зяпа, командующего войсками с горы из папье-маше и искусственного лишайника высотой тридцать сантиметров. Вьетнамский генерал указывал на своего противника — Анри Наварра. На модели имелись аккуратно приклеенные пояснительные таблички. Я построил ее с соблюдением всех масштабов. Три вьетнамские дивизии располагались на картонных холмах, окружавших долину протяженностью семнадцать километров в длину и пять километров в ширину. Ряды артиллерийских бункеров были задрапированы кусками драной майки, а на взлетно-посадочной полосе стояла бутылка смягчителя ткани, исключавшая возможность посадки любого самолета.

Результат моих трудов Чаза не впечатлил. Поморгав, суслик принялся объяснять, что весь его клан оказался вытеснен в горы из-за масштабных строительных работ вокруг города, ну а если быть точным — из-за возводящегося нынче горнолыжного курорта и гольф-клуба. С мрачным видом Чаз поведал о том, что его народ жил в пещерах неподалеку от заброшенной шахтерской деревеньки к югу отсюда, там, где раньше находились золотые рудники. С улыбкой суслик признал, что именно он ответствен за недавний ущерб, понесенный гольф-клубом. Суслики, разумеется, ненавидят гольф и считают его изобретением самого Сатаны. Чаз в красках описал, как он вместе с отрядом из десяти грызунов-коммандос навел шороху и в мэрии. Я тут же вспомнил, как чиновники в одно прекрасное утро, придя на работу, обнаружили изгрызенные компьютеры и огромную дыру в стене, сквозь которую животные проникли в здание, уничтожив несметное количество документов, среди которых, я надеюсь, был и мой штраф за превышение скорости, выписанный Томом Черри.

— Я так понимаю, ты умеешь читать? — спросил я.

Чаз посмотрел на меня, словно двухлетний ребенок, которого попросили рассказать о вкладе, сделанном Нильсом Бором в изучение квантовой механики, и ее связи с общей теорией относительности.

— Разумеется, нет, — с совершенно искренним изумлением ответил он. — Но я над этим работаю.

— А как ты научился говорить? — попытался поймать его я.

— Благодаря телевизору, — пожал плечами Чаз.

Я показал на тяжелый кольт, оттягивавший его пояс, словно электрическая дрель, которую повесили на ребенка.

— А это, надо полагать, ты купил в оружейном магазине для сусликов?

— Не совсем, но вроде того, — отозвался Чаз. — Пойми, деньги для нас не проблема. И вообще, мы обожаем делать покупки.

— Получается, вы богаты, — хмыкнул я. — И у тебя много денег. У тебя, говорящего суслика в футболке, который обожает рок-музыку, имеет под началом собственную армию и предпочитает решать вопросы силой.

Он снова тяжело вздохнул — словно велосипедное колесо заскрипело. По-моему, я его достал.

— А что тут такого? У нас под боком золотые рудники, а мы умеем рыть землю.

Я взмахнул рукой в знак того, чтобы он продолжал. Все равно мне было нечем заняться. Уже поздно, а в среду, перед выходом газеты, я порой и вовсе не ложился спать. Кроме того, я решил, что, если сплю или у меня галлюцинации, отчего бы не получить от происходящего максимум удовольствия.

Судя по ощущениям, снова начали действовать таблетки, которые мне прописали в больнице для ветеранов. Впрочем, это совсем другая история. Потом расскажу. Вы уж простите меня за сбивчивость — постоянно мысли путаются.

Когда я проснулся утром, то почуял, что кто-то варит кофе. Рядом со мной лежало полотенце, которым я накрыл Чаза. Оно еще было влажным, к одному из уголков пристал перемазанный кровью клочок персикового меха. Маленькая скотина оставила мне на полу пахучий подарочек.

Среда уже трудилась вовсю. Она подала голос из соседней комнаты, осведомившись, все ли со мной в порядке.

— Одну секундочку, я скоро выйду, — крикнул я фальшиво-бодрым голосом, которым никогда никого не мог одурачить, и осмотрелся в поисках метлы. В комнате пахло, как в зоомагазине.

— Пока тебя не было, к нам постоянно наведывалась старуха с ранчо, — сообщила Среда. — Я ей сказала, что ты уехал в отпуск. Тогда она разъярилась и стала возмущаться: как можно ездить отдыхать, когда тут вокруг происходит столько всякого важного. Сказала, что у нее есть сюжет для статьи.

— Старая Дора вообще в последнее время зла на весь свет. И у нее всегда есть сюжет для статьи. Ладно, я ей позвоню.

— Она казалась сумасшедшей, — сказала Среда. — У нее что-то с рукой. И от нее плохо пахло.

Я открыл окно. По Мейн-стрит плыл дым от лесных пожаров. Со стороны аэропорта слышался вой сирен. Два древних, как мамонты, «хьюи», которые до сих пор использовали в местном центре национальной гвардии, проплыли на бреющем полете над городом, вновь будя во мне рокотом моторов неприятные воспоминания.

ГЛАВА 11

По идее, я давно должен был наверстать упущенное, поскольку уже настало время обеда. Увы, я уснул прямо за столом, пока читал книгу об исследователе и первопроходце Льюисе Мэриуэзере, который покончил с собой в возрасте тридцати пяти лет. В 1809 году Томас Джефферсон, узнав о гибели своего друга, произнес: «Тяжесть душевного бремени оказалась для него непосильной ношей».

Узнав о том, что местообитание этих зверьков неподалеку от лагеря, капитан Льюис и капитан Кларк со всеми остальными участниками экспедиции, за исключением часовых, взяли с собой чайники, котлы, равно как и все иное, способное вмещать воду, и стали лить ее в норы, дабы выгнать из них этих тварей. Несмотря на то, что они трудились до глубокой ночи, им удалось изловить лишь одно-единственное животное.

СЕРЖАНТ ПАТРИК ГЭСС

Журнал экспедиции Льюиса и Кларка

7 сентября 1804 года

Запись сделана на территории современного округа Бойд, Небраска

Гэсс прожил долгую жизнь, успел проголосовать на выборах восемнадцати президентов — от Вашингтона до Гранта. В девяносто один год, во время Гражданской войны, его насильно вывели с вербовочного пункта, когда он хотел записаться добровольцем. Умер он в 1870 году, в возрасте девяноста восьми лет — последний из участников экспедиции Льюиса и Кларка.

Именно он, Гэсс, будучи по профессии плотником, изготовил деревянный ящик, в котором и отправили пойманного в Небраске суслика Джефферсону, державшему потом у себя зверька в качестве домашнего питомца.

На моем лице отпечатался край раскрытой книги. Пробудился я в дурном расположении духа. Мне приснился суслик в наряде швейцара. Грызун вручил мне приглашение на бракосочетание — буквы были отпечатаны с тиснением на доисторическом типографском станке, на котором я выпускал газету. А потом все провалилось в сусличью нору.

Я падал, и падал, словно Алиса, а перед глазами мелькал несчастный Льюис Мэриуэзер, скачущий куда-то по прерии в замшевых брюках и турецкой феске, к которой был приторочен пышный плюмаж. На поясе у него болтался ятаган в золоченых ножнах.

Свадебные торжества под открытым небом были выше всяческих похвал. Чаз в моем сне красовался в берете и черных штанах для занятия йогой. Он мне жутковато подмигнул и заговорил по-французски, но я его прекрасно понял. Во время банкета суслики-гости стучали золочеными ложками по бокалам с шампанским из богемского хрусталя и кричали «Горько!». Новобрачные всякий раз вставали и церемониально стукались друг о друга выступающими передними зубами. Невеста была одета в черное белье с подвязками и опутана мигающей елочной гирляндой.

Вся свадьба была выдержана в стилистике романов о буднях мафии Марио Пьюзо.

Огромный стол украшала точная копия Венеции, вырезанная изо льда, — с каналами, гондолами и миниатюрной копией площади Святого Марка, сделанной из сахарной ваты. Кто-то выпустил стаю белых голубей, которые тут же принялись гадить на сусликов. Те гневно закричали, и охранник, которым оказался Льюис Мэриуэзер, открыл по голубям огонь.

Отец невесты, щеголявший напомаженной шерсткой, был одет как дон Корлеоне. Суслики-музыканты во фраках играли композиции Дюка Эллингтона, а на редкость высокий суслик-шансонье в галстуке-бабочке, напоминавший Вика Дамона, пел итальянские романсы о любви.

Когда невеста принялась танцевать с отцом, все начали кидать в воздух желтые лепестки. Чуть в стороне, на обочине запруженной роскошными машинами дороги я увидел мрачных агентов ФБР, фотографирующих номера автомобилей. Команда крепко сбитых сусликов в костюмах и шляпах сдерживала напор журналистов. Над поляной, где проходила свадьба, закружили вертолеты с сусликами-телевизионщиками, но служба безопасности сбила их с помощью «стингеров» и прицельного огня минометов.

Все принялись снова чокаться, тогда как новобрачные стучались зубами и облизывали друг другу мордочки. Со стороны они напоминали пару целующихся коричневых носков.

Отец-суслик подарил невесте и жениху по «хаммеру», чемодан налички и мебельный гарнитур из «Икеи».

Когда то ли пастор, то ли викарий, то ли шаман… одним словом, когда суслик в пестрой футболке Grateful Dead, выполнявший роль жреца, призвал новобрачных чтить священный союз двух сердец, внезапно поднялся шум — гости как один повскакали с мест, сбив с ног двух двойников Элвиса Пресли, которые пытались попробовать глазурь на свадебном торте, елозя по ней пальцами.

Неожиданно белоснежную ткань навеса, под которым происходило бракосочетание, разорвал ковш экскаватора. В него сразу вцепилось с десяток перепуганных сусликов. Экскаватор двинулся сквозь толпу. Поднялся крик. Невеста попятилась, наступила на фату и свалилась в хрустальную чашу для пунша, выполненную в виде римского Колизея.

Внезапно меня что-то ударило по голове, и я потерял сознание. Скорее всего, в меня попали крошечной ракетой из «стингера».

После свадьбы сусликов меня отвезли к врачу, где дали большую синюю таблетку, точную копию одной из тех, что мне выписывали в госпитале для ветеранов. Когда я поднес ее ко рту, она превратилась в гигантскую, размером с ладонь, причастную облатку, похожую на тортилью. Затем меня отправили на рентген. Ну а поскольку рентгеновский аппарат в больнице не работал, меня повезли в ветеринарную клинику на Мейн-стрит.

Я принялся дожидаться своей очереди, присев между доберманом-пинчером, жаловавшимся на простатит, и гриппующим шарпеем, чьи складки на морде напоминали линии на метеорологической карте. Шарпей постоянно на меня кашлял.

Доберман читал журнал мод.

Пришел ветеринар с планшетом и вызвал меня. Я встал.

— Сидеть! — рявкнул он, словно я пес.

Я послушно сел, поднял на него взгляд и сказал, что меня привезли сюда сделать рентген. Ветеринар достал градусник из кармана и стряхнул.

— Давайте померяем вам температуру.

Я было потянулся за градусником, но ветеринар гаденько улыбнулся:

— Извините, мы тут меряем только ректально.

Я послушно развернулся и наклонился.

Именно в этот момент я и проснулся, уткнувшись лицом в книгу.

Я услышал, как мусоровоз грохочет за окном баками. До меня донеслась громкая музыка, в которой преобладали басы. Я потянулся за кружкой кофе, стоявшей у меня на столе, и обнаружил рядом с ней Чаза. Он сидел, самодовольно улыбаясь, и постукивал коготками в ритм музыки. Суслик подмигнул мне и запел:

— No, his mind is not for rent…

— Достаточно, — выдавил из себя я.

— То any god or government…

— Ладно, хватит, я только проснулся, — сказал я.

— Always hopeful, yet discontent[8].

Последние строчки Чаз пропел протяжно, словно исполнял грустную балладу. Прозвучало это нарочито противно, и я ощутил раздражение.

— Как ты сюда попал?

Король сусликов пожал плечами и, наклонившись, почесал икру. Он был в полной армейской выкладке: десантных ботинках, на поясе пистолетный ремень с двумя пистолетами «рюгер», а на одной из лямок рюкзака висела дымовая граната.

— Спасибо, что спас меня вчера вечером, — промолвил он. — Я пришел вернуть должок.

ГЛАВА 12

В туалете я налепил себе на грудь медицинский пластырь — еще одно средство от депрессии и тревожных расстройств, которое мне порекомендовали в клинике для ветеранов.

Из динамика радио, настроенного на полицейскую частоту, я услышал голос диспетчера, сообщавшего о новом очаге возгорания — на этот раз неподалеку от заброшенного шахтерского поселка. Потом на связь вышел кто-то еще и сказал, что пламя распространяется в направлении горнолыжного курорта, на котором по приказу федералов прекратили все работы из-за того, что строители натолкнулись на индейское захоронение.

Это был последний пластырь из коробки с пробниками лекарств, у которых истек срок годности. Я быстренько провел инвентаризацию оставшихся медикаментов, стоявших на полке. Диазепам в низкой дозировке. Еще есть алпразолам. Витамин В_12 в капсулах. Большая баночка с овальными сине-лиловыми таблетками — такими красивыми, что аж прямо жаль глотать. В груди застучало, сердце ухнуло куда-то вниз и замолотило там по ребрам. Кровь пульсировала в висках.

Мне снова вспомнился Льюис Мэриуэзер. Я представил, как он приставляет громоздкий армейский кремневый пистолет к груди, неуклюже кладет палец на изящно выгнутый спусковой крючок. Глухо щелкает курок, ослепительная вспышка пороха, свинцовый шарик-пуля пробивает камзол и попадает в сердце…

Как там сказал Джефферсон? «Тяга душевного бремени…»

Я вышел на улицу. Черный асфальт на Мейн-стрит поблескивал от жары.

И тут я увидел своих покойных родителей.

Они шагали, взявшись за руки, и выглядели гораздо моложе, чем я их помнил. Легкий ветерок раздувал мамины волосы. Она обернулась, ласково улыбнулась мне и помахала рукой, будто мы виделись совсем недавно, после чего неспешно пошла с отцом дальше. Отец так и не оглянулся. При мысли о том, что я уже не помню, как звучат их голоса, у меня заныло сердце.

Суслик высунул голову из норы, вырытой возле моего крыльца. Как я уже говорил, дома у меня располагается редакция «Вестника Булл-Ривер Фолз», газеты, основанной в начале девятнадцатого века то ли рудокопами, то ли пьяницами. Кем именно, я не знал. Не газета — одно название. Тридцать две страницы, и то в лучшем случае. Впрочем, мне удается сводить концы с концами.

Из ушей Чаза торчали беспроводные наушники, работавшие от айпода, закрепленного на лапе с помощью липучки. Его величество был в футболке с изображением участников группы Jefferson Starship, причем на месте рта солистки зияла дыра, отчего казалось, что Грейс Слик на меня кричит. На голове чернел берет с эмблемой Сусличьей народной армии. Присев на край норки, одной из сотен, что выкопаны по всему городу с разведывательными целями, Чаз принялся чистить М-16, время от времени с улыбкой поглядывая на меня.

Голова шла кругом. В ушах звучали знакомые голоса, один из которых снова закричал: «Дристня!»

— Сегодня мы пойдем в атаку на четвертую стартовую зону в гольф-клубе, — сообщил мне грызун будто бы между делом и направился в сторону только что севшего крошечного транспортного вертолета «чинук», повисшие лопасти которого все еще продолжали медленно вращаться.

Через несколько минут король сусликов выбрался из «чинука» и вперевалочку направился ко мне. Он едва шел под весом взваленного на себя оружия. Такой пестрой коллекции армейского снаряжения я в жизни не видел. На бронежилете имелось около десятка карманов на молниях, до отказа набитых всякими самыми современными военными штуковинами. В лапах он держал снайперскую винтовку, со стороны чем-то напоминавшую вертикальный пылесос. Мне подумалось, что это AWC G2 под натовский патрон 7.62x51, но уверенности в этом не было. «Ну и морока, наверное, чистить такую бандуру», — мелькнула мысль.

К поясу Чаз прикрепил три запасных магазина на двадцать патронов. Суслик был в каске, кожаных перчатках и десантных ботинках.

Я сказал Чазу, что у меня куча важных дел, надо готовить свежий номер газеты, а его вчерашнее приземление на лобовое стекло моего пикапа спутало мне все планы. И это помимо того, что я практически не спал, а лекарства, которые я сегодня принял, действовали как-то странно. При этом я признал, что, к величайшему сожалению, склонен поверить в его, Чаза, существование.

— Знаешь, что я тебе скажу? — промолвил я, стоя на Мейн-стрит и глядя по сторонам. Несколько шаров перекати-поля, которые мчались, подскакивая по тротуару, резко свернули вправо и замерли на пороге магазинчика Аманды Вандерклоссен, торговавшей средствами для ароматерапии. — Сделай одолжение, больше здесь не появляйся. Если люди увидят, что я разговариваю с сусликом, мне конец. Придется убираться из города.

Чаз поплелся прочь. Походка у него была в точности как и у всех остальных сусликов, когда они перемещаются на задних лапах — со стороны кажется, что их мучает артрит. Вдруг он обернулся, встал на колено и, вскинув оружие, прицелился в голубую пластиковую фигурку гномика, которую кто-то давным-давно поставил под поилкой для птиц. Раздался выстрел, и бородатая статуэтка в тирольской шляпе разлетелась в клочья, оставив после себя облачко белой пыли.

Чаз снова самодовольно улыбнулся и произнес:

— Загляну завтра, когда у тебя настроение будет получше. У меня для тебя есть еще один сюрприз.

В ящике стола я обнаружил древний пончик, очерствевший до состояния окаменелости. Сжевав его и запив выдохшимся имбирным элем, я почувствовал, что мой мозг получил достаточно глюкозы, и я заставил себя заняться делом.

Во-первых, мне предстояло закончить статью о корове, убитой марсианами, после чего взять интервью.

Ради этого интервью мне пришлось сесть за руль и отправиться в гольф-клуб, являющийся частью горнолыжного курорта, который вызывал возмущение большинства местный жителей. Дело в том, что позвонила женщина и сказала, что ее мужа оштрафовали за стрельбу в городской черте. Мол, он стрелял в сусликов, а это в наших краях не такая уж и редкость.

Огромная территория, выделенная под застройку тысячи двухсот домов, была огорожена деревянным забором, в котором имелись лишь одни ворота — красивые, из кованого железа, украшенные гигантским логотипом «Золотого ущелья». На въезде сразу бросалась в глаза внушительных размеров клумба с цветами, окруженная вкопанными в землю колесами, в точности такими, какие стояли на фургонах колонистов-первопроходцев, только спицы покрыты лаком, а ступицы окованы латунью. Рекламная вывеска над всем этим гласила: «Здорово, народ! Дан старт продаж наших образцовых домов!»

Когда-то здесь щипали травку коровы, тут находилось тихое пастбище — часть ранчо старика Вурхорста. Теперь лишь местами виднелись островки тополей да сосен, оставленных исключительно из эстетических соображений. Все остальное сровняли с землей бульдозерами. Моему взору открылись бетонные дорожки и тупички. Из припаркованных грузовиков разгружали рулоны живых газонов и гонт.

В отдалении на склоне холма, возвышавшегося над недостроенным зданием гостиницы, я увидел еще один забор, — я так понял, это чиновники из Бюро землепользования огородили место, где рабочие обнаружили захоронение индейцев. Федералы уже приступили к археологическим изысканиям и распорядились на время свернуть строительные работы, сославшись на закон о защите и репатриации могил коренных американцев.

На КПП я помахал представителю службы безопасности в униформе. Выглядел он как охранник из торгового центра. Несмотря на то что в воздухе еще висела мелкая белесая строительная пыль, сквозь эту дымку можно было разглядеть вдалеке постепенно обретающее форму поле для гольфа. По рельефу уже не составляло труда понять, где сделают пруды, а где препятствия и бункеры. Успели подготовить и площадку под загородный клуб, куда, как я слышал, уже выписали шеф-повара из Денвера. Уже начерно возвели стены кинотеатра, и теперь рабочие трудились над вычурными фронтонами развлекательного комплекса и конференц-центра. Вдалеке возвышалось исполинское здание гостиницы, а ее незаконченная, крытая шифером крыша, довлеющая над окружающим пространством, казалась украшением огромного праздничного торта.

Я припарковал свой пикап у большого бунгало, перед которым на дорожке лежали разобранные детские качели. За домом трудился небольшой экскаватор, прокладывавший велосипедную дорожку. Я достал из кармана бумажку, развернул ее и сверился с адресом.

Из дома показалась блондинка в облегающей футболке и невероятно короткой джинсовой юбке. Увидев меня, она вяло улыбнулась и отсалютовала чашкой с кофе.

Без умолку болтая, размахивая руками и постоянно прихлебывая кофе, Аманда Левандовски поспешила к моей машине и пригласила меня в дом. Там она принялась сбивчиво рассказывать о том, как ее муж недавно устроился на работу в «Золотое ущелье». Прежде чем сделать паузу и перевести дыхание, она посетовала на то, как сейчас сложно найти приличную должность.

Чтобы налить себе еще кофе, Аманда отправилась на кухню. Я обратил внимание на ее ногти небесно-голубого цвета. Откуда ни возьмись появилась собачка размером с хомяка — белая, со вздернутым носом. Она подошла ко мне и принялась фыркать на мою ногу.

— Я сказала мужу, что хочу с вами поговорить, и Эд не стал возражать, — сказала Аманда Левандовски, направляясь в гостиную.

Я проследовал за ней.

На белом берберском ковре стояла куча нераспакованных коробок. На каминной полке красовались фотографии четы Левандовски. Практически на всех снимках парочка была запечатлена под открытым небом — то на мотоциклах в пустыне, то на лыжах, то в байдарке, то в пляжных нарядах и масках для подводного плавания на лодочном причале. В углу комнаты стоял велотренажер, заваленный бельем.

— Эд считает, что полиция перегибает палку, — продолжила Аманда. — Он подумал, что вы все равно так или иначе напишете о случившемся. Ну, вы ведь выпускаете колонку, где рассказываете о разных происшествиях… Вот поэтому я и позвонила. Мы ведь только сюда переехали, и не хотелось бы с самого начала производить такое… ну… — Она дернула плечом. — Не самое приятное впечатление. Я очень вам признательна за то, что вы нашли возможность приехать. Я регулярно читаю вашу газету, ни одного номера не пропускаю.

Она подозвала к себе собачку, взяла на руки и принялась расчесывать ее белые кудряшки длинными голубыми ногтями.

— А еще я подумала, что в свете тех проблем, которые у нас в последнее время возникли с сусликами, людям будет интересно узнать о случившемся. — Она кинула на меня настороженный взгляд поверх чуть ли не двухлитровой чашки кофе и заерзала, устраиваясь поудобнее, откинувшись на мягкие подушки белоснежного дивана.

— Эд ехал на мини-тракторе, который ему подарили на день рождения, — начала рассказ Аманда. — В последнее время он часто так делает, когда приходит с работы. Возится по хозяйству, чтобы выпустить пар. — Она наклонилась к собачке и поцеловала ее. Выпрямившись, Аманда откинула назад длинные волосы и, сведя плечи, поднесла чашку к губам, чтобы сделать глоток. Она явно волновалась. — А потом я увидела, что трактор словно… тонет.

— Боюсь, я вас не понимаю, — покачал я головой.

Аманда выставила перед собой ладонь и повела ее вниз, словно вдавливая что-то.

— Ну… погружается в землю… будто его засасывает, — пояснила она. — Я выбежала наружу. Эда зажало под лопастями косилки. Слава богу, он ее не успел включить. Я думала, он ранен. А Эд выбрался, подпрыгнул, как сумасшедший, и говорит: «Ну все, я этим сусликам устрою. Хотя бы парочку, а пристрелю сегодня».

Собачка снова подошла ко мне, обнюхала ногу и принялась вылизывать щиколотку, с которой слез носок. Пришлось отпихнуть коротышку.

— Эд кричит: «Тащи ствол!» Ну я и… ну я и принесла ему ружье, — продолжила Аманда. — Большое, с которым он ходит на охоту. Эд тут же начал из него палить и кричать, что… перебьет всех сусликов в этом, извините, сраном округе. Поймите, — промолвила женщина чуть ли не шепотом, — у нас нелады с животными. Мы с востока и не привыкли к такому количеству дикого зверья. В прошлом месяце нашего спаниеля утащил койот. А теперь эти маленькие твари загубили грядку с ямсом! Я ведь его только что посадила! — Она подозвала к себе собачку, наклонилась и почесала за ухом. — Если теперь потеряю еще и мое сокровище, я этого просто не переживу.

Песик запрыгнул ей на колени. Аманда поцеловала его, обхватив ладонями крошечную мохнатую мордочку, размером с яблоко, после чего прижала собачку к себе, втиснув ее промеж своих необъятных грудей.

— Еще к нам заявился лось, — произнесла она. — Разорил наш сад. А теперь эти суслики. У Эда просто сдали нервы. Он показал полицейскому подземные лазы, напоминавшие… знаете… такие туннели, которые роют заключенные, чтобы сбежать из тюрьмы. Эти твари выкопали их под трактором. В жизни ничего подобного не видела. Знаете, сколько мы заплатили за газон? Триста долларов. А теперь из-за засухи мы даже не можем заказать новый. И вдобавок ко всему Эду выписали этот дурацкий штраф. Почти на двести долларов. Я ведь проверяла, сусликов в Красной книге нет. Спрашивается, и к чему столько шума на ровном месте?

— Полагаю, все дело в том, что ваш муж пустил в ход огнестрельное оружие в городской черте, — ответил я.

— То есть получается, защищать свой дом уже нельзя?

— Можно, но только не таким способом. Он ведь стрелял снаружи, а не внутри дома. Вот если бы суслики ворвались сюда и подвергли вашу жизнь опасности…

— Вот это была бы картина, — хихикнула Аманда.

— Это точно, — согласился я.

Песик спрыгнул с ее коленей и принялся на меня лаять.

— Я слышала, есть служба, которая борется с сусликами с помощью специального оборудования, типа пылесосов. Их, короче, высасывают из нор. А что еще нам остается делать? Травить их, видите ли, тоже нельзя, администрация города против. Говорят, мол, яд может просочиться в грунтовые воды. Вы, надеюсь, это не записываете?

— Вообще-то записываю, — ответил я, посмотрев в блокнот.

— Просто я хотела изложить нашу точку зрения на то, что произошло.

— Даю вам честное слово, у сусликов я интервью брать не собираюсь, — соврал я.

Аманда снова хлебнула кофе, положила ногу на ногу и провела рукой по колену. За лямкой сандалии, на левой лодыжке я заметил татуировку — стилизованный зеленый клевер. Я уставился на него. Тявкающий песик запрыгнул ко мне на колени. Я со всей осторожностью, словно хрустальный бокал, снял его с коленей и поставил обратно на пол. Песик зарычал и, к счастью, удалился.

— Собачка маленькая, ее лучше не выпускать, — посоветовал я.

— Ничего страшного, не переживайте, мы как раз собираемся поставить очень высокий забор, — заверила меня Аманда.

Я закрыл блокнот и перевел взгляд на работающий телевизор с диагональю сто восемьдесят сантиметров. Звук был выключен. На экране разевал рот ведущий прогноза погоды, пророчивший еще одну неделю засухи.

— Ваша собачка весит килограмма четыре, не больше, так что орел унесет ее запросто. И никакой забор ему не помешает.

Я вышел из дома и принялся фотографировать. Дом располагался так близко к реке, что я даже слышал шум водопадов. Из-за дома открывался вид на всю узкую долину, поросшую соснами, уходящими вдаль, к холмам. Со стороны казалось, что тут потрудился великан-художник, сделавший щедрый мазок зеленой краской.

Сад за домом был полностью перерыт. Явно работа Чаза. Я и не подозревал, что суслики едят ямс.

ГЛАВА 13

Однажды я спросил Чаза, каким образом сусликам, у которых отсутствуют противостоящие большие пальцы, удается производить военное снаряжение. Я никак не мог поверить в то, что где-то находится фабрика, на которой грызуны в сварочных масках собирают крошечные вертолеты.

— Снаряжение мы не производим, — улыбнулся Чаз. — Мы его получаем иным способом. Мы его находим, а потом уменьшаем.

— А кто учит вас управлять вертолетами?

— Сами учимся. Смотрим видео на «Ютьюбе».

— А кто объясняет, как их чинить, когда они выходят из строя?

— То же самое. «Ютьюб».

«Так, а я сегодня лекарства принимал?» — мелькнула в голове мысль. Дело в том, что порой я путаюсь в таблетках.

В кошмаре, что снится снова и снова, мне является рядовой из фотоальбома. Его лицо раскурочено взрывом. Я лежу в постели, а он склоняется надо мной и твердит: «Дристня, дристня, дристня». Он одет в полевую форму, на голове у него — шляпа. Он всегда приходит вооруженным: либо с винтовкой М-16, либо с пулеметом М-60, либо еще с чем-нибудь. Этим он мне чем-то напоминает назойливого торговца-лоточника. Я понимаю, на что он намекает, обращаясь ко мне подобным образом.

Я закрываю глаза и даю волю своему сознанию — пусть мчится, куда хочет…

Мы стояли за моим домом, рядом с мусорным баком. Чаз с небрежным видом потянулся, дотронулся до него, потом сощурился и наморщил нос. Стиснул лапки. Бак покачнулся и уменьшился до размеров коробки из-под обуви.

— Чуешь, чем пахнет? — суслик посмотрел на меня.

— Ну да, мне пора принять душ, но знаешь, от тебя тоже не парфюмом тянет, — чуть обиженно произнес я.

— Да я не об этом. — Чаз досадливо махнул лапой. — Я про другое. Я к тому, что могу тебя… съежить. Ну, уменьшить. Тогда ты почувствуешь себя в нашей шкуре. Понять нас. Помочь нам. Да, и я смогу пригласить тебя к себе домой на ужин.

Он объяснил, откуда у сусликов взялась вся эта всячина: и оружие, и машины с вертолетами, и мотоциклы, и домашние кинотеатры, и подземный торговый центр с кинозалом, расположенный в пещерах к югу от Булл-Ривер Фолз. Именно там и проживало большинство членов клана Чаза. Насколько я понял, цивилизация сусликов брала свое начало в рудниках у заброшенной деревеньки на горе Беллиэйк, где грызуны стали добывать золотые самородки.

Искусством уменьшения владели лишь Чаз и его ближайшие родственники. Суслик заверил меня, что процесс это быстрый и совершенно безболезненный. А когда я сказал, что согласен, он велел мне закрыть глаза и задержать дыхание.

Нет, ну а что такого? Будет о чем поговорить с доктором Нгуеном. А то мне в последнее время и рассказать ему уже нечего.

Чаз чуть дотронулся до меня коготочком. Голову окутало шипящее облако синего пара, будто на меня набросили волшебную полупрозрачную накидку. Внезапно меня посетило мимолетное леденящее ощущение в области носовых пазух, которое случается, когда гриппуешь, у тебя высокая температура и она поднимается все выше. По спине прошел холодок, мне показалось, что меня раздувает, а в животе скопились газы, словно я съел что-то несвежее.

Открыв глаза, я обнаружил, что крошечный кустик лапчатки, возле которого я стоял всего несколько секунд назад, теперь приобрел размеры старого раскидистого дуба. Мой маленький домик-редакция с крытой рубероидом крышей вздымался надо мной, словно гигантский пакгауз. При этом вся моя одежда уменьшилась вместе со мной, дешевые туфли выглядели в точности как и прежде, а когда я достал кошелек, желая убедиться, что там все на месте, то обнаружил, что он стал меньше почтовой марки. Мой читательский билет и тот в обычной жизни был больше.

Я стал размером с пластиковую куклу Кена, готового к потрясающему, полному безумств свиданию с Барби.

— Скажи что-нибудь, — попросил Чаз. — Я хочу услышать твой голос. Иногда при уменьшении бывают проблемы с голосовыми связками.

— Что ты, черт подери, со мной сотворил? — спросил я, щипля себя за лицо и ощупывая с ног до головы. Над городом на низкой высоте, видимо заходя на посадку, пролетел пожарный самолет Лесной службы США. Я кинулся в укрытие и спрятался за полуметровым пакетом с мусором, стоявшим возле бака.

Чаз горделиво улыбнулся:

— Однажды, чтобы потренироваться, я уменьшил небольшое стадо коров абердин-ангусской породы. Их мычание напоминало мяуканье кошек. Я боялся, что голос у тебя станет писклявым, но, к счастью, обошлось.

Чаз сунул мне лапу под бейсболку, по всей видимости желая ощупать волосы. Теперь мы с ним были одного роста, и он похлопал меня по плечу. Изо рта короля сусликов пахло травой, словно он только что ел салат.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы сели в ожидавший нас штурмовой вертолет «апач», лопасти которого медленно вращались от порывов ветра, принявшегося дуть со стороны горы Беллиэйк. Именно там, если верить подслушанным мной переговорам по рации, вспыхнул еще один пожар. По официальной версии, его причиной опять стал удар молнии по время сухой грозы. Лично я в этом сомневался.

Вертолет сел на парковке возле моего пикапа. Верхушка «апача» едва доходила до середины переднего колеса. Когда мы взмыли в воздух, звук мотора напомнил работающую низкошумную газонокосилку.

Когда мы набирали высоту, мимо нас пролетела ворона. Она развернулась, явно намереваясь броситься на нас. Суслик-пилот в летных солнцезащитных очках и с большим розовым браслетом на правой передней лапе щелкнул переключателем на приборной панели. Ракетная установка дернулась на гидравлическом ползунке, выплюнув ракету, которая врезалась в летящую на нас ворону, оставив от нее лишь облачко вращающихся в воздухе перьев.

— Да, с птицами у нас в последнее время проблемы, — вздохнул Чаз. — Никак к нам привыкнуть не могут. На прошлой неделе пришлось уходить от ястреба. Пятнадцать километров меня преследовал, никак отвязаться от него не мог. Уж больно быстро эти ребята летать умеют.

Я спросил Чаза, на что они пойдут в атаку сегодня.

— Потерпи, скоро сам все узнаешь. — Суслик загадочно на меня посмотрел: — В данном случае меня вдохновлял Лоуренс Аравийский и его Акабское сражение в тысяча девятьсот семнадцатом году. Все будет в точности так же. Разве что мы обойдемся без верблюдов.

Чаз обожает историю. Он запросто может цитировать по памяти древнегреческого комедиографа Аристофана, без труда может объяснить, в чем заключалось преимущество стратегии Веллингтона в битве при Ватерлоо, а еще у него есть крайне неприятная манера монотонным голосом читать наизусть здоровенные отрывки из романа Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка». Большую часть всей этой информации он черпает из документальных фильмов, которые запойно, без перерыва смотрит на выходных. А еще король сусликов обожает аудиокниги.

Каждую неделю Чаз устраивал в городе диверсии, всякий раз стараясь нанести удар, который хотя бы косвенно, но задел гольф-клуб и курорт «Золотое ущелье», разместившиеся на территории, некогда принадлежавшей сусликам, вынужденным теперь переселиться на холмы и в горы, окружавшие город.

Чаз снял бронежилет и принялся чесать под футболкой с изображением то ли Боба Марли, то ли кого-то очень похожего на него — над головой музыканта с торчащими из нее дредами сиял нимб. Я понятия не имею, откуда Чаз берет все эти футболки, но всякий раз он появляется передо мной в чем-то новеньком. Особенно он неравнодушен к рок-группам шестидесятых: The Rolling Stones, The Who, Led Zeppelin, The Kinks и Pink Floyd.

Четыре телохранителя Чаза, вооруженные автоматами, с подозрением смотрели на меня.

— Мне не понравилось, как ты высмеял нас, — промолвил Чаз и тут же пояснил: — На прошлой неделе. В своей газете. Зачем тебе понадобилось называть нас крысами из прерий? Это низко.

— Вы загубили бейсбольное поле при школе, — объяснил я, — администрации пришлось менять всю систему орошения. Кто за это будет платить?

Чаз прекрасно знал, что со мной лучше не портить отношения, ведь я был его единственным другом из мира людей. Он кивнул одному из телохранителей, который тут же достал из кармашка блокнот и принялся что-то в нем писать.

— Все равно, называть нас крысами — это хамство.

— Ничего, как-нибудь переживете.

Чаз почесал спину, которая, судя по его виду, сильно ныла. Мне это не показалось удивительным, принимая во внимание количество оружия, которое он на себе таскал.

— Потянул вчера спину на учениях, — посетовал Чаз. — Надо показаться врачу.

— У вас есть врачи?

— У нас есть больницы, медсестры, санитары, а в больницах имеются столовые. У нас есть хиропрактики. Прекрасная система медицинского страхования.

Поднявшись на шестьдесят метров, мы прекратили набирать высоту. Тут к нам присоединилась целая флотилия воздушных судов: несколько штурмовых самолетов «тандерболт», два грузовых «чинука», набитых под завязку вооруженными сусликами, и пара истребителей «хэлкет» времен Второй мировой. Я вспомнил, что «хэлкеты» чудесным образом бесследно пропали прошлой весной сразу после участия в авиашоу.

Чаз надвинул себе на мохнатую мордочку прибор ночного видения и потыкал лапой куда-то в открытые двери нашего вертолета.

Насколько я мог судить, мы летели в сторону гольф-клуба.

ГЛАВА 14

Переезд в другую страну не решает проблем.

После Вьетнама я отправился колесить по Европе, повсюду таская с собой в рюкзаке портативную печатную машинку. Еще у меня при себе всегда имелся блокнот с загадочными каракулями и стихами, переписанными из «Шедевров английской поэзии». Этот блокнот я демонстративно листал в кафе, надеясь привлечь внимание девушек.

В одной из бессмысленных поездок портативная машинка мне все же пригодилась — я на ней набрал рекомендательное письмо двоюродному брату, проживавшему в Зворнике. Это было в те времена, когда в Югославии, строившей весьма причудливую форму социализма, все еще правил Тито. Я сидел под сливовым деревом за столом, покрытым клетчатой скатертью из клеенки, а моя родня завороженно наблюдала за тем, как я, потягивая сливовицу, стучу по клавишам, сочиняя письмо в американское посольство в Белграде, клятвенно ручаясь, что мой двоюродный брат достойнейший из людей и ему непременно нужно дать визу для поступления на факультет менеджмента Чикагского университета.

Ну и зрелище это было. У меня под локтем бутыль крепчайшего самогона, а вся моя родня никак не может наглядеться на печатную машинку — компактную, изящную красотку фирмы «Оливетти». Каждый из родственников считал своим долгом подойти ко мне и потрепать по щеке, словно я был маленьким мальчиком на развеселой свадьбе. Я слышал тихое блеяние овец, доносившееся со склона холма. Он виднелся за черепичной крышей дома, где прошло детство моего отца. По пыльной улице, громыхая, проехала телега на колесах от автомобиля, которую тащила тощая лошаденка. Я помахал пожилому вознице рукой, и старик отсалютовал мне, прикоснувшись двумя пальцами к картузу, после чего хлопнул поводьями, но это мало что изменило — несчастная лошадь по-прежнему еле-еле плелась, с трудом переставляя ноги.

Много-много лет спустя двоюродный брат был убит в собственном саду, когда собирал сливы для самогона. Во время Боснийской войны отцовский дом сожгли дотла, кладбище разорили, а могильные камни перемололи на гравий.

Оказавшись в Париже, я часто наведывался в кафе «Вандом», в которое когда-то захаживал Хемингуэй. Набаловавшись там с разными сортами выпивки с совершенно непроизносимыми названиями, я садился на ступеньки дома Гертруды Стайн, что на улице Флерюс, и писал в свой дурацкий блокнот всякую ерунду.

Подобно пилигриму, замершему возле святыни, я долго стоял под окнами скромной квартиры на Нотр-Дам-де-Шан, в которой жила чета Хемингуэй. Оттуда я отправился пешком до вокзала, где Хэдли[9] в 1922 году потеряла чемодан с рукописями мужа, что стало началом конца их отношений. Вокзал сильно напоминал старый французский главпочтамт в Сайгоне, разве что был покрыт копотью — эдакая гигантская пещера, в которой кишели машины, перевозящие багаж, а на маслено поблескивавших фонарях курлыкали голуби.

Во время Первой мировой войны Хемингуэй служил в Красном Кресте и водил машину скорой помощи. Его ранило, когда он возвращался из столовой с шоколадом и сигаретами для настоящих солдат — итальянских. Потом он вернулся домой и гулял, хромая, в плаще по Оук-парку. Хемингуэй так никого и не убил на войне, но при этом, судя по произведениям, война его явно, чисто физически, возбуждала. Вот взять, к примеру, ту херню, что он писал о человеческом величии при обстреле. Сколько раз я был под обстрелом, никогда никакого величия не видел. Нет его. Мужество — это то, что ты делаешь, когда тебя никто не видит. Если есть свидетели, оно становится невзаправдашним.

Благородный поступок, о котором узнает кто-то посторонний, не более чем обман.

Если тебе надо, сам и веди подсчет своих подвигов. Да, на тебя могут нацепить кучу блестящих медалек, но это не имеет никакого значения. Трусы околдовывают женщин томиками стихов.

Со своей будущей женой я познакомился в Париже. Лил дождь, струи воды катились по тканым навесам вдоль реки, поезд медленно отъезжал от Лионского вокзала, а мое лицо отражалось в окне вагона, залитом светом фонарей на платформе.

Покуривая сигарету (все, что я сейчас описываю, происходило в те времена, когда курить разрешалось практически везде), я любовался своей спутницей — пленительной незнакомкой, которая сидела напротив и спала, подложив под голову руку. Она была бледна и удивительно прекрасна изможденной красотой одной из терпящих лишения героинь старого, черно-белого французского кино. Я смотрел на нее, завороженный, и то и дело махал рукой, чтобы развеять сизый табачный дым из опасений, что он ее разбудит. На ней был тоненький шарфик. Его ткань вздымалась и опадала от ее дыхания. Закрытые глаза, благопристойно подтянутые к животу ноги, лицо, на которое вуалью падала тень, — все это придавало девушке таинственности, отчего у меня перехватило дыхание.

Когда она, словно кошечка, с тихим стоном зашевелилась во сне, устраиваясь в кресле поудобнее, я раздавил окурок в пепельнице, встроенной в подлокотник, и взял вещи — мне было пора выходить.

Какой-то миг — и моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. Еще одна секунда — и момент был бы безнадежно упущен: я бы вышел, и мы бы больше никогда не встретились.

Веки девушки затрепетали. Она проснулась, потянулась, сонно посмотрела на меня сквозь пряди волос и тихо сказала: «Привет».

Глаза у нее были синие-синие — самые синие на всем белом свете.

ГЛАВА 15

Моя голова показалась мне угрожающе пустой, и я понял: если ее срочно чем-нибудь не занять, она пойдет вразнос. Я стал думать о своем крошечном друге.

Стоило нам приземлиться на поле для гольфа, как десантный отряд коммандос Чаза тут же построился повзводно в три коробки-каре, каждая из которых состояла из двух дюжин сусликов. Я сразу узнал классическое оборонительное построение пехоты, которое прославилось благодаря лорду Веллингтону, когда он сошелся с Наполеоном при Ватерлоо в 1815 году.

Конечно же, со стороны это выглядело нелепо. Я представил сусличью военную базу — сусликов-солдат в красных полковых мундирах, бодро отдающих честь офицерам в шляпах с плюмажами и штанах для занятий йогой.

Я еще не успел привыкнуть к своим новым габаритам и то и дело спотыкался, налетая на торчащие из земли пучки травы, которые теперь казались мне кустарниками. Я наступил на червя размером с питона и едва не столкнулся со сверчком, доходившим мне до пояса. Внезапно я услышал низкое рычание и увидел, как в мою сторону, роняя слюни, несутся два золотистых ретривера, каждый из которых не уступал размерами школьному автобусу. Я знал, что ретриверов специально выпускают на поле, чтобы они гоняли канадских казарок. Казарки, настоящие пернатые фабрики по производству дерьма, с завидной регулярностью обильно гадили на лужайках вокруг лунок, где каждую травинку стригли чуть ли не маникюрными ножницами. Не поверите, но я об этой парочке ретриверов как-то даже написал статью. Звали их Бобо и Бернис. Они явно меня заметили — меня, пожилого мужчину размером с чихуахуа, в шортах и бейсболке несущегося что есть духу по полю для гольфа. Какое чудесное угощение!

Съежившись, я спрятался за колесом стальной тележки с закусками и принялся наблюдать, как из вертолета «чинук» на крышу гольф-клуба «Золотое ущелье» выпрыгивает очередная орда вооруженных до зубов сусликов.

Зверьки, что мчались по полю, оставались пока незамеченными, поскольку игроки еще только собирались приступить к партии. День выдался солнечным, ясным и практически безветренным. На крышу скрывавшейся за деревьями туалетной кабинки опустился ударный вертолет Чаза «Еврокоптер Тайгер 665», который он угнал у делегации французских военных пилотов, проходивших практику в военно-воздушном тренировочном центре Национальной гвардии.

Король сусликов Чаз принялся отдавать команды войскам с помощью сложной системы жестов.

Врать не буду, грызун выглядел просто великолепно. Особенно ему шел шейный платок из белого шелка. На голове Чаза красовался черный берет с красной звездой, а по бокам на поясе висело два пистолета «рюгер». На мохнатой мордочке поблескивали солнечные очки «Мауи Джим» за двести баксов, которые он спер из пилотской кабины частного самолета в аэропорту. На задних лапах сияли начищенные до блеска десантные ботинки. Чаз пустил лиловую сигнальную ракету, и начался бой.

Представьте, что вы трясете в руках пакет с сухим горохом. Вот примерно такой звук я и услышал, когда пять сотен орущих сусликов бросились в атаку. Один из пехотных взводов был вооружен блестевшими на солнце кавалерийскими шашками, а бойцы его одеты в облегающие белые штаны и шляпы с плюмажами. Со стороны они напоминали толпу рассерженных нарядных балетных танцоров. Над взводом реяло гигантское знамя со словами «Imperium Subterraneis». Понятия не имею, что это означает.

Бобо и Бернис ловко подхватили пастями по разодетому суслику и, мотая хвостами, с довольным видом потрусили прочь.

Никто из игроков на поле, само собой, совершенно ничего не заметил. Только один пожилой мужчина в светло-зеленых штанах на резинке, натянутых чуть ли не до подмышек, увидев несущуюся на него толпу сусликов, бросил клюшку и ковыляющей стариковской походкой поспешил прочь. Из-за верхушек деревьев появились два штурмовых вертолета «апач» и рванулись вперед. Я увидел вспышки на дулах пулеметов, когда вертолеты примялись поливать старика свинцом из М-60. Крошечные пульки, само собой, не причинили ему никакого вреда. Старикан захлопал ладонями по голове, после чего посмотрел на небо. «Апачей» он увидел, но, видимо, принял за ворон. Дверь одного из вертолетов была открыта, и в проеме я в мельчайших деталях разглядел пулеметчика. На его голове чернела бандана с белым символом мира. Выглядел стрелок крайне разочарованным.

На другом конце поля еще одно подразделение сусликов преследовало и никак не могло догнать двух женщин, медленно ехавших по асфальтовой дорожке на электрокаре к третьей лунке. Машина остановилась, женщины вышли. В этот момент сидевший в засаде суслик кинулся на ногу одной из них. Та завизжала и бросилась бежать. Суслик не отпускал ее ногу. Сквозь траву я видел, как взлетают вверх его ботинки и крошечный шлем. Отважный боец сперва потерял винтовку, затем пистолет, а в завершение с него слетели его маленькие камуфляжные штаны. Женщина дрыгнула ногой, силясь стряхнуть грызуна. Суслик не удержался и, кувыркаясь, отлетел метров на шесть. Дама уселась прямо на землю и принялась растирать пострадавшую ногу, тогда как два штурмовика «тандерболт» поливали ее огнем из тридцатимиллиметровых пулеметов. Женщина выудила из шевелюры несколько пуль и принялась их разглядывать с таким видом, словно держала в руках птичьи какашки. Затем она встала, отряхнула белоснежный свитер с монограммой и, хромая, пошла прочь.

Это вызывающее неловкость позорище, которое Чаз назвал битвой, длилось еще около часа.

Очередное подразделение десантников высадилось на крышу ресторана при клубе и застряло в механизме управления стального гриля-барбекю. Еще одной команде на бульдозерах удалось перекопать газончик лужайки возле лунки, но потом бульдозеры свалились в пруд с десятикилограммовыми голодными японскими карпами, которые с жадностью набросились на беспомощных тонущих сусликов.

Бобо и Бернис, обретающиеся ныне в собачьем раю, веселились от всей души. Заняв оборону у пруда с утками, они бойко отбивались от вертолетов «черный ястреб» и при этом одновременно терроризировали двадцать сусликов-коммандос из ВДВ, которые застряли на островке из гигантских водяных лилий, куда их по ошибке высадили. Суслики не умели плавать.

Король сусликов Чаз наблюдал за всем этим с крыши кабинки туалета. Судя по выражению его мордочки, он был явно не в восторге.

ГЛАВА 16

Я никак не мог уснуть и размышлял о том, что действие лекарств, как обычно, скоро прекратится, после чего снова придется любоваться на изображение собственного мозга, мерцающее на телеэкране в больнице.

Из-за всего этого безумия с сусликами я чувствовал себя будто подвешенным между двух миров, каждый из которых казался мне в равной степени непостижимым и загадочным.

Тем временем Чаз со своей армией не давал скучать. Они перегрызли кучу телефонных кабелей компании «Золотое ущелье». Устроили еще один подкоп под школьное бейсбольное поле. Пробрались в загородный клуб, где превратили в кучу трухи с десяток коробок с карандашами, занимавшими целый стеллаж. Суслики обожают карандаши.

Тем временем пума, та самая, которая некогда разнесла в клочья банкомат в местном отделении государственного банка «Касл Пик», снова наведалась в город и задрала свиноматку — главную претендентку на гран-при ежегодного окружного животноводческого конкурса. Фотографию с трупом свиньи я поместил на первую полосу. Рядом с мертвой хрюшкой на одном колене стоял ее печальный хозяин-подросток. Выдавливая из себя улыбку, он смотрел в камеру и указывал на отпечатки следов, оставленных пумой.

Заголовок гласил: «Голодная гостья погубила надежды мальчика на победу. Представители Департамента охраны дикой природы предупреждают о том, что неподалеку от города в лесах бродит опасный зверь, утративший чувство страха. Организаторы конкурса призывают отыскать и обезвредить пуму любой ценой».

Лесничий и вызвавшийся ему помогать доброволец из горожан достаточно быстро выследили любителя полакомиться свининой. Им оказался старый самец, который, в отличие от более молодых собратьев, уже не мог охотиться, поскольку лишился почти всех зубов. Пенсионера пристрелили, когда он прикорнул в одной из хижин заброшенной деревеньки старателей к югу от города — недалеко от тех пещер, где, насколько мне было известно, проживал Чаз со своими сусликами-партизанами.

Подпись под фотографией гласила: «Возмездие настигло пуму-убийцу во сне. „Теперь мы в безопасности“, — заявляет мэр».

Лично я считаю, что пуму надо было пощадить. В нашем мире свиней и так многовато, а вот пум как раз совсем мало.

Огонь в лесу продолжал бушевать, и к нам перебросили еще несколько пожарных бригад из Монтаны.

Само собой, появление новых борцов с огненной стихией не прошло незамеченным для Чаза и его коммандос, полагавших, что пожары вполне могут уничтожить гольф-клуб и горнолыжный курорт, чего суслики, собственно, все это время и добивались.

Они перегрызли пластиковую трубу диаметром пятнадцать сантиметров и слили воду из переносной цистерны емкостью в две тысячи литров, которая использовалась при тушении пожаров. В результате местный командный центр Бюро землепользования оказался полностью затоплен. Тем временем, по словам Гаса Карри, пожарные пришли к неутешительному выводу: раз лес постоянно вспыхивает то в одном, то в другом месте, значит, это работа какого-то пироманьяка.

После моего возвращения из Вьетнама в газете стало встречаться слишком много опечаток, и это говорило о том, что я теряю хватку. В одном из выпусков шапка газеты оказалась напечатанной вверх ногами, но этого, к счастью, никто не заметил. Лично мне было плевать — я рылся у себя по сусекам в поисках завалявшихся кое-где остатков пробников медикаментов, что мне дали в больнице ветеранов.

Передовицу одного из номеров пришлось полностью посвятить извинениям за ошибки, которые в последнее время стали бичом газеты. В частности, в заметке, посвященной соревнованиям по стрельбе, говорилось: «Победитель поразил из своей винтовки не только мишени, но и зрителей».

А вот вам из рубрики «Уголок верующего»: «Не дай тревоге прикончить тебя, пусть поможет церковь».

Стоило полиции официально объявить, что причиной пожаров являются поджоги, а вероятный мотив злоумышленника — уничтожение горнолыжного курорта, к нам стали съезжаться телевизионщики со всей страны. В город устремились белоснежные грузовики со спутниковыми тарелками. Со стороны казалось, что к нам с гастролями нагрянул бродячий цирк.

Часть комнаты, отведенной под редакцию, я сдал журналисту из «Ю-эс-эй тудэй» за сто баксов в день. С команды Эн-би-си из Нью-Йорка за разрешение припарковать их фургон рядом с моим мусорным контейнером я слупил в два раза больше. Когда мэр и представители Бюро землепользования сидели за столиком в городском парке и мирно обедали, в непосредственной близости от них приземлился вертолет «Фокс ньюс». Порыв ветра от лопастей смел с головы мэра паричок, и тот застрял в кроне дерева. Я сфотографировал висящий на ветках пук волос, после чего опубликовал снимок, сопроводив его подписью: «Волшебный коврик-самолет, принадлежащий городскому главе, порхает в вышине и кружит головы людям в местном парке».

Жизнь становилась все интереснее.

ГЛАВА 17

Чаз прикоснулся ко мне коготком, и я уменьшился до размеров коробки с хлопьями.

Затем он повез меня к себе в гости, предварительно завязав мне глаза полотенцем. Я еще не заслужил стопроцентного доверия.

Дорога выдалась ухабистой, меня то и дело подбрасывало на заднем сиденье армейского «хаммера». Когда машина остановилась, две мохнатые лапы взяли меня под руки и мягко повели, скорее всего, по какому-то туннелю, который достаточно круто забирал вниз. Я постоянно задевал головой какие-то растения. Казалось, я нахожусь то ли в холодном сыром погребе, то ли в доме с привидениями. Почва под ногами была каменистой, порой я наступал в лужи. Время от времени раздавался топот проносившихся мимо сусликов. Затем донесся скрип дверных петель. Все те же когтистые лапы усадили меня на мягкий диван, после чего с моих глаз наконец-то сняли повязку.

Подземное логово потрясало своей варварской роскошью. Чаз не соврал, суслики и вправду оказались безобразно богаты. Стены были увешаны весьма эклектической коллекцией бесценных шедевров мирового искусства. Поскольку Чаз жил неподалеку от гипермаркета, одну стену украшали сразу три жидкокристаллических телевизора с диагональю сто восемьдесят два сантиметра. Кухня была набита огромными пакетами с чипсами. Там же стояла элитная хромированная газовая плита с электрической духовкой, которой позавидовал бы любой ресторан. «Вот бы кто это увидел», — мелькнула у меня мысль.

Мое внимание привлекла одна из картин, висевшая на стене справа от резной дубовой каминной полки. На полотне была изображена обнаженная женщина с ярко-синими грудями и четырьмя скулами. Ее угловатая голова, похожая на фигурку оригами, была повернута к плечу, словно женщина собиралась оглянуться назад. Художник нарисовал оба глаза на одной стороне лица, а о бровях и вовсе забыл. Мне показалось, что женщина с картины подозрительно смотрит на меня. Ее лишенные суставов и локтей руки разной длины были вытянуты, как будто их сделали из жевательной резинки. Отчасти они напомнили французские багеты. Это изображение женщины с неестественно вывернутыми ногами меня буквально заворожило.

— Пикассо, — с гордостью произнес Чаз, небрежно махнув лапой, и пустился в объяснения занудным тоном самодовольного профессора, читающего лекцию студентам. Художник, мол, на этой картине пытался разобрать на составные части саму реальность и продемонстрировать, что на самом деле нас окружает лишь хаос, а видимый порядок вещей не более чем иллюзия. — Реальности чужда упорядоченность, — с печалью в голосе промолвил Чаз. — В этой работе художник обнажает перед нами голую правду. Жизнь — это вечная череда перемен. Эссенция наших сиюминутных порывов и чаяний…

— В армии я много раз видел, как люди синеют, — бесцеремонно перебил я его. — Мне, знаешь ли, до сих пор снится…

Чаз непонимающе уставился на меня. Он покачал головой, недовольный тем, что я прервал его монолог. Впрочем, я был практически уверен, что он озвучивал не свои мысли, а просто шпарил наизусть то, что узнал из ролика на «Ютьюбе».

— Издеваешься? — спросил Чаз, после чего показал на стену: — Смотри, какие роскошные работы Дега. Вон — Сёра, вон — Моне. Ван Гогу меня внизу, в специальном помещении с особым температурным режимом.

— Но ведь мы и так уже внизу, разве нет? — удивился я. — Ты ведь живешь под землей? Тут, даже если пойдешь наверх, все равно останешься внизу, не находишь?

— У меня тут есть и шедевры итальянских мастеров, — продолжил Чаз, пропустив мои слова мимо ушей. — Тинторетто, Бокаччино, Беллини.

— А у меня есть постер к фильму «Невеста Франкенштейна» тысяча девятьсот тридцать пятого года, — парировал я. — Не настоящий, конечно, репродукция. Там еще, знаешь, голова Бориса Карлоффа и рядом молнии бьют.

Разговор у нас получился долгим. В какой-то момент жена Чаза по имени Тинка принесла нам на подносе закуски и закатила глаза, когда ее супруг указал на огромную картину, которую он заказал после того, как объединил все сусличьи кланы горы Беллиэйк. Чаз тщеславен, как все известные деспоты, — достаточно вспомнить знаменитую картину «Коронация Наполеона» размером шесть на десять метров. Чаз был изображен на портрете в парадной форме с аксельбантами и пышными, украшенными тонкой вышивкой эполетами, очень при этом напоминая какого-то латиноамериканского диктатора.

Я потягивал коньяк из огромного бокала, который запросто сошел бы за аквариум для золотых рыбок, а Чаз втолковывал мне, что суслики крайне пренебрежительно относятся к компьютерам, но при этом их восхищают карандаши. Грызунов завораживало то, что этими деревянными палочками желтого цвета наносятся на бумагу загадочные значки, которые можно читать и понимать.

В ответ я сказал, что карандаши и бумага вышли из моды и сейчас ими мало кто пользуется. Ну разве что дети и суслики.

— Не может быть, тебя обманули, — покачал головой король сусликов.

Чаз заявил, что сама концепция приготовления пищи находится за пределами его понимания, но, несмотря на это, он смотрит канал «Кухня», руководствуясь теми же чувствами, что и люди, обожающие фильмы ужасов. Чаз признался, что, когда впервые увидел на экране, как жарят котлеты, он задался долго мучившим его вопросом, испытывает ли фарш боль в процессе готовки.

Что же касается литературы, то вкусы Чаза тоже оказались весьма занятны. У него имелась огромная коллекция аудиокниг, являющихся по большей части дамскими романами, вышедшими из-под пера Розамунды Пилчер, повествующими о душевных терзаниях и самокопании разных женщин, которые проживают в роскошных домах где-то на Кейп-Код, не платят за них ни гроша и при этом не ходят на работу.

Внезапно Чаз спросил, знаком ли я с Гекльберри Финном. Я ответил утвердительно, добавив, что мы с ним однажды вместе рыбачили на Миссури. Чаз кивнул и сообщил, что еще обожает листать альбомы с репродукциями картин. В этот момент жена Чаза принесла несколько пицц и пиво. Чаз не притронулся к еде и лишь наблюдал, с какой жадностью я набросился на ужин.

Выпив залпом бокал темного эля, я спросил:

— Слушай, а каково это — быть сусликом-волшебником?

Чаз поднес к губам одну из задних лап и задумчиво уставился на сводчатый потолок своей огромной гостиной. На кухне суетилась Тинка с беспроводными наушниками в ушах. Она слушала «Вестсайдскую историю» и подпевала песне Марии: «Я красива, шаловлива и умна…»

— Ну… — задумчиво протянул Чаз. — Ты словно пьяный, но при этом, сколько бы ни выпил, у тебя не заплетаются ни ноги, ни язык.

ГЛАВА 18

Ряды надгробий с высеченными на них скорбными надписями и цитатами из Псалтири начинались неподалеку от дерева, где я когда-то ее сфотографировал. Даты ее первого и последнего дня на этой земле были вырезаны на черном мраморе. Я положил у надгробия цветы и оттер рукой грязь на глиняном горшке.

В последнее время она часто приходит ко мне по ночам и садится на краешек кровати.

День выдался жарким и безоблачным. Бескрайнее синее небо было совершенно чистым, если не считать черного дыма от пожаров. Гас еще раз обратился ко мне с просьбой возглавить отряд молодых пожарных, и я на это ответил, что толку от меня будет как от козла молока.

Я храню фотографию дома — в верхнем ящике рабочего стола. На этой карточке она с улыбкой шлет воздушный поцелуй в камеру, не обращая внимания на туфельку, что болтается у нее на кончике ноги.

Давай, давай, вытри всю грязь, а потом сядь и прижмись щекой к холодному камню. Поцелуй ее имя сквозь разведенные пальцы, прикоснись к словам на мраморе и сиди, сиди, сиди, словно ты весишь много сотен тонн.

Не знаю, сколько времени я провел у могилы. Я пытался перебрать все события своей долгой жизни, что, сплетаясь друг с другом, привели меня сюда, в этот день. Как обычно, ничего не получилось.

— Все эти годы день за днем я вгонял тебя в гроб. Да?

Я пошел прочь, а потом сел под тополем, на то самое место, где когда-то сфотографировал ее. Неподалеку от усыпанной гравием пустынной дорожки, тянувшейся прямо до города, серебристой лентой изгибался ручей.

Этот древний тополь был настоящим исполином на фоне своих собратьев. Складывалось впечатление, что за долгие годы жизни он много раз менял решение, в какую именно сторону ему расти. Мощные ветви были столь многочисленны и густы, что мне начинало казаться, что я в джунглях.

Ветви тянулись к солнцу, будто бы состязаясь со стволом. Кто знает, быть может, именно поэтому дереву удалось вымахать до таких исполинских размеров, оставив в своей тени иных собратьев, выглядевших так, словно они давно уже отказались от борьбы за солнечный свет, уступив пальму первенства великану.

Давным-давно кто-то оставил у подножия дерева ось от грузовика с торчащей из нее рулевой колонкой. Шли годы, и с течением времени тополь вобрал в себя проржавевшее железо, будто бы вплавив его в кору. Теперь казалось, что ось растет из дерева, словно некий потемневший железный плод. Невероятно, но то, что терпеливое, несокрушимое дерево поглотило железо, казалось вполне естественным. Я провел пальцами по грубой коре, зная, что где-то там, за этими глубокими, словно у слона, морщинами скрывается память о крошечном побеге, которым некогда был этот исполин.

Я попытался представить, как это дерево будет смотреться на прилизанном поле для гольфа, строительство которого скоро обещали закончить. Большинство сусличьих нор исчезнет, а их обитателям останется только уйти в горы. Их мир находился на грани гибели. Впрочем, ничего уникального в этом не было.

Взять, к примеру, этот старый тополь. Когда ему будет не с кем сражаться, он зачахнет и умрет.

Я сел в пикап и отправился в местный центр ВВС Национальной гвардии. Парковку запрудили желтые школьные автобусы, на которых подвозили переброшенные к нам бригады пожарных из других штатов.

Утром почти у вершины горы я увидел вспышку света, выгнувшуюся дугой, но счел ее очередным плодом воображения.

Я зарегистрировался в будочке Бюро землепользования, после чего еле-еле втиснул свою машину за передвижным ларьком, в котором можно было получить бесплатный кофе и какой-нибудь перекус. Взял пакет чипсов и шоколадный батончик, взвалил на плечо снаряжение, поглядывая, как одна из пожарных бригад строится возле вертолетной площадки, над которой кружила тройка «черных ястребов».

Я сел прямо в траву и развязал шнурки липнувших к рукам ботинок — обувь покрывала высохшая противопожарная смесь красного цвета, в которую я вляпался, когда в предыдущий разделал фотографии для газеты. Сорвав носок, я принялся растирать ступню.

Шрамы на голени были цвета перца. Давным-давно в этом месте у меня полностью сошла кожа, когда я подцепил грибок. Наш медик Андерс назвал это тропическим дерматозом, причем самым большим, что он когда-либо видел. Как ни странно, но по тем временам это звучало очень экзотично — о таком, например, можно было поведать в письме родным. Что я и сделал, причем неоднократно. В те времена разговоры о том, как нам плохо, помогали держаться на плаву. Равно как и рассказы о дурных предчувствиях — это было еще хуже. Грибок разъел плоть до кости, икру покалывало, словно от удара током, и она постоянно немела. От ногтей на ноге ничего не осталось, пальцы сделались бесформенными.

Я поскреб под нижней челюстью, там под кожей проступал какой-то узелок, который чертовски чесался. Его заметила во время турне по Вьетнаму неугомонная жена Эрла, сказала, что у нее есть волшебное бабушкино снадобье, которое способно излечить любую сыпь, а потом добавила, что ее супруг тоже страдает от экземы. На это я ответил, что у меня нет экземы. Чтобы скрыть расчесанную шею, я надел дурацкий пестрый шейный платок, но снял его после того, как кто-то из туристов поинтересовался, не собираюсь ли я сплясать кадриль.

Верхняя часть моих армейских ботинок из старых запасов была отделана холщовой тканью. Подошва прорезиненная, а шнурки длинные — не по уставу. У меня на них пунктик. Длинными шнурками пользоваться запрещено: они могут за что-нибудь зацепиться или вспыхнуть при тушении пожара. В стародавние времена начальник службы техники безопасности Бюро землепользования житья мне не давал из-за этих шнурков. И тем не менее ботинки ни разу не загорелись. Я вообще ни разу не горел — сколько ни тушил пожаров.

Я закинул на плечи старый парусиновый армейский рюкзак. Отрегулировал и затянул лямки. Надел желтую каску, снял ее, а потом нацепил снова. Хлопнул рукой по сумочке, висевшей слева на кусочке старого ремешка от подтяжек, чтобы убедиться, на месте ли компас и, что не менее важно, таблетки от головы. С щелчком я застегнул плетеный пистолетный ремень. Скользнул по нему большим пальцем, нащупав потертость там, где когда-то висела кобура. Покрутил поясную сумку — простую, армейскую, из вполне себе горючей парусины, после чего положил ее на колени и разгладил рукой. Три металлических зажима давным-давно отвалились. На них когда-то висели запасные гранаты, а зажимы фиксировали чеки, чтобы я ими случайно не зацепился за какое-нибудь дерево, продираясь сквозь джунгли.

Достал фляжку. Проглотил таблетку. «Возможны побочные эффекты. Если почувствуете головокружение, обратитесь к вашему врачу».

Обратитесь к вашему врачу, если ослепнете, почувствуете зуд, ломоту в суставах, дурноту, тяжесть в желудке, онемение конечностей, головные боли, повышение температуры, сонливость, если вы вдруг покроетесь сыпью или огромными нарывами, заметите утрату либидо, потерю интереса к спорту или вдруг начнете ходить задом наперед.

На плечи вновь навалилась тяжесть, и, несмотря на закрытые глаза, я все равно увидел перед собой яркие вспышки, которые будто предвещали неминуемое. Нет, речь идет вовсе не о простой необъяснимой тоске. Меня захлестнула волна отравляющей душу безысходности. Я принялся ждать, когда она схлынет. Скользнул взглядом по рукаву огнеупорной рубашки и уставился на свою голую обезображенную ступню, очень надеясь, что сейчас никто не станет лезть ко мне с разговорами. Я знал, что надо чуток обождать и меня отпустит.

Впрочем, в последнее время все стало иначе, словно я своей дурацкой попыткой повеситься на кухне пробудил в себе что-то зловещее. Покусившись на свою жизнь, я словно пересек запретную черту.

Я попытался подумать о сусликах, моих крошечных друзьях. Не сработало. Тогда я стал перебирать воспоминания о жене. И снова нулевой эффект. Попробовал размышлять о фото подозреваемого в поджогах, которое я добыл в кабинете шерифа, — без толку.

Обратитесь к вашему врачу, если увидите, как плавятся часы на стене, если вас будут мучить жуткие видения, если вам станут сниться кошмары о том, как вы тонете в зыбучем песке, как пожираете грязь, если почувствуете онемение в больших пальцах, если ваши ногти поменяют форму и цвет, если у вас возникнет неодолимое желание комкать страницы в телефонной книге, лопать пузырики на оберточной пленке или нюхать машинное масло. ну еще и в случае обморока.

Я вслушивался в надвигающуюся на меня знакомую лавину голосов. Кто-то кричал, кто-то смеялся. Кто-то на заднем плане произнес низким баритоном, растягивая слова, словно пьяница: «ЭЙ ТЫ! ДРИСНЯ! СЛЫШЬ, ТЫ, ДРИСНЯ ЕБАНАЯ!»

Вы уж поверьте, я-то знал, о чем он.

Сердце так и заходилось. Обеспечь проходимость дыхательных путей. Так мне всегда твердили. Останови кровотечение, введи внутривенно через капельницу питательные растворы, береги сосуды и следи за давлением.

Если сейчас кто-то остановится и заговорит со мной… Клянусь, я убью его.

Вы можете расслабиться, взорвав что-нибудь у себя в голове.

Так, сосредоточься и представь, что ты все еще в джунглях: …просто соедините проводами два артиллерийских снаряда сто пятьдесят пять миллиметров. Сверху примандячьте крепко-накрепко изолентой баллон бутана. Когда температура взрыва ненадолго, но все же достигнет семи тысяч градусов, а это, между прочим, в два раза больше, чем нужно, чтоб расплавить камень, ударная сила будет составлять тысячу атмосфер. Но самое сладенькое — это воздух, который со страшной силой затягивает в зону низкого давления, что образуется в месте взрыва. Вот этот вакуум и есть главная головная боль. Вот что оплавило бронзовые статуи Будды в том храме в Хиросиме. В случае мигреней обратитесь к вашему врачу. Но где мне сейчас взять артиллерийские снаряды? Я их у себя дома не держу.

Теперь остается только ждать. Ждать, пока лекарство подействует. Ну а пока я дам мозгу какое-нибудь задание, чтобы его занять. В конце концов, я всегда могу принять еще одну таблетку. Сраное лекарство, от которого ощущение, будто тебя завернули в хлопковую ткань. Синенькую такую, красивую, китайскую, там еще бирка с красивым шрифтом: я как-то такой увидел на полу и любовался им часами. Это сработает, должно сработать. Кто управляет дурацким серым студнем в моей черепной коробке? Я! Я тут главный. В конце концов я всегда беру верх. Я главнокомандующий своей личной армии нейронов.

Да, пока мне удается обманывать мозг, но проблема в том, что он быстро учится и долго так продолжаться не может. Скоро он уже вызубрит все мои фокусы и приемчики, и что тогда? Я зажал уши ладонями. Господи, как бы хотелось сейчас раствориться облачком пара. Я почувствовал острый приступ тоски по веревке, раскачивавшейся под потолком моей кухни.

Я зажмурился. Голоса в голове сделались тише, они теперь просто шептали, будто это общались между собой люди, что проходили мимо меня. Шепот… шепот… Он словно тихий крик цикад… Перед моим мысленным взором снова возникла раскачивающаяся веревка. Почему она порвалась? Этого не должно было случиться.

Ее кто-то подгрыз.

Я услышал, как топочут тяжелые ботинки по сухой траве. Заревели басом турбины еще одного вертолета, шедшего на взлет. Господи, только бы никто со мной сейчас не заговорил. У меня рвет крышу. Господи, дай еще хоть чуть-чуть времени, пока подействует красивая голубенькая таблеточка доктора Нгуена.

Молодые пожарные, с изумлением вытаращив глаза, смотрели на меня, на мой антикварный рюкзак и старые ботинки. Они взирали на меня так, словно перед ними на траве сидел бомж, неведомо как оказавшийся здесь. Это кто еще тут? В их взглядах читалась досада и жалость. «А сейчас я лягу и посплю. Надеюсь, смерть заберет меня прежде, чем я проснусь», — подумалось мне. На кой черт мне еще один бесконечный день.

Будь моя жена рядом, она бы знала, что делать.

Я попытался снова начать думать о короле сусликов.

ГЛАВА 19

Когда Бюро землепользования объявило о намерении провести пресс-конференцию, посвященную лесным пожарам, я понял — не отвертишься, придется на нее идти. Не так уж часто у нас в Булл-Ривер Фолз, городишке с населением восемьсот семьдесят пять человек, проводят пресс-конференции.

К нам устремились новые караваны телевизионщиков в белых грузовиках со спутниковыми тарелками. Единственная гостиница в городе впервые за всю историю своего существования повесила табличку: «МЕСТ НЕТ». Середину Мейн-стрит отгородили желтой полицейской лентой, расставили там столики и приготовили угощение для журналистов — пончики и кофе.

У одного из фургонов, обвешанных спутниковыми тарелками, стояла брюнетка в черном коротеньком платье и туфлях на высоком каблуке и брала интервью у мэра. Журналистка была очень привлекательна, хотя и болезненно худа, словно страдала анорексией. У нее были огромные светло-зеленые глаза, спутанные волосы, создававшие впечатление, что она буквально минуту назад встала с постели, и чувственные губы, уголки которых кривились вниз, отчего казалось, что девушка на что-то обижена. При виде нее у меня тут же возникло спонтанное желание накормить бедняжку. Репортер из «Ю-эс-эй тудэй» что-то строчил в блокноте, дробя текст на аккуратные короткие абзацы. Неподалеку от него корреспондент «Нью-Йорк таймс» с бешеной скоростью лупил по клавишам своего ноутбука. Со стороны он напоминал сумасшедшего пианиста. Бейсболка на его голове была сдвинута козырьком к затылку, а на сигарете в уголке рта успел образоваться длинный столбик пепла.

Пока оставалось время, я решил покемарить, балансируя на той грани, где реальный мир соприкасается с миром грез.

Суслики объявились, прежде чем пресс-конференция успела начаться.

На момент описываемых событий мы уже достаточно давно не виделись с Чазом. За это время он вместе с отрядом своих коммандос, вооруженных бензопилами, повалил две вышки мобильной связи. Полиция объяснила падение вышек ударом молний, которые, как они совсем недавно уверяли, также являлись причиной возгораний леса. Теперь, впрочем, даже ребенок знал, что лесные пожары устраивает пироманьяк, который, по словам полиции, скрывался в холмах. В статье о происшествии с вышками, рискуя навлечь на себя недовольство Чаза, я все же не стал высказывать своих подозрений о том, что случившееся является саботажем, устроенным сусликами-спецназовцами.

Девушка-репортер первой заметила несущихся в бой грызунов.

Она сорвала с себя туфли на высоком каблуке и принялась гоняться за тяжеловооруженными сусликами. За ней носился звукооператор с двадцатиметровым мотком кабеля.

Нападение было стремительным и тщательно продуманным.

Волна сусликов накрыла белый шатер, специально поставленный для представителей прессы. Одно подразделение карабкалось по веревочным лестницам на грузовик со спутниковой связью. Солдаты размером с кухонную прихватку набросились на спасающегося бегством репортера и принялись карабкаться по его ноге. Пышная седая шевелюра журналиста встала дыбом, напоминая со стороны какое-то серое суфле. Один из сусликов-солдат выхватил мачете и принялся рубить один из локонов, добывая себе трофей. Несчастный репортер издал протяжный вопль, когда другой суслик кинул ему во вздыбленные волосы дымовую гранату и они загорелись.

В этот момент грузовик Эн-би-си со звуком «бип-бип-бип» стал сдавать назад, и в воздух, словно куча коричневых носков, взмыло с десяток грызунов.

Повсюду лежали раненые суслики. Кое-кого из них утаскивали на носилках военные медики, у которых на касках белели накорябанные мелом значки мира. Протяжные крики грызунов напоминали поскрипывание пластиковых крышек.

Еще один отряд коммандос с перемазанными камуфляжной краской мордочками спрыгнул с куста сирени и бросился в атаку на грузовик. Два вертолета «черный ястреб» размером с машинки куклы Барби и следовавший за ними самолет-штурмовик «тандерболт» обрушили на грузовик шквальный огонь, да вот беда, пули были размером с зернышки риса. Тем временем коммандос, часть которых щеголяла в черных, как у ниндзя, банданах, добрались до лобового стекла грузовика. Водитель открыл дверь и выпрыгнул, а грузовик, потеряв управление, нырнул в канаву.

И вдруг суслики пропали, будто их и не было.

Телевизионщики бесцельно бродили по площади, держа в руках изгрызенные кабели, и жаловались друг другу на то, что суслики разодрали подушки сидений в машинах. Лишь одна босая журналистка карабкалась на четвереньках по склону холма. В волосах у нее застряла веточка лебеды.

На вершине холма в ореоле света, исходившего от сиявшего позади него солнца, красовался силуэт короля сусликов Чаза. Он стоял, уперев лапы в бока, в безрукавке худи с символикой группы Paul Revere and the Raiders. Только сейчас я заметил, что на его правом предплечье вытатуированы портреты участниц The Supremes. Сейчас он очень напоминал монаха-бенедиктинца в армейских ботинках.

Выставив перед собой руку с микрофоном, репортерша из всех сил карабкалась вверх, к Чазу. Она явно хотела взять у него интервью. В спину журналистке дышал оператор с камерой. В тот самый момент, когда девушка уже начала приводить в порядок волосы и, казалось, все было готово к съемке, Чаз с невозмутимым видом выдавил из себя пару какашек, улыбнулся, откозырял и скрылся в норе.

Журналист из «Татлера» подошел ко мне и показал рукой на холм:

— Вы можете объяснить, кто это был?

— Суслик, — ответил я, — это суслик.

— Неважно. Мне бы хотелось с ним потолковать.

— Это вы написали статью в «Глоуб», который вышел на этой неделе? Ну, там еще на обложке Сталин обнимается с голым космонавтом…

Журналист кивнул.

— Потрясающая работа, — выразил я свое восхищение. — Я попробую обо всем договориться.

ГЛАВА 20

Входная дверь в мой дом была нараспашку и висела на одной петле. Когда я вошел и стал шарить по стене, чтобы включить свет, то обнаружил, что стена вся липкая от фотопроявителя.

Да, вы не поверите, но мы в штаб-квартире всемирно известной газеты «Вестник Булл-Ривер Фолз» до сих пор проявляем кодаковскую пленку и печатаем фотографии в лаборатории с красными фонарями.

Повсюду валялись бумаги и папки. Я почуял запах плавленого свинца линотипа. Ящики с документами в старых шкафах у стен были выдвинуты. Верхний ящик моего письменного стола и вовсе полностью выдернут, а его содержимое — исписанные листы и батончики «Сникерс», оставшиеся с прошлогоднего Хеллоуина, — раскидано по полу. Там же лежала и моя пишущая машинка «Ундервуд» 1926 года, с потертой от тысяч и тысяч прикосновений клавишей пробела.

Уже не знаю, сколько раз я давал себе обещание устроить капитальный ремонт в своем доме, гордо именовавшемся в газете зданием редакции «Вестника». Дом строили в течение многих лет в буквальном смысле слова из чего попало, а стоял он, между прочим, на старом фундаменте из валунов — на том самом месте, где когда-то находилась хижина старателей, в которой учредили газету в 1898 году.

Мне нравится уксусный запах химикатов в фотолаборатории и шум вентилятора электрического обогревателя. Я обожаю старый линотип, я без ума от его щелкающих зубчатых колес, маховиков, маслянисто поблескивающих валиков, делающих его похожим на паровоз. Люблю брать над ним верх: у линотипа есть дурацкая привычка плеваться свинцом мне на руки, если я допускаю какую-то оплошность при работе с ним.

А еще я с гордостью могу заявить, что являюсь обладателем одного из двух имеющихся в Булл-Ривер Фолз работающих телефонов с дисковым номеронабирателем.

Городской совет давно уже на меня давил, не мытьем, так катаньем принуждая сделать ремонт. Недавно я даже получил письмо на гербовой бумаге, в котором до моего сведения доводилось, что «Вестник» является единственным предприятием на Мейн-стрит, которое все еще не выполнило распоряжение об архитектурном облагораживании экстерьера. Городской совет в приказном порядке потребовал от меня убрать с веранды ртутную газоразрядную лампу на сто семьдесят пять ватт на том основании, что она якобы слишком яркая и мешает ночью соседям. Эти умники даже термин специальный для этого придумали: «световое загрязнение» — вы только представьте!

Я взял красно-зеленую рождественскую елочную лампочку-фонарик — единственную, что отыскалась у меня в доме, и повесил ее на удлинителе под крышей у входа. Затем сделал фото и напечатал в газете, сопроводив подписью: «Под давлением со стороны мэра газета вынуждена подчиниться идиотскому распоряжению о мощности осветительных приборов».

У моего дома остановился «форд краун-виктория» с включенными мигалками, принадлежавший начальнику полиции Тому Черри. Том крадучись поднялся на крыльцо с пистолетом наготове. Переступив порог, он увидел меня и тут же опустил оружие.

— Можешь его убрать, — сказал я. — Просто кто-то вломился ко мне в дом и хорошенько тут похозяйничал.

Том со всей осторожностью огляделся по сторонам и сунул кольт обратно в кобуру.

— Поступил вызов. Соседи сказали, что слышали тут подозрительный шум, — объяснил Том. — Ну я тут же и примчался. Старался приехать максимально быстро.

— Это не имеет значения, — покачал я головой, глядя на мусорное ведро: судя по всему, непрошеный гость хорошенько ударил по нему ногой.

Я поднял треснувшую бутылку с проявителем. На потолке темнело коричневое пятно. Да уж, человек явно был в ярости.

Том еще раз поглядел по сторонам и достал блокнот:

— Деньги на месте?

Я взял со стойки деревянную коробку из-под сигар и вытащил из нее несколько мятых купюр.

— На месте.

Том провел пальцем по следу от фомки, оставленному на дверной коробке, и сделал пометку в блокноте.

— Странное дело, Том. Я уже не помню, сколько лет не запирал дом. А на окнах даже нет задвижек. Зачем было понапрасну тратить столько сил?

— В городе многое изменилось, — с мрачным видом произнес Том и с опаской посмотрел на линотип, будто бы не зная, чего ждать от этой загадочной железной махины. — Что это такое? — поинтересовался он.

— Ну, это типа компьютера, — ответил я.

— Пора тебе уже сдаться и довериться новой технике.

— Сдаваться не в моих правилах.

Сквозь распахнутую дверь в дом ворвался горячий ветер, раздувший мешковатые штаны шерифа. Том невысокого роста, и его лицо теряется под огромной шляпой. В нашем полицейском управлении, личный состав которого насчитывает трех человек, дресс-кода не существует. Том Черри обожает форму и потому, бывает, наряжается так, словно совершил налет на костюмерную какого-то театра: модные синие брюки, эполеты, серебряные петлицы на воротнике. Иногда шериф надевает высокие, до колена, кожаные ботинки, словно работает в дорожной мотоциклетной патрульной службе. Впрочем, как правило, Том Черри предпочитает простую одежду цвета хаки: песочные рубашки и классическую полицейскую шляпу. А его пояс! Чего там только нет: и наручники, и два баллончика с перцовкой, и два фонарика в чехлах, ну и, само собой, кобура с тяжелым пистолетом, от которой ремень провисает сбоку чуть ли не до колена.

— В последнее время в городе творится что-то неладное, — посетовал Том. — Куча каких-то дурацких происшествий. То суслики в мэрию пробрались. То пуму видели неподалеку от детской площадки. Теперь еще эти пожары. Ты опубликуешь фото подозреваемого?

— Само собой, — кивнул я. — Ну и рожа, доложу тебе, у этой сволочи.

— Это точно, — хмыкнул Том. — Делом заинтересовались федералы. Вчера звонил специальный агент ФБР — аж из Денвера. Заведующий пожарной службой штата отправляет сюда следственную бригаду. На меня навалилась куча бумажной работы. Ну да ничего, этот поджигатель от нас не спрячется. Особенно когда в горах будет полно пожарных.

Полицейский снова обвел взглядом комнату. Мне показалось, что он делает из мухи слона, придавая столько значения случившемуся, но потом до меня дошло: в таком возбужденном состоянии я в последний раз его видел, когда стражи закона обнаружили в сочельник тело, плавающее в бассейне районного центра отдыха и развлечений, причем на теле из одежды был только колпак Санта-Клауса и красные гольфы до колен.

— Извини, Том, но мне надо работать, — с нетерпением в голосе промолвил я.

Полицейский продолжал что-то строчить в блокноте. Затем он оторвался и опять огляделся по сторонам с таким видом, словно что-то забыл.

— Нет такого понятия, как мелкое преступление, — произнес он и снова принялся писать, высунув кончик языка.

Он застегнул карман рубашки и отгладил его рукой. Затем поправил шляпу, подтянул пояс с тяжелой кобурой и протянул мне на подпись три экземпляра заполненного под копирку бланка, после чего кивнул на дверь.

— Не знаю, кто сюда вломился, но он явно был на тебя очень зол.

— Если ко мне хотя бы раз в неделю кто-нибудь не прицепится, я начинаю чувствовать одиночество, — отозвался я.

— В городе на тебя кое-кто держит зуб. Ну, из-за того, что ты не обозначил свою позицию по поводу строительства курорта.

— Ну и в чем проблема?

— Народ разделился во мнениях. Для кого-то курорт — это новые вакансии, а кто-то считает, что он погубит наш город.

— Моя задача — сохранять объективность, — ответил я. — И плевать, если кто-то злится на меня из-за того, что я не готов встать на чью-то сторону. Если я начну отстаивать чьи-то интересы, половина народа просто перестанет верить в то, о чем я пишу.

— Да мне-то что? — пожал плечами Черри. — Я просто хотел сказать, что ты своим поведением мог кого-то взбесить настолько, что он к тебе вломился. Я уже не упоминаю о твоей теории, что пожары — дело рук поджигателя, которую ты высказал в газете, не дождавшись официального заявления властей. Это, знаешь ли, не шибко нам помогает в расследовании.

Том Черри встал на колени и принялся изучать линолеум, на котором по неизвестным мне причинам были изображены индейцы и ковбои. У всех было одно и то же одинаковое улыбающееся лицо, вот только у ковбоев — белые шляпы, а у индейцев — заплетенные в косички волосы. Ковбои с индейцами палили друг в друга, но, судя по всему, им это очень нравилось.

— Гипсовая пыль, — объявил Черри, проведя пальцем по полу. — Чтоб в такой заляпаться, надо прилично отмахать от города. Это твой отпечаток? — Он показал на грязный след ботинка на полу.

— Его мог оставить кто угодно.

— Ну да, ну да, — покивал Том. — К тебе днем кто-то мог заходить.

— Людей с грязной обувью в городе полно. Как и тех, кто недоволен газетой. Гипсовой пыли у нас тоже достаточно.

— Похоже на отпечаток походного ботинка, — изрек Том.

— Все может быть.

— Или ботинка рабочего со стройки.

— Или туфельки Золушки, — добавил я. — Слушай, Том, мне надо работать. Тридцать две страницы новостей со всего мира. Все это надо слепить воедино. Вручную. К завтрашнему утру. Это муторное дело. И очень долгое. Без компьютера. — Я протянул ему бланки со своими подписями. — А теперь, если позволишь, я бы хотел заняться делом.

Начальник полиции Том Черри уставился на пол. Судя по лицу, его явно озадачило изображение счастливых индейцев и ковбоев, поглощенных взаимным смертоубийством.

— Говорят, гольф-клуб снова предложил бабке Доре купить у нее ранчо, а она опять отказалась.

— Да им просто нужен доступ к воде, а на само ранчо насрать.

— Я слышал, ей миллионы предлагали, — продолжил Том Черри, изучая бланки. — Бабке надо было хватать деньги и рвать когти.

— Ты уж поверь, она не из тех, кто обращается в бегство, — заверил его я.

— Кстати, — Черри смерил меня порицающим взглядом. — Помнишь свою статью об убитой девушке, которую нашли у реки? Ну, о Мелинде Барстоу? Огромное тебе спасибо, что растрепал о нашем разговоре про Йергена. Между прочим, нам его пришлось отпустить, а меня пропесочил окружной прокурор. Впрочем, я этого Йергена все равно из списка подозреваемых не вычеркнул.

На это мне сказать было нечего, так что я просто кивнул. А потом, немного подумав, произнес:

— Я собираюсь написать некролог… Придется поговорить с ее отцом. Не сказал бы, что горю желанием. Впрочем, я его не смог отыскать. Он работает в пожарной части, под началом Гаса Карри.

— Отец Мелинды сидит у нас в городской тюрьме, так что можешь его навестить, — отозвался Черри, поворачиваясь к двери. — Мы допрашивали Йергена на улице, рядом с участком, а отец Мелинды на него напал. Еле его скрутили — троих человек пришлось звать. Едва не снес парню голову саперной лопаткой — знаешь, пожарные такие постоянно с собой таскают. Я-то думал, ты в курсе, ты же слушаешь наши переговоры по радио, — улыбнулся Черри. — Короче, он промахнулся и угодил лопаткой в машину моего заместителя. Лобовуху разнес. Я решил, что ты об этом знаешь. Даже фотографию опубликуешь. — Шериф пожал плечами и вышел.

Я проследовал за ним на крыльцо.

— Ты это… Стэн… поаккуратнее… Держи, в общем, ушки на макушке, — предупредил Том. — Кто-то тут тебя чертовски ненавидит. А ты уж поверь моему опыту: если такое вот один раз случается, — он показал на мой дом, — на этом дело не заканчивается. Он непременно заявится снова.

ГЛАВА 21

Я включил прикроватный ночник, который мне выдали в больнице для ветеранов, чтобы помочь со сном. Ночник имел вид маленького сельского домика, в крышу которого был вделан динамик. Он воспроизводил сотни записей с разными звуками, которые, по идее, должны были помочь мне справиться с бессонницей. Я мог выбрать шум дождя, или крики чаек на взморье, или стрекот цикад.

Я нажал на кнопку, и на меня волной обрушился белый шум, напоминающий тихое гудение внутри авиалайнера во время полета. Смежив веки, я опустил голову на подушку и попытался хоть чем-то занять мозг.

Я стал думать о сусликах.

Насколько я могу судить, у этих грызунов большую часть работы выполняют женщины. В свободное от терактов и саботажа время мужчины клана, обитающего у горы Беллиэйк, отъявленные хвастуны и зазнайки, в основном сидят у телеэкранов, пожирая в несметном количестве молодые побеги пшеницы, которые они просто обожают. Несмотря на то что мужчины могут превратить рытье норы в настоящий зрелищный спектакль с комьями земли, летящими во все стороны со скоростью пушечных ядер, женщины строят подземные жилища не в пример лучше.

Юные суслики начинают бегать на свиданки в возрасте двух лет, и, таким образом, по моим прикидкам, в доме у Чаза запросто одномоментно может оказаться аж двадцать два суслика-подростка. При этом за порядок в доме отвечает мать.

Как же хорошо, что у сусликов нет мобильных телефонов. И ванных комнат с зеркалами.

Тинка — пятнадцатая и при этом самая любимая жена Чаза. Как мне объяснили, она хороша собой по стандартам сусликов и ей присуща естественная элегантность, что является несомненным плюсом, поскольку ее супругу приходится часто появляться на публике, чтобы разрезать ленточку, выступить на школьном торжестве или на каком-нибудь мероприятии, вроде состязаний в силе и ловкости на ежегодном безглютеновом фестивале бесплатного пожирания квашеной капусты.

Тинка славится тем, что отменно танцует фламенко и, несмотря на когти, может играть на кастаньетах, лежа на спине. Она также прекрасно поет. Слышали бы вы, как она исполняет «Смерть Вальжана» из «Отверженных» — прямо за душу берет. Однажды она даже заставила Чаза сходить на «Призрак Оперы», но его королевское величество уснул еще во время первого действия. Когда Тинка в досаде двинула ему локтем под ребра, Чаз проснулся и громко закричал: «Го-о-о-ол!»

Однажды Тинка спела арию из бродвейского мюзикла «Кошки» так, что разрыдалась целая толпа сусликов. Вы просто не представляете, каково это — сидеть в комнате, битком набитой плачущими навзрыд грызунами.

Впрочем, вынужден признать, стоит завести речь о делах военных, Тинка и тут кому хочешь нос утрет. На разборку и обратную сборку калашникова у нее уходит всего три минуты. И это в обстановке, приближенной к боевой: когда над ее головой сверкают зеленые трассеры в сусличьем тренировочном центре в ущелье Маккензи.

У Чаза, как и у всех самцов-сусликов, по зиме начинает ехать крыша. В эту пору по подземным сусличьим кабакам учащаются драки, а конфликты из-за дележки территории становятся куда отчаянней. Однажды в студеном январе Чаз решил проколоть себе соски и вставить в них чеки от гранат. Кроме того, на семейном собрании он объявил супруге, что хочет набить на шее татуху в виде змеи, а еще он вскоре пригонит домой новенький бронированный пикап с двумя спаренными пулеметами М-60. Капот пикапа будет украшать его, Чаза, изображение.

Как рассказывают очевидцы, Тинка, всегда потакавшая капризам мужа и его непомерному эго, спокойно улыбнулась, поманила супруга коготком к себе и предложила потолковать наедине. После разговора присмиревший король сусликов весь оставшийся вечер вел себя тише воды, ниже травы. Что именно сказала ему Тинка, никто не знает.

Суслики живут в постоянном страхе перед фумигантами, а также пропановыми бомбочками и отравленной едой, которые люди сбрасывают в норы. Для борьбы с грызунами пускают в ход и гигантские пылесосы, срывающие бедных сусликов с постелей, где они лежа смотрят повторный показ сериала «Чертова служба в госпитале Мэш».

Помимо всего прочего, Тинка занимает должность начальника службы безопасности колонии и учит малышей определять, вымочены ли в фосфате цинка овсяные шарики. Она является инициатором запуска программы «Не зная броду, не суйся в воду», в рамках которой сусликов преклонного возраста учат переходить оживленную улицу.

О родственниках и коллегах Чаза я вам еще потом расскажу. Поведаю я вам и о том, как король сусликов приобрел сверхъестественные способности.

Дам вам подсказку. Плутоний-239.

Ну а раз уж об этом зашла речь, расскажу я вам о том, как на курорте «Золотое ущелье» взорвался резервуар с дизельным топливом. Чаз хотел полюбоваться взрывом с близкого расстояния, поэтому я сунул его себе в рюкзак, показал удостоверение журналиста в местном командном центре Бюро землепользования, после чего меня без лишних вопросов посадили на одну из пожарных машин, следовавших в горы.

Чаз постоянно высовывал голову, поэтому я шикнул на него и шепотом велел вести себя прилично. Я видел, что он на взводе и до предела взволнован.

— Держи себя в руках, — процедил я сквозь зубы.

Чаз устроился на дне рюкзака и принялся обмазываться гелем для волос, в результате чего шерстка встала ершиком. Потом он стал пародировать Кристофера Уокена — на мой взгляд, на удивление похоже.

Сусликами очень быстро овладевает скука, а дорога была неблизкая. Чаз начал попискивать. Пожарному, сидевшему рядом со мной, я сказал, что это мобильный телефон, притом что у меня мобильного отродясь не было. Пожарный отвернулся, и очень вовремя — как раз в этот самый момент из рюкзака показалась голова Чаза.

Мой сосед, предплечья которого напоминали копченые свиные окорока, сморщил нос и принялся принюхиваться.

Я решил вызвать огонь на себя и виновато произнес:

— Простите, пожалуйста.

В рюкзаке еле слышно хихикнули.

Водитель остановился на самой вершине горы Беллиэйк. Я выпустил короля сусликов и оставил рюкзак открытым, чтобы он хотя бы чуть-чуть проветрился.

С высоты в свете заката сквозь поднимающиеся клубы дыма было видно, как пламя, прочертившее через лес огненный зигзаг, медленно продвигается к городу.

Чаз вытянул шею и окинул взглядом долину.

— У нас не так уж много времени, — промолвил он.

Я восхитился красотой заката.

— Я вижу, Шекспир, не слепой, — отозвался Чаз. — У меня сейчас голова занята вещами поважнее.

Король сусликов воздел над головой обе лапы и издал протяжный стрекочущий звук, похожий на лай.

Ему ответил целый хор. Внизу засвистели, заскулили по-щенячьи, и над травой, покрывавшей равнину, что раскинулась под нами, стали появляться головы сусликов. Там, где росло и ширилось пламя, возле норок стояло не меньше тысячи сусликов. Легкий вечерний ветерок гнал на них клубы густого дыма.

Не без восхищения я указал на склон горы, где пожар набрал силу и теперь бушевал среди сухого сосняка. Некоторое время мы с Чазом взирали, как рушатся деревья, всякий раз взметая к темнеющему небу тучи искр, напоминавших крошечные звездочки.

— Вот это да, — протянул я.

— Чего раздакался? — фыркнул Чаз. — Лично я ничего красивого тут не наблюдаю. Зато вижу, что отряд внизу вот-вот попадет в ловушку. Надо их оттуда вытаскивать.

— Ну, я полагаю, ты позаботился об эвакуации по воздуху?

— Когда? Я ж у тебя в рюкзаке сидел.

Король сусликов издал длинный пронзительный свист, который мне раньше не доводилось слышать. По стоящим внизу сусликам словно прошла волна. Они, будто болельщики на стадионе, воздели лапы вверх и тут же их опустили. Я поймал себя на мысли о том, что никогда в жизни не видел столько сусликов сразу.

Чаз выдернул из кармана рацию размером со спичечный коробок и быстро в нее заговорил. Насколько я понимаю, он передавал координаты. Затем, убрав рацию, нацепил на голову черный берет. Вскоре на горизонте показались знакомые вертолеты: Чаз вызвал сюда все свои военно-воздушные силы. В спасательной операции принимали участие и «черные ястребы», и «чинуки», и вертолеты Береговой охраны МН-65, и несколько истребителей сопровождения F-15.

Пламя подступало все ближе. Теперь я чувствовал исходивший от него жар.

— Сейчас я не смогу тебя уменьшить, так что ты дальше сам как-нибудь, — бросил Чаз. — Надеюсь, ты меня понимаешь.

Грызун опустился на все четыре лапы и помчался вниз по склону горы.

По дороге домой мы проехали мимо пожарного-парашютиста: тот, скрестив ноги, сидел у палаточной столовой и зашивал парашют, мятый синий нейлон которого напоминал какое-то гротескное пышное платье. Позади него готовили к вылету два «черных ястреба». Поникшие лопасти их винтов медленно вращались от порывов горячего ветра, дувшего с горы.

Я заглянул в свой рюкзак. Вытряхнув его, я обнаружил клочок бумаги, на котором Чаз написал: «Завтра утром у меня. Ровно в восемь».

Я и не подозревал, что у этой маленькой сволочи такой красивый почерк.

ГЛАВА 22

Я пробудился от завываний ветра. Выяснилось, что звук исходил от стоявшего у изголовья ночника, выданного мне для того, чтобы улучшить качество сна.

Среда сказалась больной. Она работает только по понедельникам и пятницам. Мне, как всегда, не повезло.

Я отправился в заброшенную деревушку старателей у золотого рудника. До меня дошли сведения о том, что там семья туристов едва унесла ноги от медведя. Представители Департамента охраны дикой природы штата изловили косолапого, повесили ему на ухо бирку и отпустили на все четыре стороны. Я сделал несколько фотографий.

Рейнджеры отбыли восвояси, ну а я решил задержаться. Журналисты крупных новостных агентств, наводнившие город, начали изрядно утомлять. Кроме того, меня совершенно не тянуло домой, где ожидала куча рекламных объявлений, которые предстояло набирать для ближайшего выпуска газеты.

Самые верхушки сосен были затянуты сизым туманом, Местами солнце успело проделать в нем дыры, отчего казалось, что полуразвалившиеся хибары старателей висят в воздухе среди облаков. За одной из хижин с провалившейся крышей к небу вздымались кедры. У их подножия струился ручеек, впадавший в сделанную бобрами запруду. Ветер трепал что-то в одном из домишек, отчего над заброшенным поселением неслось тихое позвякивание, будто друг о друга стукались две железные миски. Наконец туман растаял, и солнце сквозь темные силуэты деревьев протянуло к земле широкие пальцы-лучи. Заброшенное, безлюдное поселение купалось в свете, равно как змеящаяся через него грунтовка. Сейчас тишину нарушали лишь крики птиц и поскрипывание покачивавшихся деревьев. Где-то в отдалении бахнула дверь, которую захлопнул ветер.

Я двинулся вперед, туда, где слышалось посвистывание сусликов. Наконец я остановился и сел в подступающей жаре под одной из сосен. Ее покачивавшаяся из стороны в сторону верхушка, словно маятник для гипноза, навевала на меня дремоту.

В отдалении я увидел Чаза с супругой, сидевших у норки на холмике земли. Когда Тинка встала, поднялся и Чаз, после чего два голубка коснулись друг друга выступающими резцами и обнялись — неуклюже, словно подростки на первом свидании.

Скорее всего, подобным образом суслики проявляют друг к другу симпатию. Не знаю. Не берусь утверждать. Так или иначе, я решил из деликатности отвернуться, чтобы Ромео и Джульетта всласть намиловались наедине. Насколько мне известно, подлинные сильные романтические чувства в них просыпаются лишь зимой, да и то всего на несколько дней. Возможно, они просто практиковались, дожидаясь, когда в январе наступит их время.

Через некоторое время парочка подняла взгляды к небу. Сам не знаю, что они там силились разглядеть, но вскоре из норок показались и другие суслики их колонии. Они беспорядочно метались туда-сюда среди холмиков земли, покуда на поляне не образовалась целая толпа грызунов. Создавалось впечатление, что они собираются смотреть парад.

Вот только получилось авиашоу.

По полю пронеслась тень большой птицы. Ее силуэт становился все больше и четче. Напуганные суслики заметались в поисках укрытия. Они так активно перебирали задними лапами, что в воздух поднялось целое облако, состоящее из пыли и мелких веточек. Орел совершил разворот, воспарил над бобровой запрудой, после чего с грациозным видом ринулся вниз. Вскоре он снова взмыл, в его когтях билась добыча. Мерно взмахивая крыльями, он пролетел мимо того места, где я как раз стоял с фотоаппаратом.

Ну вот и готова фотография на первую страницу. Тут же родилось и название: «Дерзкий белоголовый орлан возвращается с добычей после налета на поселение сусликов».

Чаз подбежал к тому месту, где некогда стоял суслик, павший жертвой нападения, будто силясь понять, как такое вообще могло произойти. Затем он посмотрел вслед удаляющемуся орлу, летевшему над долиной с вырывающимся бедолагой в когтях. Остальные суслики посвистели и разбежались. Остался только Чаз, который взглянул на меня и небрежно пожал плечами.

Подобное поведение мне показалось бессердечным.

Вскоре выяснилось, чего все с таким нетерпением ожидали: на поле стали садиться вертолеты. Они были битком набиты сусликами, эвакуированными из зоны возгорания. Некоторых сразу тащили на носилках к тому месту, где медики занимались сортировкой пострадавших по характеру и тяжести полученных травм. Вскоре все поле было заполнено тяжело дышащими, перемазанными сажей грызунами в белых бинтах и повязках. Некоторые из них стояли опираясь на костыли.

Все это напомнило сцену из «Унесенных ветром», когда Атланта объята огнем, а камера выхватывает Скарлетт О’Хара, потрясенно взирающую на кровавые ужасы войны.

Двое из приземлившихся военных вертолетов оказались древними «хьюи», по-прежнему вооруженными двумя ракетами и пулеметами. По всей видимости, Чаз обнес какой-то музей. Невероятно, но на борту каждого вертолета красовалась эмблема первой кавалерийской дивизии, из чего я заключил, что Чаз смотрел фильм «Апокалипсис сегодня». Впоследствии я узнал, что это его любимый фильм.

Мимо меня прошел суслик-медик с перемазанным сажей лицом. Он был одет в поплиновую гимнастерку и штаны времен Вьетнамской войны, а за ободом его шляпы краснела пачка «Мальборо».

Я спросил Чаза, почему он так спокойно отнесся к тому, что орел унес одного из его подданных.

Суслик мрачно уставился на свои армейские ботинки:

— Такое иногда случается. Птицам тоже надо как-то жить.

Затем он пояснил, что в пламени пожара погибло куда больше. Скоро должны подвезти еще пострадавших, и бремя их содержания тяжким грузом ляжет на колонию.

— У нас мало места. Кончается еда. Окрестные супермаркеты так просто теперь не обнесешь, охрана начеку. Мне нужно отыскать новый источник припасов.

— Ты можешь меня снова уменьшить? — спросил я. — У меня есть кое-какие мыслишки. Надо устроить собрание. Чтобы на нем был ты и все высшее руководство колонии.

— Это слишком опасно, — помотал головой Чаз. — Если тебя уменьшать слишком часто, это плохо кончится. Настанет день, и ты так и останешься крохой.

— Ничего, я рискну.

— Ладно, я подумаю.

Я поехал в город и вернулся оттуда со снедью. Взял с собой то, что, с моей точки зрения, годилось в пищу сусликам: соленые семечки, тридцать упаковок мясных палочек и свиных шкурок к пиву, картошку в перечной обсыпке, крекеры, сырный соус. Это ведь все обожают, так?

На поле выкатились армейские грузовики времен Вьетнамской войны, и суслики принялись грузить снедь. «Чинук» поднял в воздух на тросах пачку коробок с мороженой пиццей.

Чаз, который обожал наряжаться и обвешивать себя всякой всячиной, стоял в полной полевой выкладке. На голове его красовалась каска с танкистскими очками, а изо рта торчал серебристый свисток. Чаз в него дул что было сил и орал, отдавая приказы. При этом для большей наглядности он размахивал жезлом, совсем как у Джорджа Паттона во время Арденнской операции.

Его очаровательная жена Тинка трудилась в построенном на скорую руку лазарете. На голове ее белел медицинский чепчик. Оттерев лапой выступивший на лбу пот, она окинула взглядом сотни пострадавших сусликов.

«Считаете, что у вас серьезные неприятности? — подумалось мне. — Ничего-ничего. Погодите, вот когда скушаете луковые колечки со вкусом бекона, тогда и узнаете, почем фунт лиха».

ГЛАВА 23

Плотники стучали молотками — сколачивали платформу для журналистов, чтобы те могли сфотографироваться в полный рост на фоне объятой пламенем горы.

Мэр стоял перед оператором и беседовал на камеру с репортером, одетым в костюм и галстук. Стояла полуденная жара, и репортер в этом наряде выглядел совершенно несчастным.

Я направился к горе Беллиэйк. Когда я проезжал по Мейн-стрит, то увидел, как выгружают биотуалеты и огораживают оранжевыми конусами парковку — подготовка к ежегодному фестивалю «Вспомним старые деньки» шла полным ходом.

Я застал Чаза за прослушиванием музыки. Чтобы попасть в его квартиру в глубинах заброшенного золотого рудника, мне пришлось сперва миновать телохранителей, а затем и заграждение из спиральной колючей проволоки.

Чаз пребывал в дурном расположении духа, то и дело пролистывая композиции на своем айподе. Он повернулся ко мне и сказал, что айпод набит под завязку песнями «роллингов». Общался он со мной цитатами из песен. Некоторые из них он знал наизусть, в том числе «А Whiter Shade of Pale» группы Procol Harum.

Когда я спросил Чаза, почему он не хочет воспользоваться естественными преимуществами, которыми одарила природа его армию, суслик принялся отбивать лапой ритм и затянул:

— «Cause I try and I try and I can’t get no satisfaction»[10].

— Кто еще на свете роет туннели лучше вас? — не сдавался я. — Да вы можете вырубить все электрические кабели. А когда вы стреляете в людей из этих крохотных пукалок, вас даже не замечают.

Мои слова задели Чаза за живое. Он засунул наушники поглубже в уши и немузыкально заорал:

— «Don’t hang around cause two is a crowd…»[11]

Супруга Чаза Тинка в этот момент находилась в гостиной и смотрела повтор популярного сериала о жизни богатых британских аристократов. В этом сериале все мужчины с утра до вечера ходили в костюмах с галстуками и при этом практически не присаживались. Данная серия, по всей видимости, была особенно печальной, поскольку я заметил, когда проходил мимо, как Тинка сдавленно всхлипнула и промокнула глаза бумажным платком. Подняв на меня взгляд, жена Чаза предложила чаю и булочек с малиновым джемом, но я вежливо отказался.

Она снова повернулась к гигантскому телевизору, покачала мохнатой головой и вздохнула:

— Ох, у меня прямо сейчас сердце разорвется. — Произнесла она это с идеальным выговором британской аристократки.

Стены библиотеки Чаза были отделаны дубовыми панелями. Над исполинских размеров столом висела картина английского художника восемнадцатого века, изображавшая охоту на лис. Сбоку на столе тускло поблескивала латунная табличка с выгравированными на ней словами «На вершине — одиноко».

Бесчисленные шкафы из «Икеи», которые, по словам Чаза, пришлось собирать аж целых три недели, были забиты аудиокнигами, причем произведения Джудит Кранц стояли особняком, видимо, как особо любимая и почитаемая часть коллекции. В собрании Чаза нашлось место и всем семи романам Пруста из цикла «В поисках утраченного времени», и нескольким книгам Тома Клэнси, и многочисленным журналам «Нэшнл джеографик», аккуратно расставленным в хронологическом порядке. Чаз мне признался, что любит рассматривать иллюстрации и фотографии.

— «I met a gin soaked barroom queen in Memphis…»[12] — покачивая головой, запел Чаз.

— Довольно, — бросил я.

Одну из стен полностью покрывали плакаты с изображением женщин — легенд рок-н-ролла.

Каждый из постеров был подсвечен светодиодной лампочкой. Тут нашлось место и невероятно стройной, демонстрирующей обнаженную ножку Арете Франклин из шестидесятых, и мертвенно-бледной моднице Джони Митчелл, и многим, многим другим.

Чаз посетовал, что однажды летом хотел отправить самого себя экспресс-почтой на выставку «Героини рок-н-ролла», которую проводили в Кливленде, но, к сожалению, не смог найти никого, кто согласился бы на роль получателя посылки. Кораль сусликов признался, что страстно желал увидеть платья, которые носили Дженис Джоплин и Шер, упомянув, что его жена без ума от туфелек на высоком каблуке, принадлежавших Тине Тёрнер.

— Эх, жаль, что в те времена мы еще не были с тобой знакомы, — вздохнул Чаз и, повернувшись, уставился на заключенный в раму портрет Карен Карпентер, стоявшей в свете рамп.

Прежде чем я успел остановить Чаза, он запел песню Карен:

— «Something in the wind has learned my name, and it’s tellin’ me things are not the same…»[13]

Я устремил испепеляющий взгляд на хрустальную люстру под потолком и выругался себе под нос.

Оборвав песню, король сусликов поднял лапу и указал на огромный масляный портрет фолк-трио Peter, Paul & Магу. Картина висела в алькове, и ее заливал мерцающий свет ароматических свечей. В комнате стоял запах лаванды.

Расплывшись в улыбке, Чаз во весь голос принялся горланить:

— «Puff, the magic dragon lived by the sea… And frolicked in the autumn mist in a land called…»[14]

— Хватит! — рявкнул я, протянул руку, выдернул у Чаза из ушей наушники и спрятал их у себя в кармане. — У тебя полно дел. Значит, так, давай поговорим о том, как вы роете ваши туннели.

Во Вьетнаме, в пригороде Сайгона Кути мы пытались залить вырытые вьетконговцами подземные туннели горячей смолой, но результаты не впечатляли. Чего мы только не делали: и газ туда закачивали, и воду, и гранаты бросали. Сколько пожарных цистерн слили — всю впустую.

Я сказал Чазу, что у него в логове воздух приятен и свеж, хотя ожидал, что тут будет вонять, поскольку рядом сотни жилищ других сусликов, причем все норы связаны между собой, а вентиляционная система на всех одна.

Я поделился воспоминаниями о блиндажах и укрытиях из мешков с песком, заверив Чаза, что стоявший там запах мало напоминал ароматы парфюмерного магазина.

Судя по выражению мордочки короля сусликов, мой комплимент его удивил. Оно и понятно, поскольку я вечно ехидничал и насмехался над ним, рассказывая анекдоты про лилипутов и байки о том, как видел в Сайгоне вылезавших из канализации крыс размером с кокер-спаниелей.

Суслики терпеть не могут, когда их сравнивают с другими грызунами, полагая себя самыми умными, красивыми, интеллигентными представителями своего отряда на планете. Кто еще строит такие красивые жилища? Кто еще может похвастаться столь сложной и во всех отношениях совершенной социальной структурой? Чаз уверял меня, что где-то в Техасе существует колония сусликов, которая даже древнее самого Рима.

Чаз прошелся по своей библиотеке и задумчиво сунул лапу в перевернутый мотоциклетный шлем «харлей-дэвидсон», до краев заполненный фисташками.

Король сусликов подбросил орешек к потолку, проследил взглядом за тем, как он отскочил от люстры, и поймал его ртом.

Затем, повернувшись ко мне, Чаз пояснил, что у них, сусликов, есть отдельные спальни, отдельные детские и отдельные кладовые. Зимы они предпочитают проводить в специальных логовищах, которые выкопаны глубоко-глубоко — у них это аналог нашей зимовки в теплых краях. Кроме того, во всех стратегически важных местах неподалеку от входов в туннели неглубоко под землей имеются дозорные посты.

Почесав лапой голову, Чаз принялся читать мне лекцию о том, что они специально роют входы в норы таким образом, чтобы усиливать перекрестную сквозную циркуляцию воздуха. Конвекционный поток воздуха попадает в систему туннелей через одно отверстие в земле, а выходит через другое, расположенное уровнем повыше. При этом отверстия в земле проделывают таким образом, чтобы теплый и потому более легкий воздух выходил быстрее.

— И все это мы строим с помощью вот этого. — Он выставил вперед лапы и растопырил когти.

Чаз пояснил, что в соответствии с имеющимися стандартами расстояние между норами в сусличьих городах должно составлять ровно десять метров пять сантиметров. Расположишь свою нору ближе — тебя объявят отступником-анархистом, подрывающим устои, и отселят — будешь жить один. Суслики — существа на редкость склочные, но тем не менее страх перед одиночеством творит чудеса, и потому строительные нормативы никто не нарушает.

Потом меня повели на небольшую экскурсию. Мы проходили мимо отверстий в земле, сквозь которые в туннель проникали столбы солнечного света. Во все стороны от основного туннеля отходили ответвления — все идеально круглой формы, напоминавшие депо. Несколько раз меня едва не задели — сверху, с поверхности земли, к нам в туннель спрыгивали суслики и бегом уносились прочь.

Я услышал над головой дружный гомон, напоминавший гавканье, и Чаз, повернувшись ко мне, пояснил, что дозорные подняли тревогу: в непосредственной близости от местообитания колонии уже второй день подряд замечают какого-то парня в синей рубахе.

— Ты его случайно не знаешь? — спросил Чаз.

— Знаю, — кивнул я. — Я и вправду видел его неподалеку раза два на этой неделе. Этот сопляк работает в магазине запчастей и таскает повсюду с собой пневматический пистолет. Не беспокойся, полиция, если что, за ним приглядывает.

— Домой он отсюда пойдет пешком, — улыбнулся Чаз. — Мы прогрызли колеса на его велосипеде.

— Вот! — поднял я палец. — Именно об этом я тебе и толкую. Вам зачем природа дала такие пре красные резцы? Вот, к примеру, вам не нравится лыжный курорт.

— Он омерзителен, — кивнул Чаз.

— Ну так сгрызите его.

— Там охрана. А у охраны — оружие.

— Ну так оно есть и у вас. Займись делом, главнокомандующий. Клинт Иствуд вообще одной ложкой продолбил себе туннель из Алькатраса[15].

Я протиснулся сквозь свисающие с потолка корни растений. Мимо прополз паук размером с пони. Затем послышался оглушительный гомон, перемежавшийся с глухим кряхтеньем. Я увидел хорька с повязкой на глазах, лапы которого были привязаны к бугрящейся выступами стене. Его допрашивали двое сусликов в темных очках. Под потолком покачивалась ослепительно яркая лампочка.

— Не беспокойся, — быстро произнес Чаз. — Зададут пару вопросов и отпустят.

Вскоре туннель вывел нас на поверхность, и я зажмурился от солнечного света. Чаз жестами приказал мне затаиться и указал на металлический резервуар, установленный в кузове припаркованного рядом грузовика. От грузовика тянулся широкий шланг насоса, конец которого исчезал в одной из сусличьих нор.

На мохнатой мордочке Чаза появилась ухмылка. Он мне подмигнул.

Водитель грузовика дернул за рычаг, и шланг за ходил ходуном. Застучали комья сухой земли. Внезапно шланг выгнулся, словно гигантская змея, и содрогнулся в конвульсиях. Компрессор грузовика засвистел: в шланге возник затор. Водитель выдернул шланг из норы, а вместе с ним и с десяток голосящих сусликов, вцепившихся передними лапами в шар из веточек и травы, которым они закупорили трубу.

Водитель закричал и отпрыгнул, охаживая себя руками так, словно на него набросился осиный рой. Схватив ветку, он принялся тыкать ею в сусликов, но те спрыгнули на землю с ловкостью спецназовцев, высадившихся на крышу дома бен Ладена в Абботтабаде.

Два суслика вцепились зубами в лодыжку водителя.

Мужчина повалился ничком на землю и завыл сопрано. Он словно пытался исполнить арию из «Мадам Баттерфлай» на манер йодля. Водитель попробовал уползти прочь, а суслики никак не хотели отпускать его ноги, напоминая участников ярмарочного конкурса на скоростное обгладывание кукурузных початков.

В этот момент еще одно подразделение сусликов, одетых кто в красные банданы, кто в черные костюмы ниндзя, ухватилось за край шланга и воткнуло его мужчине в задницу.

Водитель завыл белугой, а шланг извивался и бился, словно гигантская голодная минога, вцепившаяся в вырывающуюся жертву. Бедолага попытался встать и спастись бегством, но шланг всякий раз валил его на землю. Водитель поднялся и снова рухнул, в отчаянии скребя землю ногтями.

Чаз бросился к пульту управления насосом. Добравшись до рычага, он врубил компрессор на полную мощность.

После этого суслики брызнули в стороны и с безопасного расстояния принялись наблюдать за происходящим. Насос выл, свистел, издавая жуткие хлюпающие звуки. Рубаха слетела первой. За ней последовали штаны. Потом тяжелые ботинки и носки водителя.

Вскоре водитель уже несся вприпрыжку прочь, петляя меж холмиков-норок поселения сусликов. Он был бос, а из одежды на нем остались лишь семейные трусы в горошек да бейсболка. Забавы ради мужчину преследовали несколько собратьев Чаза, так и норовя вцепиться ему в пятки.

ГЛАВА 24

Вернувшись домой, я закончил разбирать объявления и рекламу, после чего набросал черновик статьи о туристах, натолкнувшихся на медведя неподалеку от золотого рудника. Затем оплатил пару счетов. Оставил на проявку в фотолаборатории две пленки «кодак». Приготовил на портативной плитке ужин и налил себе выпить. Подумал, не выкурить ли сигарету, но вместо этого отправил в рот жвачку с никотином.

Включил телевизор — там показывали новости о войне, — отрубил звук.

Отрегулировал угол наклона спинки кожаного кресла, сел и попытался задремать, прижав бокал к груди. Да, виски порой помогал уснуть, хотя, по большому счету, мне не следовало потреблять алкоголь. В сочетании с лекарствами порой это давало неожиданные результаты.

В последнее время воспоминания в голове всплывали, словно кадры с кинопленки, без всякой последовательности и контекста, будто мое сознание представляло собой цистерну, дававшую время от времени течь. Почесав нос, я подумал о том, что сетчатый забор вокруг строящегося курорта походил на заграждения из колючей проволоки, напоминавшие огромные игрушки-пружинки, растянутые между бамбуковыми шестами, что влажно поблескивали на тропическом солнце. Я вспомнил, как на моей грязной ладони белели таблетки мефлохина от малярии.

Прошлой ночью я проснулся и понял, что меня мучает вопрос о мине «клеймор». Я терзался им, пока, шаркая, шел в туалет и смотрел в унитаз, размышляя о том, что тело отказывается меня слушаться. Сколько же весит «клеймор»? Полтора килограмма или два? Наутро я отправил запрос в городскую библиотеку, отметив, что ответ мне нужен как можно быстрее, поскольку эта информация требуется для статьи, над которой я работаю. А может, я уже отправлял этот запрос раньше? Моя голова напоминала мне огромную книгу с кучей закладок.

Не раскрывая глаз, я хлебнул виски, испытывая странное ощущение от надвигающегося опьянения. Кажется, доктор Нгуен меня об этом предупреждал. Кусочки льда в бокале позвякивали, словно колокольчики, напоминая звук музыки ветра, сооруженной нами из берцовых костей мертвого солдата Вьетнамской народной армии, обнаруженного в подземном туннеле, набитом мешками с контрабандным рисом, по которым сновали крысы.

Я пил и размышлял о Вьетнаме. О склонах гор, поросших тропическими лесами, под раскидистыми ветвями которых царил вечный полумрак. С высоты можно было видеть, как по бескрайнему ковру джунглей змеились поблескивающие трещины рек, что несли бурые воды мимо крошечных деревушек, которые терялись в этом бескрайнем океане зелени.

Я зажмурился, и передо мной поплыли искры — наверняка это все из-за алкоголя. Перед моим мысленным взором предстала грунтовая дорога, над ней в солнечных лучах клубилась пыль. До Куангчи — час хода. Обочины изрытой колесами и гусеницами дороги завалены мусором. Уткнувшись передним бампером в канаву, стоит брошенный армейский грузовик. А вот перевернутый военный джип, зеленая краска выгорела и посерела. Джип лежит на целой груде каких-то обломков, которые уже не поддаются опознанию, — что-то измятое, ржавое, местами покрытое буквами, часть которых сожрало пламя. Дорога проходила через скучные, невзрачные деревеньки с тощими псами и свиньями и еще более тощими детьми, выглядывавшими из хижин без дверей. Взрослые отсутствовали.

Я вслепую нащупал пульт от телевизора, лежавший на подлокотнике кресла, включил звук, сделал еще один дурманяще-жгучий глоток виски и стал слушать, как журналист описывает звуки разрывов при ракетном ударе. Мол, это похоже на звуки шагов великана. На самом деле ничего подобного.

Некоторое время я ломал голову над тем, что стало с ламинированным фото моей девушки, которое я таскал с собой все полгода первой командировки во Вьетнам. Фотку я хранил рядом с соляными таблетками, жвачкой и складным ножом. Я обронил ее где-то к востоку от границы с Лаосом. Раз фотография была закатана в толстый пластик, то, наверное, она и сейчас где-то лежит в грязи посреди джунглей. Я уже давно позабыл, как звали девушку, хотя даже сейчас могу запросто воскресить в памяти ее лицо.

Кровь пульсировала в висках. Я чувствовал запах дыма после разрыва гранаты, вонь инсектицида и еще одно амбре, которое ни с чем не перепутаешь. Оно исходило от мертвого солдата, лежавшего в прохладном влажном туннеле. Труп казался крошечным, будто принадлежал мальчишке. Солдат был одет в непомерно большую стеганую фуфайку. Черные спутанные волосы облепили проломленную голову в пробковом шлеме. Одна из ног была сломана. То немногое из плоти, что еще оставалось на костях, уже не интересовало насекомых. Солдат лежал скрючившись, словно бился перед смертью в агонии, а под одной из ладоней виднелась старая ржавая граната. Старший сержант застыл, пригнувшись, позади меня: он заверил, что не видел таких гранат со времен войны в Корее.

— Может, они нас и победят, — сказал сержант. — Ты о чем?

Сержант посветил фонариком на труп солдата и наконец нашел красную звезду на пряжке ремня.

— Да об этой сраной гранате. Она ж годов пятидесятых. Еще с тех времен, когда тут были французы. У этих, — он кивнул на труп, — ни хрена не было. Но они об этом не знали, а такого вполне достаточно, чтобы победить. Эти ребята могут вскарабкаться на высокую гору в сандалиях, сделанных из покрышек. Крепкие орешки. Крепче нас с тобой.

Я отломал у трупа палец, после чего попытался снять и пряжку, но тут из-под тела выползла какая-то дрянь, и мне пришлось отскочить. Я сунул костяной палец в карман и таскал его с собой недели две, пока не выкинул в кучу мусора за столовой на базе, сгорая от стыда за самого себя — я ведь взял этот палец в качестве сувенира. Впрочем, за свою жизнь я натворил много того, о чем потом сожалел.

Старый сержант направил луч фонаря вперед. Туннель извивался змеей. На его влажных стенах, по которым стекали капли воды, все еще оставались следы лопат. Свет фонарика выхватил циновки и брошенные инструменты, лежавшие на полу в лужах воды. Под потолком на проводе, закрепленном бамбуковыми колышками, покачивался пустой электропатрон.

— Они чертовски хорошие бойцы, — тяжело вздохнув, протянул сержант, изучая труп солдата. — Знаешь, какой у них главный козырь? Время. Мы считаем дни до дембеля и конца командировки. Мы ждем, когда нас наконец отправят домой. Но их-то домой никто не отправляет. Они и так дома. У них нет отпусков. Нет выходных со шлюхами в Бангкоке. У нас на стенах календари. В кошельках — календари. Мы делаем зарубки на палочках. Постоянно ведем учет времени. А для них время ничего не значит. — Сержант поводил лучом фонаря по трупу: — Вот ведь пиздюк, а! Крепкий орешек. Ты только на него посмотри. Сколько в нем роста? Метр пятьдесят, не больше. Сучара.

Я сделал звук на телевизоре погромче. Жизнерадостный телеведущий с прической как у Кеннеди пригладил волосы и произнес: «Итак, давайте послушаем…», после чего раздалось мерное «бум-бум-бум» орудий ПВО, а затем у кого-то стали брать интервью на фоне садящегося вертолета. «Черный ястреб», ощерившийся парными пулеметами М-50, поднял в воздух целую тучу песка.

На экране снова показался репортер с прибором ночного видения на лице. Прибор был новехонький, словно его только что достали из упаковки.

Затаив дыхание, журналист с мельчайшими подробностями принялся объяснять, как устроен электронно-оптический преобразователь, позволяющий солдату сражаться с врагом практически в полной темноте.

Потом журналист стал показывать самую пеструю коллекцию разного оружия, разложенного у его ног, совсем как в криминальной хронике, знаете, когда показывают результаты полицейского обыска в логове бандитов. За исключением М-16, я ничего не узнал. Кое-что походило на минометы. Одна винтовка напомнила мне уменьшенную версию М-16. К карабину крепилось нечто очень похожее на подствольный гранатомет, но его расположение было совершенно нетипично для подствольника. Что это такое на самом деле, я не знал, и меня стал грызть червячок беспокойства. Мне почему-то стало завидно, что сейчас солдаты могут использовать такое оружие.

Я вобрал кубик льда в рот, дав ему превратиться в холодную лужицу в ложбинке языка. Много же я выпил. В голове снова зазвучали голоса, принявшиеся нараспев скандировать хором: «Дристня-дристня…»

Я сделал глубокий вдох, но при этом возникло такое чувство, словно я и вовсе не вобрал в грудь ни грамма воздуха.

Улегшись на кровать, я взял в руки свой лечебный ночник, выбрал запись шума летнего дождя, но от этого мне только захотелось в туалет. Вернувшись из уборной, я поставил стрекот цикад, наложив на него рокот лесного водопада частотой четыре тысячи герц.

ГЛАВА 25

Мы встретились на тропе. Чаз предстал передо мной без одежды. Сегодня он выглядел как нормальный суслик. Ни тебе армейских ботинок, ни футболки с логотипом Motorhead.

Рядом с ним стоял суслик, которого я прежде еще ни разу не встречал. Он был весьма занятного вида. Чаз представил нас друг другу, после чего спешно двинулся прочь по тропе, сказав, что встретится со мной позже, в золотом руднике, таящем в лабиринте туннелей богатства всей колонии.

Джулс был главным заместителем Чаза. Он напоминал сонного профессора. Шерстку на голове Джулс старался зачесывать таким образом, чтобы она скрывала странную проплешину справа. Усики у него тоже отсутствовали. Ходил он прихрамывая. Насколько я слышал, обычно он носил отутюженную рубашку с карманным протектором, набитым целой гаммой разноцветных маркеров.

Хромота и проплешина появились в результате трагической встречи с промышленным аэратором марки «Хонда» шириной аж метр тридцать, состоявшейся на территории гольф-клуба «Золотое ущелье». Это случилось в тот день, когда Джулс пытался украсть из кафетерия клуба коробку карандашей и рулон блестящей фольги.

Потом, само собой, за Джулса отомстили. Отряд сусликов залил в бензобак аэратора имбирный эль, перерыл три лужайки вокруг лунок и закидал петардами М-80 мужской туалет. Взрывы петард спровоцировали запуск внешней системы орошения, которая залила с ног до головы мэра Булл-Ривер Фолз и еще четырех членов городского совета, которые как раз находились у восьмой лунки.

Не было ничего удивительного в том, что именно Джулс ведал финансами всей колонии сусликов, обитавшей на склонах горы Беллиэйк. Впрочем, надо признать, его репутация несколько лет назад оказалась сильно подмоченной — выяснилось, что он активно инвестировал в биотопливо, финансовые фьючерсы и биржевые деривативы.

Сейчас большая часть финансовых сбережений колонии была вложена в краткосрочные бонды и месячные государственные краткосрочные облигации. Джулс говорил, что никому не доверяет, заявляя, что годовые корпоративные отчеты пишут патологические вруны и воры. Он постоянно горевал о том, что в восьмидесятые продал несколько тысяч акций «Эппл», когда они на пике стоили двадцать два доллара за штуку, полагая, что дороже за них больше никогда никто не даст.

Джулс также являлся хранителем исторического наследия колонии. По словам суслика, его племя перебралось в Колорадо в шестнадцатом веке, проследовав туда из Новой Галисии за испанским конкистадором Франсиско Коронадо, искавшим в Новом Свете золото. Впоследствии предки нынешних сусликов откочевали в район города Аламогордо, что в Нью-Мексико. Там они мирно жили вплоть до сороковых годов двадцатого века, после чего снова оказались вынуждены оставить родные края из-за Манхэттенского проекта.

В результате масштабных строительных работ, развернувшихся стараниями правительства в Аламогордо и в непосредственной близости от него, многие суслики погибли, и это едва не поставило точку в существовании колонии. Джулс считал, что Чаз и его ближайшие родственники приобрели сверхъестественные способности как раз потому, что подверглись облучению, исходившему от плутония-239, из которого изготовили первую атомную бомбу.

Джулс не знал, сколько Чазу лет, но при этом уверял, что король сусликов как-то раз спер солнечные очки из кармана ученого, принимавшего участие в ядерном проекте. Несколько часов спустя, когда Чаз разглядывал свою добычу, мечтая о том, чтобы она уменьшилась в размерах, он внезапно потерял сознание.

Придя в себя, суслик обнаружил, что очки сделались такими крохотными, что он смог их надеть. Остальное — уже детали.

Так мы и шли с Джулсом по тропинке, пока не оказались у входа в золотой рудник. Там нас поджидал Чаз. На его мохнатой мордочке блуждала идиотская улыбка.

— Мы прогрызли здоровенную трубу из белого пластика на горнолыжном курорте, — похвастался он. — Ту самую, по которой туда подают воду из реки, — Чаз показал на большие желтые резцы, выступавшие у него изо рта. — Знал бы ты, как у меня сейчас болят зубы, — с улыбкой поведал мне он.

Меж деревьев бежал проворный ручей, образовывавший в низине небольшой пруд, на берегу которого мыли золото десятки, если не сотни сусликов. Желтые бульдозеры грузили руду в промывочные машины и на вибрационные столы. Вдали черпали ковшами землю экскаваторы. Мимо прошел суслик в наушниках и с металлоискателем в лапах, и Чаз приветливо хлопнул его по спине. Откуда-то из рудника донесся раскатистый взрыв, и шахта изрыгнула из себя облако пыли. Мы прикрыли глаза.

— Вот так мы золото и добываем, — промолвил Чаз. — На какие ухищрения только не идем. Рудник забросили сотню лет назад, решили, что все вычерпали, а надо было копнуть поглубже. Вот в этом мы настоящие профессионалы. Копаем так, как никто на этом свете. Если хочешь, я тебе потом покажу слитки размером с твою голову.

В данный момент моя голова была в поперечнике сантиметров десять.

Я охлопал себя обеими руками: все еще никак не мог свыкнуться со своими габаритами. Меня знобило, словно я подхватил грипп. Зря я это делаю. Наверняка это вредно для здоровья. Я пошевелил большими пальцами ног. В обеих голенях покалывало.

Чаз упер руки в бока, окинул взглядом окрестности, после чего поднял взгляд к небу.

— Приходится торопиться. Нужно успеть, покуда нас не накрыл пожар, — промолвил он. — А еще необходимо завалить часть туннелей. Поэтому у нас сегодня тут такой дурдом. Я не хочу, чтобы нас застукали пожарные.

Я направился в сторону долины, над которой поднимались клубы дыма. Вдалеке бригада рабочих Бюро землепользования прорубала через лес пожарную просеку. Меж почерневших стволов сновали пожарные в желтых костюмах. У края просеки стояли, ссутулившись, лесорубы с бензопилами на плечах. За верхушками деревьев полыхнуло пламя, словно кто-то включил огонь на плите.

Над долиной висели кучевые облака, будто нарисованные на синем небе белым мелом. Я знал, что там, высоко-высоко, дуют порывистые ветра, которые запросто могут обрушиться и раздуть пламя, погнав его на нас.

Я был вынужден сказать Чазу, чтоб он убирался домой со всеми своими подданными, причем побыстрее.

Король сусликов пропустил мои слова мимо ушей. Складывалось впечатление, что ему доставляет удовольствие наблюдать за тем, как грызуны-миллионеры обогащаются еще больше. Он помахал лапой каравану груженых грузовиков, чуть не запрыгав на месте от радости, когда один из сусликов воздел над головой корзину, наполненную золотыми самородками.

Чаз отсалютовал и, запрокинув голову, издал один из тех пронзительных воплей, которыми суслики порой оглашают окрестности. Звучало это так, словно Чаза усадили на осиное гнездо. Король сусликов голосил, лаял, свистел, перебирая лапками в воздухе, прыгал на месте. Я никогда прежде не видел его таким счастливым.

А затем все потемнело. Меж деревьев пронесся горячий ветер, накрыв нас облаками сажи и клубами дыма. До меня донеслись крики сусликов.

Лесной пожар надвигался на нас. Причем быстро.

Первым моим порывом было сунуть Чаза в карман и пуститься бегом. Но какое там! Он ведь меня уменьшил! И вот теперь я смотрел на ревущее пламя, которое ползло вверх по склону горы, и лихорадочно пытался сообразить, что делать.

На меня уставилась дюжина пар черных глаз-бусинок. Остальным старателям-сусликам каким-то чудом удалось сбежать.

Дристня.

Суслики редко удаляются от дома. Эти грызуны — жители равнин до мозга костей. Они обитают в уютном, обихоженном подземном мирке, где не растут деревья. И больше всего на свете боятся огня. Зажги перед сусликом спичку, и он поставит мировой рекорд по бегу.

И вот теперь грызуны оказались в непривычной среде. И, как это ни печально, главным был я. Суровым тоном, словно нашкодившим малышам, я велел грызунам не рыпаться.

Чаз, само собой, попытался перехватить у меня командование.

— Слышь, Наполеон, — обратился я к нему. — Может, ты и командуешь армией в двадцать тысяч до зубов вооруженных коммандос на вертолетах, но… сделай одолжение, захлопни сейчас свою зубастую пасть, а?

Мои слова явно задели Чаза за живое. Впервые за все время нашего знакомства я увидел, как у него задрожали губы. Оскорбленный до глубины души, он пожал плечами и полез обратно под брезент, которым я накрыл остальных сусликов, чтобы защитить их от нарастающего жара и дыма, который становился все гуще.

Я направился к деревьям, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать. В голову ничего толкового не приходило.

Ветер подхватывал с земли здоровенные алеющие угли. Пламя словно подступало со всех сторон сразу, и я поразился, как такое вообще может быть.

А потом увидел его.

Он был один-одинешенек в рощице мертвых, иссохших кедров. Его помятый, видавший виды грузовичок-пикап марки «Тойота» стоял на старой дороге, по которой когда-то вывозили лес. Я подкрался поближе, прекрасно понимая, что он не в состоянии меня заметить, поскольку я своими габаритами вполне мог сравниться с чихуахуа. Я увидел, что в салоне машины над задним сиденьем на крючке висит калашников.

Притаившись за кустом, я замер и принялся наблюдать. Я увидел высокого худющего незнакомца с длинными тонкими руками, напоминавшими паучьи лапы. Волосы мужчины были стянуты в узел на затылке. Вытянутое длинноносое лицо обрамляла чахлая бороденка, которую мотал туда-сюда горячий ветер.

Незнакомец высыпал какие-то трубочки из серой бумаги, увенчанные латунными крышечками. Каждая из трубочек была размером с сигару. Затем он открыл канистру, прикрепленную к последней из трубочек, отступил назад и поднес спичку к длинному фитилю, по всей видимости сделанному из наволочки. Незнакомец распрямился и принялся наблюдать за развитием событий, явно очень довольный проделанной работой.

Ярко полыхнуло. Раздался громкий хлопок. Взметнулись искры, а за ними, шипя, последовало и пламя. Повалил белесый дым, который постепенно сделался гуще и потемнел, став похожим на живое существо. Завитки малинового пламени взбежали по стволу дерева. Порой, лаская сухую кору, они меняли цвет на синий.

Пироманьяк с явным наслаждением наблюдал за происходящим. Он словно погрузился в транс и завороженно смотрел, как языки пламени устремились в чащу леса. В кронах деревьях, обезумев, заметались птицы. Мне подумалось, что безумец выбрал идеальное место для поджога. Здесь сплошь сухостой — сосны да кедры, которые вспыхивают, словно трут. И незнакомец это прекрасно знал.

Я услышал позади себя топот, оглянулся — это был Чаз и прочие мои товарищи по несчастью. Мы увидели, как поджигатель сорвался с места, трусцой подбежал к своему грузовичку и проворно в него залез. Единственное, что я разглядел сквозь клубы дыма, — пару красных габаритных огней пикапа, удалявшегося по грунтовке. Суслики заголосили и принялись носиться кругами. Они простирали лапы к небу, задирали мордочки и пронзительно свистели, подавая сигналы тревоги. Но кто их мог сейчас услышать? Помощи ждать было неоткуда.

Я прекрасно понимал, что Чаз в данный момент многое бы отдал за то, чтобы оказаться в своей уютной норке. Король сусликов мог бы посмотреть повтор «Старски и Хатча» или послушать одну из кассет коллекционного издания «Величайшие гитарные соло Джими Хендрикса», творчеством которого он в последнее время увлекался.

Пребывавшие в смятении суслики продолжали всполошенно метаться вокруг меня. Время от времени они касались друг друга выступающими из ртов резцами и кидали на меня преисполненные надежды взгляды, словно нашкодившие дети на взрослого, который просто обязан был их спасти и все исправить.

Чаз положил лапу мне на плечо и придвинулся поближе. Изо рта у него пахло так себе.

— Плохо дело, да? — спросил он.

— Ага. Мы в полной жопе, — отозвался я.

— Зачем он устроил пожар?

— Потому что он сумасшедший говнюк, — ответил я.

— Я могу выяснить, где он живет, — предложил Чаз. — Ну, само собой, после того, как мы выберемся из этого переплета.

Порыв ветра отнес дым в гущу леса. Огонь набирал силу, охватывая высокие корабельные сосны, с жадностью набрасываясь на сухие сучья, которые с треском взрывались, рассыпая во все стороны головешки, распространяя пламя на всю оставшуюся рощу.

Угольки с вершин сосен падали на росший рядом дуб, взметая в небо новые облачка искр. Теплый воздух поднимался от земли, прохладный, наоборот, опускался, и эта циркуляция не давала тлеющим углям угаснуть. Эти уголья, жаждавшие живительного кислорода, переливались на сухой земле, будто пульсируя, оживая всякий раз, когда к ним сверху устремлялся воздух. Огонь отступал и накатывал снова, всякий раз полыхая все сильнее.

Я подошел к краю утеса. Метрах в четырехстах отсюда полыхал еще один пожар, с жадностью пожирая кору и ветви деревьев. Стена бушующего огня медленно надвигалась на нас, словно ее кто-то подгонял невидимой метлой.

Я услышал тяжелый гул двигателей большого самолета, и на нас сверху обрушилось тоненькое покрывало противопожарной смеси, словно красным песком посыпали. Чаз брезгливо стряхнул лапой с головы эту смесь. А потом поднялся ветер.

Я собрал грызунов в кучу и затолкал их обратно под брезент. Там было темно, виднелись лишь поблескивавшие глазки и желтые зубы. Чаз достал фонарик и направил снизу его луч себе на мордочку, будто собираясь травить страшные истории.

Счет шел на минуты, если не на секунды.

Я притянул Чаза поближе к себе.

— Увеличь меня обратно, — сказал я.

— Еще рано. Увеличение должно происходить естественным образом. Через несколько часов…

— Нет у нас нескольких часов. Мне надо стать нормального размера, иначе я просто не смогу вам помочь, — с жаром произнес я.

— Тебе будет плохо. Приятного в этом мало, — предупредил Чаз.

— Что значит «плохо»? Живот будет пучить?

Чаз расплылся в улыбке. Передние резцы сверкнули в свете фонарика.

— Куда как хуже, — ответил он.

По брезенту, который нагрелся до такой степени, что к нему уже почти нельзя было прикоснуться, застучал поднятый ветром мусор. Мы все закашляли.

— Давай, не тяни, — промолвил я. — Увеличивай.

Чаз закрыл глаза и коснулся моего лба. Черный нос короля сусликов сделался влажным, словно при насморке. Зверек задрожал, будто бы в экстазе. Он очертил лапой круг над моей макушкой, стиснул губы, открыл черные глаза-бусинки, после чего несколько раз еле слышно хрюкнул. И вот тут-то и начался настоящий кошмар.

ГЛАВА 26

В тот день все в один голос говорили, что нам не надо соваться на старую французскую плантацию. Но я не слушал.

С искореженной металлической ограды веранды осыпались остатки синей краски, а гигантские лианы уже успели свить кружево на битой черепице крыши. Кованая винтовая лестница, украшенная изображениями лилий, была сорвана с креплений и висела на честном слове возле одной из стен. Столы внутри дома были перевернуты, трубы — перекручены, на полу валялись коробки. Все это создавало впечатление спешно брошенных театральных декораций. Шкафы стояли нараспашку, являя всякому вошедшему висящую в них одежду. Повсюду виднелись пышные меховые шапки плесени. В доме стоял омерзительный кисловатый запах.

У нас во взводе появился новый командир — жилистый парнишка из Алабамы. Фамилия у него оказалась под стать моей, из нее словно украли половину гласных. Звали его Клепшивищялич. От него поступил приказ подготовить посадочную площадку в двух километрах отсюда. На все про все у нас имелась лишь пара часов, причем половину этого времени предстояло потратить на разведку. Именно поэтому я решил срезать путь и повести свой отряд по тропе, что проходила мимо заброшенной французской плантации. Тропа на наших картах не значилась, и никто ее не проверял. Нам всю неделю полоскали мозги: держитесь подальше от открытых пространств и непроверенных троп.

Остальным членам моего отряда, в который входило двенадцать человек, план пришелся не по вкусу. Все утро ребята ныли и ворчали. А я был непреклонен: мне хотелось угодить лейтенанту, который остался в расположении части, — ему требовалось поговорить с кем-то в батальоне по полевому телефону. В результате за мной теперь шаркали, выстроившись гуськом, двенадцать недовольных юнцов. Мы шли по узкой заросшей тропке. Стояла дикая, удушающая тропическая жара. Когда мы проходили жутковатый заброшенный дом, каждый из нас кинул на него мрачный взгляд.

По слухам, война близилась к концу. Подобные сплетни начинали ходить среди солдат каждые несколько месяцев. Всем хотелось домой, никто не желал искушать фортуну.

Мы миновали заброшенную деревню и вышли на луг в окружении карликовых финиковых пальм, обрамлявших границу рисового поля. Накануне тут поработала авиация с артиллерией, скосив траву, а обугленная земля была изрыта воронками. Несмотря на это, стоял оглушительный стрекот насекомых.

Желая продемонстрировать бойцам свою непоколебимую уверенность в том, что нам тут ничего не угрожает, я двинулся вдоль рисового поля, удалившись на достаточно большое расстояние от всех остальных. Само собой, с моей стороны подобное поведение было идиотизмом, но искушение ощутить прилив адреналина оказалось слишком велико. Кроме того, солнце еще не село, было достаточно светло, да и к тому же я знал, что через пару часов мы снова окажемся в лагере в полнейшей безопасности.

Солнце поблескивало в бурой воде, покрывавшей рисовое поле, а в ней, вверх ногами, отражались зеленые всходы риса. В солнечном свете они были словно нарисованы на полотне проворными мазками какого-то импрессиониста. Покачивались деревья, кричали сидевшие на ветвях птицы. Я истекал потом. Чувствовал исходившую от меня вонь. Мы все были грязными, настроение — паскудным, пайки — на исходе. Нам хотелось поскорее покончить с заданием, подготовить посадочную площадку и вернуться ночевать в расположение части.

В то утро наш медик Андерс целую четверть часа выковыривал у меня из ноздри жирного клеща. Накануне я промучился всю ночь — нос распух, чесался и кровоточил. Наутро Андерс посветил мне в ноздри фонариком и обнаружил внутри одной из них этого засранца. Медик рассмеялся:

— Еще сантиметра три — и он бы оказался у тебя в носовой пазухе.

— Вытащи его уже, наконец, — сказал я.

Он соорудил пинцет из бамбуковых щепок, предварительно размяв их носком ботинка, чтоб они стали мягче, после чего со всей осторожностью принялся ковыряться им у меня в носу. Наконец он вытащил нечто, напоминавшее черную, перемазанную кровью виноградинку, и принялся ее разглядывать.

— Здоровый, сучара. — протянул Андерс. — А ведь это еще не все.

— В каком смысле? — не понял я.

— Головка осталась внутри, — пояснил медик.

— Головка, значит.

— Она самая, — кивнул Андерс. — У тебя там все распухло, и когда я доставал клеща, у него оторвалась головка. Она теперь там застряла. Ну да ничего. Со временем сама вывалится. Будем надеяться, что обойдется без инфекции. Больше пока ничем помочь не могу. Смотри не вздумай ковырять в носу.

Он вручил мне пластиковый футлярчик из-под фотопленки, наполненный какой-то мазью.

— Держи, мой фирменный рецепт, — промолвил он. — Может, тебе дадут «Пурпурное сердце».

— Стоп, погоди, а как же головка?

— Я же сказал, сама выйдет. Чё ты, блядь, ноешь, как баба?

Я шел по тропинке, внимательно глядя по сторонам — а вдруг впереди ловушка? Нос чесался просто адски. В последнее время вьетконговцам полюбилось делать крошечные противопехотные мины из гильз патронов калибра 12,7 миллиметра. Они начиняли их порохом и кусочками железа. Убить, само собой, такие мины не могли, а вот сильно покалечить ноги — запросто. При известной доле везения после дождя можно было разглядеть верхушечки этих мин, торчащих из земли на тропинке. Я замер и некоторое время поизучал пару веток, нависших над узкой тропкой, обогнул их и наступил на глубокую велосипедную колею. В густой тени я двигался с особенной осторожностью. Несмотря на то что сквозь густую листву сюда просачивались солнечные лучи, у подножий деревьев царил полумрак. Я снова остановился и принялся шарить глазами по сторонам в поисках чего-нибудь подозрительного. Так. Следы животных. Свежие. Значит, тут относительно безопасно. «Слушай, не загоняйся, — буркнул я себе под нос. — Просто не торопись, гляди под ноги и смотри ничего не зацепи дулом винтовки».

Я остановился. Два маленьких мальчика ехали верхом на быке, что медленно брел по рисовому полю. Один из детей то и дело бил пятками быку в бока, пришпоривая его. Позади меня что-то звякнуло. Я пригнулся. Услышал, как приближаются остальные члены моего отряда. Глухо обо что-то постукивала чья-то фляжка, шаркали ноги. Я уже было собрался рвануть бегом к своим и дать команду остановиться, как мальчишки спрыгнули с быка и кинулись наутек, высоко поднимая ноги и рассыпая вокруг себя брызги. Прежде чем скрыться среди деревьев, они оглянулись и посмотрели на меня так, словно видели перед собой привидение.

Я понял, что надо поднимать тревогу, но было уже поздно.

ГЛАВА 27

Дым плыл над нашими головами, напоминая бурный поток черной воды. Когда волшебник Чаз, зубастый чародей подземного мира, закончил меня увеличивать, выглядел я ужасно, напоминая куклу, собранную из разных деталей разозленными дошкольниками.

Король сусликов и небольшая когорта его подданных, явно не горевших желанием поджариться заживо, сочли мой вид донельзя забавным. Хихиканье сусликов напоминало рождественскую песенку, пущенную задом наперед.

Нос остался крошечного размера, поэтому со стороны могло показаться, что вместо него у меня на лице стирательная резинка от карандаша. Затем я уставился на ладонь. Лишь два пальца стали такими, как прежде, зато остальные… Фух! Остальные один за другим тоже увеличились с тихим хлопающим звуком.

Я сделал шаг и ощупал лицо.

— Стоп, секундочку, — вымолвил Чаз.

Моя левая рука была в длину сантиметров тридцать, не больше. Другая, наоборот, сделалась непомерно огромной и вся бугрилась мышцами, которых у меня отродясь не имелось.

Чаз подавил смешок.

— Для возвращения к исходному размеру требуется время. — Он похлопал меня лапой по голени: — Уже почти готово.

На нас надвигалась стена огня. Сверху обдавало испепеляющим жаром. Порыв горячего ветра унес прочь брезент, под которым мы прятались. Суслики снова стали носиться кругами, как безумные.

Тут моя гротескно огромная правая лапища дернулась и приобрела привычные габариты. Я опустил взгляд и обнаружил, что ботинки у меня огромных размеров, как у Микки-Мауса из мультика, однако, несмотря на это, в них очень удобно.

В моем носике-кнопке защекотало, и он стал прежним. Я поглядел на Чаза и спросил, как выгляжу.

— Будто подрался в кабаке с пьяной гориллой, — охотно ответил он и отступил, любуясь результатами своих трудов. — Неплохо, — похвалил себя суслик. — Но даже не проси меня проделать это снова. Не соглашусь ни за какие коврижки. Далеко не все части тела возвращаются к исходным размерам. Смекаешь, о чем я?

— Нет, — помотал я головой.

— А ты подумай, — медленно произнес Чаз и осклабился.

Боже милосердный!

У меня не было времени гадать, похож ли я сейчас на Квазимодо, поскольку под ногами вспыхнула трава и первые три суслика, истошно заголосив, прыгнули на меня и принялись карабкаться вверх по ноге. Чаз рванул было вперед, в сторону маячившей среди деревьев прогалины, но я подхватил его на руки и велел оставшимся грызунам забираться на меня. Потом я припустил бегом. Колени болели просто адски.

Двенадцать сусликов болтались, вцепившись в мою рубашку. Чаз, царапнув коготками по моей щеке, взобрался мне на голову.

Я сорвал с себя рубаху, скрутил из нее некое подобие мешка и приказал сусликам туда перебраться. Все подчинились, за исключением Чаза, облюбовавшего мою макушку.

Держа в руках мешок-рубаху с грызунами, я пробился сквозь горящие заросли низкорослых деревьев. Несколько раз споткнулся о тлеющие пни, почти полностью прогоревшие изнутри, и эти алеющие каверны казались воротами, ведущими прямо в ад. Местами земля провалилась, образовав ямы, отстоявшие друг от друга на расстоянии всего полуметра.

— А теперь пора сбавить обороты, — выдохнул я. — Если попаду ногой в одну из таких ям, нам крышка.

Я начал ступать куда осторожнее. Ноги жгло сквозь подошвы. На короткое время дым рассеялся, и я сказал, что надо обождать минуту-другую, чтобы понять, куда движется пламя.

Я подошел к опаленному дереву, провел ладонью по коре и ощутил жар, исходивший из ствола. Повисла жутковатая тишина, лишь издали доносилось приглушенное потрескивание — словно звуки статики из сломанного динамика.

Из мешка-рубашки высунулось двенадцать перемазанных сажей мордочек.

Я поднес к носу руку, которой касался дерева, и принюхался. От нее пахло керосином.

— Этот ебучий пироманьяк и здесь успел побывать, — громко произнес я, вспомнив парня в грузовике-пикапе.

Я стряхнул пепел с головы Чаза. Потом, покопавшись в кармане, достал половину недоеденного шоколадного батончика, откусил от него и принялся жевать. Я предложил и сусликам, но те вежливо отказались.

Что-то в отдалении громко затрещало, а потом бахнуло. Вслед за звуком падения раздалось длительное шипение. Подул ветер, сухой и на удивление прохладный, словно где-то под небесами включили невидимый вентилятор. Потом над лесом пронесся громкий стон. Очередной порыв ветра обрушил на нас облако липкой сажи. Я прикрыл лицо и сунул под мышку мешок с сусликами.

Я пнул обгоревший пень, который в ответ изрыгнул столб искр.

— Он явно горел дважды, — промолвил я задумчиво. — Кто-то его по новой поджег.

Я поковырял пяткой землю у пня. Почва была горячей, пень — подозрительно черным, а гумус, насколько я мог судить, полностью прогорел до нижнего глинистого слоя почвы. Увиденное позволило мне прикинуть, когда именно здесь полыхало пламя, сколько длился пожар и что нас ждет впереди.

— Горело тут долго, — протянул я, полностью отдавая себе отчет в том, что выбраться отсюда живыми у нас шансов мало.

Я наклонился и сплюнул. Раздалось шипение, как, собственно, я и ожидал. Передо мной раскинулось целое поле таких вот тлеющих пней, которые только меня и ждали, чтобы пробудиться ото сна.

Однажды я отправился готовить репортаж о лесном пожаре и решил взять с собой одного из моих практикантов. Сопляк приперся в шортах и футболке, словно собрался на пляж. Он угодил ногой в каверну, и от жара у него на шортах расплавилась пластиковая ширинка. Его пришлось везти в город на тележке для инструментов. Потом юнец позвонил мне из больницы и сказал, что ничего круче поездки на пожар в его жизни пока еще не приключалось.

Очередной порыв ветра принес с собой дым с перечным ароматом, означавшим, что где-то огонь еще только вспыхнул. Именно так пахнет горящая зеленая кора и свежие листья.

Через лес с громким топотом пронеслось небольшое стадо лосей. При виде меня звери остановились, сгрудились в кучу и принялись фыркать. Я застыл на месте с мешком без умолку болтающих грызунов, а еще один суслик восседал у меня на голове.

Осмелюсь предположить, что такого лоси никогда раньше не видели.

Здоровенный самец с перемазанными сажей плечами опустил голову и принялся рыть землю, а остальные лоси, испуганно попятившись, скрылись в клубах дыма. Я прекрасно понимал, от чего именно убегали эти животные.

— Сматываемся, — бросил я.

Чаз несколько раз хлопнул хвостом мне по затылку, после чего спрыгнул с моей головы и помчался к большому скальному выступу, нависав-тему над долиной. Король сусликов вскинул вверх лапы и заверещал — я знал, что подобными криками грызуны предупреждают соплеменников о надвигающейся опасности.

Остальные суслики выбрались из мешка и, подбежав к своему государю, последовали его примеру. Дюжина мохнатых колобков голосили что было мочи и при этом то наклонялись, то выпрямлялись, напоминая верующих в религиозном экстазе, молящих темное, затянутое дымом небо о спасении.

Некоторое время я наблюдал за ними, не вмешиваясь, а потом крикнул, что надо пошевеливаться, если мы не хотим превратиться в шашлык.

Практически в то же самое мгновение я увидел приближавшуюся к нам эскадрилью тяжелых вертолетов «чинук». Строй они держали просто идеально.

За штурвалами сидели не люди.

Шесть миниатюрных вертолетов зависли над нами, и Чаз, будучи главнокомандующим, принялся подавать им знаки серией замысловатых жестов и резких движений хвостом. Он скакал туда-сюда, перебирая лапами, объясняя летчикам, как нас половчее спасти.

Со стороны он напоминал пьяного мастера кунг-фу, отрабатывающего удары.

С вертолетов сбросили веревки — не тоньше бечевок, на которых дети пускают воздушных змеев. Сусликов подняли на борт — за исключением Чаза и еще двух, что остались со мной. Позади нас бесновалось пламя. Деревья полыхали, словно факелы.

Чаз куснул меня за ногу.

— Эй! — окликнул он, строго на меня посмотрев. — Слушай внимательно. Ты высоты боишься?

Я тут же объяснил, что мой личный рекорд — стремянка высотой метр восемьдесят. Чуть выше — и конец, меня начинает рвать, после чего я теряю сознание.

— Очаровательно, — с кислой миной произнес Чаз.

— Да не нужно из-за меня переживать, — махнул я рукой. — Летите себе спокойно, а до города я сам уж как-нибудь доберусь.

Чаз и слышать ничего не хотел.

— Доберешься, как же, — фыркнул он, глядя на приближающееся пламя. — Во-первых, до города далеко; во-вторых, у тебя не брюки, а шорты. Ну а в-третьих, я уже насмотрелся, как ты бегаешь со своими больными коленями.

Я проследил взглядом за сосной, которая рухнула, взметнув к небу языки пламени.

Чаз снова повернулся к вертолетам и принялся жестикулировать, а мне велел лечь на спину. Два других суслика взялись за края веревок и привязали их к моим рукам и ногам. Один из грызунов достаточно бесцеремонно подогнул мне ноги и сплел морской узел, к которому прикрепил еще одну веревку. Когда путы затянули, меня согнуло вдвое — со стороны я наверняка напоминал свинью, которую собрались везти на бойню.

Надсадно заревели двигатели «чинуков», силящихся поднять меня в воздух. Наконец меня удалось оторвать где-то на полметра от земли. Двигатели явно работали на пределе своих возможностей.

Я повис в каком-то нелепом подобии пеленки, сплетенной из веревок.

Король сусликов и два его бойца вскарабкались по тросам, и товарищи затащили их в вертолеты. Чаз высунулся из открытой двери, выставив перед собой сжатые кулаки с поднятыми вверх большими пальцами. «Чинуки» стали набирать высоту, силясь справиться с моим весом.

Я посмотрел вниз. Там, где мы только что стояли, уже вовсю полыхала трава, а языки пламени выступали далеко за край утеса. Стоило подняться над ним, выступ окончательно скрылся за клубами дыма. Дно каньона находилось прямо передо мной. Я болтался над ним на высоте трехсот метров. Веревки на лодыжках натянулись.

Тут мне сделалось дурно, и я изверг из себя свой обед. Совсем как ребенок, которого впервые решили прокатить на американских горках.

Когда меня рвало, я непроизвольно дернулся, что оказалось фатальным для перегруженных «чинуков». Их повело в сторону, они сошли с курса. Один вертолет начал терять высоту, тогда как второй оказался подхвачен восходящим потоком горячего воздуха, в результате чего меня стало растягивать в противоположные стороны.

Пилот одного из вертолетов попытался исправить положение, но в результате веревки лишь еще больше запутались. Теперь у меня мало того что были перекручены ноги, так вдобавок еще и воздеты руки. До меня внезапно дошло, что мы летим обратно к объятой пламенем горе.

Надсадно завыли турбины. Вертолеты отчаянно боролись с порывами ветра, силясь удержать мое дюжее тело. «Плохо дело», — подумал я и зажмурился.

Раздался громкий лязгающий звук, и все шесть вертолетов, словно прежде уже многократно отрабатывали подобный маневр, принялись снижаться. Я понял, что происходит: пилоты решились на аварийную посадку в режиме авторотации. Мы понеслись вниз в долину вдоль отвесного утеса. Я задергался, попытался крикнуть, но ничего не получилось: от ужаса свело горло.

Я грохнулся на землю в ворохе спутанных тросов. Мы оказались на поле неподалеку от строящегося горнолыжного курорта, который располагался к югу от города. Суслики повыпрыгивали из вертолетов и помогли мне высвободиться из пут. Я встал и поковылял прочь на нетвердых ногах.

— Я вызову еще вертолеты, — молвил Чаз.

Я лишь отмахнулся:

— Умоляю, только не это. — У меня кружилась голова.

Мы пока находились практически в безопасности, но по ветру относительно пожара, и потому я понимал, что времени придумывать план «Б» у нас почти нет.

На поле стоял небольшой домик, силуэт которого четко проступал на фоне стены дыма. Сбоку от него располагалась внушительных размеров цистерна с водой на шестиметровых стальных ножках-опорах. Со стороны она напоминала корзину, водруженную кем-то на табурет. К цистерне тянулся, извиваясь, длинный шланг, увенчанный металлическим брандспойтом с краном. Сосны, что росли на склоне холма неподалеку от цистерны, уже занялись. По количеству дыма я понял, что скоро нас нагонит пожар.

Да, пока нам ничего не угрожало, только отдых обещал быть недолгим. Я встал на колени и собрал вокруг себя своих подопечных. Взяв Чаза на руки, я показал на огромную цистерну и спросил:

— Ты можешь прогрызть шланг?

Чаз искоса глянул на меня:

— Думаю, да. А зачем?

— Пора вашим зубкам потрудиться, — ответил я и принялся объяснять, что задумал. Мне было нужно, чтобы все суслики залезли на цистерну и прогрызли пожарный шланг. — После этого сразу хлынет вода, и потому вам нужно будет слезть поскорее. Нет времени объяснять. Просто делайте, что я велю. Поверьте мне на слово, это сработает.

— Я не понимаю, ты что, пить хочешь? — удивился Чаз.

— Прошу тебя, не задавай лишних вопросов.

— Но нам не нравится вода, — промолвил Чаз. — А когда она льется, так мы вообще ее ненавидим.

— Делай, что сказано.

Чаз пожал плечами и бросился к цистерне. За ним последовали остальные двенадцать сусликов. Они принялись карабкаться по металлическим опорам, словно десантники по склонам песчаных дюн на Омаха-Бич. Суетливо обогнув подножие цистерны, Чаз впился зубами в раскачивавшийся шланг. Вскоре к нему присоединились остальные, и вся дюжина дружно заработала челюстями, словно пенсионеры на ужине по системе «шведский стол».

Вскоре брызнули первые струйки, а потом шланг и вовсе оборвался. Хлынул поток воды. Мокрые суслики заголосили, соскользнули вниз по опорам и сгрудились у моих ног.

Рядом с домиком имелась пристройка-сарайчик. Я сбегал туда и вернулся с большущей тачкой, сгреб сусликов в охапку, швырнул их в тачку, схватился за ручки и принялся ждать. Наконец цистерна емкостью почти сорок кубометров зычно рыгнула, и мы неожиданно оказались будто среди речных порогов.

Наш ковчег качнулся, развернулся и поплыл прочь.

— Лови волну! — заорал я, когда поток мутной воды подхватил и понес нас вниз по склону холма, словно в каком-то аквапарке.

Мокрые суслики жались друг к другу, словно пассажиры, пережившие кораблекрушение. Мы проплыли где-то метров четыреста, то и дело налетая на деревья. Поток погнал нас через лощину, и мы счастливо миновали самое сердце пожара. Все орали от ужаса. Все были перемазаны мокрой сажей. Мои перепуганные суслики напоминали утопших крыс.

Наконец тачка остановилась. Чаз и его коммандос выпрыгнули из нее и принялись переминаться с ноги на ногу. С сусликов капала вода, их била дрожь.

И тут вся дюжина разом решила обделаться. Суслики носились кругами, роняя какашки, будто бы празднуя подобным образом свое чудесное спасение. Я отошел на безопасное расстояние, чтобы не испачкаться. Суслики вечно начинают гадить, когда приходят в возбуждение. Я вам уже говорил.

Чаз заморгал и со вздохом произнес:

— Ты нам всем жизнь спас.

Я в ответ попросил его пока держаться от меня подальше, а потом со вздохом спросил:

— Ну как, ребята, вы закончили?

— Что закончили? — Чаз недоуменно огляделся по сторонам.

— Танец со сраньем, который вы устраиваете, когда взбудоражены. Еще раз спрашиваю, вы закончили?

Чаз смутился и посмотрел на меня так, словно я спросил, сколько сигар выкурил генерал Грант во время битвы под Виксбергом.

Когда суслик смущается, у него краснеет только нос.

— Пора сваливать отсюда, — промолвил я, аккуратно огибая кучи какашек.

Собрав всех сусликов, я тронулся в путь, искренне надеясь, что судьба избавит меня от случайных встреч на тропе, ведущей в город.

Я прекрасно понимал, что мне будет чертовски сложно объяснить, почему я несу у себя на плечах дюжину мокрых насквозь грызунов.

ГЛАВА 28

Мне позвонила библиотекарша Мириам и сказала с удивлением и подозрительностью в голосе, что мина «клеймор» весит один килограмм шестьсот граммов.

— Ты что, статью там пишешь?

— Вроде того.

— Типа твоей очередной колонки про сусликов? Как же я обожаю этих милашек. Мне так их жаль!

— Ну… в общем… да… — промямлил я.

— Слушай, Стэн, ты до сих пор работаешь на своей доисторической печатной машинке? — спросила Мириам. — Если что, приходи ко мне в библиотеку, я научу тебя пользоваться компьютером. Тогда ты сам сможешь искать все, что нужно. Сэкономишь целую прорву времени. Это проще пареной репы.

— Как и моя печатная машинка, — отрезал я.

Я представил, как семь сотен крошечных стальных шариков разлетаются на пятьдесят метров по дуге в шестьдесят градусов, выкашивая мой взвод. Мне вспомнился Андерс во время того боя, когда на нас напали из засады. Он стоял на коленях в траве, силясь срезать разгрузку с раненого солдата. В зубах медик сжимал упаковку бинтов. Сине-зеленые трассеры мелькали прямо у него над головой, но Андерс даже не подумал хотя бы разок пригнуться. Он занимался раненым, которого мне было не разглядеть. Несколько раз Андерс выхватывал кольт и стрелял в сторону деревьев. Через пару мгновений его скрыл разрыв мины, и я его больше не видел.

Да какая, в сущности, разница, сколько весит «клеймор»? Мне вспомнилось, как я однажды выкапывал ложкой сделанную на скорую руку вьетконговскую мину-ловушку. Я лежал на животе, собираясь ее обезвредить. Мою щеку отделяло от растяжки сантиметров пять. Я отковырял пальцем присохшую грязь и вгляделся повнимательней. Чтобы защитить мину от влаги, вьетконговцы покрыли металлическую крышку, по форме напоминавшую пирожок, каучуком. Детонаторов было два: нажимной, похожий на паучка, и капсюльный — к его кольцу крепился провод растяжки, натянутый, словно гитарная струна. К счастью, деревце, к которому тянулся провод, было небольшим, и мне удалось снять петельку провода со ствола.

Лейтенант одобрительно хлопнул меня по плечу, довольный проделанным мной фокусом, но остальные бойцы во взводе, наверное, решили, что я слегка тронулся умом, раз пошел на такой риск. Мы запросто могли вызвать саперов, но тогда бы опоздали на вертолет и нам пришлось бы заночевать за пределами базы. Вот поэтому я гордился своей удалью, а остальные сочли меня идиотом, решившим выпендриться.

Моя жена то и дело спрашивала, почему меня перевели после того, как я получил эту дурацкую медаль, вызывавшую у меня жгучее чувство стыда. После награждения меня повезли в турне, словно пса, выигравшего престижные соревнования. В госпитале в Пусане у меня снова взяли интервью. Потом началось мое путешествие по реабилитационным центрам — сперва в Бангкоке, потом в Сайгоне. Затем меня повезли в Токио — в турне по торговым центрам. На базе Йокота прямо у трапа самолета меня встречал аж полковник, который провел экскурсию по штабу, а потом помог организовать бесплатную доставку моих покупок до дома — я приобрел огромную стереосистему «Панасоник» и пару фотоаппаратов «Никон».

С моей стороны было бы бесчеловечно рассказывать жене, чем я еще занимался во время второй командировки во Вьетнам.

Я изложил ей более чем правдоподобную версию, поведав историю с внятным сюжетом, четким началом, серединой и вполне себе приемлемым концом. Кому в здравом уме захотелось бы слушать правду? Как, например, объяснить человеку, что при мумификации трупа язык высыхает в последнюю очередь и потому птицы стараются склевать его первым? Такие вещи лучше вообще никому никогда не рассказывать.

Впрочем, может быть, я когда-нибудь поведаю доктору Нгуену, как распухают руки у трупов на жаре. Распухают до такой степени, что лопаются рукава гимнастерок.

Меня давно подмывало признаться Нгуену, до какой степени я был удивлен, узнав, что убить человека куда как проще, чем вытащить крючок из пасти рыбы, которой не желаешь зла. Если мы заведем речь о войне, мне придется со стыдом признать, что служба во Вьетнаме была самым захватывающим периодом моей жизни.

Если что, я скажу доброму доктору, что боюсь умирать только по одной причине. Я страшусь, что волею неведомых мне высших сил встречусь с теми, кто погиб от моей руки. Я то и дело представляю, как люди, которых я убил, стоят в очереди, словно на торжественном приеме, в тех одеждах, что были на них в момент смерти, стоят без рук, без лиц — просто куски тел, — требуя, чтобы я умолял их о прощении. О прощении, которое (и я это прекрасно понимаю) мне никогда не получить.

Я еще раз проверил гранки газеты и внес кое-какие изменения, оставив свободное место на первой странице. Затем пробежался глазами по платным объявлениям, за которыми следовали информационные бюллетени городского совета, которых набралось в этот раз аж на шесть полных страниц. В бюллетенях в основном шла речь о передаче тех или иных муниципальных земель в собственность компании «Золотое ущелье». Еще там имелся огромный пространный договор об использовании водных ресурсов, который никто в здравом уме и не подумал бы читать. В договоре говорилось о разрешении курорту увеличить водозабор из реки для производства искусственного снега. Я так понимаю, Дора Маккой могла бы кое-что добавить к этой информации.

На моем стуле лежала стопка папок, содержавших в себе еще кучу официальных извещений: тут и объявления об окружной распродаже недвижимого имущества должников, и ежемесячный бюджет города, и конкурсы строительных контрактов, и ворох уведомлений о банкротстве, и чек из Денвера на четыре тысячи семьдесят пять долларов пятьдесят три цента с указанием отправить заказчику по экспресс-почте вырезку с опубликованными рекламными объявлениями не позднее следующего дня после выхода газеты.

Кэсси, практикантка, которая заменяла Среду, когда та не могла выйти на работу, вручила мне листок с телефонными сообщениями и сказала, что к нам заходил выпускающий редактор из Си-эн-эн и спрашивал разрешения припарковать рядом с моим домиком грузовичок со спутниковой связью.

— Я разрешила. Надеюсь, вы не будете возражать. Они обещали заплатить. Нет, вы только подумайте! В нашем городишке — и Си-эн-эн!

— Я вне себя от восторга, — кивнул я.

Я кинул фотопленку в плетеную корзину на стойке, после чего отметил синим маркером на макете газеты тридцать сантиметров под колонку о поджигателе, которую мне еще предстояло написать.

Затем просмотрел телефонные сообщения, одно из которых оставила окружной судебный эксперт Кармен Руз. Я кивнул на фотолабораторию и посмотрел на Кэсси.

— Мне нужно, чтобы пленка была проявлена к вечеру. Договорились?

— Там фото трупа?

— Ты же знаешь, это не в моем стиле.

— Вообще-то мы с Мелиндой были знакомы, — промолвила Кэсси. — Не то чтобы близкие подруги, но… Она была хорошей…

Кэсси подошла к монтажному столу. Неплохая девчушка. Дерзкая, правда. А еще у нее огромные влажные черные глаза. Сегодня она нарядилась в тонкую майку, шорты и шлепанцы. Волосы были стянуты резинкой. Загорелое запястье опутывала татуировка, изображавшая колючую проволоку. Кэсси посмотрела на фотопленку, перевела взгляд на пол и глубоко вздохнула. Вытерла глаза основанием ладони и тихо простонала:

— В последний раз, когда мы виделись, она была такой счастливой…

— В этом номере мы ограничимся некрологом и последними новостями о деле, так что пока держи рот на замке. Справишься?

— Мистер Пэ… Она ведь занималась археологическими исследованиями… Ну… костями, которые нашли на стройке курорта. Так?

— Ну да, — кивнул я. — И приехала из университета весной.

— Ее в школе каждая собака знала. Она была настоящей знаменитостью. Стипендию выиграла, чтоб в университет поступить. Красавица. И умница. И кому только дорогу перешла?

— Я оставил немного свободного места. — Меня словно обухом по голове ударило. — Расскажу тебе кое-что сегодня вечером, чуть позже. Часть подробностей узнаешь от Тома. Ну а пока мне нужно к судебному эксперту.

— Пожалуйста, можно я сама напишу о ней статью? Я справлюсь, честно-честно, — взмолилась Кэсси.

— Я доверю тебе последние новости от судебного эксперта, — ответил я. — Но некролог напишу сам.

Несколько мгновений назад меня осенило, что следует расспросить отца Мелинды о том, какие отношения были у Йергена и его дочери. Но желанием затевать этот разговор я, мягко говоря, не горел.

ГЛАВА 29

…Несмотря на то, что к их поселениям подступают заросли высокой травы, на территории колоний вы, как правило, ее не найдете: они срезают ее и устилают подобия улиц. Если у них и есть надобность в воде, то она ничтожна, ибо их обиталища нередко, а если быть точным, в основном располагаются в наиболее засушливых краях. С другой стороны, вполне можно предположить, что они добывают воду из подземных источников, к которым прорывают лазы. Все попытки закопать их норы или же затопить таковые, как правило, не давали каких-либо заметных результатов.

При приближении к колонии сусликов можно заметить, как они снуют меж своих обиталищ, по всей видимости наведываясь друг к другу в гости. Порой ближе к центру поселения несколько таковых обиталищ расположены в непосредственной близости друг от друга, словно выполняют роль ратуши. Там зверьки уминают нежные побеги, тут чистят норки или приводят в порядок холмики над ними, причем все это проделывают в совершеннейшей тишине.

ИОСИЯ ГРЕГГ (1806–1850), исследователь и торговец. Запись из путевого дневника.

Я попытался побыстрее закончить с работой, но вместо этого уснул прямо в кресле.

Проснулся я резко, будто бы от толчка. На столе передо мной красовалась коробка из-под овсяных хлопьев, доверху наполненная золотым песком.

На моей печатной машинке восседал Чаз. Понятия не имею, как этим сусликам удается проникать ко мне в дом.

Один глаз Чаза скрывала черная повязка, а на теле сверкала футболка с Ван Халеном. Король сусликов слушал айпод. Лицо покрывали царапины, а на макушке зияла круглая проплешина, словно кто-то вырвал клок шерсти. Сейчас он очень напоминал монаха-бенедиктинца, подавшегося в пираты.

— Ух ты! — Я показал на коробку из-под хлопьев. — Спасибо.

— Мы признательны тебе за помощь. Купи себе что-нибудь.

— Не все так просто, — покачал я головой. — Не могу же я вот так заявиться в банк и обменять пол-кило золотого песка на доллары.

— Всегда можно договориться. — Чаз принялся пританцовывать в такт музыке. — Купи себе «феррари». Слетай в Париж с подругой. У нас такого добра навалом, — он кивнул на коробку.

— Да народ и так уже думает, что у меня крыша съехала. Если кто увидит, как я швыряюсь деньгами налево и направо, ко мне тут же заявится полиция. И нет у меня подружки.

— А как же судебный эксперт? Она к тебе неровно дышит. Влюбилась по уши, точно тебе говорю.

— Нечего выдумывать всякий вздор. Никто в меня не влюбился. Ишь чего! Еще этого мне не хватало! И вообще, откуда тебе столько известно о моей личной жизни?

— Да мы вообще много чего знаем, — пожал плечами Чаз.

— Черта с два, — фыркнул я.

— Добро пожаловать в мой мир, — пропел суслик.

Я решил сменить тему. С Чазом невозможно спорить, когда он слушает рок. Несколько месяцев назад он всерьез увлекся творчеством Стиви Рей Вона и даже объявил неделю траура в память обо всех рок-звездах, погибших в авиакатастрофе. В день памяти Бадди Холли высочайшим повелением всем сусликам было рекомендовано носить темные очки и почаще поворачиваться на восток, в сторону Айовы, где находилось кукурузное поле, в которое воткнулся самолет Бадди, а в день поминовения Рики Нельсона по сусличьему телевидению крутили только сериал «Приключения Оззи и Харриет», в котором Рики сыграл одну из ролей.

Я выдернул наушники из ушей Чаза. Он глянул на меня с оскорбленным видом. Когда суслики обижаются, то щурятся, смотрят искоса и дергают при этом усами.

Я рассказал Чазу о том, что мне звонила хозяйка ранчо «Последний шанс», старая Дора Маккой, и жаловалась на сусликов, которые, по ее словам, ей житья не давали.

— Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Извини, но это не мой клан, — улыбнулся Чаз. — Суслики, что живут у нее на ранчо, слеплены из совсем другого теста. Мы с ними не ладим. Передан старухе, чтобы держала с ними ухо востро: она имеет дело с очень опасными тварями.

Король принялся объяснять, что несколько тысяч сусликов по-прежнему проживают в непосредственной близости от горнолыжного курорта, примыкающего к владениям Маккой, и ничего не могут поделать со строительными бригадами, разрушающими их норы. У тамошней колонии кончается провиант, но, несмотря на это, ее обитатели отклонили все предложения Чаза об эвакуации.

— Пойми, они упрямей некуда, — вздохнул Чаз. — Мы пытались их вывезти, едой снабжали по воздуху… А они что? Камнями в нас стали кидаться. Ладно, мне пора.

Он прошествовал к черному входу, к которому вскоре подъехал «хаммер», набитый до зубов вооруженными коммандос. Я даже не стал спрашивать, куда направляется Чаз, лишь помахал рукой вслед джипу, пока тот, подпрыгивая на кочках, удалялся от меня по тропинке в клубах пыли.

Я сел за руль и поехал в гости к Доре. Дорога на ранчо была извилистой, ухабистой и проходила через плато, с которого открывался вид на обширные владения старухи. Дора просила практикантку передать, что ей хочется сообщить мне кое-что интересное.

Компания, владевшая горнолыжным курортом, уже не первый год пыталась выкупить у Доры ранчо, суля баснословные деньги даже просто за право забора воды, но старуха оставалась непреклонна.

Я припарковал пикап возле покосившегося трактора. На ранчо у Доры царил жуткий беспорядок. За сломанным загоном были свалены разномастные деревянные чурбаки, несколько ржавых холодильников и вышедшая из строя бытовая техника. Там же громоздилась куча стульев. Меня проводили тупыми взглядами две коровы. Головы у них поворачивались словно на шарнирах. Повсюду росли сорняки. Ранчо поражало своей неухоженностью — создавалось впечатление, что его вот-вот забросят. Переступая через кучи конского навоза, я проследовал по выложенной камнем дорожке, которая резко обрывалась в метре от просевшей веранды. Крыша ранчо была крыта листами брезента, их придавливали притащенные с реки булыжники. Одно из окон треснуло, и Дора заклеила его скотчем. По веранде бродила одинокая растерянная курица, постукивая клювом выбеленный солнцем деревянный пол. Чуть в стороне от дома рядом с покосившимся, вот-вот готовым развалиться сараем стоял древний грузовичок-пикап с кое-как прилаженной дверцей от другого автомобиля.

Старуха вышла на крыльцо, смерила меня взглядом из-под измятой ковбойской шляпы и сунула большой палец за пояс. Другая ее рука висела на перевязи, пальцы распухли как сосиски и покраснели.

— Тебе что, нездоровится? — спросил я.

— Бывало и лучше, — ответила Дора, жуя табак.

Облокотившись на перила, она сплюнула. На веранде позвякивала музыка ветра, сделанная из ржавых подков. Где-то заржала лошадь. Ей ответили коровы. Затем присоединилась и собака. В остальном стояла тишина, глазу было не за что зацепиться. Я поднял взгляд к подернутому дымкой куполу неба. Где-то далеко-далеко послышался гул пожарного самолета.

— Ерунда, — Дора покосилась на свою руку, — напоролась как дура на колючую проволоку. Гналась за койотом.

— Похоже, у тебя заражение.

— Ничего страшного. Примочки делаю. Пройдет.

— Тебе бы лучше доктору показаться, — не сдавался я и предложил подкинуть ее до города.

— Само пройдет, говорю, — отрезала Дора и принялась отхаркиваться. Она осмотрелась, прикидывая, куда сплюнуть, но потом передумала и сглотнула.

— Ну как хочешь, — пожал плечами я.

— Вот именно. Как хочу, так и поступаю.

— Ну и ладно.

Мне самому захотелось плюнуть, настолько не клеился у нас разговор.

Старуха пошевелила искалеченными пальцами, которые, как я сейчас заметил, были обернуты какими-то листьями. Чтобы покрепче держаться на ногах, Дора опиралась здоровой рукой о перила.

— Может, тебя все-таки отвезти к врачу? Мне это не внапряг, честно.

— Знаешь, как-то дожила до своих лет без докторишек, так что спасибо, обойдусь, — проворчала Дора. — Нет у меня веры к этим коновалам. А ведь они еще сдерут с тебя за прием три шкуры! Так что нет уж, уволь. Но спасибо, что предложил. По-джентльменски поступил, да. Слушай, в чем дело, а? Я тебе названиваю, названиваю, а все никак застать на месте не могу.

— Извини, — развел руками я. — Дел невпроворот. Да я еще вдобавок и уезжал. Но мне передали твое сообщение.

Чумазое лицо Доры расплылось в улыбке. Она сунула руку в карман джинсовой рубашки, вытащила оттуда кусок жевательного табака и, отправив его себе в рот, заработала челюстями. Затем приподняла шляпу и провела пятерней по седым волосам, что трепал ветерок. Кивнув, Дора поманила меня за собой.

— Пошли, — только и сказала она.

Я послушно двинулся за ней. Мы проследовали в сарай за хижиной. Внутри стоял полумрак. В воздухе меж покосившихся стен клубилась пыль. На полу валялись старые, почерневшие инструменты, а в углу, прислоненный к стене, расположился старый, ржавый пружинный матрас. С потолка свисал кусок металлической дымовой трубы. Куда подевалась сама печка, оставалось только догадываться. Дора пояснила, что когда-то здесь хранили солому и зерно, а до этого тут располагалась подсобка.

— Аккуратней, — предупредила Дора. — Стена вот-вот рухнет. А она из речных булыжников сложена. Придавит в один момент. Короче, вот, смотри. — Смачно плюнув, старуха достала из кармана фонарик и поводила им: — Погляди, что эти гады натворили. И так везде, только хижину не тронули. По ходу дела, если внутри кто живет, так они это место не трогают.

Я опустился на колени. Пол покрывали бесчисленные отметины маленьких когтей, словно у основания каменной стены кто-то отчаянно скреб тысячей вилок сразу. Вдоль всего внутреннего периметра сарая следовала аккуратно вырытая канавка. Одна из стен покосилась, поскольку под ней была выкопана яма.

— И такое у меня не только в сарае, — посетовала Дора с усмешкой, — пришлось забрать лошадей из летней конюшни. Эти твари перегрызли опорные балки, а от стен вообще оставили одни воспоминания. Никогда такого раньше не видела. Но при этом, странное дело, дом они не трогают. Я думаю, это потому, что я там живу. Не хотят причинять мне зла. Ну, из вежливости, что ли. А может, это у них такой звериный кодекс чести.

Я напустил на себя глупый вид и решил не задавать вопросов.

— Они воюют с нами, — продолжила Дора. — Я это уже давно поняла. Их тысячи. Живут на моем старом сенокосном лугу. Я их еще девочкой видела. Папка говорил, что они там обитают с незапамятных времен. Мы их никогда не трогали. А они нас. Они сами по себе, мы — сами по себе. А сейчас они хотят вернуть то, что по праву принадлежит им. Думаешь, из-за чего все происшествия, про которые ты пишешь в газете? Это все суслики. Они дают нам отпор. Их мир рушится. Им это не нравится. Да и мне тоже. Я про эту стройку. Ну, про новомодный курорт, про гольф-клуб. Впрочем, ладно, не хочу об этом. Если спросишь, на чьей я стороне, то я тебе так скажу. Я всегда буду на стороне сусликов. Потому что на другой стороне баррикад — богатые сволочи на электрокарах. Ездят по своему полю для гольфа, будто тут хозяева. Вот так-то, сэр.

Дора откашлялась и снова прицельно плюнула. Создавалось впечатление, что у нее просто бесконечные запасы мокроты. Когда мы направились к моему грузовичку, она остановилась и показала на крышу гостиницы при лыжном курорте, вздымавшуюся за деревьями метрах в семистах от нас. Дора вздохнула и опустила взгляд.

— Однажды отец остановился прямо тут, вот на этом месте, показал туда, — она кивнула в сторону курорта, — и сказал, что пацаном видел, как там поднимается дым со стойбища индейцев. Оно находилось неподалеку от гольф-клуба, хозяева которого теперь разевают пасти на мою воду. Индейцы племени юта… Теперь они вернулись в свои земли, чтобы поохотиться в последний раз. — Дора со стоном потерла больную руку. Ее глаза наполнились слезами, и она судорожно сглотнула. — Тут за каждым деревом по призраку. Они то и дело напоминают мне о том, что творилось на этой земле. Я понимаю, я осталась одна, я последняя… Это… это очень тяжело… Но мне… мне ясно, чего надо этим сусликам…

Я решил не заикаться о полицейском рапорте, в котором говорилось о свидетелях, слышавших в день гибели Мелинды Барстоу оружейные выстрелы, доносившиеся со стороны ранчо.

Я сделал несколько фотографий и притворился, будто что-то пишу у себя в блокноте. Сел за руль и тронулся с места, а Дора двинулась прочь, но вдруг остановилась и закричала:

— Слышь! Ты вот чего: присмотрись внимательней к этому курорту. Может, и поймешь, что задумали эти суслики. Думаю, тебя это позабавит. — Она внимательно посмотрела на столб забора метрах в шести от нее, глубоко вдохнула и смачно харкнула, без всякого труда угодив прямо в него.

Да уж, что-что, а плеваться Дора умела.

ГЛАВА 30

Я снова случайно задремал за рабочим столом, так и не успев приступить к набору статьи, которую написала Касси. В ней она рассказывала о том, как в старших классах они с Мелиндой принимали участие в школьном спектакле. Я уснул за правкой с синим редакторским карандашом в руке.

Спектакль… Мозг тут же выстроил цепочку ассоциаций и пошел вразнос.

Сусличий театр на горе Беллиэйк ставит спектакли чуть ли не каждые выходные. Представления проходят в гигантской пещере на дальнем краю поселения грызунов. Акустика там просто фантастическая; правда, немного мешают летучие мыши. И капель со сталактитов. А еще там воняет мокрым цементом и какашками сусликов.

Репертуар у театра достаточно пестрый, я бы даже назвал его эклектичным. Как правило, ставят там ровно то же, что старшеклассники в школьных драмкружках. Суслики обожают бродвейские мюзиклы, особенно с названиями, в которых фигурируют восклицательные знаки, вроде «Оклахома!» или «О, Калькутта!». Кстати сказать, сусличья полиция однажды воспрепятствовала постановке последнего из названных шоу, поскольку сюжет предусматривал выступление обнаженных танцовщиц. Лично мне подобная строгость была не очень понятна, поскольку подавляющее большинство сусликов и так ходят в чем мать родила.

Вы спросите, кому вообще пришла в голову идея открыть театр? Тинке! Бурлящая энергией жена Чаза заведует буквально всем — и продажей билетов, и отбором актеров, и руководит художниками по костюмам. Одно время она даже пыталась уговорить Чаза сыграть полубезумного Вилли Ломана в спектакле «Смерть коммивояжера», но король внезапно застеснялся и заявил, что не может строить из себя сумасшедшего перед поданными. Они его, мол, неправильно поймут.

Знаете, что я вам скажу? Эти маленькие грызуны умеют удивлять. Как-то раз меня позвали на премьеру «В ожидании Годо», мрачную, депрессивную бессюжетную пьесу знаменитого ирландца. Ну, она о том, как два унылых типа стоят под деревом, что растет у дороги, по которой, насколько я понимаю, боятся ехать. Всё. Больше ничего в пьесе не происходит. Два мужика стоят под деревом, весь спектакль несут бред пополам с ахинеей и ждут какого-то Годо, который так и не появляется. Ни тебе погонь, ни дуэлей на шпагах, ни внезапных сюжетных поворотов. Ничего. Ну и что это, спрашивается, за пьеса?

Мало того, по ходу действия один главный герой слепнет, а второй немеет. Я никак не мог дождаться окончания спектакля, а когда он наконец завершился, мне хотелось вскрыть себе вены.

Вы не поверите, сколь ошеломляющий успех имела эта постановка. Я сбился со счета от количества выходов актеров на бис. А сколько им надарили цветов! Гомонящая публика пребывала в совершеннейшем восторге, увидев в пьесе вместо отчаяния и безнадеги свет и радость. Чаз сидел рядом со мной, и когда занавес опустился, в его глазах стояли слезы, а мордочка расплывалась в широкой улыбке. Выглядел он так, словно с ним только что с глазу на глаз беседовал сам Господь Бог. Король сусликов все хлопал, хлопал и никак не мог остановиться.

Будучи крайне озадаченным, я спросил его, что он такого нашел в этой дурацкой пьесе.

— Если хочешь поломать голову над сутью вещей, тебе придется запастись аспирином, — ответил Чаз. — Сейчас не понял — потом поймешь.

Я завел речь о театре только потому, что увидел, как в сторону колонии сусликов направляется караван крошечных грузовиков со строительным брусом и фанерой. На мои расспросы ответили, что это материал для декораций — готовится постановка мюзикла «Кошки». Да, вы не ослышались. Суслики будут петь. В костюмах котов и кошек. Вот так да! На это непременно надо взглянуть!

* * *

Пробудившись, я обнаружил, что напускал слюней на блокнот. Глянул на часы и спохватился. Мне предстояло подготовить для газеты еще одну статью.

Речь шла о криминальной сводке. Она неизменно присутствует у меня в каждом выпуске газеты, поскольку… ну, вы же сами прекрасно знаете, народ обожает читать о несчастьях других людей, ради этого печатные издания и покупает. На этот раз вся колонка была посвящена масштабной краже пиломатериалов со стройплощадки горнолыжного курорта «Золотое ущелье». Помимо этого, злоумышленники стырили столько дрелей, ножовок и прочих инструментов, что их хватило бы на строительный гипермаркет.

Я сел за руль и поехал в сторону курорта. Шериф уже перекрыл дорогу из-за пожаров, но мне помогло журналистское удостоверение. Его же я показал заместителю шерифа, когда добрался до места происшествия, огороженного желтой полицейской лентой. Сообщил, что нужно сделать пару кадров для газеты, и меня без лишних вопросов пропустили. Занятно, но полицейские никогда не смотрят, что именно написано в удостоверении. С тем же успехом я мог предъявить и свой читательский билет из библиотеки.

Надо мной возвышались остовы стен. Недоделанный пол первого этажа был завален кедровыми брусьями исполинских размеров — им предстояло пойти на перекрытия. Рядом с гигантским очагом, который словно попал сюда из «Гражданина Кейна», громоздились камни, доставленные сюда с реки, и мешки с известкой.

В самом центре залы к поднебесью сквозь недостроенную крышу вздымался высоченный флагшток с развевающимся знаменем США, словно на дворе стоял 1812 год и мы только что отбили этот край у англичан.

Внезапно я услышал знакомые скребущиеся звуки. Вдоль всего периметра здания стояли согбенные суслики, совсем как свиньи у корыта. Меня они будто не замечали. Зверьки деловито грызли деревянные несущие колонны, причем занимались они этим, судя по плачевному состоянию колонн, достаточно давно. Я хлопнул в ладоши. Часть сусликов повернулась, с раздражением посмотрела на меня, после чего снова принялась за работу.

— Эй! Вы что творите?! — крикнул я.

На этот раз суслики разозлились. Они долго пищали и махали лапами, общаясь между собой, затем с удвоенной энергией взялись за старое.

Я уже знал, что, когда суслики с энтузиазмом берутся за дело, ничего хорошего ждать не приходится.

Подул ветер, потянуло гарью.

Гостиница словно застонала. Недостроенный остов крыши начал покачиваться. Снова раздались скребущие звуки. Еще одна бригада грызунов принялась рыть подкоп под незаконченный очаг.

— Эй! — крикнул я снова.

Когда суслики у очага оглянулись, я узнал нескольких грызунов из колонии Чаза — опознал их по камуфляжным штанам и солнечным очкам. Суслики просто обожали солнечные очки.

Некоторые суслики выглядели иначе — дикие, нецивилизованные, — именно таких я видел, когда выезжал с ранчо Доры Маккой.

Суслики Чаза передавали друг другу маленькие кирпичики, напоминавшие формовочную глину. Они складывали их в ниши, которые только что выгрызли. Я окрикнул зверьков и двинулся к ним. Замахал руками. Грызуны кинулись врассыпную.

Я опустился на колени и поднял кусочек взрывчатки С-4. Я знал, что без детонатора она не взорвется.

Я выковырял столько взрывчатки, сколько смог, но всю убрать был просто не в состоянии. Часть ее мохнатые бестии прилепили к потолочным стропилам, и теперь она напоминала крошечные ласточкины гнезда. Подумать только, как высоко могут забраться суслики.

Я поспешил прочь, понимая, что нужно как можно скорее повидаться с Чазом и поделиться своими соображениями по поводу его затеи. Он зашел слишком далеко.

ГЛАВА 31

У сусликов на самом деле нет имен. Чаз объяснил мне, что у каждого из них свой неповторимый запах и потому в именах нет надобности. Лично Чаз ни разу не обращался ко мне по имени, хотя при обращении часто звал меня то дубиной, то просто «Эй, ты», то здоровяком, то газетчиком, то усатым мудаком, ну и еще кучей других, куда менее приличных прозвищ. Если завязать Чазу глаза, подвесить на суку вверх ногами, несколько раз крутануть вокруг оси, то и тогда он за полста метров почует своего троюродного брата и запросто скажет, что именно вы ели на ужин.

Королю сусликов плевать, и я могу его звать то ворчуном, то воришкой, то наркошей, и все же он признает, что больше всего свыкся с именем Чаз. Оно ему нужно при покупке всякой ненужной дребедени в телемагазине. Кредитная карточка, которой он пользуется, оформлена на имя Чаза фон Крызуноффа.

Итак, мне очень хотелось потолковать с Чазом о взрывчатке в гостинице при лыжном курорте. Однако вместо него я натолкнулся на суслика, с которым прежде общался всего раз. Это был Чингиз, начальник генштаба Сусличьей народной армии (СНА).

Чингиз расположился у главного входа в колонию сусликов и разглядывал карту, которую расстелил перед собой на земле. Возле него стояло два телохранителя в форме. Заметив, что я направляюсь к ним, они настороженно на меня уставились и вскинули свои крошечные калашниковы. Оружие они опустили только после того, как Чингиз небрежно махнул лапой, давая знак отойти.

Чингиз приходился Чазу дальним родственником со стороны матери. Жизнь его изрядно потрепала, но в этом нет ничего удивительного, если принять во внимание должность, которую он сейчас занимал. Начальник генштаба хромал, а его тело было покрыто разномастными рубцами и шрамами, красноречиво свидетельствовавшими о более чем насыщенном прошлом их обладателя. В каком-то роде Чингиз — настоящая легенда.

Точно также, как и Чаз, Чингиз отказывался отвечать на вопрос, сколько ему лет. Максимум, чего я от него добился, так это признания, что он тоже находился в Аламогордо во время испытания первой атомной бомбы. Сказав об этом, Чингиз подмигнул мне, будто намекая на плутоний-239, благодаря которому горстка сусликов приобрела сверхъестественные способности.

Весил он почти два с половиной килограмма и со стороны напоминал жирного сурка. Ростом Чингиз значительно превосходил любого из сородичей. На голове он носил крапчатую бандану. Глаз у начштаба имелся только один, но смотрел он очень выразительно. Второй глаз Чингизу выбили клюшкой в гольф-клубе «Золотое ущелье» во время налета на декоративный пруд с рыбками. Произошел незапланированный пуск ракеты «хеллфайр», в результате которого погибли четыреста семьдесят пять японских карпов, а Чингиз оказался вынужден посадить вертолет «черный ястреб» прямо на буфетную стойку.

Я своими глазами видел, как Чингиз болтался на тросе, свисавшем с парящего вертолета, держа в свободной лапе пулемет М-60, а в зубах — пулеметную ленту. Чингиз был суров и немногословен, но быстро срывался на крик, если с ним заговаривали о компьютерных технологиях или телефонах. Он предпочитал калашников, а М-16 презирал, называя ее ненадежной пукалкой и винтовкой для всякой бестолочи.

Чингиз также занимал должность начальника личной охраны Чаза, в состав которой входила дюжина сусликов жутковатого вида, с татуировками на шеях и кольцах на мизинцах, из-за которых телохранители напоминали советских агентов КГБ. Помимо всего прочего, в обязанности Чингиза входило сопровождение Чаза в ходе всех особых миссий. Чингиз коллекционировал фотографии прусских фельдмаршалов, жал от груди в три раза больше своего веса, никогда не был женат, но, несмотря на это, уверял, что у него двадцать шесть детей — в принципе, такое у сусликов не то чтобы редкость. Они не развратные, но очень любвеобильные и ничего не могут с собой поделать.

В свободное время, когда Чингиз не спускался по тросу вдоль отвесного склона горы и не закидывал гранатами наряженных в шорты пастельно-голубого цвета игроков в гольф, он обожал рассекать по ночам на своем «харлей-дэвидсоне» по пустой парковке у гипермаркета в Булл-Ривер Фолз.

Чингиз оторвался от карты и посмотрел на меня.

— Где начальник? — строго спросил я.

Жирный суслик вытер лапы о черные штаны с многочисленными карманами и кивнул в сторону гор:

— Проходит ежемесячный курс тренировок в пещерах.

— И над чем он работает? Как половчее убить и покалечить невинных людей на стройке?

— Тебе-то что за дело? — Чингиз упер руки в бока. Бедер у сусликов практически нет, и потому брюки с них вечно сползают. Мне подумалось, что надо при случае рассказать грызунам о существовании подтяжек.

Я пояснил начальнику штаба, что одно дело стрелять пульками размером с горох, от которых никому нет вреда, а другое дело минировать здание, подрыв которого может привести к его обрушению.

— Есть и другие способы заявить о себе, — сказал я.

— Вот ты и заяви. Знаешь, сколько наших гибнет за год на дорогах под колесами машин?

— Я же сто раз объяснял вам, как правильно переходить улицу. Сколько раз еще повторить, что сначала надо посмотреть налево, а потом направо? Вы же ничего не хотите слушать. И не переводи разговор на другую тему. Когда начальник вернется?

— Завтра, — ответил Чингиз. — Должны подвезти ценный груз. Приборы ночного видения.

— И у кого, позволь спросить, вы их сперли?

Чингиз выхватил пистолет и навел его на мое колено:

— Неохота мне что-то больше с тобой разговаривать.

— Угу… — кивнул я. — Жаль, что ты не можешь позвонить начальнику по телефону.

Шерсть у Чингиза тут же встала дыбом. Он принялся разоряться о том, сколько зла в себе несут телефоны. Затем вояка начал объяснять, что человеческий мир роботизирован и автоматизирован до такой степени, что вскоре наши мозги за ненадобностью превратятся в кашу и мы окончательно утратим способность самостоятельно мыслить и принимать решения.

На это я возразил, что когда-то все было иначе, на что Чингиз с неподдельной печалью в голосе произнес:

— Да, я слышал. Когда-то вы были почти что людьми…

Затем Чингиз на удивление спокойно сказал, что самый короткий путь всегда кажется наиболее правильным, что мы, люди, с таким трудом обрели способность мыслить здраво, но в итоге променяли ее на скорость и практичность, а они на самом деле лишь приманка. Закончил Чингиз печальным пророчеством, что человечество плохо кончит.

— Никогда не мог вас понять, — качая головой, промолвил он, засовывая за пояс «беретту» калибра девять миллиметров. — Вы ведь так долго живете! Так отчего же у вас жизнь такая паскудная?

Чингиз снова тяжело вздохнул, обильно облегчился, окружив меня целой кучей какашек, после чего скрылся в норе.

ГЛАВА 32

Закончив все дела в фотолаборатории и сверстав страницу с объявлениями, я налил себе выпить и выключил в доме свет, решив посидеть в темноте.

Щелчки расплавленного свинца в линотипе напоминали мне выстрелы. Я любовался отсветами на потолке.

Мне вспомнилось, как когда-то, целую вечность назад, плыл пороховой дым над рисовым полем. Как пули вспахивали ту самую тропу, по которой я приказал идти своим ребятам. Под аккомпанемент доносившихся до меня криков я упал ничком и пополз к деревьям.

Силуэты бойцов дергались и падали в высокую траву. Наш пулеметчик неуклюже принялся ставить трехногую сошку под М-60. Ему мешала пулеметная лента на сто патронов. Стоило солдату присесть, чтобы прицелиться и открыть огонь, в воду, покрывавшую рисовое поле, в нескольких метрах от него плюхнулась мина. Несколько мгновений, а затем — взрыв, взметнувший в небо куски земли и бурые брызги. Когда грязь осела, я увидел лишь армейскую флягу на четыре литра рядом с искореженным пулеметом, а от самого солдата ничего не осталось. Я выстрелил пару раз наугад. Целиться было не в кого.

Еще звуки винтовочных выстрелов. Я заметил, как упали трое бойцов, которые все еще продолжали по неведомой мне причине стоять под огнем на тропе. С крыши дома сорвалась стая птиц пестрой, тропической расцветки. Они пролетели над умирающими, надсадно крича, будто бы проклиная нас за то, что мы осмелились потревожить их покой.

Потом я увидел, как еще один солдат схватился за каску. Внезапно, будто в замедленной съемке, его рука и голова отделились от туловища. Тело еще некоторое время продолжало стоять, словно не зная, что делать, а потом повалилось на землю и задергалось, пока остатки жизни не покинули его. В рюкзаке убитого сработала дымовая граната. Из щелей повалил дым, сгустившийся в облако, которое завесой поплыло в мою сторону.

Шум стоял оглушительный, безумный. Длился он недолго, но мне тогда казалось, что его никому не под силу унять и он будет длиться вечно. Свистящие в воздухе куски веток и грязи, поднятой разрывами, были словно живые. Время сжалось. Грохот представлялся неким гигантским живым организмом, собирающимся с силами, чтобы погубить не кого-нибудь, а именно меня.

За деревьями снова замелькали вспышки выстрелов. Я встал в полный рост. Из-за дыма в меня не попали. Я наплевал на все, чему нас учили, и слишком сильно оторвался от отряда. Мой непростительный проступок спас мне жизнь.

Я опустился на корточки и, держа перед собой винтовку, поковылял к высоким зарослям травы.

В нескольких метрах от меня радист Паппас прыгал на одной ноге. От его голени валил дым. Что-то тряхнуло кусты позади него, и радиста накрыло шрапнелью. Паппас взмыл в воздух, размахивая руками, будто подпрыгнул на батуте.

Семья Паппаса держала ресторанчик в Чикаго на Холстед-стрит. Сам Паппас был невысокого роста и имел кожу оливкового цвета. Он обожал травить совершенно несмешные греческие анекдоты.

Пока Паппас находился в воздухе, его бедро окутало нечто вроде облачка дыма и одна из ног отделилась от тела. Из обрубка брызнула струя алой артериальной крови, а оторванная конечность, несколько раз кувыркнувшись, упала на землю. На ней все еще оставался расшнурованный ботинок.

Много лет спустя, сидя в своем убогом домишке и держа в руке прохладный бокал с виски, я всякий раз изводил себя вопросом: как это шнурок смог сам собой развязаться и выскользнуть из ботинка?

Я сделал глоток. Прикинул траекторию разлета смертоносной начинки мины «клеймор». Может, тут и кроется загадка со шнурком бедняги Паппаса?

Еще глоток. Погано, когда пули превращают тебя в решето. Что может быть хуже? Лишь одно. Сожалеть о том, что этого не случилось.

Зачем? Зачем я приказал ребятам пойти по этой опасной тропе?

Дристня.

Я подполз к осиротевшей ноге Паппаса, встал на колени и дотронулся до нее рукой. Нога все еще была теплой. От нее тянуло консервами, смазкой для винтовки, инсектицидом и кислым запахом немытого солдатского тела. Мы все слишком долго носили форму, не снимая. Из-за проклятого тропического климата она была вечно влажной.

Из оторванной ноги торчал обломок кости. Она показалась мне на удивление белоснежной по контрасту с грязной тканью зеленых армейских штанов. Нога чуть дернулась, и из кармана выпало несколько вьетнамских монет и перочинный нож. Еще в кармане лежала записная книжка. А кроме того, ламинированная карточка со списком радиочастот, написанным карандашом. Вот это уже было серьезным нарушением устава: если бы Паппаса поймали с такой карточкой, его бы ожидали серьезные неприятности. Я спрятал карточку в карман гимнастерки. Еще у Паппаса оказались с собой три дымовые гранаты, сигнальный огонь, карта и короткое мачете. Я сунул карту в карман, а мачете в ножнах заткнул за ремень.

Позади кто-то вылез из курящейся травы и заорал:

— Давай! Давай! Давай!

Рядовой, то ли с итальянской, то ли с ирландской фамилией — не помню, хлопнул меня по голове и показал на тропу. Мы бросились бежать, слыша, как сквозь ветви деревьев несется к земле очередная мина. Свистели пули.

В какой-то момент я остановился и обернулся. Рядовой жевал жвачку — я увидел, как он гоняет розовый комочек языком. Солдат приблизил свое лицо к моему, схватил меня за плечи и заорал:

— Сержант, что нам делать?

Он прижал одну ладонь к уху, будто звонил кому-то по телефону.

Затем ткнул пальцем назад, показав на то, чти осталось от Паппаса.

Паппас, Паппас… Он обожал нести всякую херню о древнегреческих сказителях, о Гомере, о Троянской войне. Он знал буквально все о Елене, Электре, Агамемноне и Клитемнестре и говорил о них, словно о любимых героях мыльной оперы. Однажды, напившись за карточной игрой в блиндаже, он пытался пересказать нам шутки из комедий Аристофана, но мы не понимали, в чем в них соль. Всякий раз, когда Паппас видел какую-нибудь красотку, он называл ее Афродитой. Паппас запросто мог процитировать надгробную речь Перикла, которую тот произнес в память о погибших афинянах после первого года Пелопоннесской войны со Спартой. Он пришел в восторг, когда его определили в роту «дельта», ведь дельта — это четвертая буква греческого алфавита. Четвертая рота четвертой пехотной дивизии армии США, у которой на эмблеме четырехлистный клевер. Везение просто гарантировано!

— Прикрой меня, — сказал рядовой.

— Что? — переспросил я.

— При-крой. Ме-ня. — На этот раз парень чеканил слоги, словно разговаривал с идиотом.

— Что?

— Боже, сержант, мать твою, ты оглох? Ранили?

— Нет, — ответил я.

— Что?

Несмотря на то, что со времен событий на той тропе прошла уйма лет и я прекрасно понимал, что сижу в кресле у себя дома, мне показалось, что меня подстрелили. Не открывая глаз, я коснулся влажной ткани рубашки и обнаружил, что опрокинул на себя бокал с виски.

Я с трудом встал, отправился на кухню, поставил бокал в раковину и включил маленький телевизор на полочке под шкафом.

Я вздрогнул от неожиданности: раздалась бравурная музыка, анонсирующая очередной репортаж Си-эн-эн из Ирака. Над головой репортера, находящегося в пустыне за десять тысяч километров от меня, вспыхнул логотип телекомпании и надпись светящимися буквами «БАГДАД». Камера отъехала в сторону и выхватила крупным планом гладковыбритого солдата, склонившегося над ноутбуком. Он как ни в чем не бывало писал по электронной почте письмо родным. Солдат щеголял в чистенькой, накрахмаленной камуфляжной форме песочного цвета, а его воротничок трепал ветер от настольного вентилятора. Пальцы так и порхали над клавиатурой.

Дристня.

ГЛАВА 33

Зверюга была не то чтобы огромной, весу в ней набралось бы килограмм сорок пять, не больше. И все же, когда пума забрела на городскую детскую площадку за час до начала ежегодного парада на фестивале «Вспомним старые деньки», власти, само собой, начали нервничать.

Пума взобралась на желтую детскую горку, разлеглась там и принялась вылизывать опаленную переднюю лапу, а полицейские стали огораживать площадку лентами и выпроваживать публику из парка.

Тома Черри подозвал к себе телерепортер и поставил начальника полиции перед камерой таким образом, чтобы в кадр попадала и пума. С гор на город ползла седая пелена дыма. Черри, наклонившись к микрофону, свободной рукой приглаживал волосы.

— Так вот, а потом я увидел собачку. Вот такусенькую, — произнес он и расставил ладони, словно расстроенный рыбак, демонстрирующий размеры крошечной рыбки, которую только что изловил.

Шериф снова пригладил пятерней волосы, затем тыльной стороной все той же ладони вытер пот с лица и принялся рассказывать, как песик попытался напасть на пуму, которая прибежала в город, по всей видимости ища спасения от огня.

— Этот маленький негодник сперва кинулся на нее, но на полдороге вдруг взял и сел, будто понял, что натворил, — продолжил Черри. — Пума ка-а-ак даст ему лапой, а песик ка-а-ак полетит вверх тормашками. Треснулся о горку. А потом пума завыла. Ну, знаете, как они воют? И чего это песик на нее кинулся? Сбрендил, что ли? Инстинкты, наверное, что в наследство достались от волков. Он просто такой крошечный, у меня кошка дома живет — и та больше.

В итоге в пуму выстрелили дротиком с транквилизатором. Она уснула и свалилась с горки. Зверюгу аккуратно положили в кузов грузовика Департамента охраны дикой природы штата Колорадо и увезли. Телевизионщики все это прилежно снимали. Том Черри унес погибшего белого песика в белом пластиковом ведре.

— Наш городок постепенно превращается в какой-то Ноев ковчег, — вернувшись, посетовал Черри репортеру, после чего покосился на уборщиков, которые смывали кровь песика с горки с помощью садовых шлангов. — Повсюду бушуют пожары, звери сходят с ума. Суслики грызут дома и телефонные провода. Девушку вот убили у реки. Я сам не понимаю, что происходит.

Затем журналисты стали брать интервью у мэра Булл-Ривер Фолз, Энтона Кирхенхаузена, настоявшего на том, чтобы и фестиваль и парад прошли в установленный традицией день. Он заявил, что ситуация с пожарами находится под контролем и ни о какой угрозе даже речи идти не может.

— Да, в глаза гостям может попасть немножко дыма. И что с того? Отправлять из-за этого людей по домам? Собаку надо было держать на поводке, как того и требует действующее законодательство.

За зданием окружного суда для парада уже выстроилось тридцать шесть платформ на колесах. Члены общества «Шрайнерс»[16] в красных жилетках и шапочках-фесках с кисточками, собравшись на парковке, в последний раз отрабатывали маневры на крошечных скутерах, украшенных красными флажками.

Перед самым началом парада мэр уселся в антикварную полицейскую патрульную машину — бежевый «форд»-седан 1949 года с хромированными бамперами и шинами с белыми боковинами. Ему предстояло кидать конфеты детям, стоявшим вдоль Мейн-стрит, по которой проходил парад.

Из-за пожара все нервничали. Люди то и дело поднимали взгляд к небу, будто ожидая, что там с минуты на минуту появится комета. Как обычно, в этот день состоялся и воздушный парад — два вертолета Национальной гвардии прошли над городом на бреющем полете, но, в отличие от предыдущих лет, вместо того, чтобы свернуть к базе, полетели дальше, к «Золотому ущелью», сражаться с огнем, подступившим к самым границам гольф-клуба.

В параде также принимала участие целая армада антикварных тракторов, громыхавшая сразу за скутерами, на которых рассекали члены общества «Шрайнерс». Один из наездников, сидевший на скутере полуголым, в одних лишь штанах, тюрбане и с ятаганом на поясе, свалился на землю, и его пришлось унести на носилках.

Далее проехал грузовик с платформой, груженной конским навозом. На нем был установлен транспарант: «Все на субботние навозные состязания!» Толпа приветствовала появление грузовика громкими восторженными криками.

Мэр, закончивший наконец разбрасывать конфеты, нарядился в костюм медведя Смоки и снова занял место в торжественной колонне. Теперь он вышагивал с важным видом перед транспарантом, что несли двое лесников. Надпись на транспаранте призывала не разводить костры в лесу.

Далее следовала команда ковбоев, гнавшая перед собой стадо ослов, груженных мешками, в которых якобы находилась золотая руда. Ковбои размахивали лассо и делали вид, что пытаются заарканить зевак. Над толпой, надсадно ревя моторами, на бреющем полете прошло еще два вертолета Национальной гвардии, ужасно перепугав шестерку обозных лошадей, тянувших за собой антикварную цистерну с насосом, принадлежавшую городской пожарной части. Упряжку не без труда удалось отвести на библиотечную парковку, чтобы дать лошадям успокоиться.

Далее следовала платформа горнолыжного курорта «Золотое ущелье». Она представляла собой небольшую, усыпанную искусственным снегом горку на колесах, на которой две девушки в бикини и меховых шапках устраивали всякие кульбиты на лыжах.

Уличные торговцы продавали куклы-марионетки в виде сусликов. Товар был нарасхват.

Потом начало темнеть, и над горой Беллиэйк показалось темно-алое облако, будто там извергался вулкан.

Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что огонь идет прямо на город.

Школьный оркестр смолк, музыканты заблудились в дыму и разбрелись кто куда по переулкам. Мэр Кирхенхаузен посмотрел в сторону охваченной пламенем горы, стащил с себя голову медведя Смоки и с досадой швырнул ее оземь.

Тридцать восьмой ежегодный фестиваль «Вспомним старые деньки» официально подошел к концу.

Закончив фотографировать, я отправился домой.

Я вошел с черного хода и сразу отправился в фотолабораторию. Открыв камеру, швырнул пленку в маленькую плетеную корзинку, взял синий маркер и на второй пустой странице макета газеты написал: «В ГОРОДСКОМ ПАРКЕ ПУДЕЛЬ НАПАЛ НА ПУМУ».

Шагов я не слышал.

И не заметил вытянутый темный силуэт у стены за моей спиной.

В тот самый момент, когда я нагнулся, чтобы включить лампочку, мимо моего уха что-то пронеслось и щеку обдало дуновением прохладного ветерка. Я, особо не целясь, изо всех сил двинул кулаком, зацепил костяшками пальцев чей-то подбородок, потерял равновесие и упал, крепко приложившись больным коленом.

В темноте я увидел ногу в брючине. Затем в сантиметре от моего лица промелькнул ботинок. Качаясь из стороны в сторону, словно пьяный, я потянулся вперед руками. Как только незнакомец снова попытался меня пнуть, я схватил его за ногу. Сверху на меня обрушился удар, и я упал. Попытался встать. Схватил нападавшего за бока и поднялся. Мы принялись бороться, напоминая со стороны двух неуклюжих танцоров, которые, вальсируя, налетали на то немногое из мебели, что находилось у меня в комнатушке. Опрокинулся стул. Застучали по полу пустые пластиковые ванночки для проявителя.

Когда мы отпрянули друг от друга, незнакомец нанес удар. Я пригнулся и потянулся к раковине, угодив пальцами в ванночку с закрепителем. Взмахнул ею и увидел, как брызги закрепителя полетели непрошеному гостю прямо в лицо. Он заорал, опустил голову и впечатал меня в стену. Я обхватил его, и мы снова, будто на балу, закружились в танго, дергая друг друга за руки, рыча, силясь опрокинуть соперника на пол. Происходящее напоминало неловкую драку двух одноклассников на школьном дворе. Мой соперник кашлял, отплевывался и силился оттереть закрепитель, покрывавший его лицо.

То и дело оступаясь и спотыкаясь, мы ввалились в соседнюю комнату. Я оттолкнул незнакомца к старому линотипу, туда, где рядом с клавиатурой находилась емкость с расплавленным свинцом. Противник завыл, замахал обожженной рукой и, ругаясь на чем свет стоит, снова бросился на меня. Я попытался его отпихнуть, но споткнулся, упал, и недруг опять оказался сверху, но на этот раз в его руках поблескивали ножницы, которые он схватил с монтажного стола.

Внезапно мужчина вскочил и принялся прыгать, молотя руками, словно его било разрядами электрического тока. Он будто пытался стряхнуть с себя мириады муравьев. Чужак трясся и мотал головой. В комнате было темно, и я мало что видел, но создавалось впечатление, словно незнакомец был в шубе.

На такой жаре? В шубе?

Я включил свет и узнал нападавшего. Им оказался пироманьяк, тот самый, что поджигал лес. Тощий костлявый урод.

С ног до головы он был облеплен извивающимися, кусающимися сусликами.

Они карабкались вверх по его спине, по голове, по лицу, по ногам, спускались по рукам, при этом каждый из грызунов верещал, то и дело кусая бедолагу. Взгляд у маньяка остановился, сделавшись как у зомби, видимо от потрясения. У него перехватило дыхание. Руки повисли вдоль туловища. Он с усилием глотал воздух.

Внезапно со всей осторожностью, будто бы страшась, что один из сусликов сорвется и упадет, мой недруг развернулся и на негнущихся ногах направился к черному ходу. Издал низкий протяжный стон. Волосы, собранные в узел на затылке, рассыпались. Мужчина покачнулся, упал и снова встал. Суслики по-прежнему цеплялись за него, ползая по телу. Рубаха превратилась в лохмотья, безжизненно висела обожженная рука. Маньяк вышел, кубарем скатился по лестнице, встал и направился прочь по тропинке. Внезапно орда грызунов спрыгнула с него и застыла на месте, провожая противника взглядами.

Затем откуда ни возьмись появился одинокий ударный вертолет «апач». За его штурвалом сидел улыбающийся суслик в пилотских очках времен Первой мировой войны. Хорошенько прицелившись, он пустил прямо в задницу пироманьяку пару ракет «стингер». Тот подпрыгнул, перемахнул через мусорный бак и скрылся из виду, умчавшись прочь по пустынной Мейн-стрит.

Отряд сусликов, спасших мне жизнь, проводил пироманьяка аплодисментами и улюлюканьем.

ГЛАВА 34

По словам Чаза, я выглядел так, словно меня огрели по башке мешком, набитым мелочью.

Король сусликов хохотал, так широко разевая пасть, что я запросто мог разглядеть все его желтые зубы, острые, как у Щелкунчика. Жутковатое зрелище, доложу я вам.

— Теперь можешь не беспокоиться, не скоро он наберется смелости, чтобы снова тебя навестить, — заверил меня Чаз.

Глаза его странно поблескивали, а двигался он как-то медленно. Кроме того, в смехе короля сусликов мне почудилось нечто чудное.

— И как тебе удалось так рассердить этого чувака? — еле ворочая языком, полюбопытствовал Чаз.

Он продолжал скалиться. Внезапно его улыбающееся лицо исказилось в демонической гримасе. Суслик согнулся и захохотал. Я никогда прежде не видел, чтобы он так смеялся. Затем зверек умолк и уставился на стену, на которую попала часть закрепителя, образовав причудливые узоры, напоминавшие силуэты сказочных животных. Они-то, по всей видимости, и заворожили короля сусликов.

— Ты в порядке? — спросил я.

Отряд коммандос, столь мужественно накинувшихся на моего непрошеного гостя, сидел в углу комнаты. Бойцы травили байки и смеялись, хлопая по коленкам. Один взял в лапу бейсболку пироманьяка, валявшуюся на полу, отгрыз от нее кусочек, после чего передал дальше, чтобы остальные проделали то же самое. Складывалось впечатление, что я стал свидетелем некоего ритуала, имевшего для сусликов-спецназовцев огромное символическое значение.

В доме царил хаос. Из трубы, по которой подавалась в раковину вода, в стену била струя. Из линотипа на пол натек расплавленный свинец и теперь, поблескивая, застывал на линолеуме. На уборку уйдет немало времени, а у меня всего двенадцать часов, чтобы подготовить газету к сдаче в печать.

Я сказал Чазу, что мне позарез нужны фотографии, чтобы заполнить ими пустое пространство в газете, но он меня не слушал.

Отмахнувшись, суслик пожаловался, что у него болит живот.

— Обожрался вчера вечером, — вздохнул он. — Табака. Ужас.

Суслики, само собой, не курят, но с охотой потребляют в пищу листья всевозможных растений.

Меня охватило любопытство:

— И где же ты достал табак?

Чаз пояснил, что они обнесли новый магазинчик, во всех подробностях его описав. Магазинчик был украшен красочными постерами шестидесятых с Джими Хендриксом и с Дженис Джоплин в Монтерее в 1967 году. Там даже висел в рамочке на стене альбом 1963 года группы Yardbirds — Чаз в деталях рассказал, как он выглядел. Еще на прилавке лежала стопка футболок пестрой, кислотной расцветки.

— Ну так вот, в магазинчике продавались разные маленькие упаковочки с дурацкими названиями. Ну, типа, «Гром с Аляски», «Лимонный скунс», «Лиловая ганджа»…

— Боюсь, это был не табак, — попытался я перебить суслика.

— …«Юрская мгла», «Железная снежинка», «Скользкий банан», — продолжил перечислять Чаз. Глаза его блестели все сильнее, а в голосе слышалось неподдельное восхищение. — А потом мы увидели печеньки! Господи, печеньки! — Чаз помахал лапой, по всей видимости силясь разогнать туман, что застилал его мозг размером с грецкий орех, и принялся во всех подробностях описывать подносы, на которых были сложены упомянутые им хлебобулочные изделия.

На Чаза нашло какое-то умиротворение. Обычно король сусликов суетился, перебирал лапами, мел хвостом. Надо сказать, подобными манерами он напоминал человека, перебравшего с кофеином, извечного клиента «Старбакса». Сейчас его обдолбанному величеству было совершеннейшим образом на все наплевать.

— Забавная штука, — промолвил он, силясь подавить очередной приступ нелепого смеха. — Чем больше я ел, тем больше чувствовал голод. Мы так все проголодались! Жевали эти печеньки и никак не могли остановиться. А потом — все как в тумане. Миновало три часа, я прихожу в себя и обнаруживаю, что таращусь на постер Country Joe & the Fish, освещенный лавовой лампой, и думаю: такой красоты я не видел с тех пор, как купил картину Вермеера. Мне ее продал один чувак, который уверял, что он голландец, но при этом почему-то говорил с русским акцентом.

Чаз вновь пришел в возбужденное состояние, и у него начался словесный понос. Казалось, если он умолкнет хотя бы на секунду, его разорвет на части. О чем он только не говорил: и о деревообрабатывающем производстве в восемнадцатом веке, и о коллекционировании марок, и способах хранения средневековых текстильных изделий, и о регби, и о том, что можно приготовить из китайской капусты, и о сравнительных характеристиках игроков бейсбольной команды «Чикаго Кабс» в 1959 году.

Напоследок он минут пять рассказывал наизусть диалог из сериала «Семейка Брейди».

— Знаешь, я бы на твоем месте больше не совался в этот табачный магазин, — попытался перебить его я.

— Но печеньки…

— Слушай, слишком радоваться далеко не всегда полезно для здоровья, — промолвил я. — Ты уж мне поверь. Тебе лучше прилечь. Давай, закрой глаза и расслабься.

У Чаза вновь сменилось настроение. Он сделался до нелепости задумчивым. По прошествии нескольких часов после того, как король сусликов нанес визит в недавно открывшееся в нашем городе заведение, вход в которое украшала надпись «Облачко шмали № 9. Космическая коптильня и булочная», его величество, выпучив глаза, никак не мог отвести взгляда от муравья, который полз по покрытому линолеумом полу.

— Какая красота, — промолвил он, едва сдержав всхлип.

— Да, — согласился я. — И впрямь очень мило.

— Как ты меня понимаешь, — вздохнул Чаз. Он подошел, стиснул мою ногу в объятиях, задрал голову, чтобы посмотреть на меня, и заморгал. Крошечные глазки-бусинки влажно поблескивали. Чаз был в шаге от того, чтобы разрыдаться. С таким выражением лица смотрит на окружающий мир человек, только что обнаруживший выигрышный лотерейный билет в корзине с грязным бельем. Восторг Чаза был незамутненным и беспредельным. Проникновенным голосом он принялся убеждать меня насладиться его кулинарным открытием.

Чаз сообщил, что раньше питался лишь заурядной травой из прерии. Да, иногда он баловал себя клубнями, что вырывал у кого-нибудь в саду, и скучнейшей циннией. Как же глуп и слеп он был. Ведь источник знаний и путь к просветлению скрывались в неброской куче шоколадного печенья с марихуаной!

— А еще они продают хипповые футболки! — Сдерживая слезы из последних сил, Чаз сглотнул и с чувством добавил: — Очень тебе советую, попробуй у них «Мишек Гамми».

— Я и так в свое время сластей наелся, — ответил я, подхватывая с пола короля сусликов. — Так, давай-ка я тебя отвезу домой.

Я взглянул на отряд коммандос. Спецназовцы продолжали травить байки, хлопать друг друга по коленям, одновременно догрызая остатки бейсболки.

— Эй, ребят, — позвал я их. — Давайте-ка я вас до дома подброшу, покуда вы не попали в серьезный переплет.

Я поднял «черный ястреб», который летчик посадил на тропинку рядом с домом, и положил вертолет в кузов пикапа. Спецназовцы уснули вповалку на переднем пассажирском сиденье.

Чаз уселся на своем любимом месте — поверх панели управления и тут же навалил кучу. Повернувшись ко мне, он улыбнулся и произнес:

— Слушай, а я знаю, где ты можешь добыть шикарную фотку. Как раз для первой полосы ближайшего выпуска.

ГЛАВА 35

К тому моменту, как я добрался по опасной ухабистой дороге до колонии Чаза, суслики спали крепким сном.

Чаз храпел, посвистывая, словно кипящий чайник. Я аккуратно засунул его поглубже в первую попавшуюся мне на глаза сусличью нору, решив, что он сам отыщет дорогу до дома, когда проснется. Я искренне понадеялся, что ни койот, ни филин не потревожат его, пробудив от навеянных марихуаной грез.

По совету короля сусликов я направился обратно в город. Чаз порекомендовал внимательно присмотреться к зданию, служившему некогда универмагом, — присланные администрацией округа рабочие как раз приступили к его сносу. Магазин был очень старым и еще застал времена, которые я вспоминал с большим теплом: в те годы Булл-Ривер Фолз был всего лишь крошечной деревенькой на обочине видавшего виды двухполосного горного шоссе.

На одном из поворотов мне как на ладони открылась долина, затянутая, словно одеялом, толстым слоем дыма.

На этой неделе власти приняли решение устроить встречный пожар. Пришлось спалить километра четыре леса, но тем не менее северную часть возгорания удалось взять под контроль. По обугленным остовам деревьев и кустарников можно было легко догадаться, где похозяйничал огонь. Над горой кружил одинокий вертолет.

Когда я вышел из машины у старого универмага, один из рабочих показал мне полукруглые следы зубов на стене здания. Каждый след отстоял от соседних на четко выверенном расстоянии, будто по магазину выпустили очередь из пулемета. Мало того что стена наполовину сгнила, так суслики еще подгрызли угловые столбы. Шаткое строение с хлипкой гонтовой крышей, которое давно уже было готово и само развалиться, теперь накренилось вперед, будто бы прислушиваясь к невидимому собеседнику, стоявшему у дороги.

Подуй ветерок посильнее, и магазин рухнул бы сам.

Я хорошо помнил этот универмаг. Его закрыли лет двадцать назад из-за тяжбы, инициированной властями округа. Администрация хотела через суд реализовать право на принудительное отчуждение частной собственности, чтобы снести магазин и расширить дорогу. Когда-то в универмаге работали его хозяева и их семеро детей. У всех отпрысков были одинаковые губы и подбородки, а на лицах — одинаковое выражение испуга и смирения, но при этом смирения какого-то неохотного. От них почему-то было трудно отвести взгляд. Семейка казалась странной до безумия, но при этом в ней было что-то удивительно очаровательное.

Выглядели они неопрятно и были какими-то диковатыми. Все как один — с рыжими шевелюрами. Девушки носили старомодные ситцевые платья, а мать вдобавок еще и чепчик двадцатых годов, парни — одинаковые комбинезоны и грязные кожаные сапоги. Я ни разу не слышал, чтоб хоть кто-то из них обмолвился словом.

Как правило, домочадцы выглядят похоже. При виде этой семейки в голову приходила мысль, что их всех отштамповали на одном станке, причем из одной и той же болванки.

А теперь представьте, заходите вы в магазин, и вся эта семейка принимается вас разглядывать. Жутковатое ощущение, доложу я вам. Кстати, этот универмаг был построен в незапамятные времена. Я удивился, узнав, что там есть электричество, что достаточно красноречиво говорит о его виде.

Как я уже сказал, магазин возвели в те годы, когда в здешних краях слыхом не слыхивали ни о районировании, ни о строительных кодексах. В те славные времена вы могли выкрасить свой дом в любой цвет и поставить старый диванчик на веранду. А теперь вам указывают, в какую сторону должен светить у вас фонарь на доме и на какое время можно оставлять машину на улице.

Помнится, на гигантском деревянном прилавке этого универмага стояла большущая банка с завинчивающейся крышкой. В банке плавали маринованные яйца. На моей памяти никто из посетителей так и не купил ни одного яйца из этой банки. В итоге яйца просто плавали в маринаде, словно заспиртованные образцы в какой-то медицинской лаборатории.

Отец семейства, сам по себе казавшийся мне живым ископаемым, носил высокие кожаные ботинки, причем шнуровал он их очень хитро — так в Штатах не делали уже лет сто. Парусиновые штаны он перепоясывал плетеным ремнем с огромной латунной пряжкой. На голове его, вне зависимости от погоды и времени года, всегда красовалась черная шапка-ушанка. На шее всегда можно было лицезреть грязный, покрытый пятнами платок, тоже из какой-то стародавней эпохи. В этом занятном магазине продавалось все и при этом ничего, поскольку выставленные товары казались посетителям совершенно бесполезными.

В один прекрасный день семейка заперла магазин со всем добром и исчезла. Да-да, пропала без всякого следа, оставив включенным свет. Власти взломали дверь только через три недели, да и то после того, как стали поступать жалобы на запах гниющих продуктов.

К тому моменту, как я приехал, бригада рабочих уже вынесла наружу из магазина весь скарб. Мое внимание привлек один из предметов на капоте брошенного пикапа. Теперь я понял, почему Чаз со своими спецназовцами хотел разрушить бывший универмаг.

В стародавние времена в пристройке на заднем дворе магазина располагалась мастерская таксидермиста, в которой в свободное время работал отец семейства. Плоды его трудов были представлены в самом магазине. Над холодильником с мороженым скалило желтые клыки облезлое чучело росомахи. Зверюга словно злилась на тебя за то, что ты хочешь полакомиться эскимо. Над стойкой с консервами на проволоке покачивался канадский гусь с окурком в клюве. Вокруг ящика с бритвами «жиллетт» и просроченными баночками с мыльным порошком для бритья обвивалась кольцами покрытая пылью гремучая змея. Куда бы ты ни кинул взгляд, он непременно упирался в очередное чучело: то в лису, то в косоглазую белку, то в тощую пуму, у которой отсутствовало одно ухо, то в семейство бобров, грызущих березовую ветку.

Поскольку магазин служил еще и автобусной станцией, в нем имелся и буфет. Именно тут останавливался в полдень междугородний автобус, следующий на восток, в Денвер. Пассажиры затаривались газировкой, чипсами, вяленым мясом, после чего выходили на улицу и принимались жевать, таращась на серые холмы и друг на друга, словно солдаты, подавшиеся в самоволку в какой-то далекой дикой стране, в которой прогулки по открытой местности могут плохо закончиться.

Однажды я зашел в магазин, как раз когда возле него стоял автобус. Пассажиры с нехитрой снедью в руках столпились у одного из экспонатов и фотографировались. Именно этот экспонат и стоял сейчас на капоте пикапа.

Владелец магазина изготовил платформу из нескольких листов фанеры, которую обил ворсистым ковролином. На ней он установил чучела шестерых зверьков, застывших в тревожных позах. Очень, очень знакомая мне картина.

Все шестеро сусликов смотрели в одном и том же направлении, будто только-только почувствовали угрозу. Чучельник потрудился на славу. Четко очерченные мускулы плеч напряжены — кажется, еще миг, и они задрожат. Глаза тревожно блестят. Передние лапки цепляются за холмик из земли и мелких камушков — такое впечатление, что зверьки буквально несколько мгновений назад вырыли норку. Я прекрасно понимал, что передо мной чучела, набитые опилками, и все же каждый из сусликов, как живой, чуть подавался вперед, дерзкий, готовый в любой момент сорваться с места. Эта композиция была работой настоящего мастера.

Лязгая гусеницами, к универмагу подъехал экскаватор. Подняв ковш, он обрушил его на крышу здания. Стены задрожали и рухнули — все четыре одновременно, подняв облако белесой пыли. Затем пришел черед бульдозера, принявшегося сгребать обломки в кучу. Вскоре от старого универмага не осталось ничего, кроме водоотвода и куска фановой трубы, торчавшей из асфальта, словно глиняный фаллос.

Я сделал несколько фотографий для газеты и уехал.

Я ужасно переживал за Чаза и потому поехал обратно к норе, в которую его затолкал. На душе было неспокойно — склоны горы Беллиэйк кишмя кишели койотами. Домчавшись до поселения сусликов, я обнаружил, что Чаз сидит снаружи в грязи и раскладывает по алфавиту коллекцию альбомов рок-музыки шестидесятых. На дереве неподалеку были закреплены дорогущие колонки, из которых лилась музыка. Паваротти исполнял арию «Nessim dorma» из оперы Пуччини. В тот самый момент, когда певец взял свою знаменитую ноту «до», от которой мурашки по коже, король сусликов посмотрел на меня и его глаза наполнились слезами.

— Какая потрясающая музыка, — сглотнул он, — ума не приложу, как можно так изумительно петь. Жаль, что я так не умею.

Чаз потер глаза и сдул пыль с идеально сохранившегося альбома «Dave Clark Five». Он был еще не распечатан, в пластиковой обертке. Участники группы в белых нарядах улыбались во весь рот, напоминая мороженщиков.

— Мы ненавидели этот магазин, — промолвил Чаз. — Он вонял, будто был весь пропитан рассолом.

ГЛАВА 36

Я проглотил таблетку.

Мне ужасно не хотелось вспоминать о том, что висело на дереве во вьетнамских джунглях, и о событиях того дня, когда мы угодили в засаду, и потому я решил думать о Чазе. Мне стало гораздо лучше.

Меня давно интересовало, как обычно проходит день у моего зубастого друга.

У его императорского величества. Кесаря подземной империи.

Я попытался добиться ответа у самого Чаза, но он раздраженным голосом велел мне не лезть не в свое дело, а потом укусил за ногу.

Тогда я обратился к суслику, который проводил с королем больше времени, чем кто-либо другой. Я имею в виду личного телохранителя Чаза по кличке Топор. Он был неулыбчив и не отличался разговорчивостью.

Топор вечно ходил с мрачным, недоверчивым выражением на морде. На левой задней лапе у него недоставало трех пальцев — результат стычки с машинкой для чистки мячиков в гольф-клубе «Золотое ущелье». Его левый глаз вроде бы шел на поправку, — он пострадал на федеральной автомагистрали № 6, когда Топор пытался проткнуть шину велосипеда, сделанную из углеродного волокна. В результате она взорвалась и повредила грызуну глаз.

Топор превосходил ростом всех сусликов в колонии, за исключением, пожалуй что, Чингиза, исполинского начальника штаба Чаза. У Топора на задней ноге имелась татуировка, изображавшая двух переплетенных змей. Их верхняя часть образовывала силуэт сердца, в который готическими буквами, словно на поздравительной открытке времен Третьего рейха, было вписано слово «МАМА».

Однажды Топор даже побрил голову, чтобы продемонстрировать еще одну татуировку. Оказалось, что от левой брови до основания черепа вытянулся в прыжке оскалившийся хорек. Чаз приказал телохранителю отрастить шерсть обратно, потому что от татуировки детям начали сниться кошмары.

Нет-нет, не думайте, что Топор такое уж жутковатое создание. Он обожал вязать шарфы пестрых расцветок и вообще был неравнодушен к любым видам творчества, так или иначе связанным с текстилем. В частности, именно он придумал, как сусликам заниматься рукоделием при отсутствии больших пальцев. Его еженедельные уроки кройки и шитья пользовались популярностью у представительниц прекрасной половины колонии. Многие дамы считали Топора, несмотря на жутковатое состояние левого глаза, самым завидным женихом в их краях.

Согласитесь, не так уж много татуированных сусликов-мачо спортивного телосложения с лицензией пилота, которые вдобавок могут вышивать крестиком и одновременно с этим стрелять из переносного зенитно-ракетного комплекса «Стингер».

Топор, как и Чаз, обожал смотреть документальные фильмы о мире французской моды, а также кулинарные телепередачи. Чтобы зря время не терять, за просмотром он вместе с его величеством чистил оружие.

Топор повсюду таскал с собой чешский пистолет-пулемет SA-25. В отличие от остальных сусликов, он предпочитал именно его. Надо сказать, что у Чаза в фаворе был «узи», который он использовал для личных нужд, а на боевые вылеты брал калашников, считая, что он хоть и гремит больше, зато надежней. Телохранитель и государь постоянно спорили об эстетической стороне мелкогабаритного огнестрельного оружия. От их дискуссий меня лично клонило в сон, поскольку они часами могли сравнивать эффективную дальность стрельбы и прочие характеристики всевозможных пистолетов и винтовок: где оптический прицел получше, что проще чистить ну и так далее. Скучно до ломоты в зубах!

Топор был совершенно ко мне равнодушен. Лично я считаю, что он не доверял ни единому живому существу на планете, и, на мой взгляд, для должности, которую он занимал, это просто отличная черта характера.

Однако, несмотря на это, мне удалось выудить из него сведения о том, как король сусликов обычно проводит день.

Чаз, совсем как студент, ложится спать около трех часов ночи и спит до полудня. У них с супругой отдельные спальни, поскольку Чаз храпит так громко, что и мертвого из могилы поднимет.

На завтрак Чаз ест всегда одно и то же: чуть смоченные водой побеги пшеницы, семена циннии и хлопья «Чириос», которые он ящиками ворует из гипермаркета.

После завтрака он тратит час на просмотр образовательных видео по «Ютьюбу» и таким образом черпает все свои знания. Однажды я лично видел, как он внимательно смотрел ролик, в котором рассказывалось, как делать филе из окуня. Какой в этом толк, мне непонятно: ведь суслики не рыбачат и рыбу не едят.

— Десять минут можно посмотреть — вреда не будет. Потом, если что, просто забуду, — пояснил Чаз, когда я спросил его, какой толк забивать себе голову бесполезными знаниями.

В том случае, если не нужно отправляться на задание, личный повар подает Чазу обед: тайский салат из зеленого манго. Если после обеда королю сусликов предстоит возглавить набег, он дополнительно съедает несколько протеиновых батончиков.

После обеда он ложится подремать минут на двадцать. Встав с постели, он проводит встречу со своим ближайшим окружением, на которой они обсуждают насущные вопросы. Все присутствующие сидят вокруг большого загадочного камня из черного базальта. Совещания проводятся в особой тайной палате, причем место встречи меняется каждые несколько недель. Заседания традиционно начинаются с анекдота про тук-тук. Вот любимый анекдот Чаза.

«Сын стучится в дверь:

— Тук-тук!

— Кто там? — спрашивает мать.

— Мама, это я.

— Нет, мама — это я».

После этого он хлопает лапой о лапу и говорит:

— Всё, переходим к делу.

Примерно с час его величество зачитывает тщательно подготовленную речь и показывает собравшимся презентации, сделанные в «Пауэрпойнт», переливая из пустого в порожнее, а верные помощники внимательно его слушают. Умаявшись, Чаз ставит в собрании точку либо нескладным лимериком, либо едким замечанием, либо четко выверенным личным оскорблением кого-то из присутствующих. Однако, как правило, он отдает предпочтение какому-нибудь очередному дурацкому анекдоту про тук-тук, вроде:

«— Тук-тук, кто в домике живет?

— Молодой человек, отойдите от гроба».

Вы спросите, каким образом Чаз управляет своей подземной империей? Очень просто. Он повсюду сует свой нос. Он без предупреждения заходит в жилища других сусликов. Заглядывает в классы во время уроков. Однажды без всякого предупреждения он нацепил на себя маску Граучо Маркса и в таком виде заявился на заседание оргкомитета Общества владельцев нор горы Беллиэйк. Все встали, поскольку его величество проделывал это уже не первый раз. Чаз снял с себя маску, нахмурился, развернулся и вышел.

— Я даю им пищу для размышлений, — объяснил мне Чаз. — Когда им кажется, что я сержусь, они лучше работают. Подданными проще всего управлять, если иногда выбивать их из колеи.

Ужин неизменно подается Чазу в семь часов вечера, когда все его домочадцы уже садятся ужинать. Поскольку это самый обильный прием пищи за день, Чаз, по возможности, пытается собрать за столом как можно больше детей, что не так-то просто, поскольку у короля сусликов шестнадцать дочерей и двадцать четыре сына, причем половина из них угрюмые, погруженные в себя подростки.

С половины девятого до девяти Чаз диктует распорядок дня на следующий день и несколько вдохновляющих обращений к народу. Топор их прилежно записывает и относит главному инспектору колонии по имени Джулс. Эти обращения тот записывает на пленку, а потом проигрывает по хитрой системе глобального оповещения.

До десяти вечера Чаз слушает какую-нибудь аудиокнигу. Затем он любуется одной из своих коллекций, например коллекцией армянских почтовых марок, погашенных в первый день их выпуска, контрамарками на рок-концерты, документами с автографами президента Милларда Филмора… Ну, в общем, вы поняли.

В одиннадцать часов король сусликов с супругой обсуждают события прошедшего дня за чашечкой чая из побегов пшеницы.

Затем Чаз смотрит что-нибудь из классики мирового кинематографа до двух часов ночи, потом вылезает на поверхность и совершает по периметру обход колонии, проверяет дозоры, часовых, болтает с солдатами и постреливает из винтовки в койотов и любую другую живность, осмелившуюся приблизиться к подземному поселению, которое он поклялся защищать.

ГЛАВА 37

Вот уже много дней кряду Чаз не заглядывал ко мне в гости.

Тем временем армия сусликов развернула полномасштабное наступление. Что эти грызуны только не творили! Они вырыли целый лабиринт подземных ходов под школьным бейсбольным полем. Забрались на склад телефонной компании и разгрызли полтораста метров кабеля.

Они проникли в ветеринарную клинику, вскрыли один из шкафов и превратили в мелкую труху хранившиеся там старые рентгеновские снимки. Один лишь просмотр этих снимков, в представлении сусликов, обрекал грешника на чистилище, где ему предстояло обретаться, страдая в бесплотном виде, до Страшного суда.

По крайней мере, именно такие объяснения я получил, когда однажды попытался рассказать Чазу, как сходил к хиропрактику. При одном лишь упоминании о рентгене его величество заткнул уши и принялся истерически голосить.

Позвонил директор школы и принялся пенять на газету. Во-первых, в разделе спортивных новостей в турнирной таблице царила жуткая путаница, а во-вторых, он заявил, что такое количество грамматических ошибок, как в моем еженедельнике, просто позор для журналиста. Крыть было нечем. Орфография не мой конек, причем так было всегда. Учеба как процесс мне очень нравилась. Зубрежка вызывала отвращение.

Одна из посетительниц, заглянувших в редакцию, поинтересовалась, откуда у меня на руках следы десятков крошечных укусов. Я ответил, что на меня напала банда вампиров-лилипутов.

К нам из Департамента охраны дикой природы штата приехал биолог, а вместе с ним и чиновник из отдела по связям с общественностью. Глава города встретил их с фанфарами в мэрии. Гостям предстояло помочь администрации решить проблему с сусликами. На встрече, естественно, присутствовал и я, чтобы сделать фото для газеты.

Тем временем бригада Си-эн-эн, присланная освещать пожар на горе Беллиэйк и убийство Мелинды Бастоу, сняла короткий, но очень атмосферный репортаж о «необузданном пламени, сеющем хаос в маленьком колорадском городке». Репортаж показали по федеральному каналу.

Подумав, что много фотографий для газеты не бывает, я решил сгонять на ранчо «Последний шанс». Бабушка Дора снова звонила, на этот раз заявив, что у нее загадочным образом обвалился старый амбар с сеном. Я принял таблетку и отправился в дорогу в надежде, что со временем в голове прояснится. Меня, как и прежде, мучили кошмары, а теперь к ним добавилась еще и тоска из-за гибели Мелинды.

Несмотря на то что Дора умела плеваться на шесть метров и кидала сено вилами, словно заправский ковбой на родео, внутри ее домика оказалось на удивление чисто. Куча элементов декора свидетельствовала о том, что здесь обитает именно женщина.

Жаркий ветер раздувал занавески с оборками. На полированной полочке стояли черно-белые фотографии в старомодных овальных рамках. С фото смотрели морщинистые старики в ковбойских шляпах. Один из них, вислоусый, в застегнутой на все пуговицы белой рубахе и кожаных ковбойских гамашах поверх штанов, сидел верхом на лошади в испанском седле с высокой лукой. На другой фотографии была запечатлена стройная девушка со стянутыми в узел волосами и в модной кордовской шляпе. А вот девочка в нарядном белом платье, в ожидании первого причастия. В ее крошечных ручонках — церковная свечка. На одной очень старой фотографии я увидел пустой загон для скота посреди поросшего шалфеем поля где-то на ранчо «Последний шанс».

На отдельной полке в свете горящей свечи стояла фотография покойного мужа Доры — Гектора.

Мерцал экран телевизора — показывали очередной документальный фильм об иракской войне. Дора покачала головой и погрозила телевизору пальцем:

— Погляди на этих дурней. Слышь, как восторгаются? Чего там восторгаться-то? Это ж война! Вон у меня Гектора в пятьдесят первом в Корею отправили. Он мало что об этом рассказывал, но я-то знаю, повидал он там — будьте-нате. Вы… ну, те, которые, в общем, пороха нюхнули, не шибко любите об этом говорить. сама не знаю, как у вас получается держать все в себе.

Мы вышли на просевшую веранду. Старуха погоняла слюну в рту, сплюнула и проводила плевок взглядом.

— В седле сидеть умеешь? — спросила она, сунув в рот очередной кусочек жевательного табака.

— Удержусь, не упаду, — заверил я ее.

Мы направились к ограде, возле которой стояла расседланная роскошная лошадь Доры. Старуха скрылась из виду, но вскоре показалась снова, ведя на поводу какую-то уродину, больше похожую на пони, нежели на коня, но я не особо привередливый.

— Она у меня немного домоседка и чуток медлительна, но тебе сойдет, — сказала Дора.

Старуха с самым серьезным видом сообщила, что ее лошадь была настоящей чалой масти поверх вороного окраса, словно бы этот единственный факт напрочь обессмысливал все дальнейшие объяснения. Грива, хвост, голова и ноги остались черными, даже когда лошадь состарилась. Немного подумав, старуха не без трепета в голосе добавила, что при определенном освещении шкура кобылы переливается, словно бархатная. Когда лошадь была жеребенком, Дора полагала, что та вырастет буланой, но буланые в преклонном возрасте становятся светлее, а с ее лошадью этого не произошло. О том, что кобыла уже давно немолода, можно было догадаться лишь по сероватым пятнам на холке, напоминавшим мазки краски. Не знаю, зачем Дора мне все это рассказывала. По мне так, лошадь была настоящей красавицей.

— Я могу оставить ее где угодно, и она все равно найдет дорогу домой. Думаете, с этим справится любая лошадь? Как бы не так! Это настоящий дар!

Старуха ласково провела ладонью по спине чалой, выудила из гривы комочки грязи и пару застрявших листьев. Затем снова огладила ее, чтобы волосы легли ровнее. Вздохнув, старуха накинула на спину кобылы вальтрап — чуть ближе к холке, а потом сдвинула его на место и разгладила затянутой в перчатку рукой.

Дора столь глубоко погрузилась в свои мысли, что сняла вальтрап и положила его снова. Так она проделала раза три, причем с трудом — мешала больная рука. Лошадь повернула голову, посмотрела на нее и фыркнула.

— Господи! — натужно и неестественно рассмеялась старуха. — Да что со мной? Что-то в последнее время я сама не своя.

Повернувшись ко мне, Дора посетовала, что сегодня утром положила ключи от грузовичка в холодильник. Со вздохом она пожаловалась на головокружение и сводящую с ума жажду.

Ее опухшая рука выглядела хуже, чем прежде. Отчасти я приехал к ней, чтобы уговорить показаться врачу, однако все мои попытки оказались безрезультатны, Дора лишь попросила помощи, когда настала пора седлать лошадь. Когда мы с этим покончили, она чмокнула чалую в морду.

— Ну вот, золотце, все и готово, — промолвила она.

Мы отправились в путь. Я ехал на унылой низкорослой кляче, которая, вдобавок ко всему, еле плелась. Мои ноги едва не касались земли.

Дора всю дорогу болтала без умолку. Длинные седые волосы, выбившиеся из-под шляпы, развевались на ветру. Старуха сказала, что получила от шерифа очередное распоряжение оставить ранчо на том основании, что лесной пожар теперь бушует всего в нескольких километрах от ее дома. Фыркнув, она заявила, что никуда не собирается, выразив уверенность в том, что, если уедет, ей уже никогда не позволят вернуться, поскольку подключатся хозяева гольф-клуба.

— Это ж уловка, ежу понятно, — промолвила Дора. — Хотят меня выставить отсюда не мытьем, так катаньем. А все почему? Чтоб мое ранчо прибрали к рукам эти толстожопые гады с курорта. Я что, дура, что ли? Я понимаю, они начеку, только и ждут, что я дам маху!

Часть руки, что висела на перевязи, была лилового цвета и распухла, словно какая-то кошмарная надувная игрушка. Я снова заикнулся о докторе, на что мне велели заткнуться и не совать нос не в свое дело.

Мы выехали на пригорок и остановились. Чалая Доры нервно переминалась с ноги на ногу и несколько раз попыталась встать на дыбы. Старуха показала рукой на то место, где некогда стоял амбар. Теперь там виднелись только руины, лишь одна стена оставалась в вертикальном положении.

— Эти суслики, видать, подтачивали амбар не одну неделю. Я им давно уже не пользуюсь, так что они мне только помогли, теперь его сносить не надо.

— Обломки обуглены, — заметил я.

— Наверное, искра залетела от пожара, — предположила Дора.

— Ага, ну да.

Мы подъехали поближе. Земля во многих местах была подпалена. Мне показалось, я видел даже металлические обломки от корпусов ракет. В глаза бросился отпечаток на траве, оставленный приземлившимся вертолетом. Я уже привык к терактам, которые то и дело устраивали суслики.

Воображение тут же нарисовало эскадрилью вертолетов, пускающих ракеты. Они атаковали, когда рядом не было свидетелей. Не сомневаюсь, что операцией, как всегда с огромным удовольствием, руководил лично его величество Чаз.

ГЛАВА 38

В ту ночь я никак не мог сомкнуть глаз и все ворочался и ворочался с боку на бок в состоянии рваного полусна. В итоге меня поднял с постели Чаз — в пять утра он принялся барабанить коготками в стекло моей спальни.

— Э-э-э-эй! Лежебока! — проорал он.

Я жестами велел суслику идти к черному ходу.

Мне снова приснился привычный кошмар: труп рядового, парящий над моей постелью. В голове царил людской гомон, на фоне которого особенно выделялся низкий мрачный голос какого-то парня. Хрипло, словно простуженный, он раз за разом повторял: «Дристня, дристня». Постепенно к нему присоединились и другие. Получилось нечто вроде жутковатого церковного хора, голоса участников которого отражались от каменных стен собора. Как же чертовски вонял этот сукин сын в моем сне: и пердежом, и промокшей парусиновой палаткой в джунглях, и протухшими консервами, и нестираными носками. Все эти ароматы смешались в одно амбре, исходившее от трупа, порхавшего над моей кроватью. Несмотря на то что подлец уже неоднократно являлся ко мне во снах, я все равно ахнул, словно кошмар привиделся мне впервые.

Одним словом, вы сами понимаете, как я обрадовался появлению зубастого друга.

Стояло прохладное утро, что часто случается в горах. Сквозь пластиковые шторки, прикрывавшие окна моего домика, тянуло холодом. На голове у его величества я увидел шапку с ушами в красный горошек, на задних лапах — эскимосские унты из искусственного меха, а на передних — перчатки, как у хоккеиста. Судя по виду Чаза, он обнес спортивный магазин.

На одном дыхании суслик поведал, что ему предстоит выполнить важную задачу: колонизировать ныне оставленные земли, некогда принадлежавшие североамериканским сусликам. В данном конкретном случае речь шла об одном пастбище в Канаде.

— Из наших там практически никого, — пояснил он, — вот я и решил издать нечто вроде Гомстед-акта[17].

— Ты не имеешь права раздавать чужую землю, — возразил я.

— А вот Аврааму Линкольну это нисколько не помешало, — пожал плечами суслик.

— Все равно нельзя раздавать землю, которая тебе не принадлежит.

Его величество не пожелал меня слушать. В результате я убил почти весь день на то, что распихивал по четырем большим деревянным ящикам следующее: во-первых, шестнадцать живых сусликов; во-вторых, три вертолета «черный ястреб», каждый размером с портфель; в-третьих, один тяжелый грузовой вертолет «Чинук СН-47» чуть больше саксофона-тенора.

Кроме того, в ящики отправилось семьдесят пять тысяч патронов стандарта НАТО калибра 5,56 миллиметра, рассованных в две с половиной тысячи магазинов по тридцать патронов каждый, две тысячи тактических дымовых гранат размером со старательную резинку на верхушке карандаша, сто сорок килограммов горшочков с побегами пшеницы, удобрения, скобяные товары, мульча, два экскаватора размером с автомобили куклы Барби, а также один CD-диск с песнями Peter, Paul & Mary.

Все три ящика я отправил экспресс-почтой в столицу канадской провинции Альберта — в город Эдмонтон. Это удовольствие мне обошлось в одну тысячу шестьсот двадцать пять долларов и сорок семь центов. Стеснения в средствах я не испытывал, поскольку недавно открыл счет на имя благотворительного фонда «Новый дом для грызунов», зарегистрированного честь по чести в реестре штата Колорадо.

Вскоре Чаз под именем Еитыркто Еонневтсежрот (его величество видел это словосочетание на каком-то транспаранте в зеркале заднего вида своего «хаммера») получил доступ к счету, позволившему, благодаря вашему покорному слуге, превратить в биткоины двести двадцать кило золотого песка, добытого сусликами.

Как бы мной гордился мой учитель математики в пятом классе.

— После того как поселенцы как следует освоятся, мы отправим новых колонистов, — делился планами Чаз. — В Техас. В Оклахому. В Айову. На тучные луга нашей исторической родины в Небраске. То, что ты видишь сейчас, — это только начало. Сегодня исторический день, о мой огромный, безволосый, психически нестабильный, сидящий на лекарствах друг.

— Как скажешь, — промямлил я, убирая в карман квитанцию с трек-номером, чтобы потом проследить, доставлен ли в пункт назначения Ноев ковчег, набитый поселенцами-сусликами. Да, путь на север неблизкий, но я все же очень надеялся, что они смогут держать под контролем свои кишечники, которые они так легко опорожняли в случае стресса.

Согласно плану, когда почтовая служба доставит ящики в терминал Эдмонтона, сусликам предстоит прогрызть в них дыры, выбраться на свободу, загрузить вертолеты, после чего лететь клином к своему лугу где-то на канадской границе и немедленно приступать к рытью нор.

— Один раз вам уже пришлось оставить те края. Не исключено, что снова ждет беда, — предупредил я Чаза. — И вообще, сейчас сезон торнадо.

— Ничего страшного, — отмахнулся его величество. — Беда — мое второе имя.

ГЛАВА 39

Чтобы получить новые рецепты, мне понадобилось отправиться в больницу для ветеранов в Денвере. Вопреки здравому смыслу я взял с собой Чаза.

Меня чуть не замел охранник на входе, по какой-то непонятной причине решивший досмотреть мою спортивную сумку.

— Фу-у-у-у-у… — протянул он и зажал нос, после того как расстегнул сумку.

Затем вытащил оружие, которое король сусликов решил прихватить с собой в это маленькое путешествие: заряженный гранатомет, два калашникова, дробовик «моссберг» двенадцатого калибра и пулемет М-240. Все это, естественно, было миниатюрных размеров.

— А это что такое? — певучим голосом произнес охранник и принялся крутить в руках пулеметную ленту.

— Это для внучки… Для куклы Барби, — пояснил я.

— Вы собираетесь подарить это ребенку? — Охранник вынул из калашникова магазин, поднял повыше к лампам и, прищурившись, на него посмотрел. — Совсем как настоящий. И где вы такое купили?

— На «Амазоне», — соврал я.

Охранник попросил меня поднять руки и обыскал с ног до головы. В кармане куртки он обнаружил бутылочку с таблетками. Осмотрел ее. Я показал водительские права.

— А рецепт на эти синенькие таблеточки у вас есть? — спросил охранник.

— Есть, — ответил я и полез за рецептом в бумажник. — Я за новой порцией. Согласитесь, они очень красивые.

— Что есть, то есть, — кивнул охранник и вернул мне пузырек.

Я дернулся, почувствовав щекотку: Чаз скользнул коготками мне по животу, устремившись куда-то в сторону ремня, будто намереваясь сбежать. Я изобразил, что громогласно чихаю, крутанулся, согнулся и запихал непокорного грызуна обратно под рубашку.

Охранник тем временем взял крошечный калаш длиной сантиметров в двадцать, поднес к носу и принюхался.

— Порохом пахнет, будто из него стреляли, — покачал он головой.

— Совсем как настоящий, правда? — хмыкнул я.

— Можете идти, — буркнул охранник, стараясь при этом не смотреть мне в глаза.

— Я в курсе. Я мог идти, еще когда сюда пришел, — произнес я, взял калашников, кинул в сумку и спешно удалился. Мне нужно было побыстрей закончить здесь все дела и возвращаться домой, чтобы успеть на крайне важное вечернее заседание городского совета.

Суслики умеют обращаться со сварочными аппаратами. Они с завязанными глазами соединят вам нейтраль и заземлитель в щите питания. Им известна разница между теоретической и прикладной физикой. Подавляющее большинство сусликов осведомлено о связи принципа инвариантности скорости света с общей и специальной теорией относительности. Именно поэтому я уже ничему не удивляюсь. Я понимаю: от этих грызунов можно ждать чего угодно.

В последнее время изо дня в день вся корреспонденция оказывается сложенной аккуратной стопочкой на моем столе. Это все благодаря стараниям Чаза, который научился взламывать почтовые ящики на нашем почтамте. Я сказал его величеству, что предпочитаю забирать письма из ящика лично, но он меня не слушает. Ну а я продолжаю ходить на почтамт, из раза в раз убеждаясь, что мой почтовый ящик пуст.

Когда я вернулся в Булл-Ривер Фолз, народ уже вовсю подтягивался к мэрии, располагавшейся в здании, где некогда находилась бильярдная и салун — чуть в стороне от Мейн-стрит, рядом с закусочной «Гриль и сковородка».

В актовом зале мэрии публика уже успела рассесться на серых металлических раскладных стульчиках. На стене виднелись металлические крепления, оставшиеся от шкафов с выпивкой, стоявших тут в те времена, когда здесь находился бар. В холодное время года, когда в зале жарко натоплено, принюхавшись, еще можно уловить едва заметный солоноватый запах, напоминавший об уксусе, которым некогда выводили с деревянного пола пятна крови и пролитой выпивки. Сейчас пол был скрыт истоптанным коричневым ковром. Стены, отделанные узловатыми сосновыми панелями, хранили на себе следы от ударов пивных бутылок, которыми посетители швырялись друг в друга, а в потолке из прессованной жести местами виднелись пулевые отверстия. Сколько всего повидал этот зал — просто уму непостижимо!

Обнаружив, что все места уже заняты, я достал блокнот и прислонился к стене. Кто-то в последнем ряду во весь голос распинался:

— Помнится, тут однажды такая драка случилась! Одному деду, Кипу Хоффману, он еще магазин комбикормов держал, вообще нос отгрызли. Всю стену кровищей забрызгал. Ему башку одеялом перевязали. Он после этого умом тронулся, и еще жена от него ушла: выглядел Кип без носа достаточно стремно. Потом окончательно рехнулся, во время бурана запрыгнул в вагон товарняка… Ну и замерз насмерть. Представляете, он же голым туда залез, из одежды на нем были только часы да ковбойская шляпа.

Дора Маккой явилась на заседание с мешком из джутовой ткани, в котором явно лежало что-то тяжелое. Я решил, что она принесла с собой документы, которые собиралась пустить вход, чтобы помешать дальнейшему расширению площади курорта. Кто-то встал, уступил ей место, и старуха села. На миг она устремила взгляд в потолок, после чего аккуратно поставила мешок на пол возле ног.

Мэр и шестеро членов городского совета расселись по местам за стоявшим на помосте столом, после чего глава города, призвав всех к порядку, объявил о начале рассмотрения первого пункта в повестке сегодняшнего заседания — о передаче дополнительных ста гектаров земли горнолыжному курорту «Золотое ущелье».

Из-за стола поднялся Гай Винклер, состоявший в Обществе охраны реки Булл-ривер. Он указал на две карты; на одной штриховкой была указана территория, которую на данный момент занимал курорт, а на другой — земля, которую ему собирались передать. Я сразу понял, что если этот участок все же достанется курорту, то колония сусликов, примыкавшая к ранчо «Последний шанс», обречена.

Гай Винклер тщательно подбирал слова, поглядывая на сидящих членов совета.

— В рамках моего выступления мне бы хотелось обратить внимание, господин мэр, вот на какой момент. Он — самый важный. Если мы передадим эти земли курорту, то поставим под угрозу уничтожения уникальнейшие для нашего округа водноболотные угодья, образовавшиеся в нашей долине естественным образом в незапамятные времена. Я знаю, застройщик уверяет, что данные угодья сформировались относительно недавно в результате многолетней мелиорации полей на ранчо. Я располагаю убедительными доказательствами, что это не соответствует истине. Мне бы хотелось еще раз повторить, что мы имеем дело с уникальной экосистемой, утрата которой может повлечь за собой, помимо всего прочего, судебный иск от федеральных властей.

Мэр снял очки для чтения и перебил докладчика:

— Мистер Винклер, то, что вы сейчас рассказываете, нам прекрасно известно. Наша юридическая служба не разделяет ваших опасений по поводу того, что федералы на нас осерчают. У них есть дела поважнее.

Винклер посмотрел на настенные часы, раздал копии своего доклада членам совета и поблагодарил присутствующих за внимание. Мэр прочистил горло и, прищурившись, обвел взглядом зал.

— Сегодня у нас есть время выслушать только двух человек, возражающих против того, чтобы удовлетворить просьбу корпорации «Золотое ущелье». Спасибо, мистер Винклер, вслед за вами слово предоставляется миссис Маккой, с которой, я уверен, вы все хорошо знакомы, однако для начала мне бы хотелось самому кое-что вам сказать. — Мэр снова надел очки и посмотрел на собравшихся сквозь них. — После обсуждения мы готовы выслушать комментарии горожан. Настоятельно рекомендую говорить емко, по существу и не повторять то, что уже говорили другие. Давайте как-нибудь управимся до полуночи. А то у нас в последнее время больно много всяких совещаний, причем у меня такое впечатление, что чем дольше они длятся, тем меньше от них толку. — Градоначальник поправил очки. — Итак, о чем, собственно, спор? Об участке водно-болотных угодьев, которые компания «Золотое ущелье» намеревается превратить в эдакую буферную зону между территорией курорта и частными домами по краю гольф-клуба. Компания уже представила природоохранный план, получивший нашу поддержку и одобрение. Мы все это обсудили еще утром на рабочем совещании вместе с комитетом городского планирования. Я не говорю сейчас ничего нового. все это уже освещалось нашей газетой. Кроме того, глава комитета городского планирования предоставил совету окончательный список рекомендаций. Сегодня вечером совету предстоит вынести решение. Согласно опросу общественного мнения, жители нашего города, в целом, согласны с политикой городской администрации. — Мэр опустил взгляд на стол и принялся рыться в бумагах. Не отрывая от них глаз, он бросил: — Мы вас внимательно слушаем, миссис Маккой.

Дора встала, затолкнув каблуком мешок подальше под стул. Первые десять минут женщина разбирала историю реализации строительного проекта «Золотого ущелья». Мэр начал терять терпение. Казалось, Дора помнила наизусть результаты всех гидрологических изысканий, равно как и содержание всех кадастровых записей и всех природоохранных планов, в том числе и исследования о том, какое количество лосиного навоза приходится на гектар земли, переданной курорту.

— Да, гадят они много, Дора, — перебил ее мэр. — Результаты этого исследования нам прекрасно известны.

— Можете, конечно, считать, что это помереть до чего смешно, — рявкнула Дора. — Но лосям следовало оставить побольше земли. Им просто некуда деться. Скоро у нас тут будут только гольф-кары, парковки и дурацкие лавчонки со всякой дребеденью, которых уже полно на Мейн-стрит. Весь город превратили в сувенирный магазин. — Дора повернулась к залу. Она нетвердо держалась на ногах. Кровь отлила от ее лица.

Старуха продолжала вещать, а я смотрел, как подрагивает ее здоровая рука. В какой то момент Дора вытерла лоб рукавом джинсовой рубахи.

— Помяните мое слово, — промолвила старуха хриплым голосом. — Эти засранцы высосут из нашего города все соки и свалят, а нам оставят после себя лишь горы мусора.

Дора Маккой зашлась в надсадном приступе мокрого кашля, от которого всем стало не по себе. Старуха поднесла ко рту красную бандану, после чего обхватила здоровой рукой больную, словно боялась, что та отвалится. Еще пару минут она жаловалась, что администрация курорта подобралась совсем близко к восточной границе ее владений и проложила там трубы для машин, производящих искусственный снег.

— Вода моя им понадобилась?! Шиш они получат! — закричала она, грозя кулаком членам совета. — Я не дам им убить несчастных сусликов и прочих тварей, что живут на моем ранчо! Считаете их безмозглыми крысами? Как бы не так! Они умнее вас всех, вместе взятых!

Кто-то зааплодировал Доре, и мэр, забарабанив молоточком, посмотрел на часы.

— Миссис Маккой, — промолвил градоначальник. — Давайте придерживаться повестки. Права на воду и ваши переговоры с компанией «Золотое ущелье» нас не касаются. Ближе к делу.

Дору снова скрутил жесточайший приступ кашля. Она покачнулась, но устояла на ногах, прижав бандану ко рту и вперив взгляд в пол. Локоны кое-как подстриженных седых волос выбились из-под шляпы. Край рубахи выправился из штанов. Старуха вытерла лицо рукавом и заговорила снова.

Все это я уже, естественно, от нее слышал. И про то, что «Золотое ущелье» предложило ей целое состояние за передачу прав на воду. И про лишения ее деда-переселенца в те времена, когда в долине еще охотились индейцы юта. Я знал, этот театр одной актрисы будет длиться долго.

Я не мог лицезреть, как Дора в очередной раз позорится, и вышел из зала дожидаться, когда совет примет решение. Исход, естественно, представлялся очевидным. Я присел на бордюр и посмотрел на свои часы за десять баксов — подарок от клуба «Лайонз» за статью об их ежегодном званом ужине, на котором подавались разные виды спагетти. Сдавать газету в печать нужно было завтра в полшестого утра. До этого мне еще предстояло написать передовицу, сверстать номер и напечатать.

Вечер выдался туманным и прохладным. На шоссе виднелись отблески фар проезжавших машин. Над автомагистралью показалась молодая луна, которую вскоре затянуло облако.

На тротуаре стояла чалая лошадь Доры, кое-как привязанная к фонарному столбу. Чалая вскинула голову, посмотрела в сторону автомагистрали и выставила уши, когда, ревя мотором, проехал тяжелый грузовик.

И лошадь, и древнее, украшенное кисточками седло, и потертая кожаная кобура, и седельные сумки с эмблемой ранчо Маккой казались отрыжкой давно ушедшей эпохи.

Из располагавшейся рядом закусочной вышло несколько человек. Они пересекли улицу, оглянулись, посмотрели на лошадь, рассмеялись и двинулись дальше.

Именно чалая первой услышала надсадные крики, донесшиеся из мэрии. Кобыла переступила с ноги на ногу, задрала морду и громко заржала.

Затем лошадь попятилась назад и дернулась. Поводья соскользнули с фонаря. Несколько мгновений чалая перебирала ногами на месте, а потом сорвалась и галопом умчалась прочь. По пустынной Мейн-стрит разносилось гулкое эхо перестука копыт по асфальту.

В мэрии раздался оглушительный грохот. Я кинулся внутрь. Народ, крича, толкаясь и спотыкаясь, ломился на улицу.

Пробившись в зал, я увидел опрокинутые стулья. Повсюду валялись брошенные стаканчики с недопитым кофе. Дора Маккой лежала навзничь на полу, а рядом с ней кто-то стоял на коленях.

Мэр, съежившись, стоял у стены, по его рубашке спереди расплывалось влажное коричневое пятно. Он то и дело промакивал кляксу салфетками, причем с таким рвением, словно она прожигала дыру у него в груди.

В зале жутко воняло тухлятиной.

Городской прокурор что-то заворачивал в скатерть, которую сдернул со стола. Держа загадочный предмет от себя подальше на вытянутой руке, он вышел вон.

Увидев меня, мэр выпучил глаза и принялся тыкать пальцем в Дору Маккой. Старуха лежала на полу, разметав седые волосы по коричневому ковру, и, хлопая глазами, смотрела в потолок.

Мэр затряс рукой с салфеткой, показывая ей на Дору:

— Эту свихнувшуюся каргу надо в дурдом сдать! А может, и за решетку отправить! Она кинула в меня дохлым койотом. Сраным гнилым трупом! Вы где-нибудь такое видели?

Доре помогли встать. Больная рука выскользнула из перевязи и безжизненно висела вдоль туловища. Старуха одарила меня улыбкой.

Я осмотрелся по сторонам. По опрокинутым стульям, разбросанным папкам и перевернутым стендам можно было без труда представить, какая тут паника поднялась.

На стене, за возвышением, на котором сидели члены городского совета, виднелся кусок прилипшей к ней шкуры, от которого во все стороны расходились брызги крови. Все это красноречиво свидетельствовало о том, с какой силой Дора запустила дохлятиной в мэра. Я сделал несколько фотографий для газеты.

Мэр, продолжая громко возмущаться, подцепил рубаху кончиками пальцев и отлепил от тела насквозь промокшую ткань.

— Господи, да откройте же кто-нибудь окно, — взмолился он, ослабляя на шее узел желтого в крапинку галстука. Затем расстегнул рубаху, стянул ее с себя, швырнул на пол и показал пальцем: — У меня тут кишки по всей рубашке. Давай, иди сюда и фоткай! Я весь перемазан гнилыми кишками!

Это действительно было так. Я выполнил просьбу мэра.

Дора поднесла к голове здоровую руку, отвела назад волосы и улыбнулась двум заместителям шерифа, которые явились, чтобы отвести ее в КПЗ. Один из полицейских собирался надеть на старуху наручники, но вместо этого, увидев ее больную руку, со всей осторожностью повел Дору на выход, словно внук родную бабушку в церковь.

Один из полицейских склонился к закрепленной на воротничке рации и вызвал скорую. Когда она приехала, медики проверили у Доры пульс и надели ей на лицо кислородную маску. Затем положили ее на носилки и выкатили их наружу.

— Эй, а про меня забыли? — возмутился мэр. — Я весь в трупном яде!

К этому моменту практически каждый из присутствующих осознал всю нелепость случившегося. Послышались нервные смешки. То один, то другой человек с видом эксперта по баллистике подходил к шкуре койота, прилипшей к стене, тыкал в нее пальцем и высказывал свое мнение об угле атаки и скорости броска. Некоторые кивали на пустой мешок, лежавший рядом со стулом, на котором сидела Дора.

Мэр все никак не мог прийти в себя и перевести дыхание. Он начал задыхаться, встал, прошел на нетвердых ногах несколько шагов, после чего уселся прямо на пол.

— Как? Ну как можно так поступать? — твердил он.

Посмотрев по сторонам, градоначальник увидел меня и выставил перед собой дрожащий палец:

— Мне плевать, сколько ей лет. Да хоть сто! Слышал, что я сказал? Хочу, чтобы ты процитировал меня дословно! Напечатай в газете все как было. Я хочу, чтобы об этом узнали все. Ничего не утаивай, выкладывай как на духу!

Когда я добрался до роскошной штаб-квартиры всемирно известной газеты «Вестник Булл-Ривер Фолз», заголовок для передовицы был готов.

Как только я взошел на крыльцо и потянулся к дверной ручке, до меня донеслось странное позвякивание. Обернувшись, я увидел чалую Доры, которая с невозмутимым видом паслась на лужайке перед городской аптекой.

Продолжая жевать, лошадь подняла голову, уставилась на меня, после чего вернулась к ужину.

До меня донесся стрекот, и я увидел в сумраке какие-то тени. Присмотревшись, в тусклом свете фонаря я разглядел трех вооруженных до зубов сусликов, сидевших на бордюре. Один из них небрежно отсалютовал мне, сорвал с головы черный армейский берет и помахал. В темноте я не мог разглядеть его мордочку, но мне это было и не нужно. Я и так догадывался, кто сейчас передо мной.

ГЛАВА 40

В два часа ночи в медицинском центре «Булл-Ривер Вэлли» никто не обратил внимания на отряд из семидесяти пяти тяжеловооруженных сусликов в черных костюмах ниндзя. Грызуны явились спасти Дору, которая, как они считали, была задержана незаконно.

Упорство, с которым Дора отстаивала права сусликов на их исконные земли, произвело на Чаза неизгладимое впечатление. Благодаря своей возмутительной выходке Дора стала настоящей притчей во языцех среди зубастых обитателей горы Беллиэйк. Да, она швырнула дохлым, подгнившим койотом в мэра, но грызуны сочли этот поступок самым романтичным и трогательным проявлением заботы об их племени.

Увы, Чаз не подозревал, что у меня уже созрел надежный план, как уговорить мэра отказаться от выдвижения обвинения против владелицы ранчо «Последний шанс» в совершении тяжкого уголовного преступления. Ну а потом было уже поздно: колеса сусличьего правосудия завертелись, и Чаза с его спецназовцами, жаждавшими мести, было не остановить.

Сусликам Дора представлялась эдакой юной принцессой, которую запер в высокой башне злой колдун, и их священный долг заключался в том, чтобы освободить Маккой. Любой ценой. Во что бы то ни стало.

И вот отряд вооруженных автоматами «узи» сусликов отправился в больницу, в которой Доре Маккой лечили руку. К счастью, анализы показали, что бешенством хозяйка ранчо не заражена.

Как я уже сказал, перед заданием суслики облачились в костюмы ниндзя, а на головы надели банданы, на каждой из которых была красная звезда и эмблема Сусличьей народной армии. За пояс бойцы заткнули самурайские мечи, острейшие кинжалы и прочее холодное оружие. На ногах у них были красные шипованные кроссовки «найк», которые они украли из гипермаркета, а на передних лапах — шипованные кожаные наручи.

Чаз, вооруженный нунчаками с личной монограммой, нарядился в облегающее трико. Шерсть из-под воротника торчала, словно львиная грива. К обеим задним лапам щегольски крепилось по кобуре с пистолетом «ругер». Голову венчала диковинная заморская парадная фуражка, пышно украшенная золотым шитьем. На плечах его величества поблескивали эполеты.

Со стороны Чаз напоминал мохнатого свихнувшегося прусского фельдмаршала, решившего заняться балетом.

Суслики высадились сразу с двух миниатюрных «чинуков» на крыше больницы, проникли в здание через воздуховод центральной системы кондиционирования и бесшумно спустились по альпинистским веревкам на пол кладовой отделения урологии. Там Чаз приказал взять с полок урологические прокладки для мужчин, причем самого большого размера.

Затем суслики открыли кран и хорошенько смочили прокладки в теплой воде.

Потом они проникли в послеоперационный покой отделения анестезиологии. Там грызуны по-быстрому смастерили простенькие катапульты из резиновых медицинских трубочек и дыхательных мешков, лежавших стопкой на каталке. Чаз потом признался, что идея с катапультами пришла ему в голову после просмотра документального фильма об осаде Карфагена римлянами в сто сорок девятом году до нашей эры.

Тем временем еще один отряд сусликов внизу закрепил портативные оконные датчики тревоги на дверях всех имевшихся в здании лифтов, после чего разлил по покрытому линолеумом полу жидкость для мытья рук, превратив фойе больницы в гигантский каток.

Затем грызуны отправились в палату 104, где храпела обколотая успокоительным Дора.

Наверху Чаз и две дюжины спецназовцев навалили мокрые урологические прокладки на каталку и погнали ее перед собой. Они миновали психоневрологическое отделение, где ненадолго привлекли внимание одного-единственного пациента. Он несколько секунд наблюдал за странной картиной, после чего снова уставился в телевизор, по которому крутили сериал.

Когда все собрались внизу в фойе, суслики с помощью цепи приковали к дверям офиса службы безопасности клиники медицинское кресло весом двести семьдесят кило. Затем они синхронизировали датчики тревоги на дверях лифтов с больничной системой громкой связи, которая уже была запрограммирована группой сусликов — звуковых инженеров бесконечно проигрывать гимн США, исполненный Джими Хендриксом в 1969 году.

Чаз позаботился о том, чтобы громкость выкрутили на максимум.

Все было готово к старту операции «Храбрый комочек меха».

По сигналу Чаза из всех динамиков под аккомпанемент гитары зазвучало знаменитое соло Джими. Тут же сработали датчики тревоги в лифтах, и кабины с докторами, медсестрами и санитарами спустились на первый этаж, в фойе. Там персонал больницы ждал целый град мокрых прокладок, которые суслики метали с помощью катапульт. Орущие доктора, медсестры и санитары поскальзывались на полу, поднимались, падали снова. Наконец им удалось скрыться через пожарный выход. Вслед персоналу продолжали лететь хлюпающие прокладки.

Поверьте мне, на свете нет никого быстрее медицинского работника, удирающего от летящей в него мокрой прокладки.

Воспользовавшись суматохой, Чаз вместе со своими коммандос спокойно выкатил койку со спящей Дорой Маккой прямо через главный вход.

Больничный матрас идеально влез в кузов моего грузовика.

Под перебор гитары и звуки голоса Джими, исполнявшего гимн, я умчался прочь. В зеркало заднего вида я видел крошечные, словно звездочки, огоньки вертолетов Чаза, поднимавшихся в ночное небо.

Всю дорогу до ранчо Дора храпела и присвистывала, словно паровоз.

Я вернулся домой, покемарил час у себя в кабинете, после чего отправился на утренний прием к мэру уговаривать его снять обвинения с Доры.

Градоначальник смерил меня взглядом с ног до головы и сказал, что я как будто побывал в аду. Я демонстративно принюхался и сказал мэру, что, судя по исходящему от него запаху, его мариновали в козьем поту.

— Надеюсь, ты сжег одежду, что была вчера на тебе, — промолвил я.

— Я сжег даже то, чего на мне вчера не было, — ответил он.

Я решил не ходить вокруг да около и сразу перешел к делу. Я напомнил мэру, что в этом году выборы и народу может не понравиться, что очерствевшие сердцем власть имущие стали мстить слабой, больной старухе, которая просто пыталась защитить то, что принадлежит ей по закону.

— Какая ж она слабая? — удивился мэр. — Она нас обоих может отметелить так, что живого места не останется.

— Что есть, то есть, — согласился я. — Но дело не в этом. Народ видит ситуацию иначе. Для простых людей она просто бабуля, которой власти и богатеи продыху не дают. И это притом, что ее предки прожили здесь целую сотню лет.

После этого я сказал, что, когда дело дойдет до выборов, образ великодушного, снисходительного градоначальника будет выглядеть в глазах избирателей куда как выигрышнее.

— Решать, конечно, тебе, — подытожил я, — избиратель увидит в твоем лице либо Соломона, мудрого и понимающего, либо красномордого политикана-пустомелю, опьяненного собственной властью. Думай. Выбор за тобой.

Мэр глубоко вздохнул и посмотрел в окно.

— Ладно, обойдемся штрафом, — сказал он. — Но ты уж поверь, он будет немаленьким.

— Она разорена, — напомнил я. — У нее за душой ни гроша. Она даже налог на собственность и тот заплатить не может.

Мэр расплылся в улыбке:

— Я в курсе. Я пообщался с окружными властями. Ее вот-вот признают неплатежеспособной. Если она не погасит задолженность по налогам, ранчо пустят с молотка и передадут в доверительное управление. Сам понимаешь, что это значит. Хозяевам «Золотого ущелья» нужно просто немного обождать, и ранчо само упадет им в руки, как перезрелое яблоко.

Я открыл было рот, но прикусил язык, решив, что сейчас не самое подходящее время устраивать перепалку.

ГЛАВА 41

Я неоднократно обещал Чазу когда-нибудь взять его с собой в поездку, в вящей надежде, что он об этом забудет. Увы, память у суслика была совсем как у четырехлетнего ребенка: с одной стороны, прекрасной, а с другой — на редкость избирательной.

В один чудесный день его величество снова принялся изводить меня просьбами свозить его в новую колонию, что он основал в Канаде, но я наотрез отказался. «Никаких таможен и пограничных переходов», — сказал я. Мол, если хочешь, я отправлю экспресс-почтой столько колонистов, сколько скажешь, но провозить на машине вооруженных грызунов контрабандой через американскую границу и разбираться с таможенниками — уволь. Крошечные калашниковы наверняка привлекут внимание пограничников.

Тогда Чаз стал уламывать меня отвезти его в федеральное исправительное учреждение в округе Джефферсон, к югу от Денвера. Рядом с тюрьмой одна из научных организаций исследовала поведение сусликов, колония которых располагалась на поле площадью сорок пять гектаров, аккурат через дорогу от огромного гипермаркета. Суслики, как известно, обожают красть всякую всячину из больших магазинов, а потом очень толково ее прячут. Чаз заявил, что хочет привлечь этих сусликов на свою сторону и обучить их высшему пилотажу в сфере магазинных краж.

Чаз мне лгал. Как обычно.

Я знал, зачем ему туда на самом деле понадобилось. Он хотел проникнуть в исправительное учреждение, входящее в список пяти лучших тюрем по рейтингу «Форбс», и получить автограф самого известного заключенного этого заведения — прославленного парикмахера-стилиста, занимавшего в прошлом должность губернатора штата Иллинойс.

Чаз, у которого в кабинете как раз висела фотография этого губернатора, вообще внимательно следил за политической жизнью людей. Однажды он спросил меня, обладают ли наши президенты сверхъестественными силами, как, например, он, Чаз, и его родня.

На это я ответил, что многие наши политики и вправду считают, что обладают, и в итоге оказываются за решеткой.

— То есть у них нет сверхъестественных способностей? — уточнил Чаз.

— Они подчас сверхъестественные говнюки, но сразу этого не разобрать, — вздохнул я. — Во всем остальном они совсем как обычные люди.

Затем его величество возжелал попасть в Форт-Мид, что в штате Мериленд, — прямо в штаб-квартиру Агентства национальной безопасности. Отмахать на машине почти три тысячи километров в обществе болтливого суслика? Ну уж нет.

Просьбы сыпались как из пулемета: «Я всю жизнь мечтал посетить национальный музей криптографии»; «У меня есть двоюродный брат в Балтиморе. Его удерживают там насильно, как домашнюю зверушку. Я хочу его освободить»; «Я непременно должен хоть одним глазком взглянуть на Плимутский камень[18]. Мой дальний предок плыл зайцем на „Мэйфлауэре“. Желаю посетить его могилу». На это я ответил, что в Британии суслики не водятся.

Ну и так далее. Опять же, Чаз постоянно мне врал.

Недавно его потрясли до глубины души откровения одного агента ЦРУ, признавшего, что правительство США на протяжении многих лет прослушивало наши телефонные звонки, читало письма, отправленные по электронной почте, и отслеживало болтовню в соцсетях.

Я прекрасно понимал, что король сусликов, сам будучи изрядным интриганом, при всем своем скептическом отношении к интернету и компьютерам, немедленно принялся размышлять, как провернуть подобное у себя в колонии.

Я объяснил, что правительство США не в состоянии толком сделать так, чтобы их официальный сайт работал без сбоев. И как, спрашивается, оно будет читать каждый день по семьдесят миллионов электронных писем, не говоря уже о том, чтобы извлечь из них хотя бы крупицу смысла?

Я сказал его мохнатому величеству даже и не помышлять о столь дальних поездках. Тем временем Чаз, полагая, что люди вскоре разочаруются в интернете и поймут, насколько он ненадежен и опасен, передал мне весьма внушительную сумму, попросив вложить ее в компании, производящие пишущие машинки и карандаши. Чаз пребывал в уверенности, что вскоре люди снова вернутся к ним.

— Когда вы в конце концов погубите свой мир, человек с коробкой карандашей и пишущей машинкой будет обладать невероятной властью, — пророчествовал Чаз.

А еще Чаз недавно прикупил в Техасе ферму по разведению почтовых голубей. Он был глубоко убежден, что именно почтовые голуби с записками, свернутыми в трубочки и привязанными к лапам, придут на смену интернету во время следующей революции в области глобальной массовой коммуникации.

Поскольку король сусликов без конца мне докучал просьбами свозить его в какое-нибудь путешествие, я решил снова сгонять с ним в больницу для ветеранов — мне как раз настала пора снова туда наведаться. Нужно было, во-первых, обновить рецепты, а во-вторых, показаться медсестре, обожавшей сыпать непонятными медицинскими терминами. Не исключено, что ей снова хотелось посмотреть на изображение моего мозга на экране.

— И что мне надеть? — спросил Чаз.

— Что-нибудь самое обычное.

Чаз скрылся и вернулся в джинсовой безрукавке. На его спине темнела надпись готическим шрифтом: «Дананг-1970, 4-я пехотная дивизия». Шерстка на голове была собрана в узел. Правое предплечье Чаз выбрил, и на нем красовалась временная татуировка: взрывающаяся граната на фоне красного, как на валентинке, сердца.

Предупредив Чаза о том, что нам придется проходить через контроль безопасности, я убедился, что он не взял с собой никаких металлических предметов, после чего спрятал его величество в спортивную сумку, отправив туда же небольшую упаковку всякой свежей зелени.

Поездка по горной автостраде 1-70 проходила самым обычным образом, покуда мы не доехали до тоннеля имени Эйзенхауэра, располагающегося на высоте почти три с половиной километра над уровнем моря.

Чаз, который и сам настоящий дока в рытье тоннелей, пришел в неописуемый восторг. Ему было совершенно непостижимо, как можно было пробить такой длинный проход сквозь скальную породу. Он голосил и скакал на приборной панели, потом спрыгнул с нее и навалил от избытка чувств огромную кучу.

Не знаю, может, на него подействовала смена высоты, но все же, думаю, сказалось возбуждение от осознания того, что он вот-вот увидит по-настоящему большой город. Какашки из Чаза вылетали со скоростью автоматной очереди.

В результате всю дорогу до Денвера пришлось ехать с открытыми окнами.

А я все думал, не совершил ли я ошибку, взяв в столицу штата суслика со сверхъестественными способностями.

Когда мы оказались в больнице, Чаз, в целом, вел себя вполне пристойно, ну разве что, когда мы проходили через столовую, выпрыгнул из сумки и стащил пакетик арахиса в меду с подноса какого-то чувака в военном кепи времен Второй мировой — такие как раз носили солдаты во время битвы за Иводзиму.

Когда я решил срезать через отделение отоларингологии, Чаз обратился ко мне с просьбой. Ему захотелось, чтобы я присел напротив телевизора в комнате ожидания — как раз крутили повтор его любимого сериала «Дни нашей жизни», того самого, где одна из героинь одержима демоном, наделяющим ее сверхспособностями: она могла летать и стрелять лазерными лучами из глаз.

Потом в весьма соблазнительной сцене красавец-священник изгоняет из нее демона прямо на церковном алтаре, спасает ее измученную душу, а заодно и сюжет, который развивается дальше.

Когда я сказал, что у нас нет времени смотреть телевизор, его величество устроил сцену, принявшись орать и биться у меня в спортивной сумке, угрожая, что сейчас возьмет и уменьшит в больнице всех до единого. Впрочем, поскольку мы находились в комнате ожидания отделения отоларингологии, часть больных нас просто не слышала, а часть так чихала и кашляла от различных аллергий, что им было не до нас.

Я добрался до пункта назначения — пятого этажа с полом, крытым линолеумом серого цвета, фотографиями с изображениями французских кафе на стенах и охранником, дремлющим у лифта, — прошел в комнату ожидания и сел рядом с нервным исполином с гладко выбритой головой и кустистой бородой. На нем чернела кожаная жилетка, на которой сзади красно-бело-синими нитками было вышито: «Виньлонг, Вьетнам».

— Пасхальное наступление?[19] — спросил я, так же, как и он, уставившись на стену с картой, на которой разноцветными булавками были отмечены все больницы для ветеранов в нашей стране.

— Ага. Семьдесят второго, — пророкотал гигант.

— Помню такое, — кивнул я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и мы обменялись рукопожатиями. На его исполинском предплечье скалила зубы вытатуированная змея, оплетавшая флаг США. Великан представился. Его звали то ли Буч, то ли Барт — не помню, но друзья в обществе ветеранов дали ему кличку Бигфут, ну, он, типа, здоровый, как снежный человек.

Рукопожатие у него оказалось на редкость крепким. Я не опускал взгляд на его руку — по ощущениям и так было понятно, что большая часть пальцев на ней отсутствует, но у меня возникло ощущение, что исполину совершенно плевать, обратил я на это внимание или нет.

Практически всякий раз, наведываясь в больницу, я сталкиваюсь там с очередным незнакомцем, с которым мы толкуем о временах, когда хлебнули лиха, будучи безнадежно юными и глупыми.

На этот раз великан с жутковатой татуировкой затянул длинный монолог о тропической жаре, мощности автоматической винтовки «браунинг» и безумии инженеров-конструкторов, допустивших столько косяков при проектировании М-16.

— Взять, к примеру, эту сраную чеку над рукоятью, — промолвил он. — Я вот что спросить хочу: какой мудак такое придумал?

Потом мы повспоминали, какой волшебный эффект имели на наши желудки таблетки мефлохина от малярии. Мы их принимали, сперва отведав консервированной лазаньи и венских сосисок из сухпайка, запивая компотом из сухой смеси, разведенной теплой дождевой водой.

Усмехаясь, мы поязвили о том, как нам сбивали ваннами со льдом температуру под сорок, когда нас колотило от малярийной лихорадки.

— В армии цацкаться не принято, — сказал я.

— Это ты точно подметил, братуха, — согласился Бигфут.

Ту часть лица, что не скрывала борода, покрывали жуткие шрамы. Я узнал плохо залеченный след от ожога фосфором. Кожа на щеке под здоровым глазом провисала глубокими складками и была белой, словно воск. Слепой глаз был затянут бельмом и не двигался, когда великан улыбался, отчего улыбка получалась кривой и какой-то неискренней. В ледяном свете больничных люминесцентных ламп его лицо казалось жутковатой маской, которая излучала сияние, оставленное в напоминание о себе оружием, обезобразившим моего собеседника.

Бигфут показал на черно-белую фотографию на стене. С нее на нас обольстительно смотрела красотка, поднесшая к губам чашечку кофе. Она сидела за столиком уличного кафе под зонтом, с которого падали капли дождя.

— Помнишь старую французскую церковь в Сайгоне? — спросил меня Бигфут.

— Рядом с главпочтамтом, — ответил я, — собор.

— Ага, — кивнул великан и с тоской промолвил: — На Новый год рядом с собором выставляли здоровенные горшки с желтыми цветами. На площади. Там вечно толпился народ. Интересно, сейчас так же? Что это?

Я услышал звук открывающейся молнии. Король сусликов принялся громко напевать мелодию «I Got the Same Old Blues» группы Lynyrd Skynyrd. Я затолкал сумку подальше под стул, понадеявшись, что Чаз уймется и ляжет покемарить. Впрочем, зачем себя обманывать? Он же объелся орешками в меду и ни за что не уснет. При высоком уровне глюкозы в крови суслики превращаются в самых непредсказуемых тварей на земле.

Бигфут, каждая из ног которого была диаметром с мое туловище, навострив уши, поглядел по сторонам и произнес на удивление нежным, ласковым голосом, причем на октаву выше, чем ожидаешь от мужчины таких габаритов:

— Хорошая песня. Мне нравится.

Я осел в кресле и застонал.

— Одна из моих любимых, — добавил гигант.

Вооруженный охранник, дремавший на стульчике у лифта, проснулся и посмотрел в мою сторону.

Я опустил взгляд. Чаз по-прежнему ерзал в сумке. Он высунул наружу мохнатую лапу и помахал.

— Мне нужно в туалет, — донесся до меня голос короля сусликов. Он произнес это шепотом. Вежливость его величества произвела на меня впечатление.

Надо придумать, что говорить, если Чаз сбежит. О чем я только думал, когда решил взять его с собой? Мне вспомнилась табличка на входе в больницу: «С оружием и животными вход воспрещен».

Мой новоявленный приятель-исполин все никак не мог заткнуться. Он говорил громким бодрым голосом, но, несмотря на это, в комнате ожидания на него никто не обращал внимания.

Я вежливо слушал Бигфута. Здоровяк монотонным голосом, словно пономарь на молитве, принялся перечислять названия лекарств, которые ему прописывали все эти долгие годы.

— Теперь они мне дают какие-то новые таблетки. Синенькие такие, красивые, — подытожил он.

Тем временем Чаз в спортивной сумке принялся распевать хит шведской группы ABBA «Take а Chance on Me».

Практически в тот же самый момент меня пригласили в кабинет, и я, шаркая, отправился на встречу с медсестрой Рэтчед.

Покончив со всеми делами и вернувшись в комнату ожидания, я обнаружил, что Чаз как ни в чем не бывало сидит на моей сумке и вместе со всеми пациентами, не отрываясь, смотрит на телеэкран. По кабельному телевидению как раз крутили документальный сериал «Монстры внутри меня». Серия называлась «Меня пожирают личинки». Я быстренько сунул его величество в сумку, застегнул ее и повернулся к Бигфуту:

— Слушай, я сейчас тебе все объясню.

Великан провел двупалой ладонью по гладко-выбритой голове и улыбнулся, после чего посмотрел на мою сумку, в которой Чаз снова закатил истерику.

— Не боись, — сказал исполин. — Тут всем насрать. Только знаешь, что я тебе скажу?

— Что? — спросил я, кинув взгляд на охранника, который, судя по его виду, спал как убитый.

— Ты вот что передай своему корешку, — Бигфут показал на лапку Чаза, торчавшую из сумки. — Скажи ему, что в Дананге сражалась Девятая дивизия. Девятая, а не Четвертая. Пусть подправит надпись на своей сраной безрукавке, если собирается ее и дальше носить.

ГЛАВА 42

Возвращаясь домой, я слушал по радио новости про войну. Чаза сморило, и он, попердывая, спал беспробудным сном на заднем сиденье.

Я увеличил громкость. Пумc! Пумc! Словно пробки из бутылок шампанского, вылетали мины из минометов. Где-то в отдалении слышались крики солдат. Всякий раз, когда я наведываюсь в больницу для ветеранов и вижу калек в инвалидных креслах, неизбежно возвращаюсь в своих мыслях к Вьетнаму.

Побеги на стенах особняка французской плантации много лет назад напомнили мне увитые плющом ограждения на стадионе «Ригли-филд» в Чикаго.

— Эй, сержант, ты меня слышишь? — заорал мне рядовой в тот день, когда мой отряд угодил в засаду. — Мне надо, чтобы ты меня прикрыл, когда я рвану за рацией к Паппасу. Надо связаться со штабом.

А у меня голова была занята совсем другим. Бейсболом. Бита бьет по мячу, и он летит, вращаясь в воздухе.

Я лежал в траве, глядел на трупы двух моих ребят, упавших ничком в бурую жижу рисового поля, и думал: «„Чикаго Кабс“, игра шестьдесят второго года. В составе команды Бенкс, Олтмен, Билли Уильямс. Еще левша Эшберн. Циммерман, который толком никогда не умел бегать. Листья плюща, окутывающие ограждение, подрагивают на летнем пахнущем рыбой теплом ветерке, который порывами задувает с озера Мичиган. Билеты на матч стоят два с полтиной, но можно посмотреть и бесплатно, если знаешь про дыру в заборе на Вейвленд-авеню».

Рядовой косо посмотрел на меня:

— Какого хера мы вообще пошли этой дорогой? Сержант, ты меня слышишь? На хера ты велел нам идти этим маршрутом?

Я посмотрел на тело Паппаса. Над плечом трупа покачивалась антенна рации. Паппас ведь был совсем рядом — рукой подать. Я мог бы наложить жгут или хотя бы вколоть в задницу дозу морфия, чтобы облегчить боль перед смертью.

За домом на плантации стали рваться мины. От разрывов раздувались истлевшие занавески на окнах. С грохотом рухнула крыша. Повалил дым.

А я свернулся калачиком в траве и все вспоминал, как Ричи Эшберн взмахнул битой и белый мяч полетел-полетел, а потом врезался в ограждение и застрял в побегах плюща.

— Эй, сержант! — заорал солдат. — Ты меня вообще слышишь? Сержант!

Голос парня надрывался у меня в голове.

Рядовой прыгал передо мной на месте, словно сгорающий от нетерпения ребенок. Время от времени он даже притоптывал ногой. Солдат ткнул рукой в сторону рации:

— Нам надо выяснить, работает она или нет. Слышь, сержант! Прикрой меня. Надо связаться со штабом, скорректировать огонь. Ты же видишь, они стреляют мимо. Бьют за километр отсюда, а то и больше. Если мы с ними не свяжемся, нам конец. Мы трупы. Трупы, мать твою, понял? Прикрой меня, ради бога, мать твою так!

— Они сами разберутся, — ответил я на удивление спокойным голосом, словно в трансе.

Солдат уставился на меня как на сумасшедшего.

Он говорил что-то еще, но в грохоте обстрела я ничего не слышал. Только видел, как шевелятся губы и как отплясывает жевательная резинка меж его зубов. Артиллерийские снаряды калибра сто пять миллиметров разрывались все ближе.

— Прикрой меня, — в который раз повторил рядовой.

— Нам лучше оставаться на месте, — ответил я ему на ухо.

Помню детскую мольбу в своем голосе, помню, как смиренно он звучал.

— Ты что, ебанулся? У тебя же нашивки. Давай! Приказывай!

Парень все гонял во рту жвачку. «Ригли» вроде бы. «Джуси фрут».

А потом он сказал:

— Дристня ты, сержант. Ты ДРИСТНЯ!

Он развернулся и сорвался на бег. Взметнув жидкую грязь, рядовой остановился перед запрудой на рисовом поле, залег и пополз. Птицы в джунглях надрывались по-прежнему, будто бы костеря меня за то, что я, лишь я один виноват в том, что испортил им такой отличный день.

А потом случилось нечто такое, после чего изменилось буквально все.

ГЛАВА 43

У Чаза на мордочке снова красовались дорогущие темные очки, а шерстка на затылке по моде пятидесятых годов была собрана в прическу «утиный хвост» — совсем как у Элвиса Пресли. Его величество нарядился в черную кожаную куртку с металлическими цепочками, закрепленными на манер эполет. Казалось, что передо мной материализовался герой кошмара, привидевшийся Марлону Брандо после съемок фильма о байкерах. Ну или что ко мне наведался Джеймс Дин, вернувшийся с того света в образе грызуна.

Король сусликов с огромными наушниками на голове подскакивал и пританцовывал на месте.

Я заговорил, но он остановил меня, выставив перед собой лапу:

— Погоди. Обожаю эту песню. — Он снял наушники и протянул их мне. В них звучал голос Роя Орбисона, гулявший по четырем октавам и взлетавший до пронзительного фальцета. Рой исполнял «Only the Lonely». Чаз забрал наушники, нацепил их на себя, закрыл глаза и, подпевая, снова принялся скакать и приплясывать.

— Дум-дум-ду-ди-ду-да… Вот моя малышка… — тянул король сусликов, будто кто-то в резиновых галошах шлепал по луже. — Я хочу попросить тебя об одной серьезной услуге, — наконец промолвил Чаз, выключая айпод. Он стянул наушники, позволив им соскользнуть на плечи, и пригладил лапой поблескивающую шерстку на голове. От суслика пахло гелем для укладки волос, с которым он явно переборщил.

— Ну что еще? — не без раздражения осведомился я. Поездка в Денвер вымотала меня до предела, и я рассчитывал, что мой мохнатый друг даст мне хотя бы пару деньков отдохнуть. У меня, между прочим, еще и свои дела имелись.

У Чаза отвратительно с географией, а понятие «расстояние» для него вообще непостижимо. Так, он запросто может предположить, что от нас до Китая где-то километра полтора, от силы два.

На этот раз Чаз попросил меня вложить деньги в обанкротившуюся сеть магазинов алкоголя где-то на Восточном побережье. На это я ответил, что он не представляет себе, насколько это далеко, не говоря уже о том, что финансовая транзакция может оказаться достаточно сложной штукой.

— Делай, как я прошу, — упрямо произнес Чаз, после чего велел мне перевести часть средств с его биткоинового счета в одном из токийских банков на счет компании «Землеройные и ландшафтные работы», являвшейся дочкой корпорации «С».

И компанию, и корпорацию зарегистрировал я по просьбе Чаза, после того как он посмотрел по телевизору одну из серий «Клана Сопрано».

— Слушай, я все утро ломал голову над серьезными вещами, так что остаток дня решил потупить, — пояснил суслик. — Ты просто сделай, что просят, а за мной не заржавеет.

Я сказал Чазу, что направляюсь к Доре на ранчо. Старуха все еще приходила в себя после того, как Чаз со спецназовцами спас ее из больницы.

— Ей надо в мэрию, а пока она не в состоянии сесть за руль. Так что я ее отвезу, — объяснил я. — Доре нужно заплатить штраф за то, что она кинула в мэра дохлого койота.

— Тогда передай ей это, — сказал Чаз. Два суслика-бойца подтащили к моим ногам картонную коробку. Она источала запах арахисового масла и была довольно тяжелой. — Это сюрприз, — добавил его величество. — Пусть сама откроет.

Я решил, что жена Чаза по-дружески приготовила Доре какое-то угощение. Может, это фирменный сусличий пирог? Но мне тогда придется рассказать старухе о его жутких ингредиентах, а как это сделаешь? Она ведь даже не в курсе, что суслики умеют разговаривать, готовить и пользоваться огнестрельным оружием. И уж тем более спасать пожилых женщин из больниц.

По дороге до ранчо «Последний шанс» я размышлял о словах Доры. Старуха призналась мне, что стреляла из старой винтовки своего мужа в гостиницу горнолыжного курорта. Я пытался прикинуть направление выстрела. Интересно, могла ли одна из пуль пролететь четыреста метров через лес, не угодив при этом ни в одно дерево, и оборвать жизнь Мелинды Барстоу?

Дора поджидала меня на веранде. Она по-прежнему выглядела не очень здоровой, но больная рука, затянутая чистыми бинтами, явно шла на поправку.

— Вижу, тебя подлатали? — произнес я.

— Все как в тумане. — Дора пошевелила пальцами. — Ни черта не помню. Ни как попала в эту сраную больницу, ни как оттуда выбралась.

Практически всю дорогу до города она ругалась, проклинала мэра, костерила штраф в триста долларов и сетовала, что после того, как его заплатит, останется без гроша за душой.

— А я ведь еще должна заплатить налог на собственность, — добавила Дора, когда мы остановились на парковке у мэрии. — Ума не приложу, где взять тридцать тысяч долларов.

Мэр с недовольным видом вышел к нам из своего кабинета, щелкнул подтяжками и взял у Доры конверт с деньгами, приблизился к стойке и принялся медленно, никуда не торопясь, пересчитывать купюры.

— Что, думаешь, обмануть тебя хочу? — набычилась Дора.

Решив, что перепалка между старухой и мэром может плохо закончиться, я отошел подальше.

— Если б не все эти хлопоты из-за пожаров, я бы настоял на том, чтобы тебя арестовали, — промолвил мэр, не поднимая головы. Наконец он убрал деньги в ящик стола. — Но тогда я бы превратился в глазах горожан в чудовище. Изверг кидает за решетку слабую, беспомощную старуху.

— Никакая я не слабая. — Дора перегнулась через стойку. — Старухой меня обозвал, видали! Будто сам больно молодой!

— Я-то как раз не юнец и веду себя сообразно возрасту, — отозвался мэр, вручая Доре квитанцию. Затем он покопался за стойкой и достал запечатанный конверт. — А это счет за чистку ковра. Кроме того, нужно покрасить испачканную стену. Буду крайне признателен, если ты сочтешь возможным все это оплатить.

— Да если б я могла, я 6 в тебя сейчас еще одним дохлым койотом запустила, — призналась Дора, уставившись на лежавший на стойке конверт.

Старуха поискала глазами, куда сплюнуть табак, который она жевала, но не нашла ничего подходящего, подошла к двери, что вела на улицу, высунулась, харкнула, после чего вернулась назад. Она взяла конверт, сложила его и сунула в нагрудный карман джинсовой рубахи. Повернувшись к мэру, она похлопала по карману здоровой рукой.

— Оплачу. Как же. Держи карман шире.

— Тогда мы подадим на тебя в суд.

— Валяй. Я прям испугалась. Я всех здешних судей знаю. Помню, как они еще пешком под стол ходили.

— А тюрьмы ты тоже не боишься?

Дора пожала плечами:

— В городе сейчас полно ребят с телевидения. Думаю, они будут рады меня послушать. Я ведь, если что, и приврать могу. Им вроде все равно. Главное, чтобы интересно было.

Мэр уперся руками в стойку и устремил на старуху полыхающий взгляд. От ярости он покраснел, как вареный рак.

— Слушай, ступай отсюда подобру-поздорову, пока я тебе не предъявил обвинение в преступном нарушении санитарно-гигиенических норм.

— Брехло ты жирное, — фыркнула Дора. — Это какие же нормы я нарушила?!

— Что-нибудь придумаю. Да я просто на тебя смотрю и уже звереть по новой начинаю. А теперь вон отсюда. Чего я ждал? Ты хоть раз вела себя как воспитанная женщина?

— Никуда я отсюда не пойду. Мэрию строили и на мои налоги.

Мэр уставился на старуху из-под узеньких очков для чтения и указал на дверь. Челюсти у него ходили ходуном.

— Вон, я сказал. — Градоначальник улыбнулся: — Я связался с налоговым управлением округа. Там мне сказали, что уже много лет от тебя ломаного гроша не видели. Изымем твое ранчо за долги и пустим с молотка. А потом я с огромным удовольствием погляжу, как тебя пинками погонят с твоей земли.

— Нет, ты скажи, кому я что худого сделала? — Дора остолбенела. Сжала здоровую руку в кулак. Тоже оперлась на стойку и уставилась на мэра. Сейчас их лица разделяло сантиметров десять, не больше.

— Широкой общественности, — парировал мэр. — Ну а про себя я вообще молчу.

— Да я в тебя просто дохлым койотом кинула! Да это вообще ни в какое сравнение не идет с тем, что творишь ты со своими дружками!

— Хватит нести херню, — оборвал ее градоначальник. — Ты нарушила закон. Совершила нелепый, безумный поступок. А я забочусь о том, чтобы у людей была крыша над головой и работа! Городу позарез нужен этот лыжный курорт.

— Обо мне ты не шибко что-то заботишься!

— Представь себе, забочусь, даже несмотря на то, что у тебя работы толком нет. Только ерундой какой-то занимаешься на своем ранчо! Ранчо, тоже мне! Свалка пополам с пустырем, вот и все ранчо! Кстати, рука у тебя выглядит просто ужасно. Вернулась бы ты лучше в больницу.

Я уже был готов и сам заехать мэру по морде, но тут Дора поднесла к его пухлому красному лицу сжатый кулак.

— Чуешь, чем пахнет, гнида? — прошипела она. — Нет у меня к тебе веры. Ни к тебе, ни к врачам.

Мэр тяжело вздохнул:

— Слушай, Дора, мы ведь как-то раньше с тобой общались по-человечески. Ну, ты всегда была резковатой, но все-таки прежде приличия соблюдала. Твоему мужу, упокой Господи его душу, сейчас было бы за тебя стыдно.

— Даже не смей заикаться о моем муже, — прищурилась Дора. — Не погань своим ртом его имя, сукин ты сын.

Мэр качнулся назад, будто бы опасаясь, что старуха вот-вот и вправду заедет ему кулаком по лицу. Он надул щеки, фыркнул, развернулся и скрылся в кабинете, хлопнув дверью.

Я вывел Дору на улицу, где мы и остановились. Я решил дать старухе возможность прийти в себя. Она подняла к небу взгляд и сокрушенно вздохнула.

— Не знаю, что делать, Стэн, — призналась она. — Мне крышка. Я разорена.

— Погоди, — произнес я. Мне очень хотелось ее хотя бы успокоить, если не приободрить. — Поглядим, что будет дальше. Ты, главное, сейчас остынь, приведи мысли в порядок, а потом пообщайся с кем-нибудь из финансового управления округа. Ты ведь знакома с доброй половиной людей в администрации. Я уверен, можно договориться об отсрочке… График выплат составить там…

Когда мы сели обратно в мой грузовичок, я опустил стекла, чтобы проветрить салон, и тут вспомнил о подарке Чаза.

— Что тут у тебя? Арахисовое масло? — осведомилась Дора, когда я протянул ей помятую коробку, заклеенную липкой лентой. Внутри перекатывалось что-то тяжелое. — Да что здесь? — Дора принялась отдирать скотч.

— Поклонник просил тебе передать, — промолвил я.

— Нету у меня в нашем городе поклонников, — нахмурилась Дора.

Когда старуха вынула тяжелую стеклянную банку из-под арахисового масла и увидела ее содержимое, она охнула так громко, что я аж испугался, решив, что сейчас у Доры случится сердечный приступ.

Это была не обычная банка на двести пятьдесят грамм, какую можно встретить в любом магазине. Она была гигантской, двухлитровой, и при виде ее я понял, что Чаз со своими спецназовцами снова совершил налет на местный гипермаркет. В наших краях только там продавались товары в столь крупной фасовке — словно бы специально для тех, кто готовился к Апокалипсису.

Содержимое банки ярко поблескивало.

Дора опустила ее на колени. Отвинтила крышку.

— Похоже на подкрашенный песок. Это что, розыгрыш какой-то?

— Это не розыгрыш. А в банке не просто песок. — Я протянул руку и покопался пальцем в мелкой, как мука, золотой россыпи.

— И сколько здесь на доллары?

— Более чем достаточно, чтобы расплатиться со всеми долгами, — заверил я Дору. — И еще сверху немного останется, чтобы ты смогла разок-другой прошвырнуться по магазинам.

— И кто, говоришь, тебе это дал?

— Пусть лучше это останется тайной. Он, знаешь ли, скромняга.

— Он? — улыбнулась Дора. — То есть речь идет о джентльмене?

— Ты уж поверь мне, джентльмен из него как из бутылки молоток, — фыркнул я.

ГЛАВА 44

Работа не клеилась. Вот уже несколько дней в голове была каша. Я задернул занавески, затворился в кабинете и время от времени проваливался в полудрему. Мне требовалось собраться с мыслями, чтобы сверстать газету.

Некоторое время я сидел в кресле, наслаждаясь полуденным сумраком. В соседней комнате потрескивало радио, неизменно настроенное на полицейскую волну. Я принял таблетку и, слава богу, заснул.

У знакомого и при этом никем не обозначенного рубежа, по другую сторону которого я, как правило, стараюсь обретаться, я привычно прыгнул и приземлился на обе ноги в волшебном и чарующе безумном краю, где властвовал король сусликов.

Вот что мне удалось выяснить.

Сам не знаю когда, проигнорировав все мои предостережения, Чаз обрек свой вид на вырождение. Он научился пользоваться интернетом.

Я четко осознал: теперь его мозг размером с грецкий орех непременно взорвется. Он просто не выдержит такого потока информации.

Да, я пытался объяснить Чазу, что если он занырнет в этот всемирный бассейн безграничной банальщины, то рано или поздно у него в мозгах поднимется буря из опилок, сквозь рев которой будет слышно, как попердывают искрящие от напряжения нейроны. В ответ он лишь укусил меня за лодыжку, велев заткнуться и не лезть не в свое дело.

Я изготовил ему на передние лапки накладки из стирательных резинок от карандашей (от карандашей — какая ирония!), и вскоре Чаз научился достаточно быстро печатать и делать покупки в интернете. Не забыли — у него ведь есть дебетовая карточка, зарегистрированная на благотворительный фонд «Сусличий дом»? Он регулярно пополняет ее за счет средств, которые держит на биткоиновом бессрочном вкладе в одном из японских банков.

В результате первой прогулки по извилистым, полным опасностей дорогам Всемирной паутины король сусликов приобрел фильм под названием «Дикая безграничная любовь в прерии». Полуторачасовое кино оказалось бессюжетным, но очень насыщенным. Две его героини — аспирантки, занимающиеся исследованиями диких животных, завернувшись в простыни камуфляжных расцветок, путешествовали от мотеля к мотелю Небраски и Южной Дакоты и при этом вытворяли шокирующие акробатические трюки эротического содержания.

— Я думал, это фильм про сусликов, — разочарованно протянул Чаз.

Озадаченный король признался, что посмотрел фильм аж два раза, а потом, недоуменно глядя на меня, попросил объяснить смысл пары непонятных для него эпизодов. Я старался как мог — все впустую. Он смотрел на меня, словно ребенок, у которого поинтересовались, в чем суть квантовой теории света.

— Но зачем они учудили такое с черничными пирогами? — спрашивал Чаз. — А батут! К чему столько мороки? — В смятении от увиденного он помотал головой — А что они вытворяли с кнутом! Зачем? Ума не приложу!

Больше всего Чаза смутил эпизод, в котором героини нагишом прыгали с тарзанки.

— Я всю ночь после этого не спал, — признался он.

— В следующий раз посмотри фильм «Лэсси возвращается домой», — посоветовал я.

— О чем он?

— О собаке. О том, как ее увезли из дома и она возвращается обратно.

— Идиотизм какой-то, — фыркнул Чаз.

Все, о чем я только что рассказал, случилось до того, как я, не выдержав постоянных уговоров его величества, все-таки отправился с ним в Канаду — в Альберту.

По дороге мы пересекли Монтану, где заехали в город Бозмен. Там я купил футболку с надписью «Зеленая коалиция геев-лесорубов за Иисуса».

Оттуда я отправил Чаза экспресс-почтой до Эдмонтона: просто понял, что не выдержу еще пятнадцать часов за рулем в обществе болтливого суслика, который успел обзавестись ноутбуком.

Его величество любезно забронировал мне номер в дешевом занюханном мотеле. Он располагался не просто у черта на куличках, а даже еще дальше. Куда ни глянь, раскинулась прерия, радовавшая глаз унылым лунным пейзажем. С парковки я даже мог увидеть, как изгибается линия горизонта.

Пол в моей жалкой комнатенке был застелен ковролином цвета махорки. Еще там имелись и севший над кроватью портрет Элвиса Пресли в гавайке, телевизор «3енит» шестидесятых годов с диагональю экрана тридцать сантиметров, неработающая электроплитка и подтекающее биде, которое владельцы мотеля, сепаратисты-социалисты из Квебека, установили как дань памяти с гигиеническим уклоном о своей исторической родине — Франции.

Чаз очень гордился тем, что освоился с сайтом бронирования гостиниц, и потому, чтобы его не расстраивать, я сказал, что мотель отличный и вполне соответствует моим запросам.

Итак, мы отправились в Альберту, чтобы выяснить, как дела у сусликов-колонистов. Кстати сказать, тамошнее поселение быстро росло и уже насчитывало тысячу обитателей. Оно очень напоминало Джеймстаун[20] только вместо людей там были суслики, а женщины не носили чепчиков.

Одним словом, в очередной раз наплевав на свою газету и на дела, дожидавшиеся меня в Булл-Ривер Фолз, я завис в занюханном мотеле посреди безжизненной, продуваемой всеми ветрами прерии, раскинувшейся в провинции Альберта. Я варил себе рамен и ждал, когда Чаз закончит с делами. Как-то вечером мы с ним посмотрели по старенькому телевизору документальный фильм о том, как в девятнадцатом веке психопаты-охотники с гнилыми зубами и бакенбардами перебили американских бизонов.

На экране чумазые ковбои загружали в товарные вагоны шкуры бизонов. Ради чего? Чтобы английские денди могли носить удобные мягкие кожаные ботинки и сапоги. Судя по невеселой мордочке Чаза, он уловил параллель между судьбой бизонов и уделом его собственного племени. Бизонов хотя бы удалось спасти — о сохранности вида позаботились любители гамбургеров, обожающих говядину с низким содержанием жира. У сусликов, и Чаз это прекрасно понимал, подобных козырей не имелось.

Впрочем, охотники в конце девятнадцатого века не ограничивались одними бизонами.

В те годы в одну лишь только Великобританию ввезли шкуры пятидесяти тысяч волков, тридцати тысяч медведей, двадцати двух тысяч выдр, семисот пятидесяти тысяч енотов, ста тысяч лесных куниц и четверти миллиона лисиц. По словам зоолога Уильяма Хорнедея, одного из первых, кто забил тревогу и заговорил о необходимости спасать бизонов от истребления, за один только год лишь с одного склада при железнодорожной станции в Канзасе было вывезено сорок тысяч бизоньих шкур. Если бы не стадо из двухсот голов, на которое чудом наткнулись в Йеллоустонском парке, сейчас мы бы не смогли заказать в ресторане рулет из мяса бизона.

Затею Чаза с основанием колонии в Канаде можно было назвать успешной по всем статьям. Суслики успели прорыть кучу туннелей общей протяженностью в сто десять километров. Строились школы. Суслики-подростки тратили избыток энергии в новеньком пейнтбольном парке.

Джеймстаун в семнадцатом веке был обречен. Сто четыре колониста, сами того не ведая, поселились в краях, где обитало четырнадцать тысяч не шибко дружелюбных индейцев-алгонкинов. Попытка Чаза воплотить в жизнь утопическую мечту тоже ни к чему хорошему не привела.

Король сусликов основал колонию аккурат в Атабаске, где находились богатейшие залежи нефтяных песков, и всего в четырех километрах от места, где вскоре должно было начаться масштабное строительство жилья. И это не говоря о том, что поселение грызунов располагалось на пути строящейся автомагистрали.

Колония, которая должна была стать ответом Чаза на вопрос, есть ли в мире край без гольф-клубов и торговцев недвижимостью с дорогущими прическами, к величайшему сожалению, оказалась прямо на залежах двухсот миллиардов галлонов нефти, имеющей странную консистенцию, как у холодной патоки.

При мысли о том, что придется рассказать обо всем этом королю сусликов, у меня разрывалось сердце. Чаз казался таким счастливым и преисполненным надежд!

В итоге я решил молчать.

В конце концов, у Чаза имелась под началом армия из двадцати тысяч спецназовцев-головорезов, готовых выполнить любой его приказ.

ГЛАВА 45

Пока Чаз находился в Канаде с инспекцией экспериментального поселения, в Булл-Ривер Фолз произошла трагедия: когда рабочие копали декоративный пруд за гостиницей при горнолыжном курорте, ковшом экскаватора убило шестнадцать сусликов.

Мне пришлось как можно скорее организовать переброску короля сусликов домой по экспресс-почте.

В результате несчастья в полном составе погиб кружок книголюбок. В тот самый момент, когда экскаватор приступил к работе, как раз проходила важная встреча, в ходе которой обсуждалось произведение Эрнеста Хемингуэя «Смерть после полудня», посвященное традициям испанской корриды, чванливым матадорам и лошадям с выпущенными кишками.

Я решил лично поприсутствовать на траурных мероприятиях.

Я прекрасно помнил, как паршиво себя чувствую, когда меня уменьшают, но тем не менее счел своим долгом отправиться на похороны. Они должны были состояться где-то в лабиринте сусличьих туннелей, которыми изрыты склоны горы Беллиэйк.

Я надел единственный имеющийся у меня костюм темного цвета, в котором выгляжу как идиот, отыскал пару приличных туфель и впервые за долгие годы показался на людях с непокрытой головой, без привычной бейсболки.

На церемонию прощания Чаз нарядился как генерал Джордж Паттон. Он был в кавалерийских сапогах, а с черного ремня из лакированной кожи свисала кавалерийская сабля. По бокам висело по пистолету «ругер», а на голове красовался черный берет с золотой тесьмой. Со стороны он напоминал диктатора из Южной Америки.

— Ты уверен? — спросил Чаз, прежде чем меня уменьшить. — Ты, главное, не блюй, как в прошлый раз.

Я кивнул и глубоко вздохнул. Король сусликов прикоснулся к моей ноге замерцавшим коготком, закрыл глаза и мелодично заурчал. Звук отчасти напоминал брачный зов кита. Глаза Чаза закатились, а шерстка на морде встала дыбом, словно он сунул палец в розетку.

На меня накатила знакомая дурнота. Я ощутил волну жара, как будто подхватил тяжелый грипп. Лицо обдало стужей, оно онемело, в темени началось покалывание, и я отключился. Придя в себя, я обнаружил, что сижу у входа в сусличью нору, а рядом с незажженной сигарой в зубах стоит, прислонившись к насыпи, Чаз.

— Ну как ты? — осведомился он.

Я прищурился и огляделся по сторонам. Рядом с норой рос одуванчик, который сейчас доходил мне до груди. Я был не больше булочки для хот-дога или тридцатисантиметровой куклы Кена в костюме за тридцать пять баксов.

— В прошлый раз было гораздо хуже, — признался я, ощупывая голову, чтобы проверить, на месте ли уши.

Чаз прикусил сигару, встал на все четыре лапы и бросил:

— Вот и славно. Давай за мной.

Мы достаточно долго шли по извилистому туннелю, постоянно разветвлявшемуся и забиравшему куда-то вверх. В какой-то момент мы оказались на перекрестке, расположенном сразу под тремя выходами на поверхность. Передо мной раскинулось нечто вроде небольшой подземной площади, посреди которой спал паук размером с мою ногу, которого пришлось аккуратно переступить. С потолков свисали белесые корни деревьев, с них капала вода. Я вздрогнул, когда из стены показалась голова размером с кулак. Червяк поводил ею из стороны в сторону, а когда я протиснулся мимо, тут же скрылся из виду обратно в стене.

Когда мы проходили мимо двух сидевших на корточках сусликов-панков, покрытых наколками и в косынках камуфляжного цвета, они поднялись и откозыряли Чазу. Король сусликов отругал их за то, что они курят так близко к золотым приискам, и панки, немедленно затушив сигареты, смиренно удалились.

Лаз забирал все выше и постепенно расширялся. К нам стали присоединяться и другие суслики. Наконец наша молчаливая процессия, растянувшаяся уже достаточно прилично по туннелю, оказалась в просторной каменной пещере, являвшейся частью обвалившейся штольни золотого рудника. В дальнем ее конце я приметил кучу камней и обломки деревянных балок.

Я перебрался через искореженные стальные рельсы и миновал опрокинутую ржавую вагонетку с рудой. Суслики постепенно подтягивались на траурное мероприятие. Над нашими головами моргали висевшие вниз головой летучие мыши, напоминавшие сломанные зонтики. Каждая из них была с меня размером.

Я огляделся по сторонам. В пещере собралось около тысячи скорбящих грызунов. Со стороны они напоминали средневековых монахов. Все они были в черном. Кто-то натянул на голову капюшон, но большинство все же предпочитало зонтики: с потолка пещеры постоянно капала конденсировавшаяся там влага.

Многие из сусликов плакали, их всхлипывание напоминало позвякивание жестяных крышек от кастрюль. Шестнадцать гробов, украшенных эмблемой Сусличьей народной армии, стояли в ряд на плоском камне, а за ними плясало пламя факелов, отбрасывавших на стены мечущиеся тени. На стене висел огромный транспарант с надписью «Imperium Subterranius».

После того как все собрались, я отошел в сторону. Чаз с торжественным видом медленно ступил на подиум, с которого произнес речь о том, как жестока жизнь, отметив, что честь и мужество бессмертны. Далее он добавил, что часто считает свое собственное долголетие, обретенное в результате облучения плутонием, проклятием, от которого был бы рад избавиться.

С трудом подавив всхлип, король сусликов признался, что на данный момент он пережил уже пятнадцать жен и сто шестьдесят семь детей, теплые воспоминания о которых неизбежно ложатся на его плечи дополнительным бременем. Смерть и те ограничения, что она накладывает на всех живых существ, отметил он, воистину является благословением, прелесть которого ему, увы, не суждено познать.

Взвод тяжеловооруженных сусликов медленно поднял винтовки и дал оглушительный залп, вызвав панику у летучих мышей, которые принялись черными тряпицами метаться по пещере. Затем солдаты вытянулись по стойке смирно и встали на караул — Чаз подошел к гробам и возложил на каждый по маленькому венку, сплетенному из травы и крошечных цветочков.

У каждого из гробов Чаз на мгновение замирал, склонял голову и клал на него лапу. Плечи его величества дрожали.

Затем король сусликов вытер глаза, поправил на голове берет, встал прямо, откозырял, после чего сделал шаг назад. Одинокий суслик-трубач, стоявший на скальном выступе, задудел грустную мелодию.

И тут все собравшиеся начали громко причитать под зонтами и капюшонами. Я так понял, это был древний сусличий обычай прощания с усопшими.

Гробы унесли. Мне сказали, что погребение состоится согласно привычной сусличьей традиции — в норах, где жили покойные. Затем ходы туда завалят, чтобы никто даже и не смел соваться в эти места.

Как я и ожидал, Чаз не стал сидеть сложа руки — мстить за гибель подданных он начал на следующий же день после похорон.

ГЛАВА 46

Я полагал, что когда-нибудь Чаз навострится меня увеличивать без всяких побочных эффектов, которые порой включали в себя нечто похожее на синдром Туретта: у меня дергалось лицо, и я непроизвольно изрыгал проклятия, покуда чары короля сусликов окончательно не рассеивались.

Насколько я понимаю, на следующий день после похорон случилось вот что.

Отряд сусликов-спецназовцев, вооруженных бензопилами, наведался в огромную гостиницу, которую компания «Золотое ущелье» возводила к югу от города.

В два часа ночи грызуны неслышно, слово бойцы из отряда «Морские котики», спустились по канатам с зависшего в воздухе «черного ястреба» и проникли в здание через окно второго этажа, проделав отверстие в стекле с помощью алмазного резца и пары резиновых присосок. Сусликам потребовалось всего двадцать минут, чтобы подпилить восемь напольных балок, располагавшихся перпендикулярно несущим стенам. Затем они сняли несколько болтов с двутавровых балок и быстренько растворились в ночи.

В прежние времена суслики просто бы обстреляли гостиницу или навесили абы как на стены снаружи с килограмм пластиковой взрывчатки. Но Чаз изменился и стал подходить к мести творчески.

Как я и опасался, король сусликов превратился в своего рода художника-перфомансиста, преисполненного решимости превратить каждый акт насилия в произведение искусства, таящего в себе много разных смыслов.

На следующий день руководство «Золотого ущелья» по совету своего отдела по связям с общественностью, логика действий которого была для меня непостижима, однако, по всей видимости, понятна Чазу, пригласило всех жителей Булл-Ривер Фолз на бесплатное барбекю. На этом мероприятии представитель компании вручил чек на двадцать пять тысяч долларов городской пожарной службе в знак признательности за мужество, проявленное при борьбе с огненной стихией, которая уже успела обратить в пепел десять тысяч гектаров леса на склонах горы Беллиэйк.

Также присутствующим было объявлено, что компания учредила стипендию для старшеклассников, оплатила установку на здании мэрии латунной таблички, в которой прославлялись подвиги пожарных, пожертвовала несколько тысяч долларов городской бейсбольной команде, а также установила кучу разного оборудования на «лендроверы» городского полицейского управления, состоявшего из трех человек. И это не говоря уже о том, что «Золотое ущелье» выразило принципиальное согласие выделить целое состояние на строительство нового съезда с федеральной автомагистрали, который будет вести прямо в город.

Также вниманию собравшихся была представлена жутковатая чугунная статуя, изображавшая двух несущихся вниз по склону лыжников, которых, судя по их виду, ваяли с героев фильма «Безумный Макс». Этому шедевру монументалистики предстояло украсить площадь, которую собирались построить в центре города — естественно, за счет компании.

На пикнике выступил один из топ-менеджеров корпорации — какой-то там главный вице-президент кислых щей и квашеной капусты. Ни его должности, ни имени с фамилией так никто толком и не смог разобрать. Для того чтобы толкнуть речь, он взобрался на сколоченный для оркестра помост, после чего, размахивая руками, принялся втирать, как дух единства жителей Булл-Ривер Фолз заставил трепетать его сердце и как благодаря этому он пересмотрел свои жизненные приоритеты.

Мэр и члены городского совета сидели на раскладных стульчиках, поставленных в ряд на возвышении. Компанию им составлял представитель администрации губернатора, который мучился от жары в темном костюме и галстуке и со страдальческим видом то и дело подтягивал носки с узором в виде ромбиков.

— Я прекрасно понимаю, что у нас имеются определенные разногласия, — произнес вице-президент кислых щей. — Скажу вам больше, ряд критических замечаний, поступающих в наш адрес, вполне себе заслуженны. Впрочем, сегодня я приехал сюда не сеять раздор. Я хочу официально поблагодарить всех тех, кто поддержал наш проект, и протянуть руку дружбы тем, кто все еще выступает против него. — Он поднял обе руки, словно папа римский, благословляющий паству, после чего повернулся, чтобы показать на здание гостиницы. Брюки плотно облегали его зад, и все увидели, что трусы вице-президента собрались в щели меж ягодицами. В такую-то жару! Я почувствовал приступ сочувствия. В толпе послышались смешки.

В этот самый момент пятилетняя девочка, жевавшая сахарную вату, выставила пальчик и спросила отца, почему гостиница покосилась. Здание и впрямь стало крениться на бок от порывистого ветра, который внезапно подул с горы.

По толпе пронесся ропот. Забрехали собаки. С гостиницы сорвалась стайка птиц и, голося и хлопая крыльями, изо всех сил рванула прочь.

Уже не вздох, а стон пронесся по толпе, когда люди увидели, как крыша гостиницы сдвинулась с места. Флаг с логотипом компании «Золотое ущелье» забился на ветру и вдруг обвился вокруг флагштока, после чего раздулся, словно парус. Здание содрогнулось, изрыгнув из себя облако опилок.

В отличие от всех остальных, я видел штук десять вертолетов «чинук» из воздушной флотилии Чаза, которые тянули за собой на тросах крышу, силясь ее сорвать. Публика, державшая в руках хотдоги, жареные ребрышки и вареные кукурузные початки, принялась показывать пальцами на раскачивающееся здание.

Оглушительный грохот раздался в тот самый момент, когда вице-президент распинался о том, сколь сильно руководство компании верило в этот проект еще несколько десятков лет назад, когда у них только зародилась идея построить горнолыжный курорт и гольф-клуб, в который будут съезжаться гости со всего света.

И вот когда вице-президент развел руки в стороны, крыша гостиницы содрогнулась и раскололась надвое. На землю посыпались куски кедровой дранки. Десятиметровый флагшток с гигантским флагом отломился и, словно копье, устремился вниз, едва не пронзив одного из кандидатов в мировые судьи, который, решив воспользоваться случаем, раздавал на пикнике агитационные материалы в свою поддержку.

Мэр Булл-Ривер Фолз вскочил и закричал.

Гостиница, самое большое здание за всю историю округа, рухнуло, подняв столбы пыли, рассыпавшись, словно замок из лего. Во все стороны брызнули обломки.

Вице-президент выронил листки с речью, спрыгнул со сцены и бросился прочь вслед за разбегающейся толпой.

ГЛАВА 47

Чаз, который теперь запросто мог работать в режиме многозадачности, напевал себе под нос хит 1968 года «Do You Know the Way to San Jose?» и одновременно с этим внимательно изучал заламинированное фото с автографом Дайон Уорвик.

И это притом, что он еще вязал шерстяной носок и опять слушал на айподе Паваротти, исполнявшего тенором полюбившуюся его величеству арию из последнего акта «Турандот». От высоких нот, что брал певец, по коже пробегал холодок.

Чаз повернулся ко мне и попросил объяснить, в чем смысл фондового рынка.

На нем была клетчатая ушанка. Господи боже, на такой-то жаре!

— И вообще вся вот эта ерундистика с рынком. — Чаз сделал неопределенный жест: — Не догоняю, в чем тут суть.

Суслик молотил лапками по клавишам компьютера. Я глянул на экран и увидел, что он заказывает на сайте гипермаркета шестнадцать упаковок бумажных полотенец и тридцать пятикилограммовых банок «Нутеллы», а потом ставит пометку: отправить все экспресс-почтой в Канаду, в Альберту. Явно этот груз предназначался для его экспериментальной колонии.

Чаз, в последнее время пребывавший в совершеннейшем восторге от компьютера, заявил, что хочет вложить все свои биткоины в сельскохозяйственные сырьевые товары.

— Например, в пшеницу, там, в сахар. Может, куплю фьючерсы на кофе, — небрежно произнес его величество. Подозреваю, он сам не понимал смысла своих слов.

Я его предупредил о том, что рынок штука непредсказуемая, как рулетка в Лас-Вегасе, а искушение совершать рисковые сделки до добра не доведет, но Чаз лишь помотал головой в идиотской шапке, после чего велел мне заткнуться и сказать, что я думаю об Уолл-стрит, о капитализме и манящих перспективах жить счастливо и богато.

В ответ на это я сказал ему, что новичок на фондовом рынке вроде пятнадцатилетнего сопляка, который вошел в комнату, битком набитую голыми женщинами.

— Ни тебе здравомыслия, ни осторожности. Фондовый рынок предсказуем не более, чем безмозглый подросток, у которого в крови бурлят гормоны.

Чаз кивнул, зашел на сайт канала «Магазин на диване» и заказал десяток лиловых сережек-колец и подушку для поясницы с изображением Элвиса Пресли. Предсказать, сколько он сейчас просадит денег, не представлялось возможным. Когда Чаз в подобном состоянии, лучше всего оставить его в покое и уйти, что я и сделал.

Тем же утром я отправился позавтракать в ресторанчик «Гриль и сковородка», что на Мейн-стрит. Кухня там столь же потрясающая, сколь отвратительно обслуживание. Я хожу туда каждую среду, чтобы насытить свой организм начиненным нитратами и хорошенько посоленным жареным мясом.

Ресторан оказался набит битком. Я поприветствовал всех кивком, и мне покивали в ответ. В маленьком городке постоянно приходится кому-то кивать. Это раздражает.

В уголке сидела Дора Маккой с сыном, который, насколько я слышал, прилетел аж с Аляски, чтобы помочь с работой на ранчо больной матери, пока она восстанавливает силы. Дора мне кивнула, я кивнул ей, тут же заметил еще знакомых, и всё — пришлось, как идиоту, кивать и им тоже.

Я опустился за столик. Ко мне подошла официантка Дороти, кивнула мне и достала карандаш и маленький блокнот.

— Хочу что-нибудь такое, чтоб прям аж сердце разорвалось, — попросил я.

— Поняла, — отозвалась Дороти. — Значит, тебе как обычно.

Я кивнул.

Тут в ресторан зашли два незнакомца. Они кивнули, но им в ответ никто кивать не стал. Оно и понятно — это же незнакомцы. Чужаки сразу стали себя шумно вести, двигать стулья, а один притянул к себе Дороти за передник и попытался ее приобнять, о чем она, естественно, не просила.

Незнакомцы были настоящими исполинами. Свои столь же исполинские «харлеи» они припарковали прямо у входа в ресторан. Тот байкер, что покрупнее, выделялся длинной, словно у Моисея, сальной бородой и был с головы до ног затянут в кожу. Буквально из каждого кармана свисали цепи. Когда он ляпнул Дороти какую-то гадость, один из посетителей попытался вмешаться, но бородач одним ударом отправил его за дверь.

Тело второго байкера покрывали татуировки, словно фрески — стену какого-то храма. На предплечьях извивались змеи, на фоне красной луны выли и рычали злобные чудища, бицепсы и плечи, выступавшие из джинсовой безрукавки, испещряли надписи, вроде бы на немецком. Татуировки оплетали всю шею и поднимались к бакенбардам.

Надо полагать, нечто подобное имелось у него и на груди, вот только смотреть на эти шедевры желания не возникало.

Чем дольше я глядел на чужаков, тем здоровей они мне казались. Байкеры уселись за столик, принялись молотить по нему ножами и вилками и требовать меню. Тот, что покрупнее, снова притянул к себе Дороти и попытался ее поцеловать, но она вывернулась и убежала на кухню.

Дора Маккой подалась вперед и что-то проговорила своему сыну, который куском булочки собирал с тарелки остатки яичницы. Тщательно все прожевав, он оглянулся и посмотрел на двух бузотеров.

Никто даже не увидел, как он встал из-за стола и направился к ним. Парень просто взял и материализовался рядом с их столиком, который располагался метрах в шести от него. Никогда такого не видел. В ресторане воцарилась гробовая тишина.

Два здоровяка встали и, набычившись, пошли на сына Доры. Они вели себя как боксеры на ринге после сигнала к началу схватки. Байкеры выставили перед собой кулаки с таким видом, что просто весь день мечтали о драке. Татуированный взмахнул пудовым кулаком, целясь парню в голову, но тот с легкостью отмахнулся от удара, словно от мухи.

Затем сын Доры опустил ладонь на толстенную шею байкера, будто желал посчитать его пульс или проверить, есть ли у здоровяка температура. Парень просто держал ладонь и не отпускал, словно на ней имелись присоски. Татуированный издал какой-то нелепый тонкий писк. Ноги у него подкосились. Он рухнул на пол с таким грохотом, словно уронили пианино. Стены ресторана содрогнулись. Вилка с ножом на моем столе звякнули и упали под ноги.

Затем сын Доры зацепился за руку байкера, вывернул ее кренделем в каком-то странном борцовском захвате, который я видел впервые, взял его за воротник и вытащил буяна вон из ресторана.

Второй байкер, тот, что поздоровее, — у него еще волосы были собраны в косички, как у растамана, — выхватил из кармана бандану с привязанным к ней тяжелым замком и попытался врезать им сыну Доры. Парень ушел от удара с изяществом и легкостью плясуна.

Да, я не преувеличиваю, он буквально отпрыгнул в балетном па, словно передо мной был Михаил Барышников, танцующий партию в «Щелкунчике».

Байкер попытался атаковать снова, но сын Доры сложил три пальца вместе, словно бойскаут, собирающийся принести клятву, и легонько хлопнул ими здоровяка под челюсть. Затем парень протянул руку и то ли погладил, то ли потер ладонью за ухом гиганта, после чего резко дернул за мочку. Я не мог поверить своим глазам. Байкер вдруг захрипел, забулькал и стал задыхаться, шлепая губами, словно вытащенная на берег рыба. Рухнув на пол, он принялся кататься по нему из стороны в сторону, сшибая ногами стулья.

Сын Доры аккуратно поднял смутьяна за подмышки и вытащил за дверь. Там он усадил его на ступеньки и похлопал по плечу, словно прощаясь со старым приятелем.

Затем поднял второго байкера, лежавшего на тротуаре. Татуированный предпринял еще одну, на этот раз вялую попытку двинуть противника кулаком, но сын Доры ухватил его за бороду и приложил о стену так, будто тот был куклой.

Все в ресторане прилипли к окнам. Народ наблюдал, как сын Доры что-то говорит байкерам, время от времени показывая пальцем на припаркованные «харлеи», а те сидят на бордюре, как послушные детишки, слушающие лекцию о правилах дорожного движения.

Наконец отпрыск Доры закончил читать мораль, заправил рубашку, вошел в ресторан и с невозмутимым видом проследовал за свой столик. Он расплатился, оставив Дороти щедрые чаевые, помог матери встать и, взяв ее под руку, повел к двери.

В ресторанчике по-прежнему стояла тишина, нарушаемая лишь громким шипением кофеварки на кухне, напоминавшим торжествующий свист болельщиков на стадионе.

ГЛАВА 48

«Мелинда Барстоу, проживавшая в Булл-Ривер Фолз, погибла 24 июля в результате множественных пулевых ранений. Данная информация была получена от представителей полиции, которые, сочтя произошедшее убийством, ведут расследование. Тело было обнаружено на южном берегу Булл-Ривер, к югу от города, неподалеку от так называемого кладбища индейцев юта, о котором в последнее время идет столько дискуссий. Мелинда занимала должность ассистентки в археологическом исследовательском проекте, осуществлявшемся университетом штата Колорадо в рамках договора с Бюро землепользования. Погибшей было двадцать два года.

Мелинда родилась 27 июля 1994 года в Булл-Ривер Фолз и с отличием окончила старшую школу „Касл Пик“. На момент смерти она училась на последнем курсе университета Колорадо и вернулась в наш город на летние каникулы, чтобы принять участие в исследовательском проекте. Также она занимала должность учителя природоведения на летних курсах при нашей школе. По свидетельству ее руководителя в рамках исследовательского проекта, окружного судебного инспектора Кармен Руз, в дальнейшем Мелинда планировала стать судебным археологом.

Мелинда любила читать, кататься на лыжах и ходить в походы. После окончания бакалавриата она собиралась поступать в магистратуру Университета Вайоминга.

В старших классах Мелинда активно занималась спортом и была капитаном школьной баскетбольной команды, в которой играла центровой. Также она участвовала в выступлениях школьного оркестра, была членом дискуссионного клуба и клуба талантов, где получила награду за выращенного ею кролика. Мелинда была одной из всего двенадцати учащихся старших классов штата Колорадо, отобранных для международного школьного обмена, в рамках которого она посетила английский город Бат, где приняла участие в реставрации тамошних знаменитых руин времен Римской империи.

У Мелинды остались отец Роберт, проживающий в Булл-Ривер Фолз; мать Мэри Бэннон, проживающая в городе Хендерсон, в штате Невада; дедушка Джеймс Артур Барстоу, проживающий в Гленвуд-Спрингс, штат Колорадо; бабушка Мона и дедушка Шон Бэннон, проживающие в Фалмуте, штат Массачусетс, а также многочисленные дяди, тети, племянники и племянницы.

Поминальную службу отслужил преподобный Джимми Огден из первой баптистской церкви. Прощание состоялось в здании школы, и на нем присутствовало около трехсот человек. Похороны пройдут на кладбище „Сансет-Ридж“. Дата похорон будет сообщена особо. Желающие пожертвовать на цветы могут перевести деньги на счет фонда молодежных достижений старшей школы „Касл Пик“ через банк „Касл Пик“».

* * *

Терпеть не могу писать некрологи, и потому мне хотелось побыстрее покончить с этим неприятным делом. Увы, чисто по-человечески следовало наведаться к Бобу Барстоу, показать текст и уточнить, не наляпал ли я каких-нибудь ошибок.

Зайдя в камеру, я опустился на металлическую лавку, располагавшуюся рядом со стальной раковиной и стандартным тюремным унитазом без крышки. Кровать из стекловолокна была прикручена болтами к цементной стене.

Левый глаз Боба Барстоу заплыл. Лицо пересекал продолговатый кровоподтек. Боб постоянно то вынимал руки из карманов, то совал их обратно. Когда он заговорил со мной, рубец на щеке сделался темнее.

— Подтяжки забрали, представляешь? — промолвил он. — Чтоб я не покончил с собой. Да как вообще можно на них повеситься? Это же анекдот.

Боб был по-прежнему одет в грязный костюм пожарного: желтая форменная рубаха изорвана, большая часть пуговиц отсутствует. Шею спереди покрывали царапины.

— Такие уж правила, ничего не поделаешь, — развел руками я.

— Как думаешь, это он ее убил?

— Йерген? Сложно сказать.

— Наверное, меня сегодня по телевизору показывать будут, — вздохнул Барстоу. — Через несколько часов выпускают. Засадили меня сюда, словно я преступник какой, шибко опасный. Сам не знаю, что тогда на меня нашло.

— Если желания нет, ты не обязан ни с кем разговаривать. В том числе и со мной, — промолвил я.

— Я не хочу, чтобы про нее слухи пускали. Мол, мужика хотела увести из семьи. Он ведь женат. Не желаю, чтобы про нее несли всякую херню. Да, они некоторое время встречались. — Уставившись на серый бетонный пол, Боб потер руки, словно он мерз и хотел согреться. — Знаешь, я по телику однажды смотрел… Ну там, в общем, у мужика убили жену. Он засел в аэропорту. Узнал, что убийцу переводят в тюрьму в другом штате, и стал его ждать. Ну и когда полицейские вели его по аэропорту в наручниках, он выскочил откуда ни возьмись и стрельнул преступнику в голову. Убил, короче говоря. Я тогда подумал, мол, все по справедливости. — Боб повернулся ко мне: — Как считаешь, это он ее убил?

— Похоже, полиции очень бы хотелось, чтобы так и было, — ответил я. — Лично я слышал, что он работал на стройке и просто оказался рядом, когда нашли Мелинду.

— Он ей нравился, — вздохнул Барстоу. — Говорила, что, как поступит в магистратуру, он переедет в Вайоминг, чтобы быть с ней. Рассказывала о его жене. Мол, что брак не сложился. Просто пойми меня как отца. Согласись, ужасно не хочется, чтобы твой ребенок оказался в такой ситуации. Жизнь, она и без того штука сложная. Видать, я сорвался. Я даже не помню, как на него накинулся.

— Ты промахнулся. Угодил лопаткой в лобовое, — уточнил я. — Так что считай, вам с Йергеном повезло. Ну, оплатишь стекло, и все тут. Делов-то.

Барстоу повернулся к окну. На шее чуть ниже затылка белела перевязка. Штаны на заднице разошлись по шву.

— Я чуть ему башку не снес.

— Ребята в пожарной службе собрали денег на залог, — сказал я.

— Вот черт. Я и не подозревал. — Барстоу кивнул на окно и, в очередной раз сунув руки в карманы, принялся в них рыться, будто завалявшуюся мелочь искал. — Знаешь, она, когда была маленькая, очень любила играть на лугу, — промолвил он, по-прежнему глядя в окно, — ну, возле старого здания патрульно-постовой службы. А я все смотрел, как она кормит травой лошадей. Она любила сидеть под деревом. Представлять, что она колонистка. Приносила с собой кастрюли, сковородки, ну, типа, ужин готовить. Сценки разыгрывала. Интересно, почему воспоминания всплывают в голове именно тогда, когда от них больнее всего? Ума не приложу, почему башка так работает.

— Время лечит, Боб, — сказал я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что это не так.

Я протянул ему черновик некролога. Барстоу пробежал его глазами, кивнул и положил на кровать.

— Полицейские сказали, что разрешат ее похоронить, только когда закончится следствие, — глухо произнес он.

— Что еще ты от них узнал? — спросил я.

— Ну… они задавали обычные вопросы… Сам знаешь, как это бывает… У меня в тот момент башка не работала, вообще ничего не соображал… Рассказал, что знал. Что Мелинда с ним встречалась. Что мы с ней ругались. Я пытался уговорить ее порвать с ним. Кстати… — Барстоу выставил палец. — голосовые сообщения… Полиция хотела их заполучить, но я уже все стер. Звонил какой-то мужчина и предлагал Мелинде встретиться. Причем, я уверен, это был голос не Йергена. Я б его узнал. Когда я рассказал об этом Мелинде, она страшно расстроилась — я очень хорошо это запомнил. А потом она в спешке куда-то помчалась.

— Я слышал, она работала на раскопках, — сказал я.

— Да-да, — покивал Боб. — Индейские погребения. Пропадала там почти всю последнюю неделю. Говорила, что это очень важно.

— Она сообщала тебе какие-нибудь подробности?

— Нет, в тот момент мы уже были с ней на ножах. Практически не разговаривали. Кроме того, меня совершенно не интересовала ее работа… эти дурацкие кости, найденные на стройке.

Некоторое время мы беседовали о лесных пожарах. Боб сказал, что я херово выгляжу, а я согласился. На прощание мы обнялись. Я вышел. За мной громко лязгнула тяжелая металлическая дверь.

— А куда сейчас движется огонь? — крикнул Барстоу, прижав лицо к решетке.

— На город, — отозвался я. — Уже выяснили, кто поджигатель. Достаточно известный смутьян. Переехал к нам в город в прошлом году. Так ненавидел курорт, что аж волосы на жопе дымились. У него в доме нашли оружие, керосин… все стены в каких-то безумных картинах с изображением пламени. Так что ежу понятно, кто устраивал пожары. Осталось теперь только узнать, где он скрывается.

На панихиде на закрытый гроб Мелинды водрузили ее фотографию в траурной рамке. Рядом повесили на стул ее наряд, который она носила, когда состояла в группе поддержки. Играла рок-музыка, но я не узнал ни одной композиции.

В церкви перед всеми вышел Барстоу и попытался сказать несколько слов. Он был одет в плохо подогнанный костюм, отчего казалось, что Боб уменьшился в размерах. Барстоу сумел выдавить из себя несколько фраз, но потом его голос надломился. Мужчина извинился и сел на место, рядом с бывшей женой. Оба старались не касаться друг друга. Супруга выглядела растерянной, но при этом не плакала. С момента нашей последней встречи она располнела. Женщина комкала в руках бумажную салфетку, отрывала от нее кусочки и по одному бросала на пол. Бывшие супруги не перемолвились и словечком, даже не посмотрели друг на друга. Из церкви они уехали порознь.

ГЛАВА 49

Нет слов описать, в какую бездну отчаяния я попал, когда умерла моя жена.

В тот вечер, когда она ушла, я держал ее за руку и вслушивался в шаги медсестер, проходивших мимо дверей палаты хосписа. Мне казалось, что из динамиков под потолком едва слышно звучит какой-то военный марш. И ковролин в фойе, и обстановка в палате создавали иллюзию того, что находишься в каком-то тихом отеле. На стене висели фотографии лодок, тропических пляжей и пустынных пирсов из выбеленных досок.

Кто-то тронул меня за плечо и вежливо спросил, не могу ли я выйти. Я сел в коридоре на диванчик. Из соседней палаты доносились всхлипывания. В кафетерии позвякивали тарелки.

Вернувшись в палату, я обнаружил, что руки у моей жены уже сложены на груди. На тумбочке лежала раскрытая Библия. А еще медсестры сменили подушку, застелили свежее постельное белье, вынесли лишние стулья, убрали лекарства и медицинское оборудование. Куда-то делась большая пластиковая банка с ватными шариками, прежде стоявшая на полке, и розовые губки на палочках, которыми я смачивал жене губы. Вынесли и мусорное ведро, где лежала повязка со следами ее крови.

Рядом с Библией горела синяя свеча, источавшая аромат цветов. Жену причесали, но волосы ее были такими редкими, что я мог разглядеть ее темя. Меня охватило раздражение. Она никогда так не причесывалась. И никогда не спала на спине, положив руки на грудь. Из динамиков в палате полилась церковная музыка. Пели монахи, голоса перекликались друг с другом, словно эхо.

Я поцеловал жену, ощутив солоноватый привкус. Впрочем, в этом не было ее вины. Я принялся мерить шагами палату. В голове царила звенящая пустота. Всякий раз, когда я проходил мимо изножья кровати, огонек оплывшей свечи, стоявшей возле Библии, начинал метаться и трепетать. Я сунул руку под одеяло в чистом накрахмаленном пододеяльнике и коснулся холодных пальцев ног жены, обнаружив, что она еще не успела закоченеть. Я сказал ей, что не хочу никуда уходить. Я сказал ей, что не могу уйти.

Может, все дело в желтоватых отблесках пламени свечи, освещавшей палату, но сейчас она выглядела куда более живой, чем когда болела.

Наверное, от меня ждали, что я буду молиться, но я не молился. Библию оставили открытой на Псалтири, но я и близко не мог к ней подойти. Моя жена никогда не делала такую прическу.

Когда я возвращался домой, весь мир казался мне совсем иным.

Это я ее загнал в могилу. Высосал ее всю до последней капли.

ГЛАВА 50

По дороге домой я остановился посмотреть, как напротив мэрии телевизионщики возятся со спутниковой антенной на грузовичке. Плотники сколачивали помост, чтобы журналисты могли на нем стоять во время репортажей — с него открывался потрясающий вид на горы за их спинами с садящимся солнцем, в лучах которого клубы дыма от пожаров казались какими-то причудливыми золотистыми шарами.

Мэр стоял перед камерой, сунув большие пальцы за подтяжки, и беседовал с журналисткой в черной юбке и на высоких каблуках. Женщина с тревогой поглядывала на склон горы, часть которого была объята пламенем. Мэр с такой экспрессией показывал куда-то в сторону гольф-клуба, что у него выбилась из брюк рубашка. Его можно было понять: суслики снова натворили дел. Зеваки, стоявшие на тротуаре, показывали на мэра пальцами, улыбались и делали селфи на фоне грузовичка телевизионщиков.

Придя домой, я улегся в постель, сложил руки и попытался сосчитать, сколько человек я убил.

Я прекрасно знал, что на каждого убитого приходилась еще как минимум пара человек, которых смерть затронула косвенно. Их страдания тоже на моей совести. Дочери, сыновья, безутешные родители… Это я всех их убил. В моих грезах они стояли задрав головы и показывали на меня, а я парил над ними, как птица, взмахивая руками, а потом улетал — боялся приземлиться, страшась, что меня разорвут на клочки.

С Мейн-стрит донесся шум машин. Я медленно проваливался в знакомую полудрему. Мне казалось, что я левитирую, поднявшись сантиметров на пять над кроватью.

Вскоре у моей кровати уже стоял знакомый рядовой. За все эти годы этот сукин сын ни на день не постарел.

Лицо парнишки, словно веснушки, покрывали капельки грязи, прямые темные волосы слиплись. Рядовой торжествующе улыбался. С винтовки капала вода. Зеленая поплиновая гимнастерка изорвана, в области груди — след от ранения: темное пятно запекшейся крови. Со лба паренька свисал кусок кожи, и он то и дело его поправлял, словно непокорный локон.

— Сержант, — сказал он осипшим, будто бы от крика, голосом. — Ты обосрался. Из-за тебя нас всех убили. И Паппаса, и… в общем, всех. Ну и каково тебе? — Он поморщился, словно лимонного сока хлебнул: — Дристня.

Я проснулся, тяжело дыша. Сердце так и заходилось.

На пол падал свет закатного солнца, отчего мне показалось, что на том месте, где стоял солдат, осталось мокрое пятно. В воздухе стоял глинистый запах мокрой грязи. Я протянул руку и коснулся пола, желая убедиться, что он сух. Я и так прекрасно знал, что он сухой, но мне позарез было нужно в этом убедиться.

А потом до моего плеча легонько дотронулась любимая жена.

— Прости, — промолвила она. — Я думала, ты знаешь, что я здесь. — Она прижалась ко мне под одеялом. — Опять кошмар? Ты на этой неделе был у доктора? Как там его…

За все эти долгие годы я поменял стольких врачей, что она со временем перестала даже пытаться запоминать их имена и фамилии.

Жена легла на спину, натянула одеяло. Я знал, что она сейчас в темноте накручивает себе на палец локон. Потом она подалась ко мне и поцеловала в шею.

— Мне так плохо без тебя, — сказал я.

— Я знаю.

Я словно в знак признательности взял ее за руку. Рука была прохладной и мягкой. От жены исходил запах мыла, словно она только что была в душе.

Я рассказал сон про солдата, про то, как он выглядел, про мокрую винтовку, про то, как с нее капала вода, про ботинки без шнурков, про то, как волосы облепляли его голову, словно он только что снял каску.

— А я вот никогда не запоминаю, что мне снится, — вздохнула она.

— Если сны не повторяются, их легко забыть.

— Ты мне никогда не рассказывал о своих кошмарах. Ни разу за все эти годы.

Я скользнул рукой по одеялу, под которым лежала жена, просто из желания убедиться, что она рядом. Я прекрасно понимал, что это, скорее всего, сон внутри сна. Именно такую версию однажды выдвинул доктор Нгуен. Жена ободряюще прикоснулась ко мне.

За окном завыли койоты. К ним присоединились и другие. Судя по звукам, стая за кем-то гналась сквозь заросли травы.

— Тебе не надоел этот концерт? — спросил я, встал и подошел к окну. — Надо подстрелить хотя бы пару этих засранцев. Представляешь, они уже по центру города ходят.

— Иди ко мне, Стэн.

— Нет, вот ты скажи, может, мне пристрелить хотя бы одного?

— Да не надо, — отозвалась она. — Забудь ты об этих бедолагах. Им ведь тоже как-то жить надо.

Я вернулся и присел на кровать:

— Хочешь начистоту? Ладно, слушай. В одну темную дождливую ночь…

Она хлопнула меня по плечу:

— Я серьезно! Сколько раз мы уже заводили этот разговор? Выкладывай давай! Я жду.

— Мне было девятнадцать, — вздохнул я. — Сейчас я бы ему в отцы сгодился.

— Кому? Солдату из твоих кошмаров?

— Ну да, — кивнул я.

— Пойми, я просто хочу, чтобы тебе стало легче.

— Это мой давнишний знакомый. Самый давнишний, — промолвил я, пораженный собственным открытием.

Она погладила меня по щеке:

— Ну? Чего умолк?

— Да так… задумался… — ответил я. Но желание рассказывать дальше пропало. Я словно начал толкать речь перед толпой незнакомцев.

За окном, как и прежде, выли койоты.

— Может, я все-таки подстрелю хотя бы парочку этих гадов? — попросил я.

— Да забудь ты об этих несчастных койотах, — промолвила жена. — Посмотри, ты весь трясешься. — Она обвила меня руками.

За окном раздался пронзительный визг и наступила тишина. Койоты наконец настигли свою жертву.

ГЛАВА 51

Я услышал знакомый стук лапой в окошко моего дома.

Я как раз отливал на линотипе текст передовицы. Как же я обожаю аромат расплавленного свинца!

В окошке я увидел голову Чаза, на которой в этот раз красовалась бейсболка клуба «Чикаго Кабс», надетая козырьком назад. Мордочку его величества освещала сломанная неоновая вывеска располагавшегося через дорогу мотеля «Перекати-поле», гласившая: «Е…ть сво…ные но…ра».

Я только что вскрыл конверт с письмом от Мэделин Шламберг. Мэделин вела в моей газете рубрику светской хроники, в которой рассказывала обо всем самом важном, что только может происходить в городке с населением в восемьсот семьдесят пять человек: о ежегодном званом обеде общества Святого Игнатия, о том, кто из местных знаменитостей забеременел, кто за последнюю неделю принимал у себя в доме гостей из других краев, и о динамике цен на сено.

Кроме того, должен сказать, что Мэделин как никто другой пишет некрологи и помнит пофамильно всех, кто умер в нашем городе за последние полвека.

Как всегда, Мэделин написала свою колонку от руки карандашом на желтой бумаге, четко выделив абзацы. Помимо того, что Мэделин отличалась каллиграфическим почерком, каждую буковку она выводила так аккуратно и тщательно, что мне было даже жалко выбрасывать листочки с ее статьей после того, как я ее набрал.

Помимо статьи в конверте на этот раз обнаружилось еще и фото с чем-то очень похожим то ли на грязный грецкий орех, то ли на камешек с Луны, то ли на покрытый пылью чернослив. Ну, в общем, вы поняли.

К фото прилагалась записка: «Может, поставить это фото на первую страницу? В воскресенье в больнице прооперировали Орэла Мондрагона. Из его почки извлекли камень — двенадцать сантиметров в поперечнике. Он всего чуть-чуть недотягивает до мирового рекорда — тринадцати сантиметров! Это не утка, я сама видела камень. Орэл говорит, что чувствует себя хорошо и собирается передать камень в качестве экспоната в выставочный павильон на окружной ярмарке. В субботу вечером в городском парке в честь Орэла планируется устроить барбекю».

Поместить фото на первую страницу? Отчего бы и нет.

Пожалуй, съезжу и тоже сфотографирую камень. Его, наверное, уже закрепили на дощечке из орехового дерева, заключили в рамку и поднесли в качестве сувенира Орэлу.

Чаз продолжал барабанить в стекло.

Я со вздохом спрятал кружку с кофе: король сусликов обожал мыть в ней ноги.

Чаз переступил порог, восторженно выставил перед собой лапы с поднятыми вверх большими пальцами и дал знак двоим телохранителям подождать в «хаммере», припаркованном под завядшим кустиком лапчатки возле крыльца.

Поскольку, прежде чем заговорить со мной, Чаз навалил на пол кучу, я понял, что он пребывает в состоянии крайнего возбуждения.

Кроме бейсболки на Чазе был охотничий жилет камуфляжного цвета, под которым розовела футболка с улыбающейся рожицей снеговика. Его величество запрыгнул ко мне на стол, снял шлепанцы и принялся напевать под нос развеселую рождественскую песню.

— Мы его нашли, — объявил он, сделав паузу. — Того, кто жжет.

Я подошел к окну и опустил жалюзи. Мне не хотелось, чтобы меня застали за разговором с сусликом.

— Что? — переспросил я.

— Ну, человека, который устраивает пожары.

— Тебе известно, где скрывается пироманьяк?

Чаз взял со стола скрепку и принялся ковырять пальцы на задних лапах. Я посмотрел на раскиданные по полу какашки.

— Считай, что теперь ты передо мной в серьезном долгу, — самодовольно ухмыльнулся король сусликов.

В каком-то смысле он был прав.

Его величество принялся рассказывать, как его следопыты выследили маньяка, все лето поджигавшего лес вокруг города. Несколько недель назад пожары удалось взять под контроль, однако эпизодически без всякой видимой причины все еще вспыхивали новые очаги.

Полиция знала, что поджигатель скрывается где-то в горах.

— Он обосновался неподалеку от золотого рудника, — промолвил Чаз. — Дрыхнет в одной из хибар в заброшенной деревеньке старателей.

Я потянулся к телефону, чтобы позвонить шерифу.

Чаз улыбнулся и поднял лапу:

— Можешь не спешить. Никуда он от тебя не денется. Думаю, он ждет тебя.

ГЛАВА 52

Главный вице-президент кислых щей и квашеной капусты корпорации «Золотое ущелье» проживал в роскошном бунгало, построенном по индивидуальному проекту и занимавшем площадь шесть сотен квадратных метров. Оно располагалось в живописном местечке в непосредственной близости от гольф-клуба. Надо сказать, его дом и сейчас является самым большим во всем Булл-Ривер Фолз.

Каждое воскресенье, покончив с завтраком и кофе, дочитав газету на просторной, отделанной красным деревом веранде, выходящей на девятую лунку, вице-президент, если позволяла погода, обожал брать в руки десятизарядную пневматическую винтовку и стрелять сусликов.

В удачный день вице-президент убивал двух, а то и трех зверушек. Но в это утро он мог поклясться, что раз десять попал в проклятого грызуна, но маленький подлец не желал падать.

Вице-президент ясно видел, как во все стороны полетели крохотные клочки меха, как свинцовая пулька калибра четыре с половиной миллиметра взметнула фонтанчик земли позади убитой твари, а суслик в ответ лишь почесал лапой голову, склонился к земле, а потом поднялся снова — совсем как мишень в ярмарочном тире.

Вне себя от раздражения, вице-президент притащил оптический прицел, чтобы посмотреть, в чем дело, но маленький мерзавец появлялся, только когда он вскидывал винтовку.

Тогда он налил себе еще чашечку кофе, присел на верхнюю ступеньку веранды и окинул взглядом вытянутый луг, примыкавший к его приусадебному участку площадью в двадцать соток.

Месяц назад там пришлось изрядно повоевать с сусликами — компания «Золотое ущелье» клала асфальт, торопясь поскорее закончить дорожку для прогулок, которая шла вокруг всего поля для гольфа. Что рабочие только ни делали, чтобы совладать с грызунами: и фумигаторы в ход пускали, и отравленное зерно с фосфидом алюминия в норы насыпали, и землю грейдером рыхлили, а суслики все равно не сдавались и не желали уходить.

Он вскинул винтовку. Тут же, словно по мановению волшебной палочки, показалась голова. Вице-президент спустил курок и попал точно в цель. Зверек вскинул лапы, будто языческий жрец, молящийся небесам, покачнулся назад и снова как ни в чем не бывало выпрямился.

Стрелок, одетый в то утро в голубые спортивные штаны и футболку с эмблемой «Золотого ущелья», еще раз тщательно прицелился и выстрелил. Суслик склонился к земле и опять поднялся.

— Ах ты, сука… — процедил вице-президент. Больше он не успел ничего сказать, потому что услышал прямо над головой какое-то гудение, словно к нему по воздуху приближался кухонный комбайн.

В небе промелькнуло три темных силуэта. Сделав круг, они зависли аккурат над крышей дома вице-президента. Немного повисев, странные объекты заметались, словно рехнувшиеся стрекозы.

«Опять, наверное, соседские детишки играют с дронами», — мелькнула мысль в голове вице-президента. Решив, что на этот раз не станет закрывать глаза на выходки сорванцов, он схватил мобильный телефон и принялся набирать номер полицейского управления Булл-Ривер Фолз. В этот момент раздались странные хлопки, за которыми последовал звук взрыва, донесшийся оттуда, где стоял барбекю-гриль.

Вице-президента обдало горячей волной. Всего в нескольких сантиметрах от лица просвистел шезлонг из тикового дерева.

Вверх, словно снаряды, пущенные из катапульты, взмыли несколько секаторов, пальма в горшке и две немецкие садовые статуэтки гномов, которых его жена окрестила Хайди и Фрицем. Пролетев метров сто, все это попало в лобовое стекло нового черного «лексуса», принадлежавшего соседу.

Три вертолета «апач» из воздушной флотилии Чаза снова пустили ракеты, которые опять угодили в огромный барбекю-гриль из нержавейки стоимостью полторы тысячи долларов. На этот раз они перебили газопровод. В небо поднялась струя синего пламени, словно из гигантской лабораторной горелки.

Разметанные взрывом обломки металла разбили окно спальни на втором этаже, где взмокшая от пота супруга вице-президента в наушниках, ни о чем не подозревая, занималась на беговой дорожке и слушала на айподе сборник хитов Шер. Беговая дорожка перевернулась, и женщина, порвав штаны, свалилась в аквариум емкостью семьсот пятьдесят литров.

Когда вице-президент взбежал на второй этаж, он обнаружил, что его голосящая жена сидит на полу среди осколков аквариума, а у нее на коленях бьется пара гигантских гурами и перебирает щупальцами кроха-осьминог.

Вода из аквариума низринулась каскадом по лестнице и залила кухню, принеся с собой водоросли и кусочки искусственных кораллов. Выплеснувшись за дверь, она затушила горящую во дворике мебель, да столь безукоризненно, словно это многократно отрабатывалось заранее вместе со специалистами из пожарной бригады.

Сидевший в одном из вертолетов Чаз подергал ручку на пульте управления, желая убедиться, что механизм, управляющий чучелом суслика, установленным в поле, по-прежнему работает безотказно. Рычажок туда — и чучело поднялось, сюда — опустилось.

Чаз поднял лапу и описал над головой круг в знак того, чтобы остальные вертолеты возвращались домой. «Апач» с его величеством ненадолго завис над домом, из которого доносились истошные крики и визг.

Бьющаяся рыбка пестрой тропической окраски свалилась с края веранды и скрылась в траве.

Чаз не сомневался, что вице-президент в самое ближайшее время снова возьмется за ружье. На этот случай у короля сусликов уже был готов для него новый, куда более серьезный сюрприз.

ГЛАВА 53

У Чаза на каминной полке имелась заключенная в рамку фотография, на которой была запечатлена семья сусликов. Домочадцы стояли в ряд по мере убывания роста, словно матрешки.

Самый высокий — Чаз, одетый в вечерний костюм по моде семидесятых с черными велюровыми отворотами, — стоял, положив лапу на плечо жены. Рядом выстроились их дети — четырнадцать штук, в том числе и самый младшенький — кроха Блум.

Как-то раз я подарил Чазу аудиокассету с записью «Улисса» Джеймса Джойса, и его величество назвал самого юного из своих отпрысков в честь одного из героев этого прославленного романа, написанного полуслепым гнилозубым ирландцем.

Как вы, наверное, поняли, мой зубастый друг снова меня уменьшил, вот только возвращение к привычным размерам что-то запаздывало. По всей видимости, я передознулся плутонием-235, когда Чаз касался меня своей волшебной лапой.

Одним словом, король сусликов сказал, что я снова стану большим только через сутки.

В тот день его величество обследовал меня с помощью счетчика Гейгера, напоминавшего дистанционный пульт управления от телевизора.

— Больше я тебя уменьшать не буду, — пообещал Чаз и показал экран, на котором горело четырехзначное число. — Ты фонишь так, словно тебе поставили десять бариевых клизм подряд.

— И что теперь? Я умру?

— Когда-нибудь умрешь. Но не прямо сейчас, — улыбнулся суслик в ответ. — Только, главное, никому не показывайся в темноте.

Поскольку деваться мне все равно было некуда, весь день я провел в гостях у Чаза в его просторной норе. Мы смотрели с его величеством спортивные передачи и знаменитые рождественские киноленты на шести гигантских телеэкранах, украденных из гипермаркета.

Мы устроились в кожаных креслах и забивали сосуды холестерином, объедаясь кукурузными чипсами, которые макали в бобовый соус, и наслаждаясь приятным шумом в голове, который появился после того, как мы дернули пивка. Жена Чаза подобное времяпровождение решительно не одобряла и неоднократно обзывала нас лентяями и бестолковыми никчемными лоботрясами.

Чаз открыл очередную банку пива и уставился на пальцы нижних лап, которыми некоторое время сосредоточенно шевелил. Затем он протянул лапу и ущипнул жену за попу. С его стороны это было ошибкой. Тинка в ярости нанесла королю сусликов удар левой, совсем как Мохаммед Али своему сопернику Джо Фрейзеру во время поединка в Маниле в 1975 году.

Чаз с виноватым видом поднял лапы в знак того, что сдается, и потер подбородок.

Я, как психопат, помешанный на телепередачах, то и дело переключал каналы на экранах, закрепленных на стене: то на запись старого футбольного матча, то на фильм «Эта замечательная жизнь», то на повтор сериала «Сыны анархии», то на реалити-шоу «Ну ты и попал!», то на документальную ленту о бразильских наркобаронах, то на какого-то полуголого парня в Луизиане, с трудом затаскивавшего огромного аллигатора в крошечную алюминиевую лодку.

Чаз посмотрел на немецкие часы-ходики с кукушкой, висевшие на стене, выхватил у меня из рук пульт управления и переключил на шестой канал, на котором пятнадцать часов подряд должны были показывать английские кулинарные шоу.

— Ты что творишь?! — в какой-то момент воскликнул Чаз.

— Совершенно с тобой согласен, так пасует только кривоногий идиот, — согласился я, кивая на экран: там по первому каналу шел футбол.

— Да ты туда глянь! — Чаз показал на телевизор, включенный на втором канале. На экране Джимми Стюарт нырнул в ледяную воду, чтобы спасти своего ангела-хранителя Кларенса. — Он же погибнет!

— Это просто кино. — Я не отрывал глаз от футбольного матча.

Еще некоторое время Чаз лихорадочно переключал каналы, а потом объявил, что мы сейчас пойдем наверх.

— Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, — промолвил он.

Вице-президент «Золотого ущелья», чей дом совсем недавно Чаз едва не разнес в клочки, готовился отомстить грызунам, и полупьяный кораль сусликов возжелал, чтобы я на это взглянул, покуда был ростом тридцать сантиметров.

— Чтоб ты понял, как все это выглядит с нашей точки зрения, — пояснил он.

В темном туннеле, что вел из дома Чаза, было промозгло и сыро. По лазу сновали веселые суслики с подарочными упаковками в руках. Некоторые грызуны, наряженные как герои «Рождественской песни» Диккенса, разбившись на группы, пели колядки.

— Что они делают? — недоуменно спросил я. — Сейчас же середина лета.

— А нам плевать, — фыркнул Чаз. — Мы празднуем Рождество три раза в год.

К нам присоединилось двое телохранителей Чаза, как всегда, вооруженные до зубов калашниковыми, пистолетами «глок» и гранатами, которые болтались, прикрепленные к черным бронежилетам.

Мы сели в «хаммер» с открытым верхом и понеслись, разбрызгивая колесами грязь. Мне по лицу нещадно хлестнул корень, свисавший с потолка туннеля. Чаз, громко чавкая, уминал чипсы.

Вскоре мы вынырнули из туннеля навстречу яркому солнцу, оказавшись на поле для гольфа. В отдалении стучали инструментами плотники, чинившие обгоревшую стену дома вице-президента. Рабочий катил прочь тачку, груженную останками погибшего гриля-барбекю. Там, где некогда находилась просторная веранда из красного дерева, громоздились сваленные в кучу обугленные деревянные обломки.

Чаз показал на желтые экскаваторы, выстроившиеся в отдалении в ряд, словно танки на поле перед началом боя. Мужчина, стоявший на лугу, снял каску и помахал ею, словно генерал, дающий сигнал к наступлению.

— Я тут лично не увижу ничего нового, — промолвил Чаз. — Мне просто хочется, чтобы на это посмотрел ты.

Ждали мы недолго.

Экскаваторы, один за одним рыкнув моторами, ожили и поехали к остаткам поселения сусликов, некогда занимавших всю долину. Вскоре луг превратился в мешанину из грязи, которую время от времени застилал сизый дым из выхлопных труб. Я увидел, как ковш одного из экскаваторов облепили целые гроздья зверьков. Они посыпались на землю и бросились наутек. Тем временем машины продолжали перекапывать луг. До меня донеслись жалобные крики погребаемых заживо. Раненые суслики — кто хромая, кто ползком — спешили прочь от своих разрушенных жилищ. Кричали женщины, голосили дети, но экскаваторы методично продолжали перекапывать землю.

Двое телохранителей Чаза вскинули автоматы и прицелились.

Чаз, покачав головой, велел им опустить оружие. Мы сели обратно в «хаммер». Я попросил водителя свернуть на дорожку, ведущую к дому вице-президента.

— Что ты задумал? — спросил Чаз.

— Увидишь.

Автомобиль остановился, и я вышел. На стремянке стояла женщина в худи и черных легинсах и подрезала ветки декоративной елки. Она помахала рукой мужчине на лугу, а тот снял каску и помахал ей в ответ.

Я сунул руку в «хаммер» и бибикнул.

Женщина обернулась. Я бибикнул снова. Затем принялся скакать на месте. Женщина устремила взгляд к подножию стремянки, а я поднял руки над головой и принялся ими размахивать.

— Да, я всего тридцать сантиметров ростом! Сегодня я тебе приснюсь в кошмарах! Ну же! Посмотри на меня! Посмотри на меня-а-а-а-а!

Женщина выронила ножницы и, повернувшись спиной к стремянке, медленно спустилась, едва не упав. Она не сводила с меня взгляда, а я все кидал в нее комочками земли и кричал тонюсеньким голосом:

— Смотри на меня-а-а-а-а! Смотри-и-и-и-и-и! Тебе сегодня будут сниться кошмары!

Молотя воздух руками, она кинулась в дом. Я бросился за ней, но ступеньки крыльца, черт бы их подрал, оказались слишком высокими, и я не смог по ним забраться.

ГЛАВА 54

Я проснулся в жаркой, душной спальне и прикоснулся к жене. От ее кожи исходила приятная прохлада. Ощущения казались совершенно реальными, и я никак не мог поверить, что у меня галлюцинации.

— Ты задремал, — сказала мне она. — А теперь давай, рассказывай, что у тебя случилось. И постарайся при этом не уснуть.

Я поведал ей, как погиб лейтенант.

— Он закричал. Знаешь, у него всегда был низкий голос, а когда его ранило, он заверещал — тонко-тонко, как маленький ребенок. Лейтенанты у нас во Вьетнаме не заживались.

Я рассказал ей о Паппасе. О том, как ребята один за другим падали в траву.

— А потом кто-то налетел на меня сзади и повалил на землю. Я же просто стоял, как идиот. — Я прерывисто вздохнул.

Она погладила меня по плечу.

— Хочешь узнать о солдате, который мне постоянно снится?

— Да.

— Вот именно в этот момент он и появляется на сцене, — произнес я, словно драматург. — Он мне крикнул: «Давай! Давай! Давай!»

— Так это был он?

— Ага.

Я понял, что меня уже не остановить. Я сел, прислонившись спиной к изголовью кровати. К горлу подкатила дурнота. В комнате и так было очень тепло, но мне отчего-то захотелось оказаться на жаре, словно она несла в себе успокоение. Так и тянуло взять ружье и пойти пострелять в койотов, которые снова за кем-то погнались.

Рядовой закричал: «Давай! Давай! Давай!» — и показал пальцем, куда бежать.

Я рассказал, как он гонял во рту жвачку. Как потом заорал: «Сержант, прикрой меня!» — и показал на Паппаса, паренька-грека, который любил читать Еврипида.

«Эй, сержант, ты что, оглох? Прикрой меня! Мне надо за рацией!» — Рядовой смотрел на меня умоляюще. Кругом царил страшный грохот, и я лишь видел, как шевелятся его губы. «Прикрой меня», — повторил он.

Кто-то бросил еще одну дымовую гранату. Два солдата по разные стороны прогалины истошно кричали друг на друга. В траве я увидел сошки брошенного пулемета М-60.

«Может, нам, это… — Я не узнавал собственный голос. — Лучше остаться здесь…» — «Господи боже, ну пожалуйста… ну прикрой ты меня…» — принялся умолять меня солдат.

А потом он сорвался на бег. Из-под ботинок летела жидкая грязь.

Я увидел пробковые шлемы и форму цвета хаки — через лес, вытянувшись цепью, шли солдаты регулярных войск Северного Вьетнама.

— Ты пойми, — я коснулся ее лица. Точнее, его образ, засевший у меня в голове. — Пойми, это я его убил. У меня не хватило силы воли взять себя в руки и прикрыть его. Он мог бы связаться с базой по рации, запросить помощи. А я словно окоченел. Это я всех убил. Потому что повел их по той тропе. А потом окоченел.

Потом я рассказал, как в тот день в джунглях, много-много лет назад, мне в левый глаз попал крошечный металлический осколок. Ощущение было, словно в меня угодила острая ледышка.

— Все мои ребята погибли…. А я? Так, пара царапин. До сих пор поверить не могу.

Потом наступил вечер. В тропиках темнеет быстро: вроде еще сумерки, а потом раз — и словно кто-то накрыл черным покрывалом силуэты деревьев. Рисовое поле частично оказалось завалено упавшими стволами. Я пополз на карачках в эту мешанину из листьев, веток и корней. В воде кишели насекомые и плавали куски навоза. Я замер, опершись на локти, и принялся ждать.

В темноте бесшумно двигались солдаты Вьетнамской народной армии. Они сливались с деревьями, будто сверхъестественные создания, сотканные из мрака. Приглядевшись сквозь мешанину ветвей, я увидел, как один из солдат принялся собирать оружие моих убитых ребят. Оружием вьетнамцы не ограничились. Они снимали с трупов разгрузочные жилеты, ботинки, пояса. Они не упускали буквально ничего. Кто-то подобрал сошки от пулемета. Время от времени я видел вспышки выстрелов и слышал хлопки — это добивали раненых. Так, вьетнамцы подошли к пареньку по имени Томми Свайн, родом из городка Эйдел, что в штате Айова, вздернули его за волосы и выстрелили в голову. Убедившись, что все мертвы, вьетнамцы, переговариваясь друг с другом квакающими голосами, присели на корточки, чтобы хорошенько рассмотреть добычу и честь по чести ее поделить. Вдруг откуда-то из-за деревьев донесся окрик. Солдаты встали и пропали из виду.

Долго, очень долго я лежал в грязи, ломая голову над тем, что делать дальше. В свете сияющей луны, заливавшей серебристым светом рисовое поле, я оглядел место, где мы угодили в засаду.

Затем я пополз к Паппасу. Рация по-прежнему оставалась у него.

— Надо было сразу делать так, как просил меня тот парень, — сказал я жене. — Ну… я должен был его прикрыть. Хотя бы попробовать. Чтобы он добрался до Паппаса. А я даже не попытался. И это самое страшное. Это я их всех убил.

Я изводил себя этой мыслью долгие годы и потому высказал ее спокойным, ничего не выражающим голосом.

— Ты тут ни при чем. Зачем ты себя попусту виноватишь?

— Я был за старшего. Я их туда привел. Они мне доверяли.

Я рассказал, как подполз к убитому рядовому. Рот паренька был распахнут, и я увидел внутри комочек жевательной резинки с отпечатками зубов. На фоне того, что осталось от лица рядового, зубы показались мне удивительно белыми. Лоб был влажным, а нос — грязным.

Когда я поднял солдата, он показался мне на удивление легким. Ноги отсутствовали. Остались лишь голова, плечи, руки да торс. Ниже — ничего. Там, где когда-то были ноги, виднелась лишь спекшаяся грязь и липкая трава.

Я подобрал ногу Паппаса и положил ее рядом с рядовым. Принялся подтаскивать и другие тела, одно за другим, а еще части тел — те, что мог отыскать. Некоторые куски пришлось сложить отдельно, поскольку мне так и не удалось понять, кому именно они принадлежали. Опустившись на колени, я принялся раскачиваться из стороны в сторону и вымаливать у погибших прощение. Я перемазал все руки в крови и пытался оттереть их о траву, но они все равно остались липкими. Все бойцы моего отряда, все до единого, лежали мертвыми, залитые серебристым лунным светом.

Вернулись вьетнамские солдаты-северяне. Они сели кружком на лугу и за разговорами принялись есть с ладоней рис, будто у них пикник какой-то.

Свет луны сделался ярче — настолько, что я четко мог разглядеть лица вьетнамских солдат. Бойцы подносили ко рту ладони, кивали, смеялись.

В кустах я отыскал пулемет М-60, который каким-то чудом не заметили вьетнамцы. Закинул на плечи две пулеметные ленты. Присел на корточки. Поставил пулемет. Заправил ленту. Дернул затвор. Мне было плевать, услышат меня или нет. А потом я открыл огонь.

Я повернулся к жене. Она пропала. От кровати исходил аромат лаванды. Я провалился в сон.

ГЛАВА 55

Гражданская панихида прошла как обычно. Отзвучали пустые пространные речи. Над нашими головами пронесся истребитель F-22.

Трио, изображавшее из себя коллектив Peter, Paul and Магу, исполнило песню «Puff the Magic Dragon», а группа сусликов-парашютистов в костюмах летчиков Первой мировой войны спрыгнула с кружащего над нами вертолета «чинук», запалив дымовые шашки, изрыгавшие ярко-красные клубы.

Король сусликов в мундире прусского фельдмаршала расчесал шерстку на мордочке так, что у него образовалось подобие бакенбард, как у кайзера Вильгельма. На ногах у него были кеды, а на глазах темные очки «Луи Виттон», которые он стащил из пилотской кабины частного самолета в окружном аэропорту.

Когда Чаз произносил траурную речь о быстротечности жизни, о тяжком бремени скорби и о том, как совладать с яростью и жаждой мести, его мохнатая мордашка блестела от слез.

Впервые за много недель пошел мелкий дождь. Несколько тысяч сусликов, явившихся на похороны, плакали под черными зонтами.

— Чувствую, что вот-вот выгорю окончательно, — с мрачным видом признался мне после похорон его величество. — Даже не знаю, сколько еще врать своему народу. Вот скажи, как в таких обстоятельствах не растерять оптимизм?

Я пожал плечами. Даже Чазу порой свойственно падать духом, и я надеялся лишь на одно: что недавние печальные события не пробудят в нем жаждущего насилия демона, который, как я знал, скрывался за черными глазками-бусинками.

После церемонии прощания под реющими на ветру знаменами Народной сусличьей армии носильщики в белых перчатках и не самых дешевых солнечных очках доставили гробы к самому краю утеса горы Беллиэйк.

Там Чаз поведал собравшимся о своих дальнейших планах, заявив, что насилие порождает еще большее насилие. Толпа перестала всхлипывать и разразилась радостными воплями.

Я терпеть не мог, когда Чаз вел себя подобным образом. Я знал, как только он пускает в ход свою харизму, следует насторожиться, поскольку вероломство и коварство король сусликов возвел в ранг искусства.

Изощренность возмездия, что обрушил на недругов Чаз, вызвала бы восхищение у самого Шекспира.

Через три дня после трагических событий, получивших название «Резня на лугу», спецназовцы Чаза перенастроили канализационную систему на площади, где проводилась окружная ярмарка. Не обошли они вниманием и трубы, что вели от двадцати шести туалетных кабинок возле арены с родео. Отдельно хочется отметить, что в тот день власти устроили «Вечер пива и острых хот-догов» и потому туалеты были особенно загружены. Всю систему канализационных стоков суслики подключили к узкой пластиковой трубе с сечением пятнадцать сантиметров, по которой обычно подавалась вода в здание гольф-клуба «Золотое ущелье».

Труба, естественно, не выдержала. Под чудовищным давлением струя канализационных вод могучим гейзером пробила крышу кухни клуба, отправив в полет дорогущую профессиональную газовую плиту на восемь конфорок стоимостью в шестнадцать тысяч долларов, которая, пролетев триста метров, воткнулась в песчаную ловушку у восемнадцатой лунки.

Затем поток булькающей зловонной жижи захлестнул федеральную автомагистраль № 6. Образовалось даже цунами — эдакая приливная волна почти с метр высотой, на которой можно было бы прокатиться с доской для серфинга. На территории гольф-клуба волна снесла стены павильона для праздничных мероприятий, где как раз проводилась церемония бракосочетания.

Некоторое время спустя Чаз с очень недовольным видом заявился ко мне в кабинет и выразил решительный протест против того, чтобы я размещал в следующем номере газеты его фотографию.

В ответ на это я сказал, что выбора у меня нет. Тогда Чаз укусил меня за лодыжку и пригласил в гости — надо, мол, обсудить планы на будущее.

— Во-первых, мы договорились, что ты меня больше не будешь уменьшать, — покачал головой я, — ну а во-вторых, ты все равно не слушаешь моих советов.

— Ладно, тогда побеседуем у тебя, — кивнул Чаз и двинулся к чашке с кофе, стоявшей у меня на столе. Я его оттолкнул, сказав, что джентльмены в кофе ноги не моют.

— И вообще, — добавил я, — мне на следующей неделе надо в больницу для ветеранов. У меня прием у психиатра.

— Возьми меня с собой, — попросил его величество. — Обещаю, все оружие оставлю дома.

— Я подумаю, — соврал я.

ГЛАВА 56

На старинных картах неисследованные края нередко украшались изображениями разных чудищ, готовых сожрать кого угодно со всеми потрохами. Картинки прозрачно намекали, что в этих землях путешественников ничего хорошего не ждет.

Именно об этом мне и хотелось намекнуть своему психиатру: у каждого человека есть такие уголки сознания, куда лучше не заглядывать, а то рискуешь пробудить ото сна злых драконов и прочих столь же малоприятных тварей.

Из-за лесных пожаров мне пришлось перенести поездку в Денвер к своему мозгоправу, который обожал твидовые пиджаки, а каждый сеанс психотерапии начинал с того, что, посасывая курительную трубочку осведомлялся: «Ну и как ваше самочувствие, голубчик?»

Морщинистая лысая голова доктора Нгуена была покрыта темными пятнышками. С подбородка свисала тоненькая седая бородка, что придавало психиатру сходство одновременно с козлом и Хо Ши Мином.

Пока я сидел у себя дома, мой царственный друг, который никогда не давал скучать, как-то ранним утром заявился ко мне в кабинет вместе с супругой и объявил, что его коммандос угнали со стоянки целую фуру с одеждой.

— Хотим устроить тебе показ мод, — подытожил Чаз.

В мой дом через главный вход вошли двое сусликов-спецназовцев и тут же принялись сооружать импровизированный подиум с подсветкой. Они подвесили под потолок дискотечный шар и установили музыкальную систему. Стоило ее включить, из колонок тут же зазвучала песня «Who D’King?»[21] рок-группы Cheap Trick.

Привезли на тележках коробки. Я запер дверь кабинета и задернул на окнах шторы. Лишние свидетели мне были совершенно не нужны.

Первой на подиуме появилась жена Чаза. Покраснев от смущения, она продефилировала в банном халатике из розового ситца. Когда суслики краснеют, у них кончики ушей делаются алыми, и зверьки становятся похожи на перцы хабанеро.

По сигналу Чаза приглушили свет. Колонки взревели, но на этот раз из них зазвучал рэп, песня была мне незнакома. Один-единственный луч софита высветил жену Чаза. Король сусликов, галантно поклонившись, представил супругу и грациозно помахал лапой, совсем как матадор на арене в Памплоне.

Затем Тинка развернулась и, уже гордо вскинув голову, уверенным шагом направилась по подиуму, вбивая в него острые, как кинжалы, каблучки своих туфель. Да, она чуть замешкалась и едва не потеряла равновесие, когда поправляла кружевное белье, которое надела задом наперед, но что вы хотите? Попробуйте продефилировать, когда у вас ноги длиной пятнадцать сантиметров.

Чаз горделиво улыбался и аплодировал как безумный.

Вскоре Тинка появилась снова в плиссированной юбке-трапеции. Грациозно крутанувшись, она скрылась за занавеской и опять вышла навстречу публике в черном коктейльном платье и жутком клетчатом шерстяном шарфе, закрывавшем половину ее мордочки, словно больничная перевязка.

Запястье модели украшали браслеты, — на мой взгляд, их было слишком много. Они громко зазвенели, когда Тинка, покачнувшись на высоких каблуках, попыталась достать огромные, по моде шестидесятых, очки из кожаной сумки от Майкла Корса, висевшей у нее на плече.

Затем она показалась в мятых штанах гаучо и крошечном жилете болеро, от которого у нее встала дыбом коричневая шерстка под подбородком. Голову ее плотно окутывала прозрачная розовая вуаль из органзы. В этом образе Тинка напоминала пьяную жену какого-то богатого аргентинского скотопромышленника. Супруга Чаза споткнулась, громко выругалась и спешно удалилась облачаться в следующий наряд.

Легинсы в горошек. Флуоресцентные подвязки. Диадемы. Туники и тюрбаны. Густой слой макияжа в синих тонах на мордочке Тинки, напоминающий лечебную маску. Один раз супруга Чаза предстала перед нами даже в полинезийском саронге, сандалиях-эспадрильях и легинсах в тонкую полоску. На протяжении следующего часа она сменила костюмов больше, чем Шер в своем шестом, прощальном турне.

Король сусликов сиял, свистел и хлопал: в завершении показа мод его супруга предстала перед нами в красном корсете и черном шифоновом нижнем белье в сочетании с туфлями на высоченных каблуках и стильной полосатой шляпкой.

Она повернулась ко мне, сделала книксен и спросила:

— Ну как я выгляжу?

Выглядела она как маленькая мохнатая шлюшка-оборотень, сбежавшая из французской тюрьмы девятнадцатого века.

— Потрясающе, — ответил я и послал ей воздушный поцелуй.

А потом, боже помоги мне, Чаз объявил, что настал его черед.

Его величество показался на подиуме под аккомпанемент песни «А Sharp Dressed Man» ZZ Top. На Чазе был черный вечерний костюм и широкий пояс-кушак. На ногах — высокие ботинки, а на голове — белая шляпа-федора. Поверх розовой рубашки с жестким воротничком он надел двубортный полосатый жилет.

Улыбнувшись из-под очков, Чаз оттянул в сторону атласный отворот пиджака, продемонстрировав кожаную подмышечную кобуру с пистолетом «Глок G41».

— Ну и как я выгляжу? — осведомился он, сняв шляпу и продемонстрировав напомаженную гелем шерстку, собранную в чуб.

Он напоминал гангстера-хипстера-метросексуала у столика с рулеткой в Вегасе, только что совокупившегося с кустиком шалфея.

— Бесподобно! — Я выставил вверх большие пальцы, отчаянно сожалея, что перенес встречу с мозгоправом. После подобной демонстрации мод я ощущал острую необходимость в сеансе психотерапии.

ГЛАВА 57

Чаз снова заявился ко мне в тот же день. Я сидел за столом, вперив взгляд в стену, и делал дыхательную гимнастику, которой меня обучила медсестра в больнице.

На этот раз Чаз пришел один. Он был в розовой футболке с изображением Боба Марли. Шерстку на голове его величество заплел в коротенькие косички. Запрыгнув ко мне на стол, он ослабил ремень подмышечной кобуры с пистолетом «Ругер-SR9» и внимательно посмотрел на кружку горячего кофе, которую я тут же убрал от него подальше.

Чаз перевел взгляд на меня и показал лапой на голову:

— Ну и как я тебе?

По мне так, он выглядел как рехнувшийся безухий пасхальный кролик, ударившийся в растафарианство.

— Бесподобно, — хмыкнул я. — Ты выглядишь просто превосходно. Сколько еще раз мне придется это сегодня повторить?

Король сусликов вытащил из кобуры «ругер» и принялся с отсутствующим видом щелкать предохранителем: туда-сюда, туда-сюда. Предохранитель на пистолете располагался сзади, поэтому было бы логично предположить, что суслику, у которого нет больших пальцев, будет сложно с ним справиться. Оказалось, что нет.

Затем Чаз вынул из пистолета магазин на семнадцать патронов, вытер его о лоб Боба Марли и с резким щелчком вставил обратно. После этого он взял на прицел сломанный вентилятор под потолком, вздохнул и убрал оружие в кобуру. Почесав затылок, его величество воззрился на свисавшую сверху оборванную веревку — за все это время я так и не удосужился ее отвязать.

— А веревка зачем? — спросил Чаз.

— Ремонт делал.

— Врешь, — отрезал его величество и, к счастью, решил сменить тему разговора. — Иногда мне кажется, что я что-то понимаю, а потом понимаю, что ничегошеньки не понимаю, — вздохнул он. — Зачем они творят такое?

Я как-то сразу догадался, что Чаз имеет в виду строительство нового торгового центра.

— Ты о ТЦ? — решил все же уточнить я.

Чаз поискал глазами кружку с кофе, увидел, что я держу ее в руке, поднял глаза к потолку и принялся изучать обрывок веревки.

— О чем же еще. — Он нахмурился и покачал головой: — Они опять убивают наших.

Чаз в последнее время часто просил растолковать ему, что мы, люди, за существа. Всякий раз мне приходилось разводить руками и говорить, что я и за себя самого толком ответить не могу, чего уж говорить обо всем человечестве.

Впрочем, на этот раз я все же решил попробовать. Я отхлебнул кофе и, движимый состраданием, поставил кружку обратно на стол. Чаз стянул с себя десантные ботинки, закатал камуфляжные штаны и медленно погрузил задние лапы в кофе.

Я сказал его величеству, что люди убивают сусликов вовсе не из ненависти. Если бы в норе жила мать Тереза, они и ее бы прикончили. Дело в том, что мы не можем вовремя остановиться и жертвуем здравым смыслом в угоду жадности. Нам плевать на окружающий мир. Нам просто лень заботиться о нем. Главное, чтобы нам было удобнее и чтобы прибыль получить быстрее. А на правду людям плевать. Ради нее они, как правило, не готовы стараться.

— Даже не знаю, что тебе на это сказать, — уставился на меня Чаз.

Я вышел из кабинета, оставив короля сусликов в одиночестве распаривать лапы. Мне предстояло починить линотип: в отливном колесе застрял поршень. Через некоторое время я вернулся глянуть, как там его величество. Чаз смотрел по телевизору шоу «Мой ребенок — двухголовый». Взяв в лапу пульт, он стал переключать каналы и в итоге остановил выбор на передаче под названием «Личинки обглодали мне ноги в отпуске».

— А я-то думал, это моей цивилизации приходит конец, — посмотрев на меня, изрек Чаз.

Я молча развернулся и отправился обратно к линотипу. Часы показывали половину второго ночи. У меня оставалась еще куча дел — к девяти утра номер надо было уже сдать в печать.

Когда я снова вернулся, Чаз сидел на моем столе и копался в пакетике с арахисом. Телевизор был включен на канале «Погода». Не переставая жевать, суслик повернулся ко мне:

— А почему вас, людей, постоянно погода волнует?

— Нам нравится себя пугать, — пожал я плечами. — По той же причине мы обожаем всякие страшилки… Ну, вроде баек о привидениях…

— Что это еще за байки о привидениях? — заинтересовался Чаз.

— Ну, это типа прогноза погоды.

Я вернулся к ремонту. Я был до предела вымотан. Мне подумалось, что, когда в следующий раз поеду к врачу в Денвер, надо взять Чаза с собой. Ему понравится.

Вот зря я отвлекся! Забыл, что вожусь с линотипом! Прямо мне на руку выплеснулся расплавленный свинец. Я выронил инструменты и принялся скакать по комнате, изрыгая проклятия. Думаю, я выдал на-гора все ругательства, что знал.

Я влетел к Чазу, который, устроившись в уголочке, смотрел по каналу «Живая планета» передачу про ядовитых тропических змей.

При виде меня Чаз застрекотал и тоже принялся кругами носиться по комнате. Я рванулся к раковине и пустил холодную воду, чтобы остудить рану. На руке вырос волдырь размером с яйцо.

Чаз был вне себя. Он мне загадил и пол, и половину стены. Затем, не переставая испражняться, взлетел на кухонный стол, кувыркнулся, застыл на месте и принялся голосить, глядя, как я ищу ключи от машины: в сложившейся ситуации мне оставалось лишь одно: ехать в больницу, а до нее было больше тридцати километров.

Чаз продолжал срать. Он выхватил из кобуры пистолет и принялся палить в потолок, не прекращая при этом гадить. Успокоился он внезапно, словно на него одеялом опустилось буддийское умиротворение.

— Дай взгляну, — потребовал он.

Я протянул ему искалеченную руку, которая к этому моменту успела распухнуть, как вареная сарделька.

Его величество возложил лапу прямо мне на рану. У меня еще мелькнула мысль о том, что с точки зрения санитарных норм так лучше не делать. Суслик заморгал и закатил глаза, а растаманские косички встали дыбом, словно он сунул пальцы в розетку.

Чаз распахнул рот и щелкнул зубами. Один раз, второй, третий…

Рука окоченела, потом онемела. Вверх к плечу прокатилась волна мурашек. Затем король сусликов отвел лапу в сторону и отошел. Его колотило, он тяжело дышал. Там, где только что был страшный ожог, виднелся лишь небольшой, полностью заживший шрам — словно маленькая складка на наволочке.

Я сжал руку в кулак:

— Как ты это сделал?

Чаз, силясь перевести дыхание, повернулся ко мне спиной, подобрал пульт и принялся перещелкивать каналы. Наконец он остановился на ток-шоу, темой которого было «Секс привел меня в больницу».

— Как ты это сделал? — повторил я.

— Ты сам все прекрасно видел, — не оборачиваясь, ответил его величество.

ГЛАВА 58

Бледный силуэт моей жены сел в кровати и подался ко мне, нежно поцеловав в щеку. Я повернулся и заключил его в объятия. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом постельного белья.

— Ну что ж ты опять ради меня пришла-то? — с укором промолвил я. — Столько горя нахлебалась со мной за всю жизнь.

— Я все думала, куда ты подевался, — ответила она.

— Сперва я устроился на диване, но никак не мог заснуть. У меня всю неделю дела идут через пень-колоду. Прикорнул вот за столом. Просыпаюсь — голова дурная. Никак не могу понять, что снится, а что происходит на самом деле. Не знаю, сколько я так протяну.

Она коснулась шрама на моей шее, провела по нему пальцем, словно по географической карте. Я обхватил ее за талию и прижал к себе. Запустил пятерню в ее длинные волосы, сиявшие в свете луны.

— Просто полежи со мной хотя бы немного. Просто полежи, — попросил я.

— Хорошо, я ведь терпеливая.

— Я пытаюсь стать лучше. Ты и вправду столько всего терпела… Все эти годы… когда у меня срывало крышу… Прости… прости меня…

— Но сейчас-то с тобой все нормально. Если хочешь, расскажи мне, что было дальше…

— Солдаты-северяне уставились на меня, — продолжил я повествование о том, что случилось поздним вечером, после того как мой отряд угодил в засаду. — Они не притронулись к оружию. Один из них сидел за безоткаткой — бандурой со стволом длиной метра три с половиной, не меньше. Он мог бы разнести меня в клочья вместе с деревьями за моей спиной. Вьетнамцы решили, что я призрак. Я был с ног до головы в крови, я буквально ею пропитался. На лицо налипла трава. В общем, жутко выглядел. Я подошел к ним вплотную и снес первому голову. Я разрядил в них половину пулеметной ленты. Вообще не целился — просто стрелял от бедра. Будто ссал в снег. Когда я перезаряжал, они даже не пошевелились. Ни один не схватился за оружие. Они просто таращились на меня и ждали смерти. В их представлении я, наверное, был большеглазым призраком-мстителем. Говорю же, видать, я и вправду кошмарно выглядел.

Я сел в кровати и закрыл лицо руками. Некоторое время я молчал. Как и жена. Однако, несмотря на тишину, я знал, что она рядом.

— Последний все орал и отмахивался от меня. Я погнался за ним, и мы стали носиться вокруг дерева, словно дети, играющие в пятнашки. Он был коротышкой — я таких мелких вообще больше в своей жизни не видел. У него волосы стояли дыбом. Он выхватил из кармана конверт, а оттуда вытащил маленькую фотографию и принялся тыкать ею в меня. На ней была женщина с ребенком — наверное, его жена. Луна светила ярко, и потому я разглядел фотокарточку в мельчайших подробностях. Женщина была смуглая, худенькая и очень субтильная — совсем как он. И лицо у нее, знаешь, грустное такое. На одном из передних зубов — блестящая металлическая коронка. Он мне все пихал эту фотографию, размахивал ею передо мной. Еще улыбался жалко, растерянно погладывая по сторонам, будто силясь придумать, что бы такое сделать, чтобы уговорить меня не убивать его. Потом сцепил перед собой руки и принялся раскачивать ими, будто ребенка баюкал. Снова выставил перед собой фотку, а она, знаешь, мятая была, сразу видно: таскал ее с собой в кармане не один месяц. У него была в носу сопля, небольшая такая, еще моталась туда-сюда, когда он дышал. Мне дико захотелось дать ему салфетку, чтоб он высморкался. Сопля не давала мне покоя. Он меня ею просто взбесил. Я буквально озверел. Никогда прежде не испытывал столь сильного приступа ярости. У меня сорвало крышу. — Я замолчал. Не хотелось сорваться в истерику с рыданиями. Жена и так на них за свою жизнь насмотрелась. — Я приставил ствол к его лбу, — собравшись с силами, продолжил я. — Пулемет так раскалился от стрельбы, что оставил ожог. Как тавро, которым клеймят корову, понимаешь? Он закрыл глаза и обмяк, понурив голову, будто понял, что сейчас его не станет. Я стрелял, покуда верхняя часть его тела не превратилась в какое-то кровавое мочало. И все это время он сжимал в руке фотографию. Веришь, нет, он так и не разжал пальцев. Половина туловища — в кровавую кашу, а он все держит фотку. Я ее забрал. И ее, и конверт, на котором был написан адрес. Сунул себе в карман. Сам не знаю зачем. Ублюдок с поехавшей крышей. — Я прерывисто вздохнул. — Потом я прочел в рапорте, что, оказывается, убил около двадцати человек. Я, само собой, не считал. Понятия не имею, как они это выяснили. И я не знаю, почему во всех подробностях помню каждую минуту, каждую сраную секунду из того, что происходило.

Я рассказал, как всю ночь шел по тропе в том направлении, откуда явилась последняя кучка солдат-северян, и по дороге вызывал по рации базу. Я был цел и невредим, и меня не волновало, что ждет впереди. Я двинулся в ту сторону, потому что ничего другого мне просто не пришло в голову.

Я шел очень долго. Жаль, что мне так много не пройти, особенно в гору, с моими-то коленями. Когда я взобрался на гребень, передо мной открылась лощина в окружении холмов. Сколько же там было вьетнамских солдат! По периметру долины мерцали огоньки костров, на которых готовили еду. Я слышал, как сквозь чашу тащили что-то тяжелое. В глаза бросились грузовые фургоны на здоровенных деревянных колесах, которые волокли люди, впрягшись в сплетенную из веревок упряжь. Другие солдаты везли на велосипедах прицепы, груженные штабелями каких-то ящиков. Кто-то из бойцов поднимал лебедкой на крутой утес, на который не смогла бы взобраться и коза, куски какого-то разобранного орудия — вроде бы старой гаубицы. Через долину шла одна-единственная тропа. Ее сторожи — ли часовые, расположившиеся высоко на деревьях, где были установлены специальные платформы.

То, что предстало перед моим взором, стало для меня полнейшим сюрпризом. Как такое может быть? Мы патрулировали этот район всю неделю и даже не подозревали о столь крупном сосредоточении сил противника. Лейтенант показывал мне фотографии, сделанные в ходе воздушной разведки. А ведь вылеты случались и ночью, проводились на небольшой высоте и с приборами ночного видения!

Я подполз к краю утеса, выступавшего над долиной, которая отсюда была видна как на ладони. Подумал, что, раз я на возвышении, возможно, мне повезет и сигнал рации добьет до базы. Я вытащил карту, которую вытащил из кармана Паппаса. С помощью армейского ножа отмерил на ней километр и, вдавив лезвие в плотную водонепроницаемую бумагу, поставил на равном расстоянии друг от друга три отметины.

Наконец-то рация ожила, мне на том конце кто-то ответил. Я назвался. Повисло долгое молчание. Я слышал смех, будто прервал чей-то разговор. Такое впечатление, что ребята били баклуши всю ночь, не зная, чем заняться.

— Ты что, прикалываешься, что ли?

— Нет, не прикалываюсь, — ответил я.

— Повтори координаты, — раздался скрипучий голос из рации.

Я посмотрел на карту, силясь разглядеть цифры.

— Из какого ты подразделения?

— Я сам себе подразделение.

— Ты прикалываешься?

Я назвал свой батальон, роту, взвод, фамилию командира бригады и месторасположение базы. Описал обложенный мешками с песком барак из гофрированного железа, служивший моему подразделению столовой. Рассказал, как выглядит эмблема дивизии.

— Что еще хотите узнать? Кто выиграл в прошлом году чемпионат по бейсболу?

— Вы должны быть на три километра южнее.

— Был южнее, а теперь я тут.

Я описал, что видел. Сказал, сколько примерно солдат и во что они одеты — ну, насколько я в тот момент мог разглядеть. Я уточнил, что если заходить на долину с воздуха, то лучше это делать с запада: авиацию увидят только в самый последний момент благодаря утесу, на котором я расположился.

— Какое у тебя звание, боец?

— Сержант, сэр. Младший.

— Как твоя фамилия, сержант?

Я ответил.

— Интересная у тебя фамилия, — произнес голос по рации. — Я даже не буду пытаться написать ее правильно.

Повисло долгое молчание. Я слышал лишь шум статических разрядов, прерывавшийся обрывками переговоров на других частотах: то с каким-то пилотом за много километров отсюда, то с артиллеристом, сыпавшим координаты. Потом раздалась какая-то китайская музыка, барабанный бой и разговор двух людей на непонятном языке — их голоса отдавались гулким эхом, словно они находились внутри пустого зернохранилища.

— Ладно, — наконец услышал я из рации. — Надеюсь, ты понимаешь, что попал в серьезный переплет?

— Так точно, сэр.

— Что ж, это хорошо.

— Что вы еще хотите узнать?

— Еще раз опиши, что видишь.

— У них тут вроде базы. Совсем как у нас. Дома разные, все честь по чести, только вот из дерева. Ну, знаете, типа их хижин, которые они из какого-то деревянного говна строят, типа палок, только размером побольше. У них тут всё из дерева, — сказал я. — Еще тут есть небольшая водонапорная башня с лестницей, а на ней — часовые. Думаю, они здесь уже давно обосновались.

— К тому моменту, когда мы начнем по ним работать, тебе надо убраться оттуда подальше. Понял? — произнес голос.

— Никак нет, сэр, — отозвался я. — Если я отсюда свалю, кто вам будет корректировать огонь? Если промахнетесь, они спрячутся в джунглях. Или в своих пещерах. И тогда мне все равно пиздец, потому что они ломанутся в моем направлении, и я окажусь в окружении. И вообще, куда мне, блядь, сейчас податься? Им-то есть куда бежать, сэр. И на чем. У них китайские грузовики. А еще они связали над дорогой ветви деревьев, так что с воздуха вы их не увидите. Господи, да они к бортам грузовиков фонарики прикрепили! Никогда такого раньше не видел!

— Ты же понимаешь, если батареи откроют огонь, пути назад не будет.

— Никогда такого в жизни не видел, сэр, — невпопад ответил я, глядя на долину.

— Можешь не называть меня сэром.

— Понял, — отозвался я. — Они спрятали артиллерию в пещерах в склоне горы. Вырыли их и затолкали туда орудия. Этих пещер с десяток, не меньше, — они подсвечены фонариками, потому я их и вижу. А еще они связали ветви деревьев над дорогой, чтобы ее никто не видел с воздуха. Я вам это уже говорил?

— Слышь, сержант, забей ты на эти ветви с деревьями. В сто первой — четыре артиллерийских батареи. Ты в зоне досягаемости.

— Знаю, — ответил я. — Мне вчера наш лейтенант сказал.

— Его там рядом нет? Ну, твоего лейтенанта.

— Убило его. — Я сглотнул. — Все погибли.

Надолго повисло молчание. Я слышал, как на том конце мужчина дышит в передатчик, видимо соображая, что сказать в ответ.

— Сэр, — повторил я, — они вырыли пещеры в склоне горы. А в пещерах — пушки.

— Что?

— У них в пещерах пушки. Пещеры подсвечены фонариками.

Снова надолго повисло молчание.

— Сэр, не думайте, я не обдолбанный. Я не прикалываюсь, не валяю дурака. Я говорю вам правду.

— А я, сержант, и не говорил, что ты обдолбался. Просто в наших разведданных ничего об этом нет. Ни слова о том, что ты сейчас описываешь. Сам понимаешь… У нас два дня авиаразведка кружила над этим районом. Так что… ты пойми… Я в непростом положении… Мы уже много часов пытаемся связаться с твоим подразделением…

— Я же вам все объяснил, — вздохнул я.

— Я в непростом положении…

— Мне, между прочим, и самому несладко.

— Понимаю, — отозвалась рация.

— Ну так что?

— Погоди немного.

Опять надолго повисла пауза. Рация замолчала, а потом вдруг громко зашипела статическими разрядами. Я слышал, как на том конце офицер с кем-то связывается, но о чем там говорят, разобрать было невозможно.

— Простите за грубость, сэр, — промолвил я. — Но мы напрасно тратим время. Хватит уже изводить меня вопросами. Я говорю правду. Скорее свяжитесь с батареями. Пусть открывают огонь.

— Так со старшим по званию не разговаривают.

— Я в курсе.

— Если ты наврал, я тебе не позавидую.

— А сейчас, типа, вы завидуете, сэр? Я сижу на скале посреди орды вьетнамских солдат. Сейчас они передо мной, но через полчаса обойдут меня с тыла. И тогда мне уж точно пиздец. Вы хорошо меня поняли, сэр?

— Оставайся на связи, — произнес голос.

Я услышал, как кто-то скороговоркой передает координаты на батареи.

— Есть, сэр, — ответил я.

Таблицы и расчеты прицелов для артподготовки всегда оставались для меня темным лесом, как и школьный курс тригонометрии. Но при этом карты я читать умел. В том числе и ту, которую взял у погибшего Паппаса.

— Есть, сэр, — повторил я.

В долине солдаты таскали мешки с рисом и ящики с патронами. Из лесной чащи появились новые бойцы, волочившие за собой на бамбуковых веревках полностью собранные артиллерийские орудия на колесах. Скорее всего, никто из них не мог и подумать, что после нападения на наш отряд кто-то выжил. Ну а те, кого я перестрелял из пулемета, скорее всего, были дальним дозором.

Минут через пять раздался грохот. Я лежал на животе и почувствовал, как скала трясется подо мной, словно в судорогах. Небо окрасилось красным, а перистые облака под полной сияющей луной сделались розовыми. С каждым ударом начинали качаться верхушки деревьев и вспыхивал ослепительно-белый свет. Я увидел, как внизу кучка солдат попадала на колени и уставилась в небо, прикрыв головы руками. Они так и застыли на месте, освещенные заревом, напоминая кающихся грешников.

Я задрал голову и увидел, как откуда-то сзади показались два самолета «Дуглас АС-47». Они неспешно закружили над долиной, вспахивая ее пулеметной очередью. Последующие два часа я орал в рацию так, что сорвал голос. В ответ раздавались спокойные, даже отстраненные голоса пилотов, подтверждавших координаты. Потом мне сказали убираться подальше — минимум на полкилометра. Я пополз на карачках, еле волоча на себе адски тяжелую рацию и пулемет. По дороге мне встретились два вьетнамских бойца, которые везли на тачках мешки с рисом. Я скинул с себя рацию и застрелил обоих. Судя по гулу моторов, подтягивались еще самолеты, но я их не видел: деревья заслоняли обзор.

А потом весь мир взорвался. Все деревья, все до единого, пригнулись, словно трава на ветру. Будто великан протянул с неба исполинские руки и раздвинул заросли. Ну а я двинулся дальше. Я направлялся к тому месту, где мы угодили в засаду.

Видавшие виды «хьюи» сели на рассвете.

Медики отыскали меня там, где я аккуратно собрал трупы своих ребят — ну, тех, кого смог отыскать. Я выложил их аккуратным рядком, вернув оторванные части тел их владельцам. Лица прикрыл пальмовыми ветками. Сложил руки на груди тем, у кого они были. Помню, с какой тщательностью я все это проделал. Мне казалось, что если я наведу подобие порядка, то хоть как-то скомпенсирую и уравновешу тот хаос, среди которого ребята приняли свою смерть.

Еще до того, как сели вертолеты, я взял мачете Паппаса и изрубил то, что осталось от убитых мной вьетнамских солдат. А потом вернул мачете Паппасу, сунув его ему в рюкзак.

Двое медиков уложили меня на носилки, решив, что я ранен. Подняли их, понесли, уронили, подняли снова. Сделали мне укол в руку. Вертолет взлетел. Ветер задувал в кабину сгустившийся под утро туман. Кто-то прижал мокрую тряпицу к моему кровоточащему глазу. Здоровым глазом я увидел, как солдат достал ампулу морфия, расстегнул на мне ремень и сделал еще один укол — в пах. Я почувствовал несказанную легкость, все поплыло перед глазами. Перед моим взором предстал Эрни Бэнкс, бьющий по мячу, который, вращаясь в воздухе, полетел в левую часть поля. Толпа болельщиков вскочила и заревела от восторга. Белоснежные футболки зрителей особенно четко выделялись на фоне увитой плющом стены стадиона «Ригли-филд». Лучший удар за всю историю бейсбола. Потом мне привиделась жвачка, подпрыгивавшая во рту рядового.

— Он истекает кровью, — раздался голос медика, гулким эхом отозвавшийся в моей голове. Мне показалось, что он донесся откуда-то издалека.

Мне захотелось сказать, что это не моя кровь. Я легко отделался: поцарапан глаз да пара мелких порезов на лице. Я попытался сказать, что не ранен, но мне помешал чудесный, славный, милый, очаровательный морфин.

Медик навис надо мной:

— Сержант, ты меня слышишь?

Я поднял руку и попытался кивнуть пудовой головой.

Откуда ни возьмись появилась рука с мокрым полотенцем и вытерла мне лицо.

— Мы слышали тебя по рации. Вот это было шоу! Как ты вообще отыскал их базу? Нет, честно скажи, как? Ребята записали твои переговоры — все честь по чести. Ну ты даешь, сержант! Командование бригады сейчас срется от восторга. Они все там охерели от того, что ты сделал. Кстати, как тебя зовут? Слышь, сержант, как звать тебя, а?

После того как я закончил рассказ, мы некоторое время лежали в кровати, не прикасаясь друг к другу. Я натянул одеяло до подбородка, надеясь скрыть рубец на шее. Впрочем, она его уже видела много раз.

— На следующей неделе меня представили к медали, — наконец продолжил я. — Политика чистой воды. Понимаешь, дела во Вьетнаме уже достаточно долго шли не лучшим образом, а тут такой повод. Есть чем порадовать общественность. Мне продолжать?

— Да.

— Если хочешь, я могу и помолчать.

— Что было дальше? — спросила она.

— Ко мне в госпиталь пришел какой-то майор. Нацепил мне на пижаму побрякушку. Помню, что пижама была синяя. И тапочки ей в цвет. Пол в больнице был серый, цементный, а из окна виднелось море. Синее. Как пижама.

— И ты это помнишь?

— Ты же знаешь, я очень хорошо запоминаю всякую ненужную херню.

Затем я рассказал, как еще через неделю пришло письменное извещение о том, что меня представляют к другой медали, еще круче первой.

— У моей койки столпились врачи, медсестры и принялись аплодировать. Сам не знаю, зачем меня так долго мариновали в госпитале. Никаких серьезных ранений у меня не было. И вообще все награждение — это бред. Я пытался объяснить, что, по правилам, к медали представляют, когда есть хотя бы один свидетель твоего подвига. А какие, черт подери, свидетели в моем случае? Никого в живых не осталось. Перебили весь отряд. Я один остался. Никто ничего не видел. Да и вообще я ничего такого особенного не сотворил. Наоборот, именно я нес ответственность за все случившееся.

— Хватит, не терзай себя, — остановила меня она. — Если не хочешь рассказывать дальше, лучше остановись.

Но мне это было уже не под силу. Все эти годы я утаивал от жены правду, и теперь, когда ее не стало, мне хотелось выговориться. Выложить всю подноготную.

— В общем, когда я начал возражать и завел речь про свидетелей, на меня посмотрели как на сумасшедшего. Сфотографировали вместе с майором. А потом сказали, что никаких свидетелей не нужно — все слышали мои переговоры по рации, и этого вполне достаточно. Все зафиксировано. Оказывается, я спас бригаду. Если бы не я, то северяне напали бы на нас на следующий день. Никто не знал, что они прячутся в той долине. Эта база была вроде сортировочной станции на тропе Хо Ши Мина. Северяне меньше чем за двое суток проложили дорогу. Прямо у нас под носом. И об этом никто не знал. Я обнаружил северян по чистой случайности. И по той же чистой случайности остался жив. — Я перевел дыхание. — А о моем подвиге все болтали и болтали. Никак не могли заткнуться. Ко мне приходили обниматься медсестры. Мое фото напечатали на первой странице «Старз энд страйпс». Отправили экземпляр моим родителям. В Америке газеты тоже трубили обо мне. Обо мне печатали статью на той же самой странице, что и о Макнамаре и Джоне Ленноне, который объяснял, почему «Битлз» популярнее Иисуса. Потом на базе ребята жали мне руку. Повысили в звании — шлепнули еще одну соплю на рукав. Никогда в жизни мне не было так стыдно.

— Потом тебя отправили домой?

— Некоторое время я лежал в больнице в Пусане. Это в Корее. В глаз попала инфекция, вот меня и посадили на карантин. Потом отправили на самолете в Японию. А после перевели на новое место службы.

— Несмотря на проблемы с глазом?

— С глазом некоторое время все было нормально. Потом стало чуток похуже, и вдруг я резко перестал им видеть. Ну, почти перестал. Проснулся однажды утром, и ощущение было такое, что я смотрю на мир через маленькую дырочку. Постепенно все прошло. Меня отправили обратно, во Вьетнам, еще на восемь месяцев. Меня снова ранило, но не особо серьезно.

— Но почему, во имя всего святого, тебя не отправили домой?

— Я устал. — Мне захотелось сменить тему.

— Я желаю знать, почему они оставили тебя служить дальше. Почему ты никогда об этом не рассказывал? Почему молчал? Мне всегда так хотелось узнать от тебя правду…

— Не хотел тебя пугать, — ответил я и сделал вид, что задремал. Разговаривать больше не хотелось.

Она пыталась меня расспрашивать еще о чем-то, но я притворился, что храплю. Она крепко обняла меня, а потом хватка ослабла и ее руки соскользнули с моего тела. На короткий миг, той тихой ночью, когда она лежала подле меня, мне показалось, что мучившие меня страхи наконец отступили. Знаете, было такое ощущение, будто я избежал какой-то несказанно жуткой участи. Я лежал на спине и смотрел на потолок, залитый лунным светом. Надо было поведать ей всю историю. Говорить и говорить, вплоть до того момента, когда будет уже нечего сказать. Но я не смог. Да и ее ведь на самом деле рядом не было — это я в глубине души хорошо понимал. Поздно. Поздно уже разговоры разговаривать. У меня было столько возможностей, а я их все упустил.

Я повернулся и провел пальцем по ее плечу, надеясь, что она не проснется. Кому я вру? Она уже никогда не проснется. Никогда.

Я отвернулся от нее. За домом раздался шорох из зарослей травы. Это забавлялись койоты, радуясь, что настигли и прикончили жертву.

Когда я снова повернулся к жене, кровать была пуста, а подушка — не примята.

Я встал, сходил в кладовку за охотничьим ружьем и вышел. Не надевая обуви, в одном белье, я немного отошел от дома и замер в ожидании. Как только в траве раздался шорох, я тут же выстрелил.

Я не боялся привлечь к себе внимание. У нас в городе постоянно кто-нибудь стреляет.

ГЛАВА 59

Когда я отправился в Денвер, Чаз снова составил мне компанию. Мне, как обычно, предстояла встреча с невозмутимым доктором Нгуеном, психиатром, обожавшим твидовые пиджаки. Я поведал ему о кошмаре, столь часто тревожащем меня в последнее время: ночь, я стою на рисовом поле, на мне только шорты в горошек, и я пытаюсь меняться старинными бейсбольными карточками с каким-то мужчиной в плетеных сандалиях, который тычет в меня автоматом.

Я не стал говорить доктору, что он и сам начал появляться в моих снах, составляя конкуренцию моей покойной жене и Чазу с его ордой безумных соплеменников.

В моем кошмаре по краю рисового поля ходят солдаты в пробковых шлемах, таскающие на себе мешки с рисом и ящики с патронами. Появляется из джунглей группа селян в старинной форме давным-давно позабытой эпохи — крестьяне тянут на бамбуковой веревке допотопное орудие. От каждого из героев моего сна исходит причудливый букет ароматов: сплетение запахов дерьма, капусты и рыбного соуса, на котором готовилась вся еда. Этим соусом во Вьетнаме пахло буквально везде.

Изо рта мужчины, с которым я торгуюсь, воняет потными ногами. Мужчина напирает, громко уверяя меня, что карточек с Эрни Бэнксом, Куртом Флудом и двух, плохо заламинированных, с Карлом Ястржемским вполне достаточно для того, чтоб обменять на мое сокровище, редчайшую древность 1952 года — карточку с Микки Мэнтлом, на которой отбивающий в плохо пригнанной форме выглядит как обычный сельский паренек из Оклахомы.

— Нет уж, — мотаю я головой. — Либо ты еще дашь Лу Брока, Реджи Миллера и Уилли Старгелла, либо до свидания.

«Пумс!» — слышу я. Над моей головой незримо проносится мина и с оглушительным грохотом разрывается на рисовом поле, взметая в небо грязь. Начинается вялая перестрелка, но мы с моим собеседником не обращаем на нее внимания. Мы говорим о бейсбольных карточках.

— Держи карман шире! — фыркает приземистый мужчина. Он говорит на упрощенном французском, использовавшемся как средство общения в колониях. Волосы у коротышки торчат в разные стороны, словно его только что протащили через трубу. — Давай так: я дам тебе Джонни Бенча и Дона Зиммера. — Он наводит на меня автомат.

— За Микки? — Я ахаю от возмущения. — Какого-то сраного Зиммера за Микки? Нет, так дело не пойдет. Покедова!

Да, во сне я говорю по-французски.

Я иду прочь, а он начинает в меня стрелять из калашникова, но пули с легкостью отлетают от моей спины. Я принимаюсь размахивать руками и взлетаю над деревьями, как птица.

Откуда ни возьмись, мне на помощь устремляется эскадрилья крошечных вертолетов с сусликами в военной форме на борту. В воздухе проносится туча ракет, вспыхивают трассеры пулеметов, а я, словно воробушек в гнездо, залетаю в один из вертолетов.

Чаз в широком галстуке и с пилотскими очками времен Первой мировой протягивает мне пиво. Наш «хьюи» резко набирает высоту и уносится прочь от царящего внизу огненного ада.

Выслушав меня, доктор Нгуен что-то написал у себя в блокнотике, погрыз курительную трубку, выдул колечко дыма, напомнившее мне двух сцепившихся в драке кошек, которое поднялось к потолку и там растаяло.

— Ешьте больше чернослива, — в итоге порекомендовал мне доктор Нгуен и выписал очередной рецепт на красивенькие синенькие таблеточки. — До встречи в следующем месяце.

Короля сусликов я сунул в рюкзачок вместе с банкой подслащенного арахисового масла и козинаками. Выйдя в фойе больницы, я расстегнул молнию и заглянул внутрь. Чаз, пребывавший в глубокой фруктозной коме, со стороны напоминал меховую варежку. Свернувшись калачиком, он храпел, подергиваясь во сне, из чего я заключил, что не одного меня мучают кошмары.

Оставив рюкзак на стуле, я отправился в больничную аптеку за лекарствами.

Весь день Чаз вел себя просто идеально. Всякий раз он заранее предупреждал меня о необходимости сделать аварийную остановку, чтобы дать ему облегчиться. Таких остановок мы сделали аж семь за те два часа, что ехали до Денвера.

Опростался он всего лишь один раз, да и то в этом отчасти была моя вина. Я поставил его любимую песню Джими Хендрикса «Castles Made of Sand». Чаза можно понять, он пришел в такой восторг, что сразу навалил кучу прямо на переднее сиденье.

Прежде чем пройти контроль безопасности на входе в больницу, я решил обыскать Чаза, желая убедиться, что меня не ждет никаких сюрпризов. Я отыскал дамский револьвер «магнум» калибра 5,6 миллиметра, который его величество закрепил у себя на лодыжке, две дымовые гранаты под рубашкой камуфляжного цвета и армейский штык-нож М-7, припрятанный меж мохнатых ягодиц.

— Неплохо. Попытка не пытка, да? — хмыкнул я и жестом приказал Чазу залезть в тайничок-укрытие, которое я сделал внутри рюкзака.

Охранник ощупал рюкзак, расстегнул его и сунул туда нос.

— Ого, сколько вы сластей с собой понабрали, — промолвил он.

— Дорога неблизкая.

— Чем это так воняет?

— Мы все-таки в больнице. У всех разные проблемы со здоровьем.

— Понимаю. Простите. — Он показал на рамку безопасности ручным металлоискателем, который, как мне показалось, был заодно оснащен роликом для чистки одежды.

Когда я вернулся из аптеки, Чаз стоял на складном металлическом стульчике и, воздев передние лапы, жестикулировал ими, словно оратор, произносящий пылкую речь. Ну прямо как Ленин на броневике в 1917 году или как Тедди Рузвельт в Пеории, что в штате Иллинойс.

Внимавший Чазу исполин был одет в джинсовую безрукавку, сзади которой красовалась надпись «Чулай-1968». Из заднего кармана тянулась цепочка, еще одна поблескивала на шее, а из мочки левого уха свисала третья. Еще на шее у великана темнела татуировка. На лбу имелись какие-то странные вмятины. Когда я подошел поближе, исполин пожал мне руку и похвалил мою домашнюю зверушку:

— Толково он у тебя излагает.

Услышав словосочетание «домашняя зверушка», Чаз рассвирепел и завизжал. Я достаточно бесцеремонно схватил его за задние лапы и сунул в рюкзак.

— Тебе, я погляжу, тоже синенькие прописывают, — промолвил великан, кивнув на прозрачную пластиковую баночку с лекарством у меня в руке.

— Ага. Синенькие, — отозвался я.

— Они такие красивые. Я их просто обожаю. Береги себя. И ты, и твой корешок, — пожал мне руку исполин и похромал прочь, опираясь на трость.

Вернувшись в Булл-Ривер Фолз, мы успели до закрытия заскочить в пункт экспресс-почты: Чазу понадобилось наведаться в Канаду, в Альберту, проверить, как дела у поселенцев. Колония пока процветала, несмотря на то что располагалась на богатейших залежах нефти.

Я поместил Чаза в особо прочный контейнер собственного изготовления для транспортировки животных, сунул ему с десяток сникерсов, айпод с записями величайших хитов группы Procol Harum и пожелал счастливого пути. На почте меня заверили, что посылку доставят завтра, к десяти утра.

ГЛАВА 60

На той же неделе сгорел универсам Вурхорста.

По большому счету, он стоял заброшенным с шестидесятых годов. Когда-то там продавали продукты, лекарства и бензин. Еще там находилось почтовое отделение, которое обслуживало фермеров, проживавших на плато к северу от Булл-Ривер Фолз. Чтобы добраться до магазина, надо было долго ехать по ухабистой дороге вдоль реки Колорадо, петлявшей через унылый, ничем не примечательный край.

Когда я приехал на пожарище, хозяин стоял возле курящейся кучи искореженного металла и головешек, задумчиво отряхивая старый циферблат бензоколонки фирмы «Синклер». Ценник на ней по-прежнему указывал девятнадцать центов за галлон.

Сделав фотографии для газеты, я принялся осматривать место происшествия. Повсюду белели обрывки бумаги. У обочины лежали сваленные в кучу переплетенные бухгалтерские книги и обугленные папки. Мне попалась обгоревшая книжка с товарными чеками тридцатых годов. Покопавшись в груде разбитых аптекарских склянок, я поднял одну из них и попытался прочесть состав «Лечебной мази доктора Хамлина». На баночке крупными буквами было написано: «БЕРЕЧЬ ОТ ОГНЯ!»

Внутри помятой картонной коробки обнаружилось еще с десяток бутылочек с разными чудодейственными снадобьями, в том числе и «Мазь из яда гремучих змей для глухих и слабослышащих», «Средство от женских недугов доктора Килмера»[22] и нечто с загадочным названием «4-11-44», применявшееся для врачевания «гонореи, равно как и заболеваний почек и мочевого пузыря».

Еще один пузырек элегантной формы был изготовлен из коричневого стекла, словно бы специально для того, чтобы скрыть его загадочное содержимое. Наклейку на нем украшала незатейливая надпись: «Микстура для увеличения мужской силы доктора Мэнло». Сразу видно, магазин Вурхорста был настоящей меккой для искушенных покупателей.

Владелец магазина явно скучал. Как это ни странно, его совершенно не трогала гибель памятника местной старины. Мужчина показал на деревья, за которыми раскинулся участок земли, который он недавно продал. Там уже кто-то возводил бревенчатый загородный дом с гаражом на четыре машины и беседкой с полом из плитняка, площадью с парковку. В саду возвышался бельведер. Рабочие тащили баллон с пропаном. Из дома открывался чудесный вид на реку, что как раз в этом месте выгибалась дугой, протекая через глубокий каньон, стены которого отливали красным.

— Хотите забрать это старье себе? — спросил хозяин магазина и кивнул на циферблат от бензоколонки.

— Не, лучше его продайте. На этом можно неплохо заработать, — посоветовал я. — Если можно, я лучше эту скляночку заберу.

Решив перекусить, я взял из машины пластиковый контейнер с обедом, купленным в магазинчике, и присел на валун, с которого я мог любоваться рекой. Там, далеко внизу сквозь буруны плыла красная резиновая лодка с туристами, напоминавшая с такого расстояния крошечную туфельку. Было жарко и тихо, на безупречно синем небе не виднелось ни облачка. Снизу едва слышно шумела вода. В тополиной роще где-то среди ветвей перекрикивалась пара диких голубей.

Внизу подо мной на скальном выступе виднелся остов «форда» модели А. Автомобиль в незапамятные свалился в пропасть с грунтовки. Черная краска за долгие годы выгорела на солнце, и машина сделалась тускло-серой. Стекла, естественно, разбились при падении. Бамперы отсутствовали. Из искореженного дверного проема торчало переднее пассажирское кресло, словно его кто-то хотел вытащить из автомобиля, но потом плюнул и оставил как есть.

Обратно в город я не торопился. Добравшись до дома, я выглянул из окна кабинета и увидел у себя на заднем дворе двух сусликов, с ног до головы закованных в средневековые рыцарские доспехи. Усевшись на квадроциклы, зверьки на всей скорости неслись друг на друга, выставив перед собой турнирные копья.

Мало того! Грызуны возвели трибуны, на которых теперь гомонили во все горло, с интересом наблюдая за происходящим. Над крошечными белыми шатрами реяли флаги с гербами. Две самочки в костюмах служанок из таверны дрались в открытом контейнере с грязью и рвали друг на дружке шерсть.

Я бросился на задний двор. Вдруг меня кто-то окликнул писклявым голосом. Осмотревшись по сторонам, я увидел Чаза, машущего мне боевым топором. На его мохнатой шее, словно у лорд-мэра Лондона, поблескивали золотые цепи и усыпанные драгоценными камнями ожерелья.

На ноги его величество натянул кожаные ботфорты, а на голову — серебряный шлем с плюмажем, поблескивавшим в лучах заходящего солнца. На поясе висел палаш, а на плече в вычурных розовых ножнах — маленький ятаган. Из-под светло-лиловой гофрированной рубахи, напоминавшей сорочку гулящей девки из салуна на Диком Западе, топорщился мех. Со стороны Чаз выглядел как рехнувшийся пьяный вор, который обнес склад костюмов студии «Эйч-Би-О», собравшейся снимать очередной нелепый сериал про рыцарей плаща и кинжала.

Накануне утром Чаз заявился ко мне и поинтересовался, можно ли провести у меня дома некое семейное мероприятие. Я согласился, решив, что речь идет о свадьбе или собрании клана. Я предположил, что пещеры и норы в горе Беллиэйк наскучили его величеству и он, для разнообразия, решил сменить обстановку. Отчего бы в таком случае не протянуть руку помощи? Я вручил ему ключи от сарая за домом, строго-настрого наказав держаться подальше от окон, чтобы не попасться на глаза случайным прохожим на Мейн-стрит.

— И никакого огнестрельного оружия, понял?

— Само собой, — кивнул Чаз.

— И никаких вертолетов, даже близко, — строго приказал я. — Соседи примут их за дроны, а в нашем городе обожают по ним стрелять.

— Обещаю, что никакого современного оружия не будет, — заверил меня Чаз.

И вот теперь, через шесть часов после нашего разговора, я, вернувшись из тиши и спокойствия гор, взирал, как вооруженные арбалетами суслики занимают позиции на парапетах замка из пенополистирола и принимаются стрелять в орду других сусликов, мечущих в них камни из деревянных катапульт.

Чего только не было у меня во дворе: и лавочки, торговавшие закусками, и глотатели огня с бритыми головами, и малюсенький кукольный театр с дерущимися марионетками, изображавшими политиков, дававший представление хлопающей в восторге малышне. Один из сусликов в наряде придворного шута протянул мне жареную ножку индейки длиной сантиметров десять.

Король сусликов подбежал ко мне и, дергая за штанины, принялся кричать:

— Я объясню! Я тебе сейчас все объясню!

Я развернулся и пошел прочь, но негодник вцепился мне в ногу и принялся ее кусать.

— Погоди! — голосил он. — Я должен тебе все объяснить!

И тут у меня из кармана выпала склянка с микстурой доктора Мэнло для увеличения мужской силы.

Чаз снял серебристый шлем, прижал к груди гофрированный воротник, чтоб тот не мешал, и принялся, шевеля губами, читать этикетку.

— Можно я это себе заберу? — поднял на меня глаза его величество.

— Зачем?

— Неважно, — мотнул головой Чаз. — Так можно или нет?

— Можно. А теперь вали отсюда, — ответил я. — И не забудь забрать с собой свою армию в лосинах.

ГЛАВА 61

Офис Кармен Руз, работавшей на полставки судебным экспертом, располагался в подвале неподалеку от вентилятора центральной системы кондиционирования здания. Когда ее включили, стены секционной задрожали так, что с полок посыпались коробки с уликами. Руз также занимала должность медсестры в педиатрическом отделении нашей больницы, и потому сейчас на ней был зеленый халат врача.

Мы обнялись.

— У нас на этой неделе буквально одни роды за другими, — поведала мне она. — Думаю, это результат снежного бурана. Помнишь, прошлой осенью, когда все сидели по домам? Я получила твое сообщение. Ты вроде бы должен был прийти ко мне два дня назад?

— Мне надо было съездить к врачу, — вздохнул я. — И вообще, у тебя и так, наверное, дел по горло, а тут еще я тебя донимаю.

— Да, мне телевизионщики продыху не дают. Извини, что у меня тут такой беспорядок. — Кармен достала пухлый конверт, перехваченный бечевкой. В секционной воняло дезинфицирующим средством. Руз принялась читать вслух: — «Одиночное входное пулевое отверстие в области лба. Траектория тридцать градусов от вертикальной оси свода черепа. При попадании пули жертву отшвырнуло назад с такой силой, что она налетела спиной на дерево и от удара вывихнула плечо. Судя по отпечаткам ног, пострадавшая стояла лицом к стрелявшему. Брызги крови указывают на то, что стрелявший располагался на возвышении, предположительно на холме, чуть слева от жертвы».

— То есть к востоку? — уточнил я.

— Да, — кивнула Кармен. — Мелинда в момент выстрела стояла на месте. Мы бы могли узнать и больше, да вот исходных данных мало. Незадолго до смерти девушка лежала на траве, но об этом чуть позже.

— Гильзы найти удалось?

— По нулям, — покачала головой Руз. — Сейчас, погоди секунду. — Она подошла к металлическому шкафчику у стены, открыла его и принялась стягивать с себя медицинский халат. — Я уже четырнадцать часов хожу в этом наряде.

Под халатом Руз были футболка и юбка. Взяв гребешок, Кармен принялась расчесывать короткие темные волосы перед зеркальцем в дверце шкафчика. Затем она сняла с вешалки блузку, надела ее и стала застегивать пуговицы. Закончив, показала на стопку папок, лежавшую на деревянном столе:

— Это всё за вчерашний день. Погиб паренек. Один из пожарных. И как мне со всем этим управиться? Я же одна. Ладно, — она махнула рукой. — Так вот, насчет пули, по поводу которой ты мне звонил. Она застряла в одной из досок — ими обита сторожка на территории курорта. Причем сторожка находится на приличном расстоянии от места убийства. При этом пуля была выпущена практически под тем же утлом, что и та, которая убила Мелинду. И траектория почти такая же.

— Почти?

— Ну, там разница градусов десять, но прими во внимание погрешность, — пожала плечами Кармен. — Кроме того, мы обнаружили на камнях следы рикошета еще одной пули — тут стрелявший находился еще выше, чем в предыдущем случае. Увы, здесь деталей и того меньше. Точнее, их вообще нет. Можно, конечно, предположить, что огонь велся откуда-то со стороны ранчо Доры Маккой, но, по большей части, это гадание на кофейной гуще. Скорее всего, ничего больше выяснить не удастся. ФБР отправило улики в свою лабораторию в Куантико, ответ придет через пару недель. — Кармен чуть развела руками, после чего продолжила: — Мелинда была в рабочей одежде. В рюкзачке обнаружены образцы скальной породы, контейнер с едой, ручки и калькулятор. Также у погибшей нашли удостоверение сотрудницы Бюро землепользования и маленькую кирку. Таким образом, можно исключить версию о том, что Мелинда отправилась на увеселительную прогулку. Кстати сказать, ее мобильный телефон мы так и не нашли. — Кармен принялась листать записи. — Давно пора обзавестись компьютером посовременнее, — пробурчала она. — Та-а-а-ак… Тело обнаружили примерно через шесть часов после наступления смерти… На ноге след укуса животного… Обычно такое редкость, но из-за пожаров в последнее время у реки полно дикого зверья…

— Я слышал от полиции, что парень… ну, которого арестовали… в общем, он сознался, что был с ней, — сказал я.

— А-а-а-а-а… — понимающе протянула Кар мен. — Ты про мистера Йергена? Да, погибшая где-то за пару часов до смерти вступала в половую связь. Я бы сказала, все произошло по взаимному согласию. Помнишь, я тебе говорила, что перед смертью Мелинда некоторое время лежала на траве? Результатов анализов я пока не видела, но тут и так все ясно. Несмотря на дикую сушь, Йерген оставил на земле кучу следов. Так, что еще можно сказать? Следов борьбы не наблюдается. Я даже не уверена, что Мелинда видела убийцу, но она совершенно точно смотрела в его сторону. Мы нашли следы — человек шел вверх по склону, но их мог оставить кто угодно. Хоть рабочий со стройки, хоть пожарный — они там всю неделю крутились. Там вообще достаточно оживленно. Власти перекрыли старую дорогу, но народу на это плевать. Кстати, поступали сведения о выстрелах, доносившихся со стороны ранчо.

— А что с Йергеном?

— На нем обнаружили следы крови. Причем немало. А еще он был весь в ее волосах. Но при этом никаких царапин. На руках Мелинды тоже никаких следов. И под ногтями ничего подозрительного. Никаких ран оборонительного характера. Ноль. — Руз приподняла стопку папок и вытащила из-под нее конверт. — Извини, может, это и не имеет никакого отношения к делу… В общем, мне кое-что удалось обнаружить.

Я попытался подавить зевок. Извинился. Кармен подалась ко мне и ласково погладила по колену.

— Стэн, куча народу твердит, что ты просто ужасно выглядишь. Прости, но сейчас я вижу, что это действительно так, — промолвила она. — Ты по-прежнему работаешь по ночам? Совсем не спишь?

Я снова зевнул.

Тут Кармен взяла меня за руки и сдавила их.

Повисло неловкое молчание. Кашлянув, я спросил ее о костях, которые нашли на стройке.

— Говорят, ты присутствовала на раскопках?

Кармен кивком показала куда-то на другой конец секционной:

— Вызвалась добровольцем — помогать с инвентаризацией находок. Куча народу задействована на тушении пожаров, а главный археолог штата со всей своей командой сейчас на юге, потому что там строят автомагистраль.

Руз встала и подошла к стальному столу, накрытому белой простыней. Когда она ее стащила, я увидел аккуратно выложенные в ряд человеческие кости, которые были такого цвета, словно их варили в каком-то темном соусе.

Кармен взяла одну из костей, а несколько других передвинула на столе:

— На следующей неделе мне надо все это добро передать федералам.

В секционной пахло растворителем для химчистки. Вдоль стен выстроились полки с пластиковыми контейнерами. В центре помещения еще перед одним металлическим столом стояли два ряда школьных парт. На них лежали карты и чертежи. Кармен покрутила кость в руках.

— Большая берцовая, — пояснила Руз, показав на свою ногу. — Это с раскопок, которые вела Мелинда. Ее привлекли к работе, потому что у нее имелся опыт. Она уже занималась раскопками. Славное было лето. Тоже стоянка племени ютов. Видишь царапину на кости? Это Мелинда сделала забор материала для анализа. — Кармен отложила кость и взяла пробирку с каким-то порошком.

— И что же анализ показал?

— Он выявил следы ртути и мышьяка.

— Пардон, но я потерял нить, — помотал головой я.

— Полицейские нашли у нее в рюкзачке блокнот. Мелинда выяснила, что вещество, покрывающее кости, не из нашей долины. Содержание токсичных веществ слишком велико, при жизни в организм столько попасть просто не может. Кроме того, у нас в Золотом ущелье нет ни ртути, ни мышьяка. И еще: места у нас заболоченные, индейцы умерших здесь не хоронили. Да и охотники не стали бы вставать стойбищем на болоте. Торфяникам тысячи лет, а этим костям — лет триста. Никто никогда не находил тут столько останков, за исключением мест в непосредственной близости от золотого рудника.

Кармен достала из деревянной коробочки с решетом круглый камень.

— Погляди на этот голыш, — промолвила она, — мы таких немало нашли рядом с останками. Проблема заключается в том, что такие красавцы у нас встречаются только в горах. — Руз потерла камень и показала затянутую в перчатку руку, перемазанную в грязи: — Ртуть, цинк, мышьяк. Целый букет всякой гадости. Насколько я могу судить, это из отвала шахты. Мелинда сразу догадалась. Кости попали на поле откуда-то еще. — Она накрыла останки покрывалом. — Пойми, Стэн, я бы много дала за то, чтобы эти дельцы из «Золотого ущелья» убрались отсюда подобру-поздорову. И я в городе не одна такая. Да, мне не нравится курорт, меня воротит от его владельцев, но индейское захоронение — это подстава. Может, чья-то дурная шутка. Сейчас это уже не важно. Главное то, что Мелинда это поняла, и теперь ее нет в живых. — Кармен расстелила на столе карту и разгладила ладонями тот ее участок, где гребень горы Беллиэйк словно стрелкой указывал на заброшенный шахтерский поселок. — На протяжении многих лет рядом с рудниками охотились на лосей. Старатели рассказывали, что видели целые стада, преграждавшие им дорогу. Тут полно ловушек и западней, причем по большей части еще с доколумбовой эпохи. Местные прекрасно знают, где эти ловушки находятся. Когда у меня было побольше свободного времени, я где-то с год работала на полставки в Бюро землепользования. Составляла каталоги, делала фотоснимки того, что у нас тут есть, вносила координаты в систему GPS. Ты ведь знаешь, пожары начались неподалеку отсюда. У меня рядом с рудником охотничий домик. Копии всех данных остались там. Надо туда наведаться на этой неделе и все забрать, пока есть такая возможность, а то еще все сгорит к чертям.

Я подошел к металлической раковине. Там тоже лежали кости.

— Согласись, похоже на игру в бирюльки, — улыбнулась Кармен. — Я их как раз мыла. — Она взяла коричневую кость, напоминавшую узловатую рукоять молоточка. — Мужчина, около двадцати пяти лет, с отличными зубами… зубы, надо сказать, у них у всех были в превосходном состоянии… Хромал, причем сильно… Среди останков обнаружено три черепа. Большая часть остальных костей принадлежит одному и тому же человеку — как раз ему. Из-за хромоты мужчине приходилось большую часть веса переносить на одну ногу, поэтому мышцы на ней были более развиты. Об этом красноречиво свидетельствует вот этот выступ на верхней части кости. Знаешь, сейчас принято с грустью вспоминать о добром старом прошлом. Так вот, по меркам доброго старого прошлого двадцать пять лет считалось средним возрастом. Проживи он еще несколько лет, стал бы самым старшим в своей компании. Удивительно, как он вообще столько прожил с такой хромотой. Скорее всего, его постоянно мучили боли. — Она поднесла кость к лампе. — При этом мужчина не обладал особо высоким статусом. Видишь эти круглые отметины? — Кармен показала на продолговатые рубцы. — Они свидетельствуют о том, что ему приходилось часто таскать тяжести. В наши дни такие следы остаются на костях тех, кто занимается тяжелым физическим трудом. Вот только люди при этом в два раза старше.

— И отчего же он умер? — спросил я.

— Как и остальные — в результате черепно-мозговой травмы.

— А кто это? Ковбои или индейцы?

— Откуда ж тут ковбоям взяться в те времена? Сперва я подумала, что останки принадлежат небольшому отряду воинов. Поскольку никаких других следов обнаружить не удалось, сперва я предположила, что кости раскиданы по такой большой площади в результате естественных процессов. На костях пальцев и рук травмы оборонительного характера отсутствуют. Я бы непременно заметила, если бы люди полегли в бою. Но они все погибли одинаково.

— И к какому же выводу ты пришла?

— Все очень просто. Ответ буквально лежит на поверхности — даже обидно, что я сразу не догадалась. У нас тут не редкость оползни и обвалы. Индейцам не повезло, и они угодили под один из них. Другое дело, что попасть под обвал посреди долины, где находится курорт, просто невозможно. — Кармен сунула палец в зияющее отверстие в черепе. — Смотри, на первый взгляд это похоже на результат удара тупым предметом. Однако, если присмотреться к сколу, можно заметить, что отверстие проделано относительно недавно. Более того, проделано металлическим предметом. Стэн, индейцы не знали металла. Это подстава, чья-то шутка, причем сработанная на скорую руку.

— То есть строительные работы над объектом стоимостью миллионы долларов были свернуты из-за чьей-то шутки?

— Не знаю, кто этот шутник, но он получил помощь, откуда не ждал. — Руз расстелила еще одну топографическую карту, на которой были отмечены места, где обнаружили останки. — Ты погляди, на какой огромной площади они раскиданы! С таким рельефом этого просто не могло случиться. Ну, если говорить о процессах естественного характера.

— А что, если помогли сильные ливни? — предположил я. — Почву по весне размыло, и кости разнесло селевыми потоками.

— Все равно не сходится. А откуда взялись камни? Кроме того, размывов тут никогда не случается. Так далеко друг от друга кости мог разнести только ледник, но он сюда не дошел: мы слишком далеко на юге.

— Похоже на взрыв бомбы, — хмыкнул я.

Места обнаружения костей были отмечены на карте крошечными разноцветными круглыми стикерами. Раскиданные по площади нескольких гектаров, принадлежавших компании «Золотое ущелье», они находились на приличном расстоянии от оцепленной полицией зоны, где были найдены первые останки.

— Гляди, — Руз ткнула пальцем, — голова — тут, рука — тут. А голень вообще за четыреста метров. И все принадлежит одному человеку.

— То есть кто-то просто взял и раскидал кости? — спросил я.

— За столь короткое время? И оставшись при этом незамеченным? Это нереально, — фыркнула Руз. — Именно поэтому изначально картина никому не показалась подозрительной. — Тут она торжествующе улыбнулась: — На территории «Золотого ущелья» располагается огромная сусличья колония, насчитывающая, скорее всего, как минимум несколько тысяч особей. Я так понимаю, зверькам не понравилось, что кто-то вывалил дурацкие кости прямо им во двор. Они очень трепетно относятся к уюту в доме. Вот кости и перетащили.

— То есть ты хочешь сказать, что через некоторое время кости оказались бы раскиданы по всей территории курорта?

— Ага, — кивнула Руз. — А еще через месяц уже и по всей долине. И тогда все строительные работы, я подчеркиваю — все, в том числе и на самом краю долины, пришлось бы прекратить. Да, я окончила курсы медсестер, но по первому образованию я все же археолог. Именно поэтому я при первой же возможности хватаюсь за любую работу, которую мне предлагает Бюро землепользования. Когда я еще училась, научный руководитель рассказал вот какую историю. Шли раскопки в районе Четырех углов, неподалеку от Меса-Верде. Так тамошняя колония сусликов всего за несколько дней перетащила аж на полтора километра целую тонну керамики, инструментов и прочего добра, принадлежавшего индейцам анасази. Никто не мог понять, что случилось. Вся экспедиция — коту под хвост. Ведь уже были сделаны замеры, внесены координаты в систему GPS… И все по вине этих маленьких мохнатых засранцев. Все впустую. А сколько денег факультет вбухал в эту экспедицию… — Руз тяжело вздохнула: — Мелинда поняла, что к чему. До нее дошло. Остается лишь гадать, почему она ни с кем не поделилась своим открытием. Может, пыталась решить, как лучше поступить — сам знаешь, какая шумиха вокруг строительства этого курорта. Скорее всего, она хотела рассказать правду, и, я думаю, об этом кто-то узнал и помешал ей. — Кармен протянула мне копию заключения о результатах вскрытия.

Когда я собрался уходить, она произнесла:

— Говорят, к тебе домой недавно забрался непрошеный гость?

— Да ерунда. Воришка, — отмахнулся я и поскорее перевел разговор на другую тему: — Слушай… по поводу твоих планов наведаться в охотничий домик за материалами. Он ведь совсем рядом с зоной возгорания. Там, мягко говоря, не очень безопасно.

— Увы, у меня нет выбора, — развела руками Кармен. — Я уже пообещала представителям племени, что передам им копии изысканий. Будет ужасно обидно, если результаты моих трудов погибнут в огне.

— Кармен… пойми… псих, который устраивает пожары, скрывается где-то в горах.

— Ну и пусть, — отозвалась Руз. — Не переживай… Я ж ему дорогу не переходила.

— Этот сумасшедший мудак может кинуться на любого.

Я проводил ее до машины.

— Кстати, по поводу веревки. Помнишь, ты давал мне ее на анализ? — повернулась ко мне Кармен. — Прости, все никак не доходят руки ею заняться.

— Ничего страшного. С этим я могу потерпеть. Мне это для статьи, — успокоил ее я.

ГЛАВА 62

«Тем вечером стояла непроглядная темень. Лил дождь, дул шквалистый ветер…» — именно этими строчками его величество решил начать свою автобиографию, озаглавленную «Чаз: Моя подземная жизнь», которую я с огромной неохотой взялся редактировать. Ха! Будто мне больше заняться было нечем!

Поначалу перспектива такой работы вызвала во мне лишь ужас, и я отказался, но передумал, как только Чаз вручил мне полулитровую банку из-под соуса для спаггетти, наполненную золотым песком.

— Мрачновато как-то у тебя получается, — произнес я, просмотрев первый десяток страниц. Я старался говорить как можно мягче, чтобы не обидеть Чаза.

— А может, так: «Тем вечером стояла ясная погода и ярко светила луна. Я сделал предложение своей невесте, пообещав ее любить, хранить верность и вместе рыть норы и поедать семена циннии, покуда смерть не разлучит нас»?

— А вот это уже гораздо лучше, — похвалил я. — Романтика в большой цене.

Объем рукописи Чаза составлял тысячу двести страниц, отпечатанных с одинарным интервалом — непомерно много для изменчивого рынка бумажных изданий, который он хотел завоевать своим шедевром. Ведь если разобраться, что сейчас публикуют? Всякие книжонки про вампиров подростков и сказки про бунтарей молокососов с идеальными губами, которые таскаются повсюду с луками и стрелами, поднимая ровесников на мятеж против взрослых.

В книге Чаза куча повторов, и она ужасно затянута. Кроме того, его величество убежден, что один из ключей к успеху — обилие сексуальных сцен, и потому его мемуары изобилуют пассажами вроде этого: «…ее эластичные, как резина, губы задрожали, словно пара оживших мармеладных червячков. Она обхватила мою влажную от пота шерстку длинными чувственными лапами. Ночную тишину разорвали ее пронзительные вопли. Крича от страсти, она стала делать сальто назад, совершая кувырок за кувырком».

А вот вам еще эпизод, в котором он с удовольствием и во всех подробностях описывает свою супружескую жизнь с Тинкой: «Из всех моих жен лишь она одна знает, как правильно ласкать впадинку на моем лбу — след от давнишнего удара клюшкой на четвертой лунке гольф-клуба „Золотое ущелье“. Со временем эта впадинка стала одной из моих самых чувствительных эрогенных зон, и лишь Тинка научилась должным образом на нее воздействовать, погружая меня в океан страсти и чувственного наслаждения, доселе мной неизведанного и полностью изменившего мою жизнь».

В книге также полно сцен насилия, описанных крайне натуралистичным языком. Я сказал Чазу, что издатели не гнушаются втюхивать читателям целые романы с пальбой, фонтанами крови и летящими во всю сторону кишками, но всему есть предел, о чем ни в коем случае нельзя забывать.

Именно поэтому я предложил ему выкинуть целый кусок главы, название и стиль которой покажутся знакомыми всякому, кто когда-либо увлекался американской литературой. Глава именовалась: «Прощайте, оружие и ноги!»

«К концу лета того года я перебрался в глубокую нору с видом на реку, равнину и горы.

В реке было полно гальки и валунов. И галька, и валуны были очень круглыми. В них застревали пластиковые пакеты из „Волмарта“, набрякшие кусочки лука из бургеркинговских вопперов и разбухшие картонные коробки из-под пиццы „Папа Джонс“. Кусочки пеперони и подгнившие шампиньоны, оставшиеся от пицц, ярко поблескивали на солнце.

Несмотря на то, что большая часть рыбы в реке передохла, валуны и галька были сухими и выбеленными солнцем. А еще они были очень круглыми, потому что постоянно подвергались гидравлической эрозии. Вода была очень чистой и быстро текла, и была голубой. На берегу стояли люди в дорогущих рыбацких сапогах, модных непромокаемых жилетах, и они закидывали удочки с фальшивыми насекомыми, но отравленная серебристая форель не выказывала признаков голода.

Мои солдаты, вооруженные автоматами Калашникова, шли по дороге мимо моей норы. Пыль, что они поднимали, оседала на листьях деревьев. Стволы деревьев тоже были покрыты пылью, а еще в том году рано начался листопад, потому что войска постоянно шли по дороге, поднималась пыль, листья дрожали от жаркого ветра и опадали, а солдаты всё шли. Потом дорога опустела. Она была белой, если не считать опавших листьев и пластиковых пакетов из „Волмарта“, которые иногда взмывали в воздух и трепетали на ветру, словно на буддийском дне рождения для старых методистов-лютеран Миннесоты, на котором они служили бы вместилищем для запеканки из стручковой фасоли и пили бы пиво „Шлиц“, словно изголодавшиеся пьяные викинги, потерявшие свои любимые мечи».

Далее следовали еще пятьдесят две страницы маловразумительного бреда с красочным описанием сражений: там было столько оторванных частей тел, со свистом проносящихся в воздухе, что их с лихвой хватило бы заполнить все телеги для вывозки трупов, которые использовались во время эпидемии чумы, опустошившей Европу в 1346 году.

Затем Чаз на страницах мемуаров внезапно перескакивает на 1512 год, когда предки его величества, проследовав за испанским путешественником Франсиско де Коронадо, перебрались на территорию современного штата Нью-Мексико, осев неподалеку от города Аламогордо, где, как вам уже известно, появился на свет Чаз, впоследствии, в 1944 году, подвергшийся облучению изотопом плутония-240, в результате которого король сусликов приобрел свои магические способности.

Одним словом, сами видите — работы у меня непочатый край.

Я взялся за дело две недели назад и по-прежнему никак не могу закончить даже с первой главой, самой сильной, по словам Чаза.

Я содрогаюсь при мысли о том, что меня ждет на остальных тысяче ста сорока шести страницах.

Впрочем, деньги не пахнут, а искусство требует жертв. Одним словом, отступать я не собираюсь.

ГЛАВА 63

С недавнего времени у солдата появились за спиной крылья. Когда он спускается из-под потолка и зависает над моей головой, расставив руки, словно Христос на Кресте, оторванный скальп, держащийся на клочке кожи, легонько хлопает рядового по голове.

На этот раз с винтовки капало что-то красное. Когда паренек открыл рот, я увидел внутри жевательную резинку — грязную, со следами зубов.

— Мы все погибли. Погибли из-за тебя, мудак!

На нем болталась изорванная, заляпанная форма. В воздухе покачивались синие кишки. На серой коже виднелись засохшие капли грязи.

Я попытался сказать что-то в ответ, но не смог. Комната каруселью крутилась вокруг меня. Рядовой принялся медленно вращать руками.

— Никуда от меня не денешься, — усмехнулся он. — Куда ты, туда и я.

— Я вспомнил, — промолвил я, — вспомнил, как ты сделал куклу вуду.

Рядовой замер и завис надо мной, словно подвешенный на веревках.

— Ты о чем?

— Про твою девушку, — ответил я. — Как там ее… Моника? Мона? Моник?

— Марша, — подсказал паренек.

— Да, точно. Она тебя бросила, и ты сделал куклу вуду, — продолжил я. — Из палочек и веточек. А потом тыкал в нее ножом. И еще другие куклы делал. Из травы. Вырезал их из бамбука. Лепил из глины. Постоянно бубнил под нос ее имя. Напевал его. Это дико бесило. Не только меня, всех нас.

— Я вырезал ее имя на ручке своей саперной лопатки, — гордо улыбнулся рядовой. Белозубая улыбка на обезображенном лице показалась особенно яркой. Солдат обхватил себя руками, будто вдруг замерз. — Сделал ее куклу из пластичной взрывчатки… Марша, Марша…

— А еще ты прикрепил ее фотку к дереву и расстрелял, — я погрозил пальцем, глядя в потолок.

— Не забывай, я точно так же поступил и с ее письмом, — добавил рядовой.

Он сгреб свои болтающиеся внутренности и с раздражением аккуратно затолкал их под гимнастерку. Это движение мне показалось привычным, словно паренек раньше уже неоднократно проделывал подобную операцию. Солдат опустил взгляд, будто бы желая убедиться, что кишки не вывалятся обратно. Затем он посмотрел на меня.

— То есть ты помнишь про Маршу, — с теплом в голосе промолвил боец, словно был тронут тем, что я не забыл о его девушке.

— Помню, — кивнул я. — Ты эту девушку обессмертил, исписав ее именем стены лучших нужников Вьетнама.

— Я повторял его по десять раз за день, не меньше. Мне казалось, это помогает ее забыть.

— Ну и как? Забыл ее?

— А ты погляди.

Паренек рванул гимнастерку на груди. Несмотря на жуткие раны и торчащие обломки ребер, на коже все еще оставалась различима татуировка с именем девушки, нанесенным корявыми заглавными буквами.

А потом паренек пропал, и вместо него возник доктор Нгуен в резиновых сандалиях из покрышек и черной пижаме, напоминавшей наряд вьетконговца. Психиатр что-то в бешеном темпе писал в своем блокноте.

Открыв глаза, я обнаружил, что уснул на диване. Мои ноги запутались в одеяле, руками я душил подушку.

Из-за ночных кошмаров и вечного недосыпа я пребывал в состоянии постоянного отупения и то и дело клевал носом. Чтобы как-то с этим справиться, я принял решение спать по чуть-чуть днем, но там, за гранью, в стране сновидений, меня вечно кто-то поджидал. То рядовой, то Чаз, то психиатр, то жена.

Тем вечером я сперва включил в доме весь свет, потом выключил его, потом снова включил, будто бы сомневаясь, хватит ли у меня мужества уснуть. Потом пошел на кухню, сунул голову под кран и пустил холодную воду, желая охладить припухший красный рубец.

Всякий раз, когда я крутился перед зеркалом, мне в глаза бросался шрам, рассекавший спину. Разглядеть, где он заканчивается, мне было не под силу, я мог его только нащупать — извилистую, местами прерывающуюся тропку твердой рубцовой ткани, обрывавшуюся где-то рядом с задницей. Я вспомнил своего противника, его маленькие чумазые стопы, его мягкое горло. Лаосец оказался сильным, мускулистым, хорошим бойцом, а вот горло у него было мягкое.

После того как мы угодили в засаду, мне дали отлежаться в госпитале. Ну и шумиха поднялась из-за моей награды! Потом меня отправили служить на базу километрах в семи от границы с Лаосом. Там я обучал воинскому искусству хмонгов. Там я был единственным американцем. Каждую неделю мы с отрядом из бригады «Желтый тигр» переходили границу и совершали рейды. Из оружия у нас имелись лишь ножи да пистолеты, а в пищу мы потребляли то, что удавалось добыть в деревнях.

Меня снова представили к награде. Словно никак не могли остановиться и прекратить давать мне медали.

— Если что, мы вас не знаем, — прямым текстом сказал офицер, когда меня перевели в бригаду, состоявшую частично из угрюмых американских спецназовцев, частично из отморозков, набранных в регулярных войсках вьетнамцев-южан, чьи командиры ходили в сшитых на заказ рубахах и аскотских галстуках. Солдаты-южане и американцы-спецназовцы всегда держались особняком друг от друга. Мы как раз находились в Дакто и были готовы перейти границу с Лаосом.

— Это строго… — офицер силился подобрать нужное слово.

Я ясно помню вентилятор под потолком в его кабинете. Стулья из тростника. Запах алкоголя из открытой бутылки на пустом рабочем столе. Два стакана, стоящих донышками вверх на чистом белом полотенце. Жестяную банку средства от ржавчины, одиноко скучавшую на полке.

— …Конфиденциально. Мы действуем, скажем так, закулисно, — наконец выпалил он. — Официально вас перевели. Вся документация засекречена. В сопроводительных документах на дубовые листья[23] к вашей похвальной медали сказано, что вас наградили за службу в Сайгоне. Ну, что вы, мол, бумажки перекладывали в штабе. Мы посмотрели ваше дело, увидели, что у вас в учебке Индианаполиса был курс по журналистике, вот и решили вас зачислить в отдел внешних связей. Так что официально теперь вы служите именно там. Короче, где напишем, там и служите. — Он постучал пальцем по картонной папке, лежащей перед ним на столе. — Там, куда вы отправляетесь, приказы вам отдавать никто не будет. Я полагаю, вы сами понимаете, чего мы от вас ждем. Вам все ясно? Вы ведь сами об этом просили. Сам не понимаю, зачем вы вызвались добровольцем. Хотите отомстить? Угадал? — Он открыл папку и полистал бумаги. — Вы были в Ашау?

— Вы же сами знаете, — ответил я.

Мне не нравился этот человек, не нравилось, что на его форме нет таблички с фамилией, лишь погоны подполковника. Не нравились серебристые блестящие знаки различия на новенькой поплиновой полевой гимнастерке. Знаки должны были быть черными. Все в его облике резало глаз: и новенькие ниточки, которыми пришили значок «За участие в боевых действиях», и золотые часы на запястье, и начищенные, будто только что полученные на складе, ботинки, и слишком длинные, не по уставу, баки. Ни один боевой подполковник не стал бы так одеваться. А еще у него были длинные ухоженные пальцы, на одном из которых поблескивало обручальное кольцо. Мягкие чистые руки. Подстриженные ногти. Кожа на шее уже много лет не знала солнечных ожогов.

— Почему выбрали именно меня?

— Я же вам сказал, вы сами попросили о переводе. По всей видимости, вы хотите остаться в боевых частях. Пожалуйста. Вот мы и подобрали вам работенку — творческую, сообразно вашим талантам. О такой многие мечтают. Кроме того, у вас имеется побудительный мотив приложить максимум усилий к выполнению задания. У вас погиб весь отряд, и вы, по всей видимости, хотите свести счеты. Не делайте вид, что это назначение для вас неожиданность.

— Но я просил о другом.

— А у нас от врачей из госпиталя в Японии другие сведения, — улыбнулся подполковник.

— Ясно. Врачебной тайны, значит, не существует.

В последнее время из-за свалившейся на меня недолгой славы я стал вести себя нагловато. Старшие по званию всем своим поведением показывали, что готовы снести от меня фамильярность. При общении с ними я не ощущал ни холодности, ни деланого дружелюбия, которые обычно офицеры проявляли к младшим чинам. Козырял я кое-как. Офицеры останавливали меня, чтобы поболтать о бейсболе. Расспрашивали подробности о засаде, в которую мы угодили. Такое впечатление, что разницу в званиях предали забвению и я могу делать, что захочу. Вот я все чаще и вел себя как гражданское лицо.

— Забудьте о частной жизни, — махнул рукой подполковник. — У вас ее, считайте, теперь нет. Я знаю ваше дело чуть ли не наизусть. — Он открыл папку. — Знаю, что вы учились на филологическом факультете. На третьем году обучения пошли в армию. Вас отправили в Индиану, в форт Бенджамин Харрисон, где вас готовили для работы в отделе по связям с общественностью, но Дядюшка Сэм передумал и решил зачислить вас в пехоту. Да, вы возражали, писали рапорты, но вас все равно отправили на углубленные курсы молодого бойца. Вы даже слали письма конгрессмену от вашего штата. Херня, это никогда не помогает. На самом деле вы только ухудшили свое положение. Как видите, я знаю о вас все.

Подполковник налил себе выпить. Второй пустой стакан он протянул мне и вопросительно выгнул бровь. Я помотал головой.

— «Чивас», между прочим, — сообщил мне собеседник. — Доставили с почтой прямо из Токио.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Если вам все про меня известно, тогда вы наверняка в курсе, что после того, как меня уложили в госпиталь с глазной инфекцией, я подцепил там гепатит. Врачи сказали, что у меня печень в ужасном состоянии, и потому весь ближайший год мне запрещено даже смотреть в сторону бухла.

— Слушай, — подполковника явно охватило раздражение, — все это время ты вел себя как надо. Ты же знаешь, не каждый получает эту сраную медаль. Вот что я тебе скажу, парень, перед тобой открыты все пути — выбирай любой. Ты нарасхват, все только и хотят заполучить тебя к себе. Черт меня подери, ты можешь даже двинуть в политику! А что такого? Мордашка у тебя смазливая. Главное, не выкобенивайся и делай, что тебе говорят. Ясно? Ты же парень башковитый, соображать должен. Вернешься домой и заживешь!

— А как я туда попаду? Вы ведь меня тут держите.

— Поедешь. Со временем. На последнем задании ты очень хорошо себя проявил. Такими талантами не разбрасываются. Особенно принимая во внимание текущую политическую обстановку.

Подполковник откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок, положил их на затылок и, прищурившись, уставился в потолок. У него была накрахмаленная форма. Накрахмаленная полевая форма. Твою же мать, при такой-то влажности! Подполковник взял в руки стакан и принялся маленькими глоточками потягивать виски. Крякнул, отер губы большим пальцем.

— Блядь, вот никак не пойму, чего тебе надо, а? — вдруг выпалил он, сел прямо и кивнул под стол. — Да я б себе обе ноги отрезал, чтоб получить такие козыри, которые ты сейчас держишь в руках. Главное, правильно ими сыграть. И все, дело в шляпе, держи билет в счастливую жизнь. Ты сам вызвался добровольцем, и что теперь? Хочешь сдать назад? Не выйдет. Поздно. Хер знает зачем ты вызвался. Я на твоем месте просто поехал бы домой. Купался бы в лучах славы… Все эти дифирамбы в «Старз энд страйпс»… Распрощался бы навсегда с этой жарой, с этой поганой жратвой, вернулся бы в родной город — пусть меня фоткают журналюги из местных газет, покуда у них руки не отвалятся… А ты чего творишь, сержант? Что за хуйню ты мне тут устроил? Поздно, пути назад уже нет. — Продолжая держать стакан в одной руке, другой подполковник принялся листать мое дело. Он подтолкнул ко мне запечатанный конверт. — Два батальона регулярных войск. Дислоцируются в Лаосе, наносят удары из-за границы. Раз ты американец, за границу официально соваться нельзя. Об этом не может быть и речи. Задание: уничтожить как можно больше солдат противника. Тебе в помощь даем хмонгов, которых ты обучал. Как ты ими распорядишься — дело твое, армии США это уже не касается. Со снабжением тоже помогут, может, даже получится организовать политическую поддержку со стороны Сайгона. В принципе, в приграничной зоне законы не действуют, стреляй в кого хочешь. Нужна поддержка с воздуха — получишь. Деньги — пожалуйста. На карте координаты мест, откуда вас будут вывозить. Все они не больше чем в пяти километрах от границы: дальше залетать для нас неоправданный риск, может подняться шумиха. Карта в конверте. Пока к сказанному ничего добавить не могу, не имею на это права. Тебя ждет борт. Экипажу запретили с тобой общаться. Вообще. Пилоты даже не знают, кто ты такой. Рейс неофициальный, ни в каких документах он не значится. Никаких знаков различия ты не увидишь. Борт тоже без опознавательных знаков, даже номеров нет. Он только что с судна — его специально перегнали сюда только для того, чтобы отвезти тебя к месту выполнения нового задания. Ты сам его выпросил — так, еще раз на всякий случай тебе напомню. Понял, жопа ты неблагодарная?

— А что, если я откажусь? — спросил я.

— Сгниешь на губе, — пожал плечами подполковник. — Думаешь, раз знаменитость, то и по пятнашке теперь загреметь не сможешь?

— Общественность не поймет.

Мой собеседник ничего не сказал, лишь нехорошо улыбнулся в ответ. Потом подполковник, который не был подполковником, подался вперед, подтолкнув ко мне поближе пухлый конверт. Я встал, уронил конверт на пол и, даже не подумав его поднять, направился к двери. На пороге я замер и показал мужчине средний палец.

— Это так, не для протокола, — кинул я через плечо, не ведая, что его вскоре украсит еще один шрам, и направился к дожидавшемуся меня вертолету.

ГЛАВА 64

Я прекрасно понимал: главное для меня — чем-то занять голову.

Именно поэтому я еще два раза смотался в Альберту — отвез деньги беженцам-переселенцам. Оказалось, что содержание новой колонии обходится в куда большие суммы, чем кто-либо мог изначально предположить. В какой-то момент я начал возить в Канаду столько наличности, которую снимал со счета фонда, учрежденного Чазом, что со мной связались из офиса банка в Булл-Ривер Фолз и настоятельно попросили подойти: у них ко мне имелось несколько вопросов. Я поступил в точности наоборот (всегда так делаю, когда речь идет о банках) и никуда не пошел.

В Канаде я и встретил Чаза. Если вы помните, я отправил его туда экспресс-почтой поддержать упавших духом сородичей, часть которых успела разувериться в возможности построить рай-утопию в столь унылой глухой дыре. Дожидаясь аудиенции с его величеством в своем любимом занюханном мотеле неподалеку от реки Норт-Саскачеван, я предавался безделью — смотрел по черно-белому телевизору «Зенит» повторы известных хоккейных матчей, жевал чипсы и читал всякую всячину из электронной библиотеки мотеля. Коллекция книг, надо сказать, была достаточно пестрой. Особенно мне запомнилось название одной монографии: «Болезни и недуги римских императоров».

Именно оттуда за бокалом ячменного пива «Синий монах» я узнал, что живший во втором веке грек по имени Клавдий Гален, служивший медиком у римских императоров, пребывал в непоколебимой уверенности о превосходстве человека над всеми остальными живыми существами, обитающими на земле.

«Ненасытные звери, — утверждал он, — всю свою жизнь только и делают, что едят и убивают. Им чужда страсть к философии и музыке. Иные же, более благородные и совершенные создания ведут себя иначе. Они не посвящают все свое время одним лишь убийствам и удовлетворению жажды насыщения».

Надо принять во внимание, что Гален жил в стародавнюю эпоху и врачевал задолго до того, как люди начали поглощать в непомерных количествах чипсы и жареные крылышки во время просмотра футбольных матчей.

Кроме того, Гален не был знаком с королем сусликов, а его величество, несмотря на то что вроде бы ни на секунду не прекращал жрать, читал Кьеркегора, Сократа и мог по памяти перечислить участников всех мало-мальски известных рок-групп. А еще Чаз недавно начал учится играть на гитаре. Впечатляет, правда? Особенно если учесть, что речь идет о суслике, у которого нет больших пальцев.

Кстати сказать, Чаз непостоянен в своих художественных пристрастиях. Например, я лично видел, как он рыдал навзрыд, когда впервые услышал знаменитую арию сопрано в самом начале второго акта «Мадам Баттерфлай». Ну, там еще вначале в унисон звучат две флейты, а потом японка-гейша начинает петь о том, что надеется на возвращение своего любимого — парня-американца… как его там… в общем, забыл его имя.

Однажды, несколько месяцев назад, на его величество нашла блажь, и он попросил меня отвезти его на машине в Айову, расположенную за полторы тысячи километров от Булл-Ривер Фолз. Ему, видите ли, захотелось посетить то самое поле, на котором разбился самолет с Бадди Холли и Ричи Валенсом. Когда я отказался, Чаз в порыве ярости заперся в своем «хаммере» и три часа подряд на полной громкости слушал «La Bamba».

При этом путь, по которому следует Чаз в поисках прекрасного, порой бывает достаточно извилист. Так он, захлебываясь от восторга, читал мне вслух пассаж из труда Блаженного Августина «О граде Божьем», в котором теолог четвертого века упоминает о своих современниках, которые научились столь мастерски пускать ветры, что издаваемые при этом звуки напоминали музыку.

После этого я стал воспринимать духовые инструменты совершенно иначе, и теперь ни одно соло Бенни Гудмана на кларнете более не прозвучит для меня как прежде.

Чаз подлил масла в огонь, сказав, что в начале тринадцатого века при дворе английского короля Генриха II обретался шут по прозванию Роланд Пердун, чье пускание ветров служило сигналом к окончанию королевских празднований Рождества. Ох уж эти англичане, они никогда не чурались экспериментов в сфере изящных искусств.

Ах, если бы доктор медицинских наук Гален знал, сколь сильно он заблуждается относительно различий между людским родом и животными, которым открыто гораздо больше, чем мы только можем представить!

Чаз дожидался меня на маленькой скамеечке под деревом у дороги в город — туда каждый вечер заезжал автобус, развозивший работяг-нефтяников. Это дерево было единственным на много километров окрест. Даже не знаю, кто выглядел более одиноким: оно или Чаз.

Некоторое время мы сидели на скамейке у черта на куличках в этом богом забытом краю и разговаривали. Дул ветер, студеный, безжалостный. Как раз такая погода сводила с ума первопроходцев в романах Уиллы Кэсер. По ощущениям было как в Небраске, только гораздо холоднее. Мы оба морщились от резких ледяных порывов, швырявших нам в лица пыль и заставлявших то и дело ежиться.

Чаз пребывал в мрачном расположении духа. Я обратил внимание на полосу седой шерстки у него на голове, отметив про себя, что раньше ее не замечал. Когда суслик показал на армаду строительных машин, стоявших на поле, его лапа затряслась, и он поспешно положил ее себе на колено.

— Что с тобой? — встревоженно спросил я. — Ты будто сам не свой.

Чаз уставился на бескрайнюю канадскую прерию, безрадостную, напоминающую лунный пейзаж, и тяжело вздохнул.

Он сказал, что сделал все возможное, чтобы саботировать добычу нефти и защитить новую колонию. Он засыпал овсянку и кидал «Нутеллу» в топливные баки всех без исключения грузовиков, до которых только мог добраться. Он раскидывал гвозди по автостраде, обмазывал гелем для укладки волос ступеньки лестниц вышек мобильной связи, взламывал систему местного радиовещания, сделав так, что она бесконечно проигрывала припев к песне «Puff the Magic Dragon», забивал коровьим навозом трубы гидроразрывных агрегатов, в результате чего дерьмо нагревалось до четырехсот градусов, а потом происходил взрыв.

Он заклинивал гусеницы бульдозеров, вместе со своими верными спецназовцами ослаблял болты на гигантском экскаваторе, в результате чего тонны ядовитой породы заваливали главную автомагистраль, по которой осуществлялось снабжение нефтедобытчиков. Он отрубал электропитание морозилок в столовых, а однажды ночью напал на местное отделение Королевской конной полиции и залил в знаменитые высокие черные сапоги стражей закона взбитые сливки.

Все усилия оказались тщетными.

Чаз поправил беспроводные наушники от айфона, и я спросил, что он слушает.

— Джона Колтрейна, — отозвался его величество. — Альбом «Giant Steps»… Кажись, пятьдесят девятого года. Кстати, как продвигается работа над моей книгой?

Речь шла об автобиографии Чаза «Моя подземная жизнь», которую я с большой неохотой взялся редактировать. К этому моменту мне уже удалось сократить это нагромождение нелепостей и бессмыслиц до восьмисот семидесяти пяти страниц.

— Я считаю, что всю главу о Франсиско Коронадо и твоих предках, последовавших за ним из Мексики, лучше полностью убрать. И еще про бомбочки из кукурузного сиропа. И сцены с сексом — их слишком много. Взять, к примеру, эпизод с батутом и вазелином. В это никто не поверит.

Чаз выдавил из себя вялую улыбку, впервые проявив хоть какие-то эмоции за все время нашей встречи:

— Вот, значит, как ты считаешь… — промолвил он.

Я нутром чуял: с Чазом что-то категорически не так. Я спросил его о деньгах, которые я отправил его правой руке, старому мудрому суслику по имени Джулс — он возглавлял тайный совет и контролировал все финансы сусличьей империи.

Чаз закашлялся. Сплюнул. Поковырял когтем один из здоровенных выступающих желтых зубов. Толкнул меня локтем в бок. Некоторое время мы оба наблюдали за песчаным вихрем, вращавшимся на черном асфальте пустынной автострады.

— Джулса больше нет. Свалился замертво. Вчера, — вздохнул Чаз. — Мне надо кое-что тебе сказать.

ГЛАВА 65

Джулс, приходившийся Чазу двоюродным братом, тоже был старожилом. В отличие от своего венценосного родственника, он не обладал сверхъестественными способностями, хотя, как и его величество, тоже в сороковых годах подвергся облучению плутонием-239, когда в Аламогордо по заданию американского правительства ученые разрабатывали ядерное оружие.

Точно так же, как и Чаз, Джулс прожил гораздо дольше, чем его сородичи, чей краткий век не превышает пяти лет. На момент смерти Джулсу шел семьдесят пятый год.

Будучи правой рукой Чаза, Джулс контролировал все финансовые потоки колонии. Он же возглавлял и фонд, который я с его помощью учредил, чтобы обналичивать огромные финансовые запасы сусличьей империи. Именно он познакомил меня с биткоинами, на которые я и совершил все крупные покупки: и мотоциклов «харлей-дэвидсон», и телевизоров гротескно гигантских размеров, и профессиональных кофеварок, и кучи навороченной бесполезной кухонной утвари…

У Джулса имелась странная проплешина на голове, а ходил он прихрамывая — все это было следствием трагической встречи с промышленным аэратором марки «Хонда» на поле для гольфа «Золотое ущелье». Мне Джулс нравился. Он же ко мне относился равнодушно.

Смерть главного финансиста империи ввергла Чаза в страх и уныние. Он сделался еще мрачнее, когда понял, что условия в новой канадской колонии не позволяют организовать похороны с подобающим размахом. Чаз считал, что двоюродного брата следует проводить честь по чести: с авиапарадом, с почетным караулом, вооруженным автоматами «узи», с профессиональными плакальщицами, напоминавшими в своих нарядах пьяных официанток из бара. Плакальщицам полагалось исполнять сербские народные танцы возле гроба, одновременно попивая сливовицу. Чаз всегда придавал огромное значение традициям.

В итоге я положил тело Джулса в пластиковую коробку, поместил ее в ящик с сухим льдом и отправил экспресс-почтой в Булл-Ривер Фолз.

Мне ужасно не хотелось после такой трагедии оставлять Чаза одного, и потому в голову пришла одна мысль.

— Давай съездим куда-нибудь развеяться, — предложил я. — Ты вроде говорил, что всю жизнь мечтал увидеть океан?

Суслик уставился на меня во все глаза и заморгал.

— Как насчет Малибу? — продолжил я. — Снимем домик на пару деньков. Ты будешь слушать The Beach Boys и этот твой диск Линды Ронстадт, от которого балдеешь. Побегаешь по песочку. Соберешься с мыслями. Тебе нужно отдохнуть. Да и мне тоже.

Само собой, в деньгах у нас недостатка не было. У меня с собой имелась дебетовая карта, привязанная к счету сусличьего фонда. Я сказал, что в Калифорнии мы можем пожертвовать часть средств на благотворительность — таким образом, наша поездка будет не просто развлекательной, но и деловой.

Чаз еще немного поморгал и едва заметно улыбнулся:

— А норки в песке копать можно?

Я со смехом потрепал его по голове:

— Само собой. Хоть норки, хоть туннели. Копай сколько хочешь.

Я зашел на «Эйр би-эн-би», снял огромный дом прямо на берегу океана, купил билет первого класса на ночной рейс и забронировал в службе проката самую дорогую машину. По дороге в аэропорт я приобрел за тысячу двести пятьдесят долларов кожаную переноску для животных фирмы «Луи Виттон», отделанную изнутри тканью цвета кокосового ореха, и строго-настрого наказал Чазу держать рот на замке, когда служба безопасности спросит, кого я там везу.

Его величество посмотрел на меня из-за сетчатого оконца сумки, украшенной монограммами, поморгал и произнес:

— Главное, не называй меня своим питомцем.

Устроившись в кресле первого класса поудобнее, я придвинул переноску поближе к иллюминатору, чтобы Чаз мог полюбоваться проплывающими облаками. Само собой, во время полета его величество неоднократно опростался — я так понимаю, он был в диком волнении оттого, что скоро увидит океан, а еще отправится на автобусную экскурсию по особнякам кинозвезд, проживающих в Беверли Хиллз.

Часовая поездка по автомагистрали вдоль побережья Тихого океана просто околдовала Чаза. За все это время он не издал ни звука, а обделался всего один раз. Когда мы проезжали поворот на Венис-Бич, я глянул в переноску. Чаз сидел в наушниках и, шевеля губами, беззвучно подпевал песне «Ventura Highway». При этом он с довольным видом раскачивался на задних лапах и, шевеля носом, втягивал в себя букет запахов, которыми тянуло с океана. Со стороны он напоминал буддиста, только что достигшего нирваны.

Добравшись до дома и выйдя из машины, я обнаружил, что стоит адская жара. На крыльце меня ждал хозяин особняка — хипстер-серфер в дизайнерских солнечных очках и белом льняном костюме. Вручив мне ключи, он посмотрел на переноску, помахал у меня перед носом рукой и спросил, что там внутри.

— Мой питомец, — невозмутимо ответил я, проигнорировав возмущенный вопль из сумки.

— Блин, ну и воняет же он у тебя.

Дом оказался просто огромным. Прихожая напоминала фойе гостиницы «Ритц-Карлтон». Дорогущее постельное белье было расшито древнеегипетскими иероглифами, а в помещении, где у простых смертных располагается кухня, стоял гигантский лакированный стол с шестнадцатью стульями, который куда уместнее смотрелся бы в конференц-зале ООН. Мне стало даже неловко при мысли о том, что за этим столом предстоит есть тосты и хлопья. Огромное окно, выходившее на пляж, не уступало размерами магазинной витрине. Снаружи, на просторной веранде из тикового дерева, располагался гриль из нержавеющей стали с десятью горелками и два кресла-шезлонга, одно из которых обратилось ко мне по имени… Ну я в него и сел.

Поездка вымотала меня до предела, а перемена климата оказалась слишком резкой — из холодной, продуваемой всеми студеными ветрами Альберты я попал на курорт. Голова шла кругом. Чаз голосил и скребся в переноске, и я его выпустил. Несколько минут он принюхивался, после чего запрыгнул ко мне на колени, и мы оба с довольным видом уставились на океан. На водной глади, словно винная пробка, покачивалась доска для серфинга, а на ней стоял парень с собакой, вероятно дожидаясь новой волны. Короля сусликов вскоре разморило на солнце, и он уснул, а за ним задремал и я. Проснулся я на закате. Лицо так и горело. Я вскрикнул, тем самым разбудив Чаза, который посмотрел на меня, завопил, свалился с веранды, пролетел шесть метров, плюхнулся на песок и, словно обезумевший, принялся носиться кругами, постоянно при этом гадя. Наконец он остановился и принялся лихорадочно копать.

Я отыскал тюбик с кремом от загара с самым мощным уровнем защиты, который подошел бы и вампиру, решившему прогуляться на солнце, и густо намазал лицо. Скорее всего, я сейчас очень напоминал пациента, сбежавшего из ожогового отделения, поскольку, когда Чаз высунулся из норки, вырытой на пляже Малибу, и увидел меня, он издал испуганный вопль и снова скрылся под землей.

Я пожал плечами и пошел в дом. Обследовал исполинский двустворчатый холодильник, забитый всеми видам и суши, какие только можно вообразить, разносортным заграничным пивом, смешными пластиковыми баночками экзотических безглютеновых соусов и прочими невиданными яствами, которыми лакомились местные жители. Я покопался в контейнерах с фаршированными моллюсками в лимонном маринаде, в упаковках со стейками из мраморной говядины, отодвинул в сторону пакет, набитый щупальцами осьминога, каждое из которых, словно леденец, было надето на палочку. Затем приподнял поднос с желтоперым тунцом. Рядом с турецким ореховым пирогом расположился на тарелочке большущий помидор, в который была воткнута зубочистка с прикрепленной к ней бумажкой. Надпись на бумажке гласила: «Вот оно — наследие!»

Я поискал мясные палочки, вяленую говядину и что-нибудь простенькое, но при этом сладкое. Увы! Ни тебе кетчупа, ни острого соуса. Даже картофельных чипсов и тех не было!

Я себе напомнил героя сериала о зомби-апокалипсисе, который вломился в роскошный, чудом уцелевший особняк, чтобы набить кладовые своей крепости остатками дорогущих продуктов, которые на самом деле, несмотря на все понты, совершенно не годились в пищу.

Я встал перед холодильником и с большой неохотой принялся за еду. Я запивал ее пивом и время от времени, рыгая, засовывал голову поглубже в холодильник, наслаждаясь прохладой, облегчавшей боль, исходившую от моего обожженного лица. Со стороны я, наверное, походил на страдающего бессонницей бедолагу, решившего посреди ночи набить живот.

Я вышел на веранду, неся кучу роллов с крабом и огурцом, а в придачу к ним гору крошечных бутербродиков с ламинарией, один из которых протянул Чазу. Он громко фыркнул, надул щеки, словно сдерживая приступ рвоты, и прикрыл рот лапкой.

Затем он перевел взгляд на пляж, залитый медовым светом заходящего солнца. Парень с собакой все еще ловил волну — два силуэта, мерно покачивавшиеся на поверхности океана.

— Тут нет травы, — пожаловался его величество и показал лапой на небо. — А еще птиц слишком много. Я не люблю больших птиц.

— Ну это все-таки пляж, — пожал я плечами я. — А это чайки.

— Мне здесь не нравится.

— Ну и ладно.

Я снова пошел в дом, включил телевизор с диагональю экрана двести восемьдесят сантиметров и принялся смотреть повтор сериала «Облава». Через некоторое время я услышал на веранде какой-то шум. Выйдя наружу, я обнаружил, что Чаз готовится дать отпор чайке, пикировавшей на остатки роллов.

Король сусликов так и не переступил порог дома. Все трое суток он просидел в своей вырытой на пляже норе, несмотря на то что она то и дело осыпалась ему на голову. Мы так и не поехали на экскурсию по Беверли-Хиллз, не посетили студию «Юниверсал». Я так и не показал Чазу бульвар Сансет и клуб «Рокси», в котором в 1976 году слушал Боба Марли, заплатив за вход всего три с половиной доллара.

Одним словом, мы уехали из Малибу на нашем арендованном «мерседесе»-седане Е-класса, причем Чаз пребывал в столь же мрачном расположении духа, как и в холодной Альберте. Похоже, его печаль не смогли развеять ни калифорнийское солнце, ни серфинг по океанским волнам.

По дороге в аэропорт мне захотелось полакомиться нормальной, человеческой едой, и потому я заехал в закусочную Пинка[24], чтобы купить хот-дог с чили и сыром. Я еще спросил, можно ли обернуть его ломтиками бекона, но мне отказали.

Чаз громко храпел на заднем сиденье в кожаной переноске-замке. Он даже не подозревал, что я по ошибке свернул с автомагистрали куда-то не туда и потерялся в незнакомом районе, где машины по большей части были припаркованы к обочине под странным углом. Я ехал медленно, чтобы успевать читать названия улиц. Наконец я понял, что оказался в тупике, а передо мной в свете фар возникли фигуры двух крепко сбитых мужчин в худи.

Когда я попытался развернуться, один из незнакомцев подтянул мешковатые спортивные штаны, и я увидел, как у него на поясе блеснул ствол пистолета.

Парочка двинулась к моей машине.

— Плохо дело, — произнес я. — Очень плохо.

ГЛАВА 66

Сам не знаю, как меня угораздило свернуть не туда. По всей видимости, я слишком увлекся хот-догом. Райончик напоминал декорации к фильму о мире после апокалипсиса. Рядом с заброшенным продуктовым магазинчиком сквозь асфальт парковки пробивалась молодая поросль, окна и двери были забиты листами фанеры, напротив стоял разбитый «додж-дарт». Тощий полуголый мужчина в шлепанцах, потягивавший из бутылки в бумажном пакете какую-то бурду, поднял тонкую ручонку и помахал мне, когда я медленно проезжал мимо в поисках указателя, который помог бы выбраться обратно на автомагистраль. Газоны поросли сорняками. Ветер гонял по улицам газеты и грязные бумажные стаканчики. Среди иссохших кустов, в ветвях которых застряли трепетавшие на горячем ветру драные пластиковые пакеты, завывали кошки.

Чаз, как и прежде, храпел на заднем сиденье. Он спал беспробудным сном и лишь единожды заворочался на лежанке, встроенной в дорогущую кожаную переноску от «Луи Виттон» стоимостью тысяча двести пятьдесят долларов, которую я купил на средства сусличьего фонда. Наша поездка обошлась в копеечку. Подумайте сами: аренда автомобиля премиум-класса, особняк на побережье со всеми удобствами, билет первого класса на самолет — все это стоило тысячи долларов, даже не считая покупки нескольких экстравагантных диковинок, которые Чаз попросил меня приобрести в сувенирном магазинчике при студии «Юниверсал».

Когда я попытался развернуть машину, один из здоровяков в худи выхватил из-за пояса мешковатых штанов блестящий пистолет и кинулся ко мне. Его приятель, который был еще крупнее, рванул следом, обогнул машину, встал перед ней, хлопнул ладонями по капоту, после чего махнул рукой в знак того, чтобы я опустил окно.

Я как идиот подчинился.

Попытался спросить, как выехать на шоссе.

— Что в багажнике? — перебил меня мужчина. — Открывай.

Я улыбнулся в надежде, что он уйдет, заранее зная — этот прием не сработает.

— Открывай багажник, тебе говорят.

Второй мужчина медленно обошел машину. Внимательно посмотрел на номер. Нагнулся и увидел переноску на заднем сиденье.

— Багаж, — сказал он приятелю, который просунул руку в салон, нажал на кнопку разблокировки дверей и вытащил из машины сумку «Луи Виттон».

— Ничё так, — одобрительно произнес мужчина, разглядывая переноску. — В багажнике что? Давай, открывай.

Я думал, у дорогущего черного мерседеса где-то в удобном месте есть кнопка открывания багажника, но где именно она находится, не знал. Я стал нажимать наугад. После первой попытки кресло, в котором я сидел, резко дернулось, и я едва не стукнулся головой о потолок. Нажал второй раз, и стекла дверец потемнели. Я осмотрелся по сторонам и нажал на третью кнопку. Открылся лючок бензобака. Нажал на четвертую, и заработали стеклоочистители.

— Машину напрокат взял, — я выдавил из себя улыбку.

— Турист, значит, — кивнул тот, что поздоровее.

— Я свернул не туда и…

— Открывай багажник. Поглядим, что там у тебя…

Тело мужчины покрывали татуировки. Звезды, красные сердца и молнии оплетали разные надписи. Прочесть их не получалось — уж очень замысловатым был готический шрифт. На мускулистой шее красовались треугольники, круги, скалящиеся псы, извивающиеся змеи. Через всю обнаженную грудь тянулась еще одна непонятная надпись, которую словно сделали пьяные масоны, пророчившие погибель всему миру.

Второй мужчина осмотрел переноску — в ней по-прежнему, свернувшись калачиком, крепко спал Чаз. До меня донеслось едва слышное бормотание — его величество разговаривал во сне. Здоровяк принялся медленно расстегивать молнию на сумке.

— Фу! — сморщил он нос и принялся обмахивать лицо рукой. На пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями. — У тебя там кто-то сдох?

— Да так… — пожал я плечами. — Просто грязное белье и все в таком духе.

Первый мужчина, который, судя по всему, знал, как открывается багажник в дорогущем немецком автомобиле, наклонился, протянул руку и дернул за крошечный рычажок рядом с водительским креслом.

Покопавшись в моем рюкзаке, он вытащил огромный плакат с рекламой фильма «Годзилла» и пластиковые статуэтки «Оскар». Придирчиво осмотрев снежные шары с голливудскими миниатюрами внутри, он крутанул один из них, словно в боулинге, отправив катиться по улице. Шар врезался в бордюр и разлетелся на осколки. Где-то залаяли собаки.

Отыскав сувенирный набор, состоящий из солонки и перечницы с фигуркой Мэрилин Монро, амбал сунул его себе в карман.

— Кошелек гони, — буркнул он мне. — И телефон.

— Слушайте… — начал я и запнулся.

— Еб твою, телефон гони, чё, не понял? — рявкнул здоровяк и выхватил пистолет.

Я протянул ему свой старенький «самсунг»-раскладушку 2002 года. Мужчина уставился на него с таким видом, словно я ему дал антикварный фонограф 1903 года, принадлежавший лично Томасу Эдисону.

— Ты чё, прикалываешься?

— Я только таким пользуюсь. Из принципа, — ответил я и, показав на оружие в его руке, залепетал: — У вас, я вижу, «Глок G семнадцать». Знаете, мне в нем не нравится спусковой крючок, хотя он, конечно, лучше, чем в большинстве пистолетов с ударным механизмом такого типа. Рукоятка мне тоже не нравится, а предохранитель оставляет желать лучшего… Понимаете, я…

— Заткнись.

Я получил левый апперкот, а потом меня еще ударили по лицу стволом пистолета. Я окосел и сполз на асфальт, приняв какую-то странную позу из йоги, сделавшись похожим на укурившегося хиппи, силящегося постичь тайны восточных премудростей. Бейсболка свалилась с головы и упала мне на колени.

И тут проснулся Чаз.

— А ну хватит, — донесся знакомый писклявый голосок из переноски «Луи Виттон». Из сумки показалась мохнатая голова его величества. Красная звезда на черном берете ярко сверкнула в свете фар «мерседеса».

В тот самый момент, когда сонный Чаз, почесывая живот, выбрался из переноски, парень с пистолетом уже занес руку, чтобы ударить меня снова. Его величество был во всей красе — в шелковом шейном платке и начищенных армейских ботинках, словно только что окончил учебку Восемьдесят второй десантной дивизии в форте Беннинг. Выпрямившись во весь тридцатисантиметровый рост, он грозно посмотрел на моего обидчика и строго произнес:

— Эй, мистер! Да, ты, в мешковатых штанах! А ну опусти оружие!

Мужчина с «глоком» в руках повернулся к приятелю и улыбнулся:

— Глянь, да у него хомяк. Ручной хомяк. Типа, питомец.

— Это не хомяк, а карликовая песчанка, — возразил второй.

— Скорее всего, бурундук, — предположил первый. — И погляди, он на него одежду нацепил.

Оба громилы уставились на меня.

Я попытался заговорить и объяснить им, что слово «питомец» в присутствии Чаза лучше не использовать, но губы распухли и слиплись.

— А чё твой питомец в человеческой одежде?

Приятели захохотали.

Чаз подбежал к первому мужчине, укусил его за лодыжку, после чего, совсем как гимнаст-олимпиец, совершил кувырок назад, приземлился на капот «мерседеса», откуда запрыгнул на плечо грабителя с пистолетом. Громила заорал, замахал руками, силясь стряхнуть с себя Чаза. Как только он выронил пистолет, я двинул оружие ватной ногой, спихнув его в сточную канаву. К заходившимся лаем собакам присоединились и другие. В нескольких домах вспыхнул свет. Протяжно замяукали кошки.

Чаз то и дело перепрыгивал с одного амбала на другого, кусал им лица, царапался, ползал по спинам. Когда мужчина, ударивший меня пистолетом, попытался достать суслика, взмахнув кулаком, его безразмерные штаны соскользнули вниз и запутались между лодыжек. Он попытался натянуть их обратно. В следующий момент произошло то, что я уже видел не один десяток раз.

Чаз никогда не стеснялся в моем присутствии пускать в ход свои сверхъестественные способности. Я собственными глазами видел, как он уменьшил исполинского быка до размеров пуделя. В другой раз по мановению его лапы огромный контейнер с чипсами съежился и стал не больше школьного пенала. Когда Чазу требовался новый вертолет «чинук», он просто отправлялся с отрядом спецназовцев в ангар Национальной гвардии штата Колорадо, расположенный в окружном аэропорту. При этом Чаз очень дорожил своим даром и пользовался им только для дела, взвесив все за и против. Случившееся разъярило его до белого каления, и мне было ясно — его величество не остановить.

Оба мужчины выхватили ножи и принялись размахивать ими, силясь достать Чаза, который продолжал скакать перед ними, кусаться, царапаться и при этом крутить сальто, словно Эррол Флинн на пиратском корабле.

Его величество и не думал отступать. Когда один из громил приблизился к нему на достаточное расстояние, Чаз выставил вперед лапу и прикоснулся к его ботинку одним-единственным коготком. Я увидел знакомое сияние, после чего лицо мужчины окутали клубы синего пульсирующего пара. Раздался протяжный сдавленный стон, который становился все тоньше и тоньше по мере того, как амбал со спущенными штанами становился все меньше и меньше. Когда процесс закончился, грабитель нелепо взмахнул руками, — если раньше в нем было метр девяносто роста, то сейчас он оказался не выше куклы Кена. Поскольку штаны с бывшего владельца «глока» свалились, он остался в одних лишь кроссовках и синих семейных трусах. Карапуз принялся скакать на месте, изрыгая проклятия, но разобрать, что он говорил, не представлялось возможным — его речь звучала словно на быстрой перемотке.

Его приятель, придерживая штаны, бежал прочь по улице, ругаясь почем зря. Вслед за ним по темному переулку припустили два рычащих питбуля.

Чаз с невозмутимым видом подошел к амбалу, который теперь был одного с ним роста, и дал ему пощечину.

— Прячься, — бросил он громиле. — Прячься, покуда тебя не сожрала какая-нибудь кошка.

По дороге в аэропорт мы заехали в продуктовый, и я купил пакет замороженного гороха, чтобы приложить к лицу, которое уже начало опухать. За все это время мы с Чазом не проронили ни слова. Когда мы наконец приехали, я попросил Чаза залезть обратно в переноску.

— Сейчас мы будем проходить контроль безопасности, так что постарайся вести себя потише, — попросил я.

— Да сколько можно повторять одно и то же, — вздохнул он.

— Я просто не хочу попасть в переплет.

— Мы и так уже в него попали.

— Слушай, я хотел спросить про того парня, которого ты уменьшил. Он ведь через пару часов станет обычного размера? Все как обычно?

— Станет, — кивнул Чаз. — По большей части.

— В каком смысле?

Чаз улыбнулся мне из дорогущей переноски, отделанной изнутри коричневой, цвета кокоса, тканью.

— В прямом. Да, он увеличится, но кое-что у него навсегда останется маленьким.

— Ловко это ты, — хмыкнул я.

— Домой хочу, — сказал Чаз, когда я встал на переполненный эскалатор, который вел на контроль безопасности.

Я сразу заметил, что служащий уставился на мое избитое, опухшее лиловое лицо.

— Что у вас в сумке? — первым делом осведомился он. — Откройте.

ГЛАВА 67

Мэр Булл-Ривер Фолз разошелся не на шутку. Словно охваченный безумием, он развернул настоящую войну против сусликов и принялся разорять их поселения со рвением Генриха VIII, решившего положить конец существованию монастырей в старой доброй Англии.

Землю рыхлили экскаваторами. Пускали в ход взрывчатку и огонь. Яд и воду. Люди действовали со столь слепой решимостью, что к тому моменту, когда мы с Чазом вернулись из нашей кошмарной поездки в Малибу, численность сусликов, обитавших на склонах горы Беллиэйк, сократилась в два раза.

Оставшиеся в живых — изможденные, голодные — ютились в грязи и убожестве ходов заброшенного золотого рудника к югу от города. Запасы провизии, наворованные в супермаркете, тоже подходили к концу. Осталось только несколько мешков чипсов и три гигантские банки арахисового масла. Несмотря на отчаянное положение, суслики были по-прежнему вооружены до зубов.

Когда я явился в подземный военный бункер его величества — неприступный, отделанный армированным бетоном, такому бы любой древнеегипетский фараон позавидовал, — Чаз сидел в кожаном кресле, смотрел по телевизору рекламно-информационный ролик про лучший на свете пароочиститель и одновременно стучал по клавишам ноутбука, строча комментарии к статье какого-то политического блогера.

Статья, которую наверняка написал какой-нибудь хипстер, растягивающий при разговоре слова, была на четыре абзаца. Чаз попросил меня ее прочитать.

— Хочешь узнать мое мнение? — спросил я.

— Окромя тебя у меня знакомых среди людей нет, — пожал плечами Чаз.

Я пробежал глазами статью, после чего сказал, что она не более чем набор нелепостей и глупостей космического масштаба. Прекрасный пример лицемерия, приправленный претенциозным словесным пердежом, написанным специально для людей, которые не в состоянии прочесть ничего длиннее поста в соцсети.

— Херня, одним словом, — подвел я итог.

— Я так и думал. — Его величество показал мне свои комментарии, которые хотел разместить под статьей, — невнятную мешанину из преисполненных ненависти оскорблений.

— А кто такой Уродец Зигги?

— Я, — отозвался Чаз, — это мой ник.

— Если обзываешься, то изволь хотя бы делать это грамотно, — посоветовал я. — «Сукин сын» пишется через «и». Больше у меня замечаний нет. Молодец. Все четко изложил.

Чаз нажал на кнопку «отправить», закрыл ноутбук и перевел взгляд на телевизор. На экране дама в коктейльном платье обрабатывала грязный кошачий лоток с помощью пароочистителя, напоминавшего перевернутую одноногую тряпичную куклу.

— Надо бы и мне такой прикупить, — задумчиво произнес Чаз.

В этот момент в комнату вошел тяжеловооруженный спецназовец с банданой на голове, с решительным видом откозырял, после чего протянул Чазу депешу.

Насколько я понял, на территории гольф-клуба «Золотое ущелье» наступило временное затишье. Группа строительных рабочих попала в окружение. Вокруг нее замкнул кольцо батальон разъяренных грызунов, вооруженных пулеметами, гранатометами и разномастными минометами. В боеприпасах суслики недостатка не испытывали.

Чаз затянул на себе пояс с парой «ругеров». Кто-то сунул ему новенький черный берет. Его величество наклонился, натягивая десантные ботинки, потом выпрямился, посмотрел на меня и спросил:

— Ну что, хочешь снова стать солдатом?

— Говно вопрос.

— В смысле? — не понял Чаз.

— Ну, ты бы еще спросил, срут ли в лесу медведи.

— Зачем мне это спрашивать? — удивился его величество. — Срут, само собой.

— Вот именно.

Чаз нахмурился и почесал голову:

— Не, ну погоди, а где медведям еще срать?

— Давай ты мне еще раз задашь свой вопрос.

Чаз на мгновение задумался, потом торжественно произнес:

— Желаешь ли ты присоединиться к нашему братству революционеров, презрев свое бессмысленное, бесцельное и жалкое существование ради славы, правды, чести и…

— Атомный вес кобальта — пятьдесят восемь и девять? — перебил его я.

— «Охотники за привидениями»! — воскликнул Чаз. — Это фраза из «Охотников»!

— Именно, — кивнул я.

Чаз вскинул «узи» и дал очередь, очертив у моих ног полукруг из отверстий пуль калибра девять миллиметров.

Затем с помощью тех же самых магических сил, с помощью которых когда-то уменьшил танк «Шерман М-4», Чаз съежил меня до размеров коробки из-под хлопьев.

Мы залезли в штурмовой вертолет «черный ястреб», который поджидал нас с включенными двигателями. Поднявшийся ветер сдул с меня бейсболку с эмблемой «Чикаго Кабс». Я уселся рядом с его величеством на обтянутое парусиной сиденье и пристегнул ремень безопасности. Чаз в это время лихорадочно выкрикивал приказы во встроенный в шлем микрофон. Когда вертолет поднялся в воздух, я увидел, как моя кепка, гонимая ветром, долетела до края утеса и низринулась куда-то вниз. Тем временем мы заняли позицию ведущего в целой эскадрилье, состоящей из десятка вертолетов. На флангах слева и справа от нас летело по два грузовых «чинука», набитых вооруженными до зубов сусликами в касках и бронежилетах. На горизонте показались два штурмовика «тандерболт», на всех парах устремившихся на воссоединение с нами.

Чаз сунул мне в руки разгрузочный жилет, украденный со склада Национальной гвардии. Его карманы были набиты магазинами к винтовке М-16. На крюке в стене висела кобура с кольтом. Я нацепил ее на себя, а на плечи накинул две пулеметные ленты. Я прекрасно понимал, что со стороны выглядел так, словно и сам только что обнес оружейную кладовую, но мне было плевать. На высоте со слышимостью есть определенные проблемы, все звуки кажутся приглушенными, поэтому можно сказать, что мы летели к гольф-клубу в относительной тишине.

Под нами раскинулся город, темная, петляющая змеей река и серые селенитовые холмы. Потом наш вертолет прошел над отвесной скальной грядой, огибавшей ранчо Доры Маккой. Я увидел грузовичок бабки Доры, припаркованный рядом с амбаром. Ветер трепал сушившееся белье на веревке, которая была протянута от дома до сарая, в котором старуха держала свою чалую. Потом показалось озеро, а рядом с ним — дымящиеся руины поселения сусликов. Земля повсюду была вспахана и перекопана. Я увидел кучу крошечных мертвых тел, громоздившуюся рядом с самосвалом, кузов которого тоже был завален трупами сусликов.

Чаз постучал по моему шлему и жестами показал, чтобы я включил передатчик.

— Их жгут на окружной свалке, — пояснил он и потыкал лапой вниз.

Наша крошечная эскадрилья сделала разворот и устремилась на север.

Чаз поднес к мордашке армейский бинокль камуфляжной раскраски, с восьмикратным увеличением. Такой стоит три сотни баксов, но обойдется вам задаром, если вы знаете, где в Булл-Ривер Фолз каждую среду по вечерам паркуются на ночь грузовики с экспресс-почтой. Лапы его величества затряслись от ярости, когда перед ним предстала раскинувшаяся внизу картина.

— Эй, командир, с тобой все в порядке? — спросил я.

— Нет. Не все.

ГЛАВА 68

Стекло плавится при девятистах градусах, алюминий — при тысяче. Медь — при двух тысячах. Сильный лесной пожар может разогнать температуру до тысячи ста градусов. Этот пожар был сильным.

В штабе ЧС мне сунули в руки обгоревшую железку, обнаруженную возле тропы.

— Поглядите, — сказал один из ребят Гаса Карри, показав на вдавленную металлическую крышечку с резьбой. После этого он выудил из сложенной тряпицы кусочек оплавленного металла: — Это медь. Чтобы вы знали, какая там температура.

Я сел в пикап и поехал по петляющей дороге, проложенной бульдозерами. Наконец я увидел стоящий впереди транспорт: школьные автобусы, здоровенную пожарную машину, пригнанную из аэропорта, планшетные трейлеры, цистерны на колесах и зеленые внедорожники Лесной службы.

Я вспомнил о Кармен, собиравшейся наведаться в лес за архивными материалами. Она обещала сперва поставить в известность спасателей и только потом отправляться в зону возможного возгорания. По большому счету, простому смертному в заповедную зону без разрешения вход был заказан, но, принимая во внимание положение, которое занимала Руз, она могла запросто, без всяких проблем миновать КПП.

— Тебе совершенно не о чем беспокоиться, — заверила меня она, загружая скарб в свой джип, припаркованный у здания администрации округа. — Стэн, ты ведь сам сказал, что пожар в полутора километрах от хижины. Ну что ты дергаешься из-за всякой ерунды?

— Ерунды? — возмутился я. — Никто не знает, куда двинется огонь. За прошлую ночь он мог отмахать и три километра. Причем в любом направлении. И я не волнуюсь, я проявляю озабоченность.

— Если бы пожар стал сильнее, об этом бы обязательно объявили, — возразила Руз. — Ты пойми, архив очень важен для меня.

Она помахала рукой и уехала. А я остался с гнетущим ощущением надвигающейся беды.

Явившись на командный пост, я забрался в строительный вагончик, позаимствованный у компании «Золотое ущелье», и переоделся в свое снаряжение. За стройкой к небу поднималась плотная завеса дыма, напоминавшая исполинскую черную простыню. Над очагом возгорания пролетели два пожарных самолета, которые затем разошлись в разные стороны. За ними проследовала эскадрилья «черных ястребов» Национальной гвардии.

Я налил себе в вагончике кофе и попытался вспомнить, принял ли таблетку. Пошарил по себе руками, чтобы убедиться — баночка с лекарством лежит в нагрудном кармане рубахи.

Вместе с отрядом пожарных я отправился к тому месту, где экскаваторы рыли канаву. Выше на холме лесорубы валили лес. Надрывно, оглушительно ревели бензопилы.

Я присел и поглядел на топографическую карту, после чего двинулся вслед за своей группой вдоль противопожарной насыпи высотой чуть больше метра. Колени пульсировали от боли. Я вызвал по рации Гаса Карри.

— Цистерны подгонят минут через двадцать, — промолвил Гас. — А потом мы двинем на юг от вас.

— Кармен вернулась?

— Я ее не встречал, — ответил Карри. — Но ребят поспрашивал. Видели, как она ехала по грунтовке.

— Похоже, вчера ребята из Бюро землепользования дали ей зеленый свет на въезд. Лучше бы они сначала посоветовались с вами.

— Федералы, — фыркнул Карри. — Сам понимаешь, что с них взять.

Он дал отбой. Я воздел руку и принялся ждать, когда мужчина на другом конце кромки пожара поднимет свой топорик в знак того, что команда выстроилась и готова действовать. Потом события начали развиваться с удивительной скоростью.

Я думал, что ветер погонит пламя к опушке леса, где оно затухнет само, поскольку уткнется в скалистый гребень утеса. Однако этого не случилось. Огонь вспыхивал в самых неожиданных местах. Казалось, ему было плевать на ветер. Пламя хотело дотянуться и пожрать лесные заросли, которые ни разу не прорежали за многие десятки лет. Помнится, власти округа пару лет назад выступили с инициативой целевого пала как раз этого участка леса, но федералы отмахнулись: у них, как всегда, все были заняты. Кроме того, кое-кто из горожан стал возмущаться и говорить, что подобное выжигание полностью уничтожит перестойный лес. Я уверен, именно подобные доброхоты и похоронили всю эту затею с палом.

Еще утром я просмотрел отчет наблюдателей. Основной очаг возгорания распался, и теперь складывалось впечатление, что огонь распространялся во все стороны сразу. Я очень надеялся, что он не устремится в сторону ранчо «Последний шанс», неподалеку от которого располагалась хижина Кармен.

Я снова взял рацию и обратился ко всем по открытому каналу:

— Пожар занимает площадь почти всей карты. Определить основное направление распространения огня пока невозможно. Хоть какие-нибудь хорошие новости есть?

Сквозь шум помех до меня донесся еле слышный голос Карри:

— Это ты? Короче, начальство требует, чтоб парашютисты десантировались на холм. В долине нам тоже люди нужны. Вот туда ты и направишься. Командование говорит, что нельзя подпустить огонь к гостинице. Приказ.

— Чей приказ?

— Неважно. Понимать должен — служба такая. Тут демократию не разводят.

— По-моему, будет куда разумней пустить встречный пожар вверх по холму.

— Это неважно. Главное, не подпустить огонь к гостинице. Ты вообще как там? Не смущает компания сопляков? Не, я понимаю, я сам просил тебя о помощи, но ты там на рожон не лезь.

— Если с коленями будет совсем беда, вернусь, — пообещал я. — Так кто отдал приказ? Ты так и не ответил.

— Слушай, один из окружных представителей позвонил конгрессмену, тот — министру внутренних дел, тот — губернатору, тот — главе округа, тот— моему начальнику, главе района. Сколько на меня говна вылили, словами не передать. Увидишь сегодня хоть одну пожарную машину — считай, тебе крупно повезло. Я сказал ребятам, которых отправил с тобой, чтобы они не подпускали огонь к деревьям в долине. Если пламя доберется до оборудования рядом с гостиницей и до горючки, которая там хранится, рванет так, что мало не покажется.

— Эти пидорасы из «Золотого ущелья» обещали убрать цистерны с дизелем еще на прошлой неделе! — заорал я в рацию.

— Я-то тут при чем, Стэн? Я просто тебе ситуацию обрисовываю.

— Там же тысячи литров катализатора, а еще…

— Да знаю я, знаю, — устало промолвил Карри. — Извиняй. Ладно, до связи.

Я с досадой пнул ногой ком земли и поднял голову, желая убедиться, что вижу всех членов своего отряда. Мы шли по окутанной дымом тропе, словно по туннелю. Небо черное, верхушек деревьев не видать. Сосны горели, будто свечные фитили, а некогда усыпанную иголками землю покрывал пепел и темные, пышущие жаром угли. Огонь, насытившись, отступил, но потом вернулся снова, каким-то чудом продолжая гореть. Никогда раньше такого не видел.

Пламя устремилось к долине, на этот раз его подгонял поднявшийся ветер, вызванный фронтом холодного воздуха. Восходящий воздушный поток рассек ветер, словно феном для волос, изменив его направление. Более того, ветер вдохнул в огонь новую жизнь, и вот теперь пожар грозил добраться до верхушек деревьев вдоль тропы.

До курортных складов было всего метров четыреста. А там — тысячи литров топлива в цистернах на колесах, словно бомбы, терпеливо дожидающиеся своего часа.

По большому счету, огню вовсе необязательно добираться до склада. Если пламя окажется где-то рядом, детонация может произойти просто от высокой температуры.

Стена огня достигала высоты тридцать метров и была больше трех километров в поперечнике. Пламя надвигалось, словно раскаленный отвал бульдозера. Мне подумалось, что огонь, скорее всего, уже подступил к границе ранчо «Последний шанс» и проник в поросшую травой долину, что вела прямо к городу.

Члены моего отряда бежали трусцой, держа между собой интервалы по десять метров. Из-за дымовой завесы показалась окраина Булл-Ривер Фолз. Два вертолета забирали воду из реки. Третий устремился в сторону пожара, а четвертый приблизился к реке и завис, дожидаясь своей очереди. Я услышал рев двигателя пожарной машины и рокот моторов самолета. С неба на деревья мелким песком обрушилась противопожарная смесь.

Из-за расположения долины и переменчивых ветров казалось, что привычные законы физики не властны над пламенем. Огонь, как живой, прыгал, взмывал вверх, обрушивался ястребом на верхушки сосен, устремлялся вниз только для того, чтобы воспарить снова. Он рос, набирал силу и скорость.

Бороться с таким огнем сложнее всего, поскольку направление распространения пожара совершенно непредсказуемо. Остается только догадываться, где рыть канаву и куда в следующий момент кинется пламя. Со стороны могло показаться, что это размахивает факелом какой-то рехнувшийся великан.

Внезапно раздались крики. Оглянувшись, я увидел, как один из ребят провалился ногой в каверну. Быстро вытащив ногу, он, приплясывая и хлопая руками, стряхнул с нее приставшие угли. Затем подошел к каверне и, ловко орудуя топориком-мотыгой, засыпал ее.

— Заровняй получше, — крикнул я парню. Новичок-неумеха, что с него взять. В первый раз на лесном пожаре. Еще на прошлой неделе он проверял пожарные сигнализации. Ему показали обучающее видео, прочитали вводную лекцию на аэродроме, и дело в шляпе — держи костюм пожарного.

Тем временем мы добрались до места, где туристы обычно вставали палаточным лагерем. Земля спеклась от жара. Мы решили устроить тут привал.

Посреди поляны на обугленных ободах стоял сгоревший домик на колесах. Один из двух кранов, по которым на площадку когда-то подавалась вода для туристов, был свернут, а из раскуроченной трубы текла слабая струйка. Ребята принялись по очереди наполнять фляги.

Я задумался. Если по периметру выкопать канаву, замедлить распространение огня и не подпустить его к кедрам, росшим с краю поляны, можно торжествовать пусть и временную, но все же победу. Впрочем, если результат окажется нулевым и у пламени хватит сил преодолеть преграду, путь к складу с горючим будет открыт.

Если вспыхнут цистерны и произойдет детонация, получится нечто вроде объемного взрыва. Нагретый воздух взметнет туман из мельчайших капелек горючего вещества выше крон деревьев, а ветер довершит дело, разметав пламя. Получится вроде паяльной лампы, направленной в сторону города.

Мне было совершенно наплевать на гостиницу при курорте. Да, я знал, что в нее вбухали не один миллион долларов, ну и что? Сгорит — и черт с ней. Но рядом с гостиницей — дома, целый микрорайон, всего в нескольких сотнях метров от ворот курорта. Если пламя охватит траву на лугу и солому, что осталась на поле с тех времен, когда на территории нынешнего курорта еще было ранчо, город станет легкой добычей для беснующегося огня.

Я шел по тропе, стараясь терпеть боль в коленях. Нельзя сбавлять темп и задерживать молодых. Наконец, остановившись, я присел и рубанул каменистую почву топориком-мотыгой.

— Попробуем остановить огонь здесь, — сказал я. — Будьте начеку. Если увижу, что занялись деревья, дам приказ к отходу. Отступать вниз по склону, по ветру. Не кучкуйтесь. Держите дистанцию друг от друга. Шансы остановить пламя у нас есть, но не то чтобы шибко большие. Говорю как есть, чтобы вы были в курсе. Вам нужно выкопать ров через дорогу, по которой мы пришли. Чуть за теми кедрами. Чтоб огонь горел, ему нужно топливо, а там, в долине, его до хрена. Пускать его туда нельзя, ну а если он все же прорвется, бегите что есть мочи. Вниз по склону, запомнили? Скорее всего, ни хрена не будет видно, так что просто доверьтесь своим ногам. Бегите под уклон, и все тут. Вопросы есть?

Ребята покачали головами в желтых, перемазанных сажей касках.

Деревья, что росли у реки, окутывал дым, и потому создавалось впечатление, что они висят в воздухе. Восходящие потоки с них срывали и уносили вверх искры и мелкие уголья. Я двинулся вдоль берега, внимательно смотря под ноги и аккуратно ступая по скользким камням, покрытым мокрым пеплом. В воздухе висела грязная водянистая взвесь.

Я думал о Карен, которая сейчас где-то там, на южном склоне, за складом «Золотого ущелья». За прокопанной вчера противопожарной траншеей.

Утром, когда я смотрел отчет наблюдателей, утверждавший, что направление распространения огня непредсказуемо, мне подумалось, что Кармен, отправляясь в путь, даже не догадывалась, какой опасности себя подвергает.

Пожар сегодня казался мне каким-то странным. Пламя трепетало, как живое, почти что жизнерадостное. Я знал, что огонь давным-давно уже выжрал весь кислород в самом центре пожара. Теперь там образовался вакуум, и пламя изнывало, жаждая живительного воздуха. Клубы дыма казались нам гигантскими кусками черной шерсти. Их взбивали вращающиеся потоки жаркого воздуха, поднимавшиеся на сотни метров над горным ландшафтом. Все как один в моем отряде замерли и уставились на эту картину. Еще бы! Такое в учебном фильме вам не покажут.

Впрочем, не вызывало никаких сомнений, что аналогичное зрелище наблюдают и все жители города.

Федералы объявили сто тридцать квадратных километров воздушного пространства над пожаром бесполетной зоной для коммерческого авиатранспорта. По их же инициативе перекрыли автомагистраль на двадцать пять километров к востоку и западу от города, в результате чего пробка растянулась аж до самых границ округа.

Воздух над лесом нагрелся до такой степени, что давно уже превысил температуру возгорания. Стоило пламени получить хоть глоток живительного кислорода, как оно тут же становилось столь жарким, что запросто плавило металл. Сухостой и даже зеленые деревья в пятидесяти метрах от пламени были не в состоянии противостоять напору такой температуры. Воцарился хаос. Огонь теперь вспыхивал то там, то тут, непредсказуемо, без всякой системы, устремляясь ввысь вместе с клубами дыма и пепла.

На расстоянии палитра пламени была видна особенно четко: ослепительно-белый и пышущий жаром желтый переходил в чуть более прохладный оранжевый, который сменялся красным, а уже за ним следовал черный дым. Мой отряд состоял из одного молодняка, и я прекрасно понимал, что мало кто из них раньше лицезрел вживую подобную картину. Большинство видело такое только на слайдах и фотографиях на курсах, организованных весной Лесной службой.

Огонь тем временем, пожрав все что можно, жадно двинулся в поисках новой пищи. Завитки пламени обвивали верхушки деревьев, словно веревки. Всякий раз, когда огонь отыскивал себе новую жертву, об этом оповещали новые клубы дыма и ярко-красных искр.

Пламя вишневого цвета. Именно так выглядит огонь с температурой тысяча градусов.

При большом пожаре всегда формируются новые воздушные потоки. Этот, естественно, исключением не стал. Несмотря на тишь и безветренную погоду, на площади примерно в два с половиной квадратных километра образовался свой микроклимат и начал задувать ветер.

В долине, раскинувшейся у моих ног, царило обманчивое спокойствие. Порой начинал дуть легкий бриз с юга. Ну а на тропе, по которой шла моя команда, бушевал настоящий ураган, словно мы находились на берегу объятого штормом океана.

Я очень надеялся, что погода переменится, но у пламени на нее имелись свои планы. Кроме того, я понимал, сколь велика вероятность того, что перемена будет отнюдь не к лучшему.

Когда вся команда собралась вокруг меня на берегу реки, я взял с собой несколько человек и поднялся с ними обратно на холм. По моим сведениям, Кармен поехала по одной из грунтовок, объявленных накануне безопасными. Я бы на ее месте не стал столь безоговорочно доверять сводкам.

Огонь снова накинулся на участок, где уже успел побывать, но был изгнан — двести метров обугленной травы, на которую обрушилась с самолета противопожарная смесь. Где-то на высоте шести метров над моей головой протянулись пестрые языки пламени. Я пригнулся. Меня обдало волной жара, словно великан провел по мне обжигающе горячей ладонью. Огонь устремился на сухостой из сосен, которые много лет назад прикончили древоточцы. Какие-то несколько секунд — и уже вся роща была объята пламенем. Я почувствовал, как под ногами дрогнула земля.

Только за сегодня площадь возгорания увеличилась в два раза.

Послышались глухие раскатистые удары, напоминавшие канонаду батареи гаубиц, работающей по позициям засевшего в отдалении врага.

Пламя нахлынуло на мой отряд, вынудив ребят совершить глупость и броситься к тем немногим деревьям, которые еще не успел охватить огонь. Подавляющее большинство моих подопечных были добровольцами, не старше тридцати лет. Сейчас их обдувал раскаленный ветер, швырявшийся пеплом, а сами они стояли среди деревьев, которые могли вспыхнуть в любой момент. Я прекрасно понимал: если огонь снова изменит направление, им не спастись. Бежать было некуда. Мы исчерпали запасы везения.

Тем временем два очага возгорания продолжали надвигаться на «Золотое ущелье». Цистерны с топливом были припаркованы у высокой скалы. Мы понимали: в случае детонации взрывная волна отразится от нее и ударит по нам, оказавшимся в ловушке среди сосен.

Языки пламени остриями копий устремились к небу по обоим сторонам тропы, тогда как потоки нисходящего холодного воздуха гнали растущий жар к земле. Конвекционный ветер, тот самый, который образуется, когда вы открываете два окна на противоположных концах комнаты, на некоторое время прибил пламя, после чего оно отдалось на волю господствовавшего в долине ветра.

Я замахал руками. Моя команда ничего не слышала из-за шума — тонкого, напоминающего фальцет воя. Знаками я показал, чтобы все достали защитные покрывала. Ребята собрались в кучу и склонились, касаясь друг друга желтыми касками, словно игроки в регби. Некоторые все еще возились с покрывалами, накидывая их себе на головы. Я при этом продолжал отчаянно жестикулировать.

За нашими спинами бушевал пожар. Впереди него ветер гнал горящие сучья и куски коры. Казалось, кто-то невидимый швыряется горящими факелами из-за движущейся огненной баррикады.

Пересчитав отряд по головам, я проорал приказ и знаком показал ребятам, чтобы начинали копать.

Парни с развевающимися серебристыми защитными покрывалами рассредоточились и принялись рыть обжигающе горячую землю. Верховой пожар, бушевавший в кронах деревьев, будто бы обрадованный таким обилием добычи, хищно набросился на нее. Он словно не знал, куда двигаться дальше.

Над нами пролетел вертолет, оглашая округу мерным рокочущим баритоном двигателей. В воздухе почувствовалась влага, но я знал — сейчас температура слишком высока, и вода, сброшенная с вертолета, не достигнет земли. Борту с противопожарной смесью тут тоже было нечего делать: покуда экипаж не будет точно знать, где именно мы находимся, он не станет скидывать смесь.

До меня донеслись крики — сплетение странных голосов. Я прекрасно понимал, что ничего не мог слышать — при таком-то шуме от пожара. Я ощутил, как голова наливается привычной тяжестью. Голоса сделались громче. Они несли какую-то околесицу, череду смутно знакомых слов, которые иногда даже складывались в осмысленные фразы. В моей голове будто звучали обрывки диалога. Знаете, словно сумасшедший с диктофоном в руках, гоняющий запись туда-сюда. Грохот хлопающих дверей. Топот ног на лестнице. Возмущенные вопли. Шелест одежды. Пальба. Надсадная ругань. Женский вопль. Хруст веток под коваными ботинками. На тропу обрушился водопад искр, и я рефлекторно пригнулся, ожидая, что вот-вот рванет мина.

Я услышал как меня окрикнул радист Паппас. Увидел, как по нам стреляют из калашей.

Один из моих ребят, рывший ров, оступился и упал. Порыв ветра сорвал с него шлем. Поначалу я подумал, что одежда на нем слишком облегающая, и удивился, зачем он снял желтый защитный костюм. Потом до меня дошло, что на парне ничего нет, за исключением ботинок и закатанных штанов. То, что я принял за развевающуюся ткань, было его слезающей кожей. Жаркий ветер задувал с такой силой, что я увидел, как плоть на его руке трепещет, подобно черной парусине. Я увидел, как показалась белая жировая ткань и тут же потемнела, как только ветер швырнул на рану пепел. Пожарный упал, подтянув к себе ноги, будто собираясь поспать. Кто-то подскочил к нему и утащил прочь. Два силуэта растворились в дыму, будто их и не было.

Огонь, обнаружив доступ к воздуху, торжествующе взметнулся над лесом.

Я заорал, подзывая к себе всех, кто мог меня услышать.

Я отбежал в сторону. Вокруг меня сгрудилось человек семь.

— Я к цистернам с топливом, — прокричал я, тыча рукой приблизительно в ту сторону, где, по моим прикидкам, находилась гостиница.

Ближайший ко мне мужчина прижал ладонь к уху и помотал головой. Я показал на тропу.

— Оставайтесь тут, — проорал я ему прямо в ухо. Развернув к земле ладони, показал жестом вниз, после чего преклонил колено. Остальные последовали моему примеру.

— Надо спасти цистерны. Пущу встречный пал.

Один парень из моей команды беззвучно прошлепал губами: «Да ты, блядь, ебнулся».

— Всё так. С этим справится только псих, — согласился я и жестом показал, чтобы остальные сели поплотнее.

Я принялся рыть обугленную почву под ногами, покуда не докопал до твердого известняка. Очистил его поверхность затянутой в перчатку рукой. Обгоревшей палочкой нацарапал силуэты двух пересекающихся овалов. Ребята закутались в защитные покрывала и свели их концы вместе над головами. Получилась эдакая импровизированная палатка из серебристого материала, внутри которой вроде бы стало легче дышать и проще разговаривать. Кто-то зажег фонарик. Я присел на корточки и прочертил прямую линию, разделявшую мою схему на две равные части.

— Это — наша тропа, — сказал я. — Еще сто метров — и она упрется в ранчо «Последний шанс». Там еще забор с табличками «частная собственность», если он не сгорел. А вот тут, за ограждением, находится склад «Золотого ущелья».

Я приложил максимум усилий, чтобы все собравшиеся слышали мой голос и видели схему. По защитным покрывалам стучали угольки. Ветер швырял в них грязь, а один особенно сильный порыв едва не разметал их в стороны.

— Рядом с забором трубы с водой. На них заглушки. Простые, пластиковые. Сам видел. Их можно снять, а трубы развернуть к складу. Буду поливать цистерны водой. Надеюсь, ее хватит, чтобы выиграть время. Вам надо выкопать небольшую канаву с подветренной стороны. Ничего особо хитрого не требуется, просто сделайте, что сможете, и будем надеяться, что она хоть ненадолго задержит огонь.

— Ладно, а дальше что? — спросил один из моих ребят.

На меня уставились шесть чумазых лиц. В свете фонаря могло показаться, что на нас маски гоблинов.

— Я выковыряю из труб заглушки и буду молиться, чтобы пошла вода. И чтобы ее было побольше. Думаю, давление в трубах на максимуме.

Ребята переглянулись и снова покачали головами.

Кто-то прокричал, что между нами и трубами — двести метров горящего кустарника. На самом деле в стене пламени остался узенький туннель, по которому можно было пробежать — если, конечно, ты в состоянии бегать. Если тебе вообще под силу двигаться, не боясь при этом споткнуться, упасть и угодить башкой в раскаленную каверну.

— Значит, так, ребята, — гаркнул я, — вам надо вырыть траншею, иначе толку от встречного пала не будет. — Я снова стал царапать веточкой по земле, чтобы накорябанная картинка стала еще четче. — Вариантов просто нет. Только я один знаю, где эти трубы. Если мы отправимся к ним вместе, а потом вернемся рыть канаву, уйдет слишком много времени, и нам конец. Вариантов нет. У нас минут тридцать. Где-то через полчаса огонь охватит верхушки деревьев вокруг, и путь на город будет открыт. Это понятно?

Повисло молчание. Потом раздался рокот еще одного «черного ястреба», пытавшегося сбросить воду. Захлопали, затрепетали защитные покрывала, и на них осела водяная пыль. Команда уставилась на схему, начерченную на земле. Ветер уже начал задувать на нее пыль и грязь. Кто-то пустил по кругу флягу с водой.

— А что с цистернами? — спросил один из пожарных. — Ну допустим, ты их намочишь, пустишь встречный пал. А дальше?

— Ракстон! Ракстон тут? — Я оглядел ребят.

Один из них подался вперед. Ко мне приблизилось покрытое сажей лицо молодого человека.

— Тедди, ты, что ли? — спросил я, схватив его за рукав и притягивая к себе. — Помнишь, когда ты учился в старших классах, я о тебе статью написал? Сколько тебе тогда было? Семнадцать?

— Я, типа… — кивнул Ракстон.

— Ты, типа, угнал экскаватор дорожно-строительного департамента. Приехал на нем на шкальное бейсбольное поле и перекопал основную базу. Помнишь? Ты вроде бы хотел отомстить тренеру— он тебя выгнал из команды за то, что ты травку курил в раздевалке.

— Ну, вроде да.

Раздались приглушенные смешки.

— Рядом со складом припаркован трактор. Заводится без ключа. Как думаешь, тебе под силу тряхнуть стариной, вспомнить шальную юность и оттащить цистерны по дороге? Цепляются они легко, у них у всех есть буксировочные тросы. Далеко их увозить не нужно, где-то на полкилометра против ветра. Возьми с собой кого-нибудь. — Я огляделся по сторонам: — Вопросы есть?

— Возьми с собой еще двух человек, — сказал один из парней.

— Значит, так, нас всего шестеро. Подумай сам. Чтобы пустить встречный пал, много народу не надо, я с этим прекрасно справлюсь сам. Вода поможет мне выиграть время. А вам, ребята, и без того будет чем здесь заняться. Копать-то кто будет?

В ответ мне с неохотой кивнули. Я опустил на глаза защитные очки и выбрался из-под серебристых покрывал. Меня тут же окутал дым.

Я шел, стараясь ступать как можно аккуратнее. Я услышал, как ожила рация на моей груди, полилась чья-то речь. Я неловко попытался нащупать ее, но выронил под ноги. Искать ее я счел бессмысленным — ни черта не было видно. Я припустил бегом.

Моя команда отлично справилась с задачей. Ребята вырыли ров, пробились сквозь заросли и встали на краю кручи, с которой открывался вид на склад. Наконец они увидели, как внизу, в нескольких сотнях метров от них показался я. Я отошел в сторону и принялся наблюдать, как ветер гонит огонь встречного пала, который я зажег неподалеку от склада.

Когда две стены огня сошлись вместе, языки пламени задергались, заметались, будто им стало ясно, что их обманули и деваться им больше некуда. Пожар попятился. Сперва он полыхнул еще жарче, но потом ослаб. Пламя начало спадать. Ребята решили воспользоваться возможностью и перебрались на обугленный луг, на котором еще совсем недавно хозяйничал огонь. Им удалось пробиться через переплетения дымящегося кустарника, и вскоре они уже двигались по направлению к складу. Ну а я тем временем занялся трубами с водой.

Первые несколько мгновений я просто смотрел на них, оценивая фронт работ. Затем опустил взгляд на топорик, который сжимал в руке, дождался, когда ветер подует в нужном направлении, и принялся за дело. Я переходил от одной трубы к другой, обрубая топориком концы с заглушками. Из некоторых труб били мощные, сильные струи, из других вода выплескивалась неравномерно, судорожно, будто бы толчками. Я, как мог, развернул трубы к складу. Вода из большинства труб все же доставала до цистерн с топливом. Огонь начал разгораться жарче, грозя вот-вот одолеть мой встречный пал. Впрочем, сейчас у подножия холма стала скапливаться мутная вода, которая вполне могла стать дополнительной преградой пожару.

Моя команда спустилась по склону и встала у труб, а Тедди Ракстон с приятелем бросились что было духу к трактору. Я увидел, как Ракстон залез и, свесив ноги, сунул голову куда-то под приборную панель. Трактор дернулся, содрогнулся и пробудился к жизни. Тедди устроился за рычагами поудобнее, сдал назад к первой цистерне, вылез, накинул буксировочный трос на первую цистерну и, снова сев в трактор, медленно повез ее прочь.

Тем временем стена огня все приближалась. Тедди вернулся и сцепил тросами оставшиеся цистерны. Когда все они оказались на безопасном расстоянии, Ракстон выпрыгнул из трактора, накинул на голову защитное покрывало на манер капюшона и, петляя между каверн, побежал к ребятам.

Склад «Золотого ущелья» заволокло дымом, а потом верхушки окружавших его деревьев объяло пламя, образовав огненный свод над моей головой.

ГЛАВА 69

Кинув взгляд против ветра, можно было разглядеть цистерны, находившиеся теперь на безопасном расстоянии от огня. Моя команда копала траншею. Обождав, когда ветер немного стихнет, я двинулся к ребятам.

Я задел ногой ветку. Упал. В голове снова послышались знакомые крики.

— Эй, дристня…

Громко треснул древесный ствол от закипевшего в нем сока, и я поспешил прочь — уж больно мне этот звук напомнил разрыв мины. Теперь мне казалось, что деревья — это неподвижно стоящие люди, безвольно опустившие руки-сучья. Откуда-то сверху раздался рокот очередного вертолета. Я потянулся за пистолетом, но тут же вспомнил, что пистолету у меня взяться неоткуда, да и людей, окромя моей команды, здесь тоже нет, а деревья — это всего-навсего деревья. Я услышал хриплый шепот рядового, а за ним целую лавину незнакомых голосов.

— Эй! Стэн! Слышь, дристня ебаная!

Я замахал рукой, силясь разогнать дым.

И тут показались два силуэта.

Сперва я подумал, что у меня снова галлюцинации и вместо деревьев я опять вижу давным-давно погибших бойцов моего отряда. Призрачные незнакомцы шли рука об руку, подстраивая друг под друга темп шагов, совсем как влюбленные на прогулке. Я узнал походку Кармен, ее знакомо подрагивающие при каждом движении волосы.

Когда дым чуть рассеялся, я увидел, что Кармен хромает по тропе впереди мужчины, который подталкивает ее в спину рукой. Я понял — это не пожарный. Во-первых, на нем не было желтого комбинезона. А во-вторых, пожарные не таскают с собой оружие, не носят военно-полевую форму и не нацепляют себе на грудь патронташ.

Бормочущие голоса в голове сделались громче, словно силясь привлечь мое внимание:

— Как дела, дристня? — Откуда-то сверху, из-под верхушек деревьев, спланировал вниз обезображенный труп рядового и завис надо мной. — Есть какие-нибудь светлые мысли?

Кармен споткнулась и упала, а мужчина схватил ее за волосы. Расставив ноги, как ковбой на дуэли, он посмотрел на меня. Я увидел, что у него есть калаш.

Над нашими головами пролетел пожарный самолет, сбросив груз. Тропа сделалось красной от реагента.

Я окликнул Кармен.

Грохнул выстрел. Пуля оцарапала мне голень. Кровь полилась в ботинок. Носок тут же насквозь промок. Еще одна пуля выбила фонтанчик грязи у меня под ногами.

Хор в голове стих, и теперь звучал лишь голос рядового:

— Ну что, блядь, сержант? Хоть какие-нибудь светлые мысли у тебя имеются?

Птицы сорвались с заброшенного особняка французских плантаторов. Их крики потонули в грохоте ружейной пальбы, напоминавшей щелканье воздушной кукурузы на сковородке. Жар сделался плотно-тяжелым и влажным, как в джунглях. Когда я выпрямился, мужчина, стоявший на тропе, снова выстрелил. Ногу небольно сдавило что-то горячее, и ступня онемела.

Я оторвал манжету от штанины и перетянул ею ногу. Сжал двумя пальцами длинную рану и дождался, когда кровотечение ослабнет. Сдвинув острый кусочек кости, торчавший из бугрящейся мышечной ткани, я зачерпнул грязь с пеплом и втер в рану. Боли я не чувствовал — лишь жар, отдававший пульсацией в бедро. Когда я повернулся и посмотрел в том направлении, где в последний раз видел Кармен, то едва не потерял сознание.

Воображение нарисовало вокруг меня моих бойцов, попавших в засаду. Я вспомнил, как они падали замертво, услышал их крики. «Помп! Помп!» — услышал я звуки минометов. Мины падали повсюду, разрываясь среди обугленных стволов деревьев. На прогалину пытался приземлиться вертолет-эвакуатор. В голове снова зазвучало многоголосье изрыгающих проклятия людей. Мои бойцы стонали в траве. Манили меня к себе, воздевали руки, а потом бессильно их опускали. Насыпь валунов впереди преобразилась, превратившись в изломанный силуэт особняка на плантации. Поросль обугленных стволов сосен стала ротой вьетнамских солдат-северян, цепью надвигавшихся на меня.

Возьми себя в руки, Стэн. Не дай мозгу пойти вразнос.

Мужчина передо мной вскинул калаш и прицелился.

Стиснув в руке топорик, я двинулся по кругу. Внутри ноги что-то колтыхалось. Я покачнулся, обшарил себя руками в поисках рации. Ах да, я ее обронил. Вспыхнули заросли кустарника. Я прорвался сквозь них. Хлопая по себе рукой, стряхивая угольки и одновременно размахивая топориком, я кинулся к тому месту, где в последний раз видел мужчину с автоматом. Я споткнулся о ветку больной ногой и почувствовал, что открылась рана. Я принялся громко звать Кармен. Голоса в моей голове теперь хором подначивали меня.

— Дристня… дристня… дристня… — напевно повторял рядовой.

Да, надо мной парил боец из моих кошмаров. Нижняя часть туловища отсутствовала, а края гимнастерки развевались, как кончики изорванного флага. Он размахивал руками, на его лице блуждала хитрая улыбка.

— Дристня ты, вот кто! — крикнул он. — Дристня, и больше ничего!

Я переступил каверну и почувствовал, как пах окатило жаром.

Мужчина на тропе дал три короткие очереди. Я снова начал обходить его по кругу, постепенно сокращая дистанцию. Пока оставалось радоваться, что нога меня еще слушается, хотя и совсем онемела.

ГЛАВА 70

Показался еще один силуэт. Меж деревьев, аккуратно переставляя копыта, шла лошадь.

За спиной чалой Доры Маккой вспыхнуло дерево. Лошадь опустила голову и сдвинулась чуть в сторону, не дожидаясь приказа хозяйки. Старуха стянула с головы шляпу, прикрыла ею глаза лошади, стукнула пятками в бока и пустила ее легким галопом по тропе, придерживая поводья здоровой рукой. В тот самый момент, когда чалая перепрыгнула поваленное дерево, Дора отпустила поводья, вытащила из седельной кобуры винтовку и положила ее поперек подпрыгивающего седла. Пучок на затылке старухи развязался, и седые волосы развевались на ветру.

Мужчина, одетый в камуфляжный костюм, словно призрак, снова появился на тропе. На его ногах чернели ботинки, в которые он, словно перед боем, заправил штаны. Мужчина спустил курок. Выстрел прозвучал глухо, словно кто-то двинул ногой по картонной коробке. В ответ грохнуло два винтовочных выстрела, прозвучавших гораздо громче — видимо, потому, что ветер отнес в сторону дым.

Дора снова вскинула винтовку покойного мужа и прицелилась. От веса оружия ее рука дрожала.

Мужчина в ботинках скрылся за клубами налетевшего дыма.

Дора бросила поводья на седло, и ее лошадь, словно пританцовывая на ходу, принялась пробираться сквозь обгоревший сосняк. Потом старуха припала к шее чалой, чтобы не налететь головой на скальный выступ. Через несколько метров начался резкий уклон, что вел в лощину, и лошадь занервничала, потому что ее копыта стали разъезжаться.

Дора подтянула к себе одну ногу и, продолжая стискивать в руках винтовку, спешилась. Она попыталась привязать чалую перебинтованной рукой, но лошадь дернула головой, вырвалась и, будто бы на прощание, заржав, унеслась прочь. Я видел, как при этом подпрыгивали набитые седельные сумки, ударяя кобылу по бокам.

Снова все затянуло дымом. Мужчина опять спустил курок, но разобрать, откуда прозвучал выстрел, не представлялось возможным. Вдруг сквозь просвет я увидел его в десяти метрах от себя. В тот момент, когда он снова выстрелил, я бросился к нему и попытался сбить с ног. Сам не знаю, как я не словил при этом пулю. Противник выронил автомат, но тут же выхватил нож и, размахивая им, набросился на меня. При этом он широко развел в стороны полусогнутые руки; одно его плечо было чуть ниже другого, будто он перенес туда центр тяжести. На груди, стянутой патронташем, расстегнулась камуфляжная рубаха. Каким же мерзким, отвратительным показался мне нападавший! Еще один взмах ножом — и клинок зацепил мой костюм. Снова взмах — я качнулся назад, чтобы уйти от удара. Свободной рукой безумец сумел подобрать автомат и выстрелить — наугад, не прицеливаясь. Он промахнулся.

Хромая, я кинулся к противнику и схватил калаш за ствол. Мужчина снова выстрелил. Силой отдачи мои руки дернуло вперед. Враг покачнулся, упал на колени и нелепым в данных обстоятельствах театральным жестом выхватил пистолет. У меня создалось впечатление, что он отрабатывал это движение сотни, если не тысячи раз. Ухмыляясь как безумный, он сунул мне дуло под челюсть.

Я взмахнул кулаком и врезал мужчине по ребрам. Грохнул выстрел, оставивший черную пороховую полосу-след на моем плече. Внутри моей ноги снова что-то сдвинулось и щелкнуло. Опустив взгляд на свой живот, я увидел, что желтая ткань костюма потемнела от крови.

Из леса донесся странный шум помех, будто там кто-то настраивал телевизионные каналы. Я услышал череду щелчков и чьи-то разговоры по рации на плохо отлаженной частоте.

Сперва мне подумалось, что у меня галлюцинация и эти звуки не более чем треск огня, но тут я услышал, как кто-то проорал знакомый позывной штаба. Голос Гаса Карри сделался громче, и я увидел сквозь клубы дыма очертания его фигуры — голову, плечи, а затем и ноги. Карри шел в мою сторону, прижимая ко рту рацию. Сейчас он напоминал силуэт манекена, который ассистенты на платформе катят за занавесом по театральной сцене.

Карри резко остановился. Осмотревшись по сторонам, он принялся возиться с кнопками рации. Мне казалось, что он разговаривает со штабом уже целую вечность.

Пироманьяк, сжимавший в руке пистолет, поднялся, продолжая при этом держать меня на мушке. Он стоял к Карри спиной и потому не мог его видеть. Гас Карри на всех парах рванул ко мне. Бряцало снаряжение, края его пожарного костюма развевались на горячем ветру. Сейчас он напоминал викинга в ботинках и защитных очках, спустившегося на землю с объятых пламенем небес. Стиснув обеими руками топорик, Карри воздел его высоко над головой.

Пироманьяк по-прежнему держал меня на мушке. Карри, сократив расстояние между собой и моим противником, рубанул топором: аккуратно, будто бы неторопливо — в точности по инструкциям учебки, где твердят о важности экономить силы при работе на пожаре. Клинок впился маньяку в плечо.

Мужчина отпрянул, оглянулся на Карри и покачнулся, силясь устоять на ногах. Лезвие топора торчало из его плеча, словно коготь хищника. Маньяк высунул изо рта язык, словно мгновение назад съел нечто ужасно невкусное. Он попытался что-то сказать, но не смог. Потом уставился на меня, будто обдумывая какой-то вопрос. Сглотнул. Я попятился и поднял калаш.

Когда Карри выдернул топорик из плеча моего противника, маньяк резко крутанулся вокруг своей оси. На его лице появилось смятение, словно на мужчину только что снизошло великое откровение и теперь он пытался его осмыслить.

Он упал навзничь и медленно поднял руку. Затем опустил ладонь на рану и принялся ее поглаживать, будто это могло ему помочь заживить ее. Кровь струилась меж его пальцев. За все это время маньяк не издал ни звука. Он посмотрел на нас. Потом со стоном поднялся. С трудом держась на ногах, мужчина, покачиваясь из стороны в сторону, скрылся в дыму.

Карри сперва посмотрел на меня, а потом в том направлении, где скрылся маньяк.

— Может, расскажешь, что тут происходит? — спросил он.

— Спасибо. Ты вовремя, — с трудом произнес я. — Все объяснения потом.

— Я не в курсе, кто это был, но долго он в горящем лесу не протянет.

— Думаешь, ты его прикончил? — хмыкнул я. — Поверь мне, это не так.

— Ты точно не хочешь мне сказать, кто это? — спросил Карри.

— Считаешь, сейчас для этого подходящее время и место?

Карри поднял окровавленный топорик. Мы оба уставились на инструмент, словно ждали от него объяснений.

— Я тебя сразу увидел, — промолвил я.

— Я думал, ты один из моих ребят, — хмыкнул Карри. — Ни черта в этом дыме не разглядеть. Я правильно понял, он ведь собирался тебя убить? Я увидел, как он прицелился, вот и рванул.

— Хорошо, что успел, — поморщился я и оперся на автомат.

— Желание объясниться не появилось? — уточнил Карри.

— На это нет времени.

Карри рассказал, что Кармен позвонила по мобильному. Сперва никто не понял, кто это, а потом, когда ей попытались перезвонить, она уже была вне зоны досягаемости. Потом Кармен звонила еще два раза. В первый раз умоляла помочь. Сказала, что попала в беду, и на этом связь оборвалась. Во второй раз соединение держалось достаточно долго и Руз смогла объяснить, где именно находится.

— Слава богу, у нее имелся с собой GPS-навигатор, — пояснил Карри. — Она все прощения просила. Говорила, что ты предупреждал ее, чтобы сюда не лезла. Конечно, нам пришлось попотеть в этом дыму, но мне все же удалось отыскать остатки ее палатки. Кармен где-то неподалеку. По ходу дела, я сам заплутал. Моя бригада — дальше на тропе. Все еще ров копают. Огонь движется сюда, причем быстро, так что нам надо идти.

Я поднял взгляд на раскачивавшиеся верхушки деревьев и взялся за топорик.

— Ты честно не хочешь объяснить, что за херня тут творилась, а? Просто я как увидел, что он в тебя целится, так сразу и рубанул.

— Не сейчас, — повторил я.

— Ребята из твоей команды рассказали про твой фокус с цистернами на складе, — кашлянул Карри. — По мне так, безумный риск, если, конечно, хочешь знать мое мнение. Ладно, главное, сработало. Твои сейчас вместе с моей бригадой. Как закончим, все вместе двинемся по грунтовке. Надеемся, где-нибудь нас сможет подцепить вертушка.

Я двинулся прочь.

— Слышь, Стэн, а откуда ты знал про трубы с водой?

Я шел все дальше.

Карри поспешил за мной следом. Вместе мы подошли к тому месту, где у дерева, подтянув колени к груди и обхватив их одной рукой, лежала Кармен. Вторую, сломанную руку она держала отведенной в сторону. Запястье было скрючено под неестественным углом, а пальцы растопырены, словно женщина собиралась надеть перчатку. Жуткая зияющая рана начиналась от предплечья и заканчивалась у плеча, где рубашка набухла от крови. Руз била дрожь. Один глаз заплыл и не открывался.

— О господи, — выдохнул Карри.

Он попытался ее напоить, но я отобрал у него флягу:

— Я сам.

— Господи, да где ты ее нашел?

Кармен пила маленькими глотками, как ребенок. Когда я попытался поднять ее, она застонала.

— Слушай, я, конечно, ни черта не понимаю, что тут происходит, но сейчас тебе лучше идти со мной. Время на исходе, — проговорил Карри и посмотрел на Кармен. — Главное, что мы и ее нашли, и тебя нашли… У нас еще есть шанс выбраться отсюда живыми. А этот гад… который в тебя целился… Хер с ним, пусть им полиция занимается.

Гаса я даже не слушал. Все мое внимание было сосредоточено на Кармен.

— Не надо, — остановил я ее, когда она попыталась пошевелить рукой.

Я оторвал от костюма рукав, соорудил из него перевязь и взвалил Кармен себе на плечо.

Карри сказал, что у меня идет кровь, и показал на жгут, стягивавший мне ногу.

— Знаю, — кивнул я.

— Ты рехнулся, — произнес Карри. — Этой сраной тряпки мало. Ты истекаешь кровью. Господи, да ты на живот свой погляди.

Я кивнул на горящий лес.

— Нужна арт-поддержка, — выдохнул я. — В километре отсюда батарея стопяток. Главное, не окажись в зоне поражения. Возьми трех бойцов. Пройдешь с ними метров семьсот по тропе, разведаешь обстановку. Потом пустишь сигнальную ракету. Уловил?

Мимо трассерами пронеслась горсть алеющих угольков.

Я чуть сдвинул Кармен на плече, силясь поудачнее распределить вес. Руз тяжело дышала.

Карри на меня очень странно посмотрел. В голове снова раздались голоса.

— С ней все будет в порядке. — Карри примирительно выставил перед собой ладонь, будто бы опасаясь, что я сейчас дам ему по морде. — Слушай, я ни хрена не понял, что ты сейчас сказал, но просто меня послушай. Если нам удастся добраться до грузовика, там есть носилки. Однако, боюсь, сейчас мы только обработаем ей раны, как сможем, а дальше надо будет смотреть, куда пойдет огонь. Возможно, придется заночевать, а вертушка появится только утром.

Неба не было видно. Лишь серый дым, клубящийся над деревьями.

— Она столько не протянет.

— У нас в грузовике есть медицинское оборудование.

— И где этот твой сраный грузовик? — спросил я.

— На тропе. Километров восемь отсюда.

— А до долины чуть меньше пяти. Если с твоим оборудованием что-то не то или чего-то там не хватает, она умрет. Назад мы просто не успеем. А я не дам ей умереть.

— Стэн, огонь прямо на твоем пути. Пойдешь через него? Блядь, да ты на ногу опереться толком не можешь. Останься, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Но в моей голове звучали голоса, и они мне говорили, что делать.

— Я не дам ей тут умереть, — повторил я.

— Ты рехнулся, — не сдавался Карри. — Мы перебинтуем ее. Наложим шины — они у нас есть, и… — Затем он сорвался на крик: — Ты не справишься со своей ногой. И колени у тебя вот-вот по пизде пойдут. И сам погибнешь, и ее не спасешь!

Но я уже хромал прочь.

Одной рукой я придерживал Кармен, лежавшую у меня на плече, а другой волок за собой автомат. Через некоторое время, углубившись в лес, я стал опираться на него, словно на трость. Карри сперва поспешил за мной, но остановился, видимо решив, что если не отступится, то заплутает. Он развернулся, в досаде пнул ком земли и направился обратно к своей бригаде.

А я все шел.

Через некоторое время я отыскал ключ, скорее всего питавший ручей, который мог бы мне указать направление к реке. Я сполоснул ногу и затянул потуже жгут, хотя и знал — это лишь полумеры. Рана слишком глубока. Пуля, скорее всего, задела вену. Сейчас, когда я опирался на бальную ногу, у меня начиналось головокружение.

Я стянул с себя рубаху, отыскал на ней место почище, процедил сквозь нее грязную воду и напоил Кармен. Она с жадностью глотала. Затем я умылся и наполнил водой со взвесью пепла флягу Карри. Ощупал голову. Большим пальцем подцепил кусок содранной кожи, ниспадавший на ухо. Прижал его обратно и держал, покуда, как мне показалось, не перестала идти кровь.

Первый час я старался, по возможности, не трясти Кармен. Становилось темнее, в спину дул жаркий ветер. Когда я опустил Руз на землю, она дышала хрипло и часто и постоянно хлопала глазами, будто силясь что-то разглядеть. Кармен бредила. Один раз она меня оттолкнула и выругалась. Она говорила на дикой смеси испанского и английского, но потом, когда я снова дал ей напиться, замолчала. Затем провалилась в сон. Я снова поднял ее и пошел дальше.

Я добрался до места, над котором виднелся просвет светло-серого неба. Я знал: чтобы выйти к ранчо «Последний шанс», надо идти вверх по склону, но беда заключалась в том, что я даже не догадывался, где сейчас нахожусь. Я понимал, что, скорее всего, выйти к долине прямиком мне не удастся. Если бы я хоть одним глазком увидел курорт, то тут же бы сориентировался.

Снова в голове зазвучали голоса.

— Дристня, — проворковал мне на ухо рядовой.

Продолжая хромать, я прошел через рощу обугленных кедров. Их острые нижние ветви, словно гвозди, царапали мою кровоточащую ногу. То тут, то там виднелись алеющие каверны, напоминавшие прикопанные в земле фонарики. «Костры, на которых солдаты противника готовят ужин», — подумалось мне. Огненные норы, ведущие в подземный мир. Запах жженой земли будто сулил скорое появление адских чудовищ.

Мне очень не нравилось, как дышит Кармен. Я отыскал участок нетронутой пламенем почвы и аккуратно положил Руз на землю. Затянул перевязь. Рана на руке по-прежнему кровоточила, и я ничего не мог с этим поделать. Я отвел в сторону прядь упавших на ее лицо волос. Погладил по голове. Попробовал умыть Кармен грязной водой из фляги. Прошелся пальцами по пуговицам ее рубахи. Снова погладил. Кармен выглядела такой маленькой и несчастной…

Я в одиночку двинулся вперед на разведку: мне показалась, что впереди есть тропинка. Передо мной раскинулись голые холмы, и мне подумалось, что мы с Кармен, возможно, почти добрались до пастбища на ранчо возле озера. Когда-то именно там Дора без умолку рассказывала мне о проживающей на пастбище колонии сусликов. Если я ничего не путаю, за холмами — долина и город. Я знал, огонь следует за мной по пятам, и у меня в запасе не так уж много времени. Внезапно ветер умолк и наступила тишина. На обугленные ветви деревьев беззвучно оседала сажа.

Я услышал пироманьяка задолго до того, как его увидел.

Раз — и он показался из клубов дыма, будто ему наскучило играть со мной в прятки. Два — и он приставил пистолет к моей голове.

— Ну что, еще какие-нибудь светлые мысли есть? А, козлина? — спросил он меня.

Я увидел рану на его плече. Мужчина склонил голову набок, будто вес черепа причинял ему боль.

Я отпрыгнул, схватив калашников, как бейсбольную биту, и двинул автоматом противнику по спине. Грохнул выстрел. Безумец выронил пистолет, упал и тут же потянулся к оброненному оружию.

Вероятно, Дора Маккой уже некоторое время наблюдала за нами со стороны.

Увидев старуху, маньяк повернулся к ней и два раза выстрелил.

Дора тоже спустила курок, но взяла слишком высоко, и ружейная пуля просвистела над нашими головами.

Мужчина опустился на колено, прицелился из кольта и выстрелил. Он снова промахнулся, а Дора посмотрела куда-то в сторону, будто гадая, куда полетела пуля.

Следующий выстрел сразил старуху наповал. Она согнулась, упала и покатилась, миновав одну из каверн, которая на секунду вспыхнула и ожила. Затем Дора попыталась встать, но маньяк повернулся на одном колене и снова выстрелил. Маккой упала и больше не шевелилась.

Я взмахнул автоматом и выбил кольт из руки безумца.

Маньяк вскочил, подпрыгнул ко мне, выставив руки в попытке схватить калаш, и в этот момент, будто нарочно, обеими ногами наступил на каверну.

Мужчина замер, словно пытаясь осознать всю чудовищность совершенной им ошибки. Он посмотрел на свои ноги, потом поднял взгляд на меня, затем обратно на свои ступни. Он так и пялился на них, когда начал погружаться в раскаленный пепел. Желтые язычки пламени, пробудившись от притока воздуха, принялись карабкаться вверх по его ногам. Мой недруг погружался все глубже, становясь все ниже. Пироманьяк, которому огонь всегда казался столь чарующе притягательным, сейчас выглядел донельзя удивленным. Он посмотрел на меня, словно молча спрашивая совета, как поступить в столь непростой ситуации. Огонь сделался красным и веревками оплел его бедра.

Когда погружаться дальше было уже просто некуда, мужчина завыл. Откинув голову, он закричал, а огонь с жадностью накинулся на попавшуюся ему в лапы добычу. Внезапно каверна словно взорвалась. Пламя рвануло вверх, окутав желтым шаром бородатую голову маньяка. Тот замахал руками и вдруг одеревенел, словно превратившись в марионетку. Голова моталась от потока ветра, а руки дергались, будто кто-то дергал невидимые веревочки. Со стороны казалось, что маньяк репетирует какой-то сложный экзотический танец.

— Мудак, — выдохнул я.

Я осмотрелся в поисках Доры.

Тем временем в патронташе маньяка начали взрываться патроны. Его одежда давно сгорела, и теперь с мужчины слоями сходила бугрящаяся кожа. Он распахнул рот — вроде бы куда шире, чем под силу человеку, и я увидел белоснежные зубы. Красное пламя вокруг его головы было словно нимб, отчего пироманьяк, чье лицо оплывало в огне, неожиданно сделался похож на церковный образ какого-то гримасничающего святого.

Наконец каверна поглотила его, изрыгнув с горячим ветром тучу искр и обугленные ошметки одежды.

— Ну как тебе, дристня? — проорал я, перекрикивая взрывающиеся патроны. — Еще, блядь, какие-нибудь светлые мысли есть?

Когда все было кончено, я подошел к Маккой и аккуратно приподнял ее голову.

— Черт, Дора, ты прости меня… Боюсь, я никак не смогу помочь.

Старуха с трудом кивнула:

— Иди вдоль ручья. Покажется, что он ведет в огонь, но нет. Так ты выберешься с ранчо. Тогда ты спасешься…. — Она прерывисто вздохнула. — Ублюдок мертв?

— Хуже.

— Это хорошо, — промолвила Дора, — я услышала выстрелы. Лошадь сбежала… Кляча старая… Я, как могла, помогла. Я старалась, Стэн.

— Ты все сделала как надо.

— Надеюсь, бедняжка выберется из леса.

— Не беспокойся ты о лошади.

— Это ж надо… — Губы Доры скривились в улыбке. — Заблудиться на собственном ранчо. Нагрузила клячу детонаторами и пирозарядами. Набила ими седельные сумки. Теперь она ходячая бомба. Эта сраная дура взорвется. Хотела раскидать их, подорвать… Получился бы ров… Я бы остановила пожар…

— Не разговаривай, Дора. Береги силы.

— Да их уже и так нет. — Я едва мог разобрать ее шепот. — Ты запомнил насчет ручья? — Дора замолчала, чтобы перевести дыхание. Она широко распахнула глаза, затем смежила веки, а потом опять подняла их. Схватив меня за грудки, старуха притянула меня к себе: — Скорее всего, это я убила ту бедную девушку… Тогда… в тот вечер… — выдохнула Дора. — Я просто рехнулась от злости… Схватила винтовку и стала стрелять в этот курорт… Господи… я же случайно… Откуда ж я знала, что у реки кто-то есть?

— Никого ты не убивала, — ответил я.

— Я не хотела…

— Никого ты не убивала, — повторил я. — Ты уж мне поверь.

Позади нас каверна, поглотившая маньяка, с шипением извергла тучу искр — словно рыгнула после сытного обеда.

— Огонь… очищает все… — прошептала Дора. Я чувствовал исходивший из ее рта запах жевательного табака. — Иди вдоль ручья. Тогда спасешься…

— Да, я вроде его видел.

— Возвращайся к нему и ступай по течению. Он приведет тебя домой.

— Никого ты не убивала, — в третий раз повторил я, но Дора меня уже не слышала. Старуха уставилась на нечто невидимое, будто бы пристально его изучая. Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Попыталась вдохнуть еще, но не смогла. И тогда она закрыла глаза.

Я шел всю ночь. Мне казалось, что Кармен, лежавшая на моем плече, вообще ничего не весит. Боли я тоже не ощущал. Отыскав тропинку, я пошагал по ней. Даже когда она стала неразличима, я все равно двигался вперед, продираясь через обугленные деревья и все еще дышавшие жаром кустарники.

Я отыскал ручей, о котором говорила Маккой, за грудой валунов. Источник пробивался сквозь конусообразную кучу гальки. Я пошел по течению. Ручей петлял, то скрываясь под землей, то выходя на поверхность снова. Наконец я оказался у склона холма, который, как подумалось мне, мог вести к долине. Я прикинул расстояние. Далеко. Я понял, что сейчас столько не пройду.

Я положил Кармен на землю, а сам присел рядом, привалившись спиной к дереву, и провалился в сон — сразу же, без всяких проблем, впервые за много недель. Спал я крепко и без сновидений. Когда я пробудился, то почувствовал, что замерз; кругом царил мрак. Я не сразу понял, где нахожусь.

Я шел. Шел в странном тусклом сером рассветном полумраке, которого никогда прежде не видел. Ручей извивался змеей, исчезал, появлялся, всякий раз при этом меняя направление. Казалось, он полностью игнорирует особенности ландшафта. Я шел вниз по склону, а за моей спиной бушевал пожар.

В том месте, где ручей образовывал широкий мелкий пруд, я решил устроить привал. Смочив в воде ладонь, я прижал ее к щеке Кармен. Рана на ее руке запеклась и почернела. Из надорванной кожи торчал кусочек сломанной кости.

Я сунул ногу в ледяную воду и отодрал приставшую к коже штанину. Обгоревшая ткань крошилась и рассыпалась. От раны стали отделяться и всплывать на поверхность комочки запекшейся крови. Вода растворила грязь, которой я залепил то место, куда меня, вспахав длинную борозду, ударила пуля. Кость, в которую она угодила, белела, словно осколок разбитой посуды.

Раны от сучьев напоминали следы от ударов шилом. Я задрал рубаху. Еще одна пуля оставила царапину, пересекавшую мой живот, а рядом с ней пролегал след от удара ножа. Когда я делал вдох, из разреза показывалась стенка кишки, словно краешек серого воздушного шарика. Я затолкал кишку назад пальцем, удивившись, что это не вызвало ни малейшего дискомфорта, но стоило вдохнуть, как она вылезла снова и ткнулась мне в ладонь, на этот раз высунувшись из живота еще больше. Я снял с себя ремень и туго перетянул рану. Теперь дышать было больно. Нога, погруженная в воду, сочилась кровью.

«Сгину я тут, — подумал я. — Сгину вместе с Кармен. Погибнем в огне, наши тела станут пеплом и перегноем. А из него к небу потянутся новые деревья».

Я перетянул ногу жгутом и встал. Поднял Кармен и пошел.

В голове опять зазвучал хор голосов — криков и бессмысленных воплей.

Пока я шагал, мой мозг пошел вразнос. Я снова был молодым — отчаявшимся паломником на парижских улицах. Я брел по темному сайгонскому переулку, а шлюхи в халатах тянулись ко мне из окон и зазвали к себе: «Эй, красавчик, давай к нам!» Из-за царящей жары и духоты женщины обмахивали себя руками. Они подносили к губам чашечки чая и крутили в пальцах бигуди. «Эй, красавчик, давай к нам! Ну же, красавчик! Эй, солдатик, денежками не богат?»

Я ясно увидел перед собой фотографию, которую забрал у мужчины, убитого мной после того, как отряд угодил в засаду.

Каким образом я очутился здесь? Может, сейчас волею судьбы пришла пора расплачиваться по всем своим счетам? Об этом мне оставалось только гадать.

Я все шел.

Первым появился рядовой из моих кошмаров.

Поначалу его безногое туловище, паря в воздухе, беззвучно, словно тень, следовало за мной по пятам. Затем молчаливый призрак дотронулся до моего плеча. Рядовой пропал, но тут же появился снова. Он преобразился. Сейчас он предстал передо мной живым, таким, как я его запомнил в тот день, когда мы отправились на задание. Ноги у него снова были на месте, раны от шрапнели исчезли, гимнастерка аккуратно застегнута на все пуговицы, а на плече — винтовка М-16.

Я закрыл глаза и попытался обмануть мозг. Что там говорил доктор Нгуен? «Ваша голова всегда должна быть чем-нибудь занята». Моя рука рванулась к нагрудному карману с лекарством, но бутылочка с таблетками пропала.

В первую очередь нужно убедиться, что оружие полностью разряжено. Отделите магазин нажатием на кнопку защелки магазина, расположенную с правой стороны спусковой коробки. Отведите назад планку перезарядки и осмотрите патронник. Полюбуйтесь, как он красиво поблескивает изнутри, и убедитесь еще раз, что там нет патрона, а то еще, блядь, грохнете кого-нибудь ненароком. На этом этапе вы даже сможете ощутить легкий аромат смазки. Теперь отыщите чеку…

Ваши глюкокортикоидные рецепторы вообще никуда не годятся…

Появился Паппас. Он заговорил с рядовым. Оба несли какую-то ахинею. Погибший радист шел рядом со мной с самодовольным видом. Он выглядел как живой. Ни следа ран и увечий. Форма новехонькая, будто со склада. Шляпа залихватски заломлена на затылок. Бойцы пожали друг другу руки. Рядовой, словно благословляя, коснулся плеча Кармен. От его руки исходило сияние. Я попытался переключиться на что-то другое.

Думай о винтовке, Стэн.

Придерживая рукой стебель затвора, сдвиньте его вместе с планкой перезарядки назад и отделите от ствольной коробки движением вниз. Справились? Теперь аккуратно подожмите фиксатор буфера противоотскока и выньте его вместе с возвратной пружиной из полости приклада.

«А гиппокамп у вас очень маленький», — сказала медсестра в больнице для ветеранов.

Я снова поискал таблетки, но нашел лишь дыру в нагрудном кармане.

— А она у тебя красотка, сержант, — хмыкнул рядовой, кивнув на Кармен. — Вообще отпад.

— Ты не думай, — помотал я головой, — мы просто друзья.

Я оперся на автомат. Я уже не чувствовал, где начинались, а где заканчивались мои ноги.

— Да я вообще ни о чем таком не думал, — пожал плечами рядовой. — Верно я говорю, Паппас?

— Еще бы, — фыркнул радист. — Хоть ты живой, хоть ты мертвый, а ни одной дельной мысли в башке нет. Вакуум сплошной.

— У тебя будто лучше!

— Верно, и у меня в голове пусто, — согласился Паппас. — Смотри, как я умею.

Он несколько раз идеально сделал колесо, подпрыгивая на тропинке, словно резиновый акробат из мультика. Потом радист с довольным видом вернулся к нам. Они с рядовым рассмеялись и похлопали друг друга по плечам.

— Эй, клоуны, вы там закончили? Я тут, между прочим, в полной жопе, и времени у меня мало, — обратился к ним я.

Они покивали и, давясь от смеха, снова двинулись со мной по тропинке. Рядовой скалился во все тридцать два зуба, совсем как на фото в альбоме, который я нашел в кладовке. Знаете, такая безрассудная, слегка натянутая улыбка неисправимого хулигана.

— Значит, так, бойцы, я хочу знать, вы действительно со мной или нет? — строго сказал я. — Вы и вправду существуете?

Оба парня выставили вверх большие пальцы, поправили оружие за плечами и принялись маршировать по тропинке.

— Само собой. Мы всегда с тобой, — промолвил рядовой, чеканя шаг. — Ать-два, левой! Ать-два, левой!

— Мы, блядь, сержант, повсюду за тобой таскаемся, — добавил Паппас.

Так мы втроем и отмахали километра полтора, следуя за петляющим ручьем Доры Маккой. Наконец он вывел нас к лугу. Над верхушками деревьев поднимались столбы дыма. Со стороны казалось, что мы наблюдем за рождением нового девственно чистого мира. Ревел ветер. Он поднимал в воздух лежавшие на земле тяжелые ветви. Куда бы я ни кинул взгляд, все деревья были объяты пламенем, тянувшимся к красному небу. Я склонил голову от жара и пошел, зная, что ребята рядом. Вместе нам удалось выбраться на тихую прогалину, которую еще не тронул огонь. Легкий бриз играл среди зеленой листвы. Вода в пруду поблескивала в солнечных лучах. Под ногами была сочная трава, и я впервые за долгое время услышал пение птиц.

За прудом стоял особняк, который, словно лоза, огибала свежеокрашенная балюстрада. Все это явилось мне из далекого-далекого прошлого. На рисовом поле, возле которого мы угодили в засаду и где полегли все, кроме меня, пробивались первые побеги. На залитой солнцем тропинке стояли мои бойцы и смотрели на меня. Наконец-то они все щеголяли в свежей, чистой форме. Голоса в моей голове теперь весело смеялись.

— Почти уже дошли, сержант, — сказал Паппас. — Не боись. Мы с тобой.

Без всякой тени страха мы шагнули в горящий лес.

Я подумал, что сейчас, наверное, утро. Со мной разговаривал Паппас. Он болтал о наших вылетах на задания, о том, как он в джунглях стоял на часах за бруствером из мешков с песком. Вспоминал, как мы, напившись, играли в карты. Рассказывал о полуодетых красотках в платьях аозай, об исходившем от них сладком аромате парфюма, об огоньках, горевших в окнах их хибар на темных, окутанных туманами улочках Сайгона, мощенных влажно поблескивающими скользкими камнями.

— Зря ты снова отправился воевать, — вдруг неодобрительно покачал головой рядовой, перебив Паппаса. — Что ты пытался доказать? Мы ведь не просили за нас мстить.

— Я просто думал…

— Да ты вообще не думал, дубина стоеросовая. На хрена тебе было убивать тех бедолаг? Они ж были не виноваты в том, что мы погибли. Впрочем, даже если и виноваты, на хрена мы туда полезли? Нечего было совать нос не в свое дело.

— Я думал, это как-то поможет…

— Ты себе пытался помочь. Себе, а не нам, — возразил рядовой. — Верно я говорю, Паппи?

— Святая истина, — покивал радист.

— В таком случае мне больше нечего добавить, — промолвил рядовой. — Идем дальше.

Мы всё шли. В какой-то момент перед нами появился сам доктор Нгуен. Психиатр нам слегка поклонился, будто мы встретились впервые и он только что представился. Мы в три пары глаз уставились на врача.

— Вы только поглядите! Поверить не могу! Сукин сын, трепло и коммуняка собственной персоной! — ахнул Паппас.

Старик был одет в черные мешковатые штаны и рубаху. Я скользнул взглядом по его узеньким костистым плечам и белоснежной козлиной бородке. Посмотрел на красную звезду, вышитую у него на кепи. Он снова поклонился, а когда мы проходили мимо него, коснулся моего плеча, и боль внезапно пропала. Я ощутил, что нога в полном порядке. Меня вдруг стало клонить в сон. Возникло дикое желание, чтобы пожар нагнал меня и поглотил, навсегда растворив в себе. Мне захотелось выключить свет.

— Вы только поглядите, — выдохнул рядовой.

Нгуен показывал куда-то перед нами. Я увидел рощу высоченного сухостоя, кроны которого только что охватило пламя. Вниз посыпались мелкие горящие веточки. Пламя постепенно начало огибать луг. Нгуен жестом показал, чтоб мы шли дальше.

— Ну что, идем? — спросил я ребят. — Если честно, я не уверен, что мы поступаем правильно.

— Не дрейфь, сержант, — улыбнулся мне рядовой.

— Вы уверены? — Я осмотрелся по сторонам, поискав глазами Нгуена.

— Да забудь ты про этого вьетконговца, — фыркнул рядовой. — Он просто старый пердун. Посмотри! — Он показал вперед: — Ты ее видишь?

— Бля-а-а… — протянул Паппас. — Я вижу.

Бойцы дали друг другу пять.

— Теперь и я вижу, — кивнул я.

— Ну что, сержант, идешь? — спросил рядовой.

— Куда он денется. — Паппас махнул рукой, показывая мне дорогу: — Давай, сержант. Топай. А нам придется остаться здесь. Это, конечно, херово, но так надо.

— Вы остаетесь? — переспросил я.

— Иначе нельзя. Ты это и сам прекрасно знаешь, — сказал рядовой.

Вместе с Паппасом они сделали несколько шагов назад и помахали мне руками. Потом встали по стойке смирно и откозыряли. Оба солдата плакали.

— Блядь, вы только на меня поглядите, — произнес рядовой. — Реву как маленький.

За мной, за километрами и километрами горящего леса во всем своем величии и загадочности раскинулся океан всех прожитых мной лет, исполинский зверь с распахнутой красной пастью, моя жизнь, сжавшаяся сейчас до краткого, мимолетного мгновения.

— Ребят, давайте со мной, — позвал я. Меня охватил ужас от осознания того, что дальше мне предстоит идти одному.

— Ты же знаешь, что и сам прекрасно справишься, — сказал рядовой.

— Мне пиздец как страшно, — честно признался я.

— Не будь дристней, — рассмеялся он.

А потом оба бойца исчезли. В окутанном дымом мире воцарилась тишина.

Я снова поднял Кармен на плечо, в последний раз оглянулся и пошел вперед. Я миновал останки седельных сумок Доры Маккой, некогда набитых взрывчаткой, которая теперь рассыпалась по тропе.

Я направился к лошади. Приблизившись к ней, я выставил руку и заговорил. Чалая, стоявшая у ручья, подняла мокрую морду, посмотрела на меня, потом опустила ее и стала пить дальше.

ГЛАВА 71

Из динамиков больничного интеркома звучали голоса братьев Эверли, исполнявших песню «Cathy’s Clown». В фойе было не протолкнуться от газетчиков и телерепортеров. Я специально попросил Тома Черри оставить дежурить полицейского у дверей палаты Кармен. Процесс выздоровления обещал быть долгим.

Примерно через неделю бесконечных интервью журналисты, поняв, что мне больше нечего добавить, практически полностью потеряли ко мне интерес. Меня это вполне устроило. Они переключились на других ребят из пожарных бригад, которые поведали им, что произошло. Тедди Ракстона, того самого парня, который завел трактор и отбуксировал цистерны с горючим, даже возили в Нью-Йорк, где он выступил на утреннем телешоу, транслировавшемся на всю страну. Я разместил фото Тедди на первой полосе «Вестника».

Среда притащила ко мне в больницу корреспонденцию, а также мою пишущую машинку «Ундервуд». Машинку я водрузил на пластиковый поднос, на котором мне приносили еду, и напечатал дежурную редакторскую колонку. Пока я работал, меня угораздило пролить на клавиатуру кофе, но «Ундервуду» хоть бы хны — ничто в этом мире ему не сможет навредить. Моя рука все еще была перебинтована, одна нога в гипсе — сами представляете, как тяжело печатать в таких условиях.

Я перебирал почту, откладывая конверты с просроченными счетами, когда вдруг наткнулся на письмо, которое находилось в пачке с корреспонденцией, что лежала неразобранной на моем столе с того момента, как я вернулся домой из этой дурацкой поездки во Вьетнам.

Судя по количеству разнокалиберных марок и штампов «вернуть отправителю», письмо, прежде чем попасть ко мне на стол, проделало очень долгий, тернистый путь.

Я положил послание на клавиатуру «Ундервуда», внимательно рассмотрел вьетнамские марки, а потом взял с подноса пластиковый нож и вскрыл конверт.

Из него мне на колени вывалилась черно-белая фотография — куда менее потертая копия той, что я оставил в Сайгоне, в доме на улице Со-Лой. На карточке с изображением женщины и ребенка не было ни трещин, ни следов сгибов — сразу видно, что ее очень берегли.

Я вынул из конверта сложенные листки и принялся читать:

Здравствуйте, глубокоуважаемый сэр!

Я отыскала Вашу фамилию в интернете, в онлайн-справочнике Вашего города. Поиски отняли у меня немало времени и сил. Я начала опасаться, что мое любопытство поставит Вас в неловкое положение или же вызовет гнев оттого, что я выяснила, кто был благодетелем, все эти годы отправлявшим деньги моей матери.

Я не имею ни малейшего представления, что именно подвигло Вас оказывать нам помощь, однако спешу заверить, что присланные Вами средства не были выброшены на ветер. На протяжении многих лет мать уверяла меня, что эти суммы — нечто вроде компенсации, которую нам выплачивает ваше правительство. Скорее всего, она и сама в это искренне верила. Банковские чеки были проштампованы печатью с американским гербом, а выглядели они столь официально, что моя мать опасалась даже задумываться о подлинном источнике этих средств, равно как и рассказывать о деньгах кому-либо кроме ближайших родственников, страшась зависти со стороны соседей и наказания от наших властей, что в те времена случалось достаточно часто.

Каждый месяц мы приходили на главпочтамт, где ждали очередного чека. Нам его передавал работавший там друг семьи. В те времена мы боялись навлечь на себя беду и потому не хотели, чтобы конверты с чеками клали в наш почтовый ящик у дома.

Я не без гордости спешу Вас известить, что присланные Вами деньги мать потратила на мое образование. После окончания войны с Америкой моя мама никуда не ездила и не тратила ни гроша из присланных Вами средств, за исключением самых крайних случаев, когда речь шла о помощи нашим родственникам. Я была у матери единственным ребенком. Мой отец погиб на войне. Мне сказали, что он сложил голову как герой. К величайшему сожалению, я его никогда не видела, а тело нам так и не передали. Окончив школу, я поступила в Ханойский университет. Потом я училась в Австралии и еще, совсем недолго, у вас в Америке, в штате Луизиана, где продолжила изучать лечебное дело.

Моя мать недавно скончалась, а вскоре после ее смерти мне передали по решению нашего суда последний чек, отправленный Вами на ее имя на сумму 3475 долларов 78 центов. Сейчас времена куда либеральнее, чем раньше, и никто особо не спрашивал об источнике этих средств.

К данному письму я прилагаю копию фотографии — единственной, что уцелела за годы войны. Ее сделали недалеко от старого причала в Хошимине, когда я была еще совсем маленькой. Это было зимой на лунный новый год, перед тем как моего отца отправили в провинцию Аньлок. Мне бы хотелось Вам рассказать, что моего отца звали Нго Туй Бак, он служил в звании лейтенанта и погиб в долине Ашау, что в провинции Тхайтхьен-Хюэ. Мне показалось, что это, возможно, будет Вам интересно, ну а если же я заблуждаюсь, прошу меня простить. Я сентиментальна, и мать постоянно пеняла мне за эту черту характера. Она говорила, что этим я пошла в отца, и рассказывала, как вечно переживала, что его чувствительность станет ему помехой на военной службе. Кстати, сама мать, казалось, вообще никогда не была склонна к сентиментальности, как, собственно, и многие другие люди, пережившие военное лихолетье со всеми его ужасами.

Возможно, любезный сэр, сейчас Вы уже гадаете, не появлюсь ли я без предупреждения на пороге Вашего дома в Америке с протянутой рукой, требуя еще денег. Смею Вас заверить, что никаких планов подобного рода у меня нет!

Я лишь желаю от лица всей своей семьи выразить пусть и запоздалую, но тем не менее искреннюю признательность. Пожалуй, лучше не знать, почему Вы все эти годы слали нам деньги. Возможно, Вы богаты, ведь Вы издаете в Америке газету (да, мне удалось это выяснить) и выбрали мою семью случайно, искренне пожелав ей помочь. Я слышала о подобных случаях, и в силу своего характера мне очень хочется верить в их правдивость. Так или иначе, сейчас мне просто хочется выразить свои чувства, и я делаю это как умею.

Я долго колебалась, не в силах определиться, что делать. Остаться анонимной или же нет? Поразмыслив, я решила, что не написать Вам с моей стороны будет недостойным поступком и проявлением черной неблагодарности. Я о Вас ровным счетом ничего не знаю. Мне неизвестно, женаты Вы или нет, есть ли у Вас дети, как Вы познакомились с моей матерью, а если Вы не были с ней знакомы, то почему выбрали именно ее среди многих других? Неужели то, что наши пути пересеклись, — не более чем счастливое стечение обстоятельств? Возможно, Вы отправляли помощь и другим и мы были одни из многих. Впрочем, это совершенно неважно.

В завершение этого письма мне бы хотелось обратиться к Вам с убедительной просьбой. Я очень благодарна за Вашу помощь, однако, со всем уважением, прошу Вас больше не посылать мне денег. Должна признаться, дело тут не только в гордости, хотя и в ней тоже. Есть еще одна причина — практического свойства. Дело в том, что я обручена и в этом году выхожу замуж. К тому моменту, когда это письмо до Вас дойдет, я перееду на север, к мужу, где собираюсь и дальше работать врачом. Мой будущий супруг ничего не знает ни о деньгах, ни об их источнике, и я бы предпочла, чтобы он и дальше пребывал в неведении — так будет проще.

Прошу Вас, сэр, пойти мне навстречу и не воспринимать мою просьбу как проявление неблагодарности с моей стороны. Я желаю Вам в жизни всего самого наилучшего и прошу удовлетворить мою маленькую просьбу. Хоть я и надеюсь, что она Вас не задела, я по-прежнему опасаюсь, что все же Вас обидела, и потому до сих пор терзаюсь, не совершила ли ошибку, сев писать это письмо.

Я последую примеру своей матери и, как она, буду считать Вас нашим добрым загадочным американским покровителем.

Полагаю, что, если бы мой отец был жив, он бы тоже присоединился к моим словам признательности.

От имени моих достопочтенных родителей и в память о них я выражаю Вам свою самую искреннюю благодарность.

С глубочайшим уважением,

доктор медицинских наук Н. Чинь Хо.

Социалистическая Республика Вьетнам

* * *

Когда мы уходили от пожара, я привязал за собой Кармен ремнями, оставшимися от седельных сумок. Не имею ни малейшего понятия, как я сам забрался в седло, но отчетливо помню, что лошадь сразу двинулась в сторону города, будто сама знала, куда нам надо. Будто я нажал на ней какую-то кнопку. Я до сих пор помню постукивание копыт по грунтовой тропке, которое сменилось цокотом, когда чалая выбралась из леса и пошла по старому окружному шоссе. Скорее всего, именно в этот момент я и отключился.

Первый настоящий, густой снег выпал в конце ноября. Сам не знаю почему, но меня это расстроило. Да, не всем нравится, когда термометр на День благодарения показывает двадцать три градуса, но именно такая теплынь и стояла всю осень, покуда одним вечером с севера внезапно не подул холодный ветер, словно кто-то открыл дверцу холодильника. Запоздалое наступление зимы вызвало у некоторых недовольство, народ ворчал об изменении климата, ну а лично я всегда был не прочь ходить осенью в шортах.

После того как установился снежный покров, на горнолыжном курорте в воскресенье с большой помпой открыли первый спуск — исключительно для рекламы и пиара. В тот же день сын Доры Маккой сказал мне по телефону, что продал ранчо покойной матери компании «Золотое ущелье».

Руководство компании отреставрировало дом и сарай Доры, а потом перевезло их к зданию музея исторического общества, неподалеку от ярмарочной площади. Теперь, чтобы их осмотреть, туристам приходится выкладывать по пять долларов с носа. Транспортировка дома и сарая стала целым событием. Все от мала до велика высыпали на дорогу и смотрели, как тягачи, украшенные логотипами корпорации «Золотое ущелье», везут за собой груженые платформы на колесах.

На все про все ушло целых полдня. Тягачи ехали словно на параде. Народ притащил жаровни, начал готовить барбекю, а мэр засел в переделанном под ларек трейлере и продавал оттуда хот-доги с острым соусом. Перед транспортировкой никто и не подумал снять с окон домика Доры занавески, и тонкая муслиновая ткань развевалась на ветру. Когда тягачи проезжали мимо моей редакции «Вестника», я как раз сидел на ступеньках крыльца. Мне пришлось отвернуться. Смотреть на происходящее было выше моих сил.

То немногое, что осталось от колонии сусликов на склонах горы Беллиэйк, сровняли с землей бульдозеры. На том месте построили склад и парковку для посетителей курорта.

Я решил, что больше никогда не увижу Чаза, и потому счел за лучшее даже не вспоминать о нем.

Я собрался написать последнюю колонку о волшебных сусликах с горы Беллиэйк и поставить на этом жирную точку.

Через некоторое время после того, как Кармен выписали из больницы, она позвонила и сказала, что ей наконец пришло экспертное заключение по веревке, которую я ей отдал много месяцев назад. Оперативно-разыскной отдел штата Колорадо был слишком занят сбором и анализом улик после пожара, и потому заключение оказалось немногословным. Оно состояло из двух абзацев, в которых было сказано, что «волокна веревки носят следы немеханического воздействия», то бишь ее перегрызли, однако «крайняя скудность органического вещества на волокнах не позволяет определить, кем именно было оказано данное воздействие — человеком или животным».

Лично я могу за себя поручиться — я веревку не грыз.

Я перестал ходить к доктору Нгуену. В больнице для ветеранов мне помогли слезть с синих таблеток, а также избавиться от нескольких других вредных привычек. Очень долгое время я пребывал в крайне раздражительном состоянии, и потому люди стали избегать меня. С другой стороны, я стал гораздо быстрее справляться с большим объемом работы. Я уже и не помнил, когда был в настолько хорошей форме.

Однажды, навещая на кладбище могилу жены, я увидел на снегу следы.

Стояла безветренная солнечная холодная погода. Я принес с собой раскладной стульчик. Присев у могильного камня, я уставился в морозное голубое небо, наблюдая, как ветер срывает снег с горы Беллиэйк. Тишину нарушало лишь доносившееся издалека карканье ворон. Потом я наклонился, выдернул несколько пучков засохших летних цветов и смахнул снег с надгробия затянутой в перчатку рукой.

Именно в этот момент я обратил внимание на следы — пятипалые, начинавшиеся от могилы и удалявшиеся, петляя, по направлению к замерзшей реке. Я пошел по ним. Перебрался через реку по льду. Миновал ивовую рощу. Вскоре я оказался у подножия холма, где начинался сосновый лес. Я все шел и шел, покуда следы резко не оборвались возле глубокого сугроба. Снег здесь был примят и весь истоптан, словно тут к крошечному неведомому путнику присоединилась целая толпа, решившая порезвиться и поиграть. Мне показалось, я увидел маленький отпечаток снежного ангела.

Я решил, что мозг опять затеял со мной свою старую игру, но, во-первых, я не собирался давать ему волю, а во-вторых, прекрасно отдавал себе отчет в том, что больше не принимаю синие таблетки. Одним словом, я поспешил обратно, залез в свой грузовичок и уставился на луг — в том направлении, где ранчо Доры Маккой доходило до самого края долины. Над этим местом возвышался утес, на котором я когда-то стоял с Чазом. Точнее, думал, что стоял. Воображал, что стою.

Тут мне показалось, что я вижу точку, лениво летающую по кругу над утесом. «Ястреб, наверное. Охотится», — подумал я. Но потом к первой точке присоединились вторая и третья. Вскоре их был уже целый рой. Они зависли, после чего медленно двинулись в моем направлении.

И я понял, что это не птицы.

Птицы так себя не ведут.

ЭПИЛОГ

«ВЕСТНИК БУЛЛ-РИВЕР ФОЛЗ»

Передовица «Суслики-безумцы оставили город без интернета»

Автор Стэн Пржевальский

Когда Чаз поинтересовался у меня, знаю ли я, какой диаметр у подземных телефонных кабелей RG-60 и RG-11, я должен был сразу заподозрить неладное. Помнится, он еще спросил, есть ли у телевизионного провайдера Булл-Ривер Фолз проблемы с каким-то электрическим импедансом при сопротивлении на каждом из кабелей менее пятидесяти ом.

Я ни слова не понял из того, о чем меня расспрашивал его величество.

Потом этот толстопузый грызун тридцати сантиметров ростом, обожающий футболки с изображением Боба Марли, задал еще один вопрос: известно ли мне, какую технологию передачи данных обычно используют на вышках сотовой связи — WiMax или CDMA?

— Да, меня еще волнует частотный спектр, — добавил Чаз, вынимая из ушей беспроводные наушники. — Это очень важно. Сколько там нужно мегагерц?

— Я не знаю, что такое «ом», — признался я Чазу. — Кажется, это как-то связано с буддизмом. А мегагерцы — это вроде приправа. Ее еще используют в китайской кухне.

Потом я спросил, что он слушает. Оказалось, что группу Procol Harum, композицию «А Whiter Shade of Pale».

Тогда до меня дошло — намечается что-то серьезное. Его величество слушал этот хит 1967 года только накануне важных военных операций. Органные переливы, напоминающие музыку Баха, бессмысленные и, наверное, именно поэтому кажущиеся столь глубокомысленными стихи… Все это, знаете ли, вдохновляет Чаза. Я и сам большой любитель маловразумительной поэзии. Она создает у меня иллюзию, что я понимаю, в чем смысл жизни.

Так вот, интерес Чаза к техническим спецификациям нашей местной сети связи должен был сразу меня насторожить. Ровно через сутки восемьсот семьдесят пять жителей Булл-Ривер Фолз внезапно остались без интернета и телефонной связи. Эскадрилья «черных ястребов», каждый из которых был размером с кухонную плиту, прицельным огнем из гранатометов М-129 буквально стерла с лица земли главную вышку-ретранслятор, обеспечивавшую в нашем городе связь.

Кроме того, в пределах нашего маленького городка неутомимые суслики превратили целых пять километров телефонного оптического кабеля в кучу бесполезного жеваного пластика и проводов.

Лично я был только рад временному электронно-цифровому штилю, но он пробудил во многих людях самое дурное. А сколько народу у нас пережило нервный срыв, будучи не в состоянии погрузиться в сладкое забытье, которое им сулил «Твиттер» и прочие социальные сети! А сколько компаний и фирм закрылось — словами не передать.

Один подросток принялся искать сенсорный экран у телефона-автомата в будке рядом с ресторанчиком «Гриль и сковородка», естественно, не нашел, попытался разобраться с загадочными металлическими кнопочками, разозлился, когда у него ничего не получилось, разбил загадочное устройство бейсбольной битой и, громко крича, убежал прочь по Мейн-стрит.

Марджори Пфафф, восьмидесяти восьми лет от роду, являвшаяся владелицей розового дискового телефона, который получила в подарок от мужа в 1962 году во время Карибского кризиса, оказалась, в силу некоего феномена технического характера, одной из двух человек во всем городе, сохранивших связь с внешним миром.

За право поговорить по ее телефону она стала брать с отчаявшихся соседей по пять долларов за минуту.

Бледные горожане, то и дело спотыкаясь, бродили по городу, как зомби. Воздев повыше руки с зажатыми в них мобильными телефонами, они тщетно пытались поймать сигнал. Многие даже забирались на деревья.

В школе онемевшие подростки, давно уже позабывшие, как различать интонации голосов и выражения лиц, силясь установить с другими контакт, водили пальцами по лбам собеседников, словно по сенсорным экранам, чтобы переключиться между открытыми вкладками.

Само собой, все их усилия были безрезультатны. Пальцы стали совершенно бесполезны — ни в «Твиттер» не напишешь, ни пост в Сети не разместишь. Подросткам оставалось только злобно бубнить, брызгать слюной и прижимать сдохшие телефоны к учащенно бьющимся сердцам.

Многие жители сидели в одном белье на скамейках и бордюрах с раскрытыми ноутбуками на коленках и, дрожа, раскачивались из стороны в сторону, словно рехнувшиеся слоны в зоопарке. Щурясь, они смотрели наверх, будто бы ожидая, что с неба, будто манна, снизойдет Wi-Fi-сигнал.

Бригаде телевизионщиков, приехавших в наш город освещать работы, что велись в лесах после пожара, пришлось окружить свой грузовичок со спутниковой антенной несколькими кругами колючей проволоки — иначе людей с сотовыми телефонами было просто не удержать.

После того как смартфоны, ноутбуки и огромные цифровые плазменные телевизоры превратились в бесполезный хлам, Чаз и его верная армия решили воспользоваться всеобщей растерянностью и закрепить успех. Они прогрызли в радиусе девяноста километров шины у всех без исключения ремонтных машин, брошенных на починку телефонных и кабельных сетей.

Когда шины поменяли, суслики залили в бензобак каждой из этих машин смесь рассола и «Нутеллы».

Миссис Пфафф тем временем получила хорошую прибавку к пенсии. Не сомневаюсь, что она сердечно благодарила покойного мужа за телефон. В первую же неделю Марджори заработала на соседях 6473 доллара 29 центов.

Много дней спустя, когда мобильную связь в нашем городе все же восстановили, я вернулся в свою роскошно обставленную хибару и увидел, как подростки катаются по тротуару на скейтбордах. Трое из них сидели на ступеньках моего крыльца, делали селфи и что-то с дикой скоростью строчили в мобильных телефонах. Выглядели они при этом безумно счастливыми и довольными.

Подростки даже не обратили на меня внимания, когда я поднялся по ступенькам и принялся отпирать дверь.

— Прошу прощения, — промолвил я. — Скажите, джентльмены, вы перепрофилируете данные социальных сетей в нечто прекрасное, разумное и не вызывающее отторжения?

Они посмотрели на меня и кивнули.

— Так я и думал. Продолжайте.

И что тут может пойти не так?

Примечания

1

Пер. В. Левика. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Пер. Э. Линецкой.

3

Речь идет о голливудском фильме 1935 года «Капитан Блад», главную роль в котором сыграл Эррол Лесли Томсон Флинн (1909–1959) — кинозвезда и секс-символ 30-40-х годов XX века.

4

Александр Селькирк (1676–1721) — шотландский моряк, которого в 1704 году после ссоры с капитаном высадили на необитаемом острове Мас-а-Тьерра в Тихом океане, где он провел четыре года в полном одиночестве. Дождавшись спасения, Селькирк вернулся на родину, поведал свою историю Даниэлю Дефо и стал прототипом героя романа «Робинзон Крузо».

5

Имеется в виду пятнадцатая статья Свода военных законов США, оставляющая командиру право назначать наказание подчиненному за незначительные проступки без привлечения провинившегося к трибуналу.

6

Ежедневная газета Министерства обороны США, аудиторией которой являются военнослужащие, несущие службу за пределами Соединенных Штатов.

7

«Хочу держать тебя за руку» (англ.) — строчка из одноименной песни The Beatles.

8

«Ему башку не забьешь ерундой… Ни пропагандой, ни религией, ни прочей фигней… Он недоволен, хоть и полон надежд» — строчки из песни «Tom Sawer» группы Rush.

9

Речь идет о первой жене Эрнеста Хемингуэя Элизабет Хэдли Ричардсон (1891–1979).

10

«Я пытаюсь, я пытаюсь, но не могу получить удовлетворения» (англ.) — строчка из песни The Rolling Stones.

11

«Не ошивайся тут, ведь двое — уже толпа…» (англ.) — строчка из песни группы The Rolling Stones «Get off my Cloud».

12

«Я в Мемфисе встретил ее, проспиртованную королеву бара…» (англ.) — строчка из песни группы The Rolling Stones «Honky Took Women».

13

«Ветер знает мое имя и грустит о том…» — строчка из песни «Top of the World» группы The Carpenters.

14

«Пафф, волшебный дракон, жил у моря и резвился в осеннем тумане в краю…» — строчки из песни «Puff the Magic Dragon» коллектива Peter, Paul and Mary.

15

Имеется в виду фильм 1979 года «Побег из Алькатраса» (реж. Дон Сигел).

16

«Шрайнерс» (другое название — Древний арабский орден дворян тайного святилища) — североамериканское парамасонское общество, основанное в Нью-Йорке в 1870 году.

17

Благодаря Гомстед-акту, принятому в 1862 году, стала возможна передача в собственность гражданам незанятых земель на западе США за небольшую плату.

18

Плимутский камень — гранитный валун, возле которого с корабля «Мэйфлауэр» высадились пилигримы, позднее основавшие одну из первых британских колоний в Северной Америке.

19

Пасхальное наступление — одна из крупнейших наступательных операций Вьетнамской войны.

20

Джеймстаун — первое постоянное поселение англичан в Новом Свете.

21

«Кто король?» (англ.)

22

Данный препарат производился с 1870-х по 1906 год.

23

Дубовыми листьями военнослужащего США награждают при повторном представлении к уже имеющейся у него награде.

24

Имеется в виду знаменитое кафе Pink’s Hot Dogs, известное творческим подходом к оформлению хот-догов (некоторые из них названы в честь знаменитостей). Названо оно в честь основателя Пола Пинка.

Content

Гоян Николич
Король сусликов

ПРОЛОГ Булл-Ривер Фолз, Колорадо

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ГЛАВА 65

ГЛАВА 66

ГЛАВА 67

ГЛАВА 68

ГЛАВА 69

ГЛАВА 70

ГЛАВА 71

ЭПИЛОГ

Примечания