Роман Храпачевский

Армия монголов периода завоевания Древней Руси

© Храпачевский Р. П., 2022

© ООО «Яуза-пресс», 2022

* * *

Предисловие ко 2 изданию

Настоящая книга является 2-м, исправленным и значительно дополненным изданием. Ее первый вариант был написан более десяти лет назад — в середине 2010 г. работа над ним была начата, а закончена в начале 2011 г. И в том же году книга была выпущена издательством «Квадрига». В настоящем издании не только исправлены ошибки, допущенные некомпетентной редактурой в предыдущем издании, но и ссылочный аппарат приведен в более лучшую систему (в частности, оформление ссылок соответствует удобной системе, применявшейся в отечественной востоковедной литературе в 40–70-х годах прошлого века). Кроме того, за прошедшее с 2011 г. время автором был сделан целый ряд исследований и переводов источников, которые оказываются полезными для этого нового, дополненного издания. Внесение в текст предлагаемого 2-го издания «Армии монголов периода завоевания Древней Руси» дополнительных, новых переводов источников, а также дополнительных сведений источниковедческого и востоковедного характера, расширило как аргументационную часть книги, так и привлекаемый иллюстративный материал источников.

Введение

И начаша князи про малое «се великое» молвити…

«Слово о полку Игореве»

Военное дело всегда было и есть отражение социально-политического состояния общества. Армия монголов XIII в. не исключение. Сам характер монгольского общества того времени — кочевническая имперская конфедерация — определял многие черты военной организации армии Чингисхана и его преемников как типичного войска центральноазиатских кочевников, стоящего в одном ряду с армиями сюнну (хунну), жужаней, тюрков, киданей и даже чжурчжэней[1]. Первая и главная черта, объединяющая их всех, была в том, что в отличие от оседлых народов военным делом занимался и был к нему вполне подготовлен каждый член социума кочевников или охотников (как в случае чжурчжэней). В этом их коренное отличие от организации армий развитых оседлых государств, их соседей или объектов их военной экспансии. Несмотря на многие сходные черты, только армия монголов достигла результатов, намного превосходящих то, чего добились другие кочевые империи. В этом заключается тот непреходящий интерес, который проявляют целые поколения исследователей к государству Чингисхана и его преемников. В настоящей работе предпринимается попытка рассмотреть только и исключительно военную машину Монгольской империи (до конца 60-х — начала 70-х гг. XIII в.) с минимумом обращений к описанию монгольских социально-экономических реалий, поскольку они давно и неплохо изучены, а потому желающие всегда могут обратиться к необходимой литературе[2]. Для рассмотрения этой машины в действии взят для иллюстрации длительный и грандиозный по масштабам поход монгольской армии Батыя в Восточную Европу. Предлагаются также новые подходы в использовании источников — как по подбору основного корпуса источников, так и по методике его применения.

1. Используемый метод

В большинстве работ по Монгольской империи господствуют стремление использовать как можно большее количество источников и предпочтение ранних и современных событиям текстов более поздним. Степень достоверности фрагментов с описаниями реалий и критика всего источника часто отходят на второй план. Обычно ограничиваются сверкой сообщений разных источников, чтобы установить существование описанного в них факта истории[3]. Необходимо сформулировать новые подходы к изучению военной истории монголов первой половины XIII в.

Неудовлетворительность выбора корпуса главных источников определяется отсутствием достаточного понимания степени их достоверности. Это связано со слабой критикой источников из-за ее сугубо специального характера, доступного только востоковедам соответствующего профиля. Часто демонстрируется отношение к сложным источникам, состоящим из разновременных и разнородных частей по жанру и по авторству, как к единому целому. Тенденциозность источников не принимается в расчет или, наоборот, неправомерно им приписывается. В этом отношении особенно «везет» таким огромным сводам информации, как «Юань ши» или даже «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, которые были созданы более чем через 100 лет после появления государства Чингисхана.

При анализе свидетельств современников событий часто не проводится грань между сведениями очевидца и записью чужих сообщений, слухов и домыслов. Это можно проиллюстрировать на примере преувеличения монголами численности своей армии во время похода против империи Сун в 1258 г. По приказу каана Мэнгу «войско в 40 000 [человек] было объявлено называющимся „Стотысячная армия“»[4]. Монголы использовали достоверные сведения в своей дезинформации, поэтому даже в слухах современников есть зерно истины[5]. Однако принимать их в расчет без критического анализа рискованно.

В настоящей работе предпринята попытка выйти из описанных ловушек и применить иную методику. Во-первых, отбирается основной корпус источников и ранжируется по степени достоверности, содержательности и точности данных. Во-вторых, проводится сверка сообщений источников по конкретному факту/событию между данными этого корпуса источников (второстепенные источники привлекаются в качестве иллюстраций). Все источники условно подразделяются на «внутренние» и «внешние». Именно сверка данных из группы «внешних» источников с данными из «внутренних» является основой для анализа достоверности рассматриваемых сведений. Далее факт или событие осмысливается в контексте исследуемой темы и приводится в общую систему с другими данными.

Дадим определение этого деления на источники «внутренние» и «внешние». К первым относятся те, которые содержат официальную информацию и отражают внутренний документооборот монгольской канцелярии державы Чингисхана, а позже — империи монголов, причем как ее Центрального улуса (позднее империя Юань), так и других улусов (Золотая Орда, ильханат Ирана, государство Чагатаидов), сохранявших в своих архивах многие документы времен Чингисхана и его преемников[6]. Вторые же представляют собой отчеты иностранных дипломатов, разведчиков, путешественников к монголам в первой половине XIII в., которые лично наблюдали Монгольское государство и его армию, а также оставили подробные и достоверные записки об увиденном и услышанном от своих монгольских (и, конечно, немонгольских) информаторов.

Сообщения о монголах, пусть и синхронные событиям, но написанные с чужих слов, т. е. со слов людей, личности которых не конкретизированы, в указанный корпус основных «внешних» источников данной книги не включаются[7]. Ведь даже самый добросовестный хронист не был застрахован от дезинформации в сведениях о монгольской армии, как это было показано выше. Только «внутренние» документы Монгольского государства могут быть единственной основой для изучения таких тем, как состав, численность, структура, система призыва и личности командующих и полководцев монгольской армии. Значительно меньше в них сохранилось данных по тактике, разведке и стратегии. Зато из них можно почерпнуть многое о ходе событий, в частности о ходе боевых действий и их результатах. «Внешние» же источники дают очень много достоверной информации об осадном искусстве, вооружении, боевых качествах, коневодстве, тактике, разведке и системе связи монгольской армии.

Значение «внутренних» источников тем более велико, что для начального этапа существования державы Чингисхана они выполняли чисто утилитарные цели, не неся дополнительной идеологической или политической нагрузки. Ведь, согласно канонической версии, Чингисхан в 1204 г. впервые узнал о важности письменности, а уяснив ее значение для управления государством и армией, немедленно приказал начать обучение ею своих сыновей и самых близких к нему соратников[8]. Уже в 1206 г. он поручает приемному сыну своей матери Шиги-Хутуху вести так называемую «синюю тетрадь (коко-дебтер)» для росписи повинностей всего подвластного ему кочевого населения и копий судебных решений. «На эти слова Чингисхан ответил Шиги-Хутуху: „…Произведи ты мне такое распределение разноплеменного населения государства: родительнице нашей, младшим братьям и сыновьям выдели их долю, состоящую из людей, живущих за войлочными стенами, так называемых подданных (ирген); а затем выдели и разверстай по районам население, пользующееся деревянными дверьми. Никто да не посмеет переиначивать твоего определения!“ Кроме того, он возложил на Шиги-Хутуху заведование Верховным общегосударственным судом — Гурдерейн-Дзаргу, указав при этом: „Искореняй воровство, уничтожай обман во всех пределах государства. Повинных смерти — предавай смерти, повинных наказанию или штрафу — наказуй“. И затем повелел: „Пусть записывают в Синюю роспись `Коко Дефтер-Бичик`, связывая затем в книги, росписи по разверстанию на части всеязычных подданных `гур-ирген, а равным образом и судебные решения. И на вечные времена да не подлежит никакому изменению то, что узаконено мною по представлению Шиги-Хутуху и заключено в связанные (прошнурованные) книги с синим письмом по белой бумаге. Всякий виновный в изменении таковых подлежит ответственности“»[9].

Созданные таким образом документы предназначались для самых насущных и практических нужд, почему в них отсутствовали как присущая для более развитых обществ бюрократическая тенденциозность (любого характера), так и то, что можно назвать современным понятием «приписки». Высокую достоверность документам канцелярии Чингисхана и его первых преемников придавали и другие особенности начальной монгольской канцелярии. Дело в том, что некоторые из ее битикчи (монг. «писарь, писец») были одновременно и крупными военачальниками, а общее число их было небольшим. Немонголы в этой канцелярии ведали в основном вопросами, связанными с управлением захваченными оседлыми странами. Вопросы же военного характера доверялись либо монголам, либо представителям народов, которые монголы считали близкими себе и которым доверяли (кидани, уйгуры). Поэтому число битикчи, ведавших военным делом, было очень невелико, и все они находились под контролем, а создаваемые ими тексты помещались в секретный архив.

Отражением высокой достоверности текстов, вышедших из канцелярии каана, является тот факт, что, кроме опубликованных документов, остальные ее архивы хранились в строго охраняемой части ханской ставки и считались секретными. Причем часть документов запрещалось выдавать даже высшим чиновникам, а допускались к ним только хан и часть его близких[10]. Этот порядок существовал от Чингисхана и до его преемников, более того — он продолжался и в улусах Монгольской империи, даже когда они стали независимыми государствами. Среди секретных документов архива были и первые монгольские хроники, а также родословные «золотого рода» Чингисхана, его братьев и даже некоторых жен. Тем не менее со временем по разным поводам из документов, хранившихся в архиве канцелярии каанов, потомки высших сановников времен Чингисхана и Угэдэя стали получать выписки и своеобразные «справки», необходимые им для различных нужд — чаще всего в мемориальных целях вроде создания развернутых эпитафий на могилах своих отцов и дедов или стел при храмах их предков (подробнее об этом ниже). Разумеется, делалось это не иначе как по специальному разрешению каана (императора Юань) и оформлялось специальным императорским указом, текст которого затем бережно хранился в семьях этих сановников.

К сожалению, из всей секретной части архивов монгольских каанов до нас в полном виде дошел единственный текст на монгольском языке с вариантом истории «золотого рода» — «Сокровенное сказание». Другие варианты истории Чингисхана, собранные в так называемой «Алтан дебтер» («Золотой книге»), целиком не сохранились. Текст «Алтан дебтер» известен только в цитатах и извлечениях (иногда весьма пространных), которые сохранились в других, немонголоязычных источниках. Зато содержания многих выписок и «справок» касательно событий военной истории, связанных с деятельностью многих полководцев (своего рода их «послужных списков») времен Чингисхана, Угэдэя и их преемников, дошли до нас в виде текстов различных памятных стел в их честь, а также разного рода эпитафий. Корпус таких документов, извлечений из «послужных списков» (хранившихся в вышеупомянутых секретных частях архивов), довольно обширен и до сих пор не полностью исследован. Далее будут использоваться некоторые результаты изучения таких документов, сделанные автором настоящей книги за последние годы[11].

До сих пор в литературе основными внешними источниками по армии Чингисхана и его преемников (вплоть до Мэнгу-каана) почти у всех европейских военных историков являются сообщения Плано Карпини, Бенедикта Поляка[12] и Гильома Рубрука. К ним в разных пропорциях добавляются сведения из «восточных источников» — в меру пристрастий конкретного автора и самого наличия переводов. Причина тому как относительная подробность описаний европейских путешественников, так и возможность оценить их достоверность ввиду лучшего понимания современными историками мировосприятия средневекового европейца. Данные же восточных путешественников к монголам привлекаются как вспомогательные в той мере, в какой они подтверждают сообщения «основных» европейских источников.

Происходит это потому, что критика восточных источников обычно недоступна для большинства авторов, они зависят как от уровня переводов, так и от самого их наличия (а чаще отсутствия), т. е. от степени доступности опубликованных исследований востоковедов. В результате сообщения европейских миссий к монголам ставятся во главу угла, хотя очевидно, что они представляют собой сильно искаженное изображение, преломленное через призму средневекового мировоззрения. По сравнению с китайскими авторами европейские путешественники не только страдали от неспособности адекватно понимать информаторов, но и были жертвами «культурного шока» при встрече с развитой кочевой цивилизацией, в то время как китайцы взаимодействовали с ней к тому моменту уже как минимум полтора тысячелетия.

Надо отметить, что китайских путешественников в кочевом мире в первую очередь интересовали аспекты его военно-политического и дипломатического взаимодействия с Китаем. Это было вызвано практическими задачами контроля за ситуацией на границах с беспокойными степными соседями. Вот что писал выдающийся историк и крупный чиновник сунского Китая Оуян Сю (1007–1072 гг.) о необходимости постоянного и тщательного контроля за ситуацией за пределами собственно ханьских земель: «Начиная с древности восточные и северные варвары, имевшие сношения со Срединным государством, не обязательно подчинялись ему, а не имевшие сношений не обязательно не являлись ко двору. Хотя в зависимости от расцвета или упадка варваров их иногда и оставляли вне управления, однако нельзя упускать возможностей держать варваров на привязи и случаев проявления к ним милостей и величия» и, далее, как резюме — «если они подчиняются или бунтуют, уходят или приходят, что может принести Срединному государству пользу или вред, это следует знать»[13].

Явно назрела необходимость дать характеристику монгольской армии по сообщениям китайских путешественников и послов-разведчиков, привлекая аналогичные сведения европейских источников только для сравнения. Это тем более оправданно, поскольку записки китайских путешественников писались с присущими китайской историографической традиции прагматизмом и вниманием к наблюдаемым фактам, при минимуме идеологической нагрузки, что было, так сказать, «вбито в подкорку» тысячелетней конфуцианской традицией воспитания элиты страны[14]. Начиная с середины I тысячелетия до н. э. китайцы активно общались с кочевым миром и выработали стройную систему как сбора достоверных сведений об окружающих Срединное государство народах степи, так и принятия военно-политических решений на их основе[15]. Китайские послы (и по совместительству шпионы) очень рано стали появляться у монголов, т. е. задолго до европейцев, которые видели монголов на пике их могущества, в то время как китайцы наблюдали динамику развития государства Чингисхана и его преемников[16].

Прежде чем перейти к анализу сведений, отобранных в целях настоящей работы основных источников, следует дать краткий экскурс в истории их создания, а также определить их жанровые и иные особенности. Этот обзор источников проводится по отдельности для внутренних и внешних источников, для того чтобы яснее охарактеризовать степень их достоверности для исследования различных аспектов функционирования монгольской армии первой половины XIII в.

2. Обзор основных источников

2.1. Внутренние источники

К ним в настоящей работе относятся: в первую очередь монгольское «Сокровенное сказание»[17] (далее — СС); затем «Хуан Юань Шэн-у цинь-чжэн лу (Описание личных походов Священного-воинственного [Чингисхана] августейшей династии Юань)» (в русской литературе обычно упоминается его сокращенное название «Шэн-у цинь-чжэн лу», далее — ШУЦЧЛ); «Да Юань шэн-чжэн гочао дянь-чжан (Установления священного правления правящей династии Великая Юань)» (сокращенно «Юань дянь-чжан», далее — ЮДЧ); «Таарих-и джахангуша (История Покорителя вселенной)» Ата-Малика Джувейни; «Джами ат-таварих (Сборник летописей)» Рашид ад-Дина (далее — РД); «Юань ши (Официальная история династии Юань)» (далее — ЮШ). Последнюю можно, в определенном смысле, относить также и к монгольской историографии, поскольку значительная часть ЮШ состоит из воспроизведения монгольских (юаньских) документов. Кроме того, привлекаются сведения из юаньских эпитафий, «стел на пути духа (шэньдаобэй)» и прочих видов мемориальных текстов конца XIII — первой трети XIV в., отражающих содержание документов из архивов монгольской канцелярии каанов (в первую очередь «послужных списков» различных соратников Чингисхана, Угэдэя, Гуюка и Мэнгу-каана), сохраненных в составе ЦЮВ.

Безусловно, на первом месте по своей значимости находится «Сокровенное сказание», или «Секретная история монголов» (используется и другой вариант перевода — «Тайная история монголов»), — написанное в 1240 г. в жанре богатырского эпоса монгольское историческое повествование. «Сокровенное сказание» дошло до нас в виде транслитерированного китайскими иероглифами монгольского текста под заголовком на китайском языке «Юань-чао би-ши»[18]. Монгольский текст его сопровождался подстрочными (точнее, междустрочными — текст был написан на разлинованном китайском листе с вертикальными строками, перевод каждого монгольского слова написан параллельно мелкими иероглифами) переводами, дающими китайское значение каждого монгольского слова, а также сокращенными связными переводами каждого абзаца (точнее, подробными их пересказами). Создание такого удивительного литературного памятника относится к последней четверти XIV в., когда в минском Китае была создана «Сы-и гуань» — «Школа для изучения языков варваров четырех стран света». Главным отделением этой школы было монгольское — отношения с Монголией на тот момент для Мин, балансировавшей на грани новой войны с монголами, были приоритетными. Преподавателями были этнические монголы, которые вели обучение и готовили необходимые учебные материалы.

Создателем транскрипции и китайских переводов СС в составе «Юань-чао би-ши» был монгол Хо Юань-цзе, получивший китайское образование. Он сумел создать простую и надежную систему транскрипции монгольских звуков определенным набором китайских иероглифов (мнемонических). С ее помощью были созданы как монгольско-китайский словарь «Хуа-и и-юй», так и объемный монгольский текст, транскрибированный иероглифами, служивший в качестве пособия для учебных целей, т. е. собственно «Юань-чао би-ши». До нас также дошли еще 12 пособий подобного рода. Обо всем этом нам известно из документов Минской эпохи. В составе «Мин шилу», точнее, в шилу[19] деяний минского императора Хун-у, сохранилось следующее известие: «В 15 году правления Хун-у, в день бин-сюй первого месяца (20 января 1382 г.), было повелено составить тематический китайско-инородческий словарь по категориям… предшествующая династия Юань не имела собственной письменности для издания постановлений и опубликования приказов, а просто заимствовала уйгурскую систему письма, чтобы создать монгольские буквы для перевода на монгольский языков Поднебесной. Теперь император повелел чиновникам Ханьлиня — толкователю текстов Хо Юань-цзе и редактору Ма-ша и-хэй перевести монгольские слова на китайский язык. Были собраны слова по астрономии, географии, человеческим отношениям, животному миру, одежде и пище, орудиям и утвари, и вообще ничего не было упущено. Кроме того, взяли „Юань би-ши“ как пособие и транскрибировали китайскими иероглифами монгольские слова так, чтобы это соответствовало звукам их [т. е. монгольской] речи. Когда работа была выполнена, последовал указ о ее напечатании и выпуске. С этого времени китайские посланцы в монгольские степи были в состоянии понимать положение дел и намерения монголов»[20]. К сожалению, оригинального текста СС, т. е. записанного уйгурицей, пока не обнаружено, хотя еще в XVII в. Лубсан Данзан, составляя свое сочинение «Алтан тобчи», пользовался таким его списком.

Несмотря на то, что СС и несет черты богатырского эпоса, к концу повествования оно приобретает все более хроникальный характер. СС имеет довольно сложный составной характер. Исследователями выделяется обычно три крупных блока, написанных как минимум двумя авторами (плюс редакторы окончательной версии СС), которые в итоге были скомпилированы в единое целое как известное нам «Сокровенное сказание»: 1. История рода Чингисхана и его борьбы за власть в степи (она единственная имеет название внутри самого СС — «Родословие Чингисхана»). 2. История его державы после провозглашения кааном и до его смерти (в конце августа 1227 г.), условно называемая «Летопись Чингисхана». 3. Хроника царствования Угэдэя, доведенная до осени 1240 г., условно называемая «Летопись Угэдэя». Первые две части, по мнению большинства исследователей, написаны одним человеком. «Летопись Угэдэя» же была составлена, вероятно, несколькими (не менее чем двумя) людьми — автором записей событий царствования Угэдэя (собственно хронистом) и редактором (или редакторами), которые в итоге скомпилировали весь памятник.

Как выше уже сказано, сложный характер памятника требует дать ему некоторые пояснения насчет жанров, его составляющих. На народные предания, обработанные автором первых двух частей СС, накладывались отредактированные записи мемуаров участников событий и дальнейшие попытки автора писать в манере, близкой к летописной. Поэтому хронология до 1204–1206 гг. в СС изобилует анахронизмами и требует уточнения по другим данным. Существует диспропорция между сведениями о внутримонгольской политике и о внешней экспансии государства Чингисидов в пользу первой. Есть довольно аргументированная гипотеза о том, что авторство первых двух частей СС принадлежит Шиги-Хутуху — одному из самых выдающихся сподвижников Чингисхана, бывшего приемным сыном матери Чингисхана и первым Великим судьей Монгольского государства. Возможно также, что он участвовал и в процессе объединения и редактирования уже всех трех частей, составивших тот вид СС, что дошел до нас. Но это пока только предположение. Одновременно Шиги-Хутуху был первым монгольским книжником и довольно неудачливым полководцем. В пользу этой гипотезы косвенно указывает непропорционально большое число его упоминаний в первых частях СС, часто с уменьшительными формами-именованиями, а описание его жизни в СС ведется с самого начала (единственный случай в СС помимо самого Чингисхана), при почти полном игнорировании крайне неприятного для него факта поражения от Джелал ад-Дина (самого крупного поражения монголов за весь период правления Чингисхана) и т. п.

Работу по восстановлению монгольского текста СС и его перевод провели всего в нескольких странах. В России ее выполнили С. А. Козин и Б. И. Панкратов. Перевод первого был опубликован в 1941 г. и вызвал ряд замечаний. Он носит литературный характер, в целом хорошо передающий смысл СС, но в ряде моментов неточен. Лингвистически более точным является перевод Б. И. Панкратова (к сожалению, сохранились его переводы только 2/3 от числа всех параграфов СС). При условии вычленения традиционных эпических элементов и сверки хронологии СС является самым ценным источником по ранней истории монголов и становлению государства Чингисхана. Менее подробны сведения СС по походам монголов, но они могут быть восполнены данными многочисленных внешних источников (из стран, в которые происходило вторжение). Зато крайне ценны сведения СС по организации и функционированию монгольской армии первой половины XIII в., внутреннего характера, поскольку они не были предназначены для чужих глаз, но для информирования и воспитания новых поколений монгольских ханов, что обеспечивает высокую достоверность. Правда, сложность текста, написанного старописьменным монгольским языком, с использованием множества редких терминов, до сих пор оставляет много спорных моментов в точности понимания реалий монгольского общества начала XIII в. Это касается и военного дела в описаниях СС.

Сочинение «Шэн-у цинь-чжэн лу», написанное в 1290-х гг. монголом Чаганом, содержит практически в неизмененном виде образчики монгольской историографии конца XIII в. Во многом это подражание «Сокровенному сказанию»[21], точнее, сочинение на его основе — Чаган в царствование Буянту-хагана, который «восхищался древностями»[22], делал по заказам последнего переводы. Так, в «Юань ши» в жизнеописании Чагана сообщается, что Чагану от Буянту-хагана «еще последовал указ перевести „Ди-фань“[23]. Потом [ему] еще было приказано перевести „То-би-чи-янь“[24]. Перевод стал известен как „Шэн-у кай-тянь цзи“, и вместе с „Цзинянь цзуаньяо“ („Существенное из погодных записей“), „Тай-цзун пин Цзинь ши-мо“ („Хроника усмирения Тай-цзуном Цзинь от начала до конца“) и прочими сочинениями [они] все были переданы в шигуань[25]»[26]. Если о степени исполнения указа о переводе «Ди-фань», наверное, неизвестно (этот перевод до нас не дошел), то о переводе/пересказе «Тобчиян» в виде сочинения «Шэн-у кай-тянь цзи», которое, возможно, переименовали в «Шэн-у цинь-чжэн лу»[27], известно точно[28]. Для создания ШУЦЧЛ кроме «Сокровенного сказания» привлекались сведения сборника «Алтан дэбтер», так как СС по внешним походам монголов не имеет сведений, аналогичных ШУЦЧЛ, которое по этой части сходно со сведениями Рашид ад-Дина, пользовавшегося «Алтан дэбтер». Чаган, видимо, использовал и иные, не дошедшие до нас источники: П. Пелльо предполагал использование им тибетской хроники. Надо заметить, что сведения ШУЦЧЛ часто привлекались составителями ЮШ в цзюанях, касающихся периода деятельности Чингисхана. Поэтому китайский текст «Шэн-у цинь-чжэн лу» полезен для понимания информации, заключенной в гигантском своде разнообразных источников XIII–XIV вв. — в «Юань ши», так как позволяет сопоставлять его сведения с СС, РД и Джувейни, нередко восстанавливая обрывы и искажения в тексте.

Важнейшим собранием внутренних документов Монгольской империи и Юань, дошедшим до наших дней, является компендиум «Да Юань шэн-чжэн гочао дянь-чжан», сокращенно «Юань дянь-чжан (Установления династии Юань)». Он представляет собой сборник официальных документов Монгольской империи и Юань, таких как указы каанов и императоров Юань, их эдикты и рескрипты, указы и декреты высших органов управления империей, которые распределены по их ведомственной принадлежности (ЮДЧ разделен на главы, названные по этой принадлежности, например: «Высочайшие указы», «Приказ ритуалов», «Приказ чинов», «Военный приказ», «Приказ учета и сборов», «Приказ наказаний» и т. д.). Представленные в ЮДЧ документы охватывают период с 1230-х гг. по начало XIV в. (до 1322 г., если быть точным). При этом надо понимать, что даже более поздние документы XIV в. могут оказываться ценным источником для времен Чингисхана и Угэдэя: дело в том, что в них обычно приводится большая мотивировочная часть, где есть отсылки и упоминания более ранних решений каанов, их указов, цитаты из документов ведомств их времени, прецедентов прежних времен и т. д. и т. п. Сохранившиеся в составе ЮДЧ тексты подлинных указов и прочих распоряжений первых монгольских каанов являются ценнейшим внутренним источником для целей данной книги.

Отдельным и очень важным источником сведений о военной истории монголов времен Чингисхана и его первых преемников являются различного рода мемориальные тексты периода Юань, посвященные сановникам и военным деятелям, им служившим. Они сохранились как в оригинале (на каменных стелах, дошедших до наших дней), так и в списках — либо написанных прямо с эстампов, сделанных с указанных стел, либо переписанных с текстов собраний сочинений авторов таких эпитафий (обычно их авторами были крупные литераторы — известные поэты и историки эпохи, чьи собрания сочинений печатались как в их времена, так и позднее, ведь все они делались предметом библиофильского интереса и сохранялись в собраниях и библиотеках вплоть до недавнего времени и современности). Сведения, которые помещались в эти мемориальные тексты, базировались на официальных документах — ведь большинство подобных стел создавалось во исполнение указов императоров Юань, которые, соответственно, давали поручения придворным историографам собирать информацию в архивах и затем на ее основе писать указанные тексты. Механизм такой работы подробно изучен в вышеназванных работах автора настоящей книги[29]. На базе такого богатого материала всевозможного вида эпитафий, «стел на пути духа», стел родовых кладбищ и храмов предков etc, юаньскими и позже минскими литераторами составлялись еще и так называемые лечжуань[30]. Почти все это сейчас доступно к изучению в составе огромного компендиума текстов ЦЮВ.

«Таарих-и джахангуша (История Покорителя вселенной)» принадлежит перу Ала-ад-дина Ата-мелик Джувейни, высокопоставленного чиновника монгольских ханов Ирана (т. е. ильханов династии хулагуидов). Он родился в 1225 г. и с молодых лет находился на службе у монгольских правителей Хорасана, которым служил еще его отец. Он несколько раз ездил в Монголию и Центральную Азию. Джувейни с 1256 г. находился на службе у ильхана Хулагу, который назначил его в 1259 г. губернатором Багдада, Ирака и Хузистана; в этой должности он находился и при ильхане Абага до 1282 г. Умер Джувейни в 1283 г. Джувейни был младшим современником монгольских завоеваний, когда были живы еще их участники. При написании своей книги Джувейни пользовался их устными рассказами, многие события середины XIII в. были ему известны по официальным документам и личному опыту. Его сочинение начато в 1252 или 1253 г. и закончено в 1260 г. Оно состоит из трех частей: 1) истории монголов от первых походов Чингисхана до смерти Гуюк-хана; 2) истории хорезмшахов и монгольских наместников Хорасана до 1258 г.; 3) продолжения истории монголов до 1257 г. и истории исмаилитов в Иране. Многие его данные использовал в своем труде Рашид ад-Дин, однако пользоваться этим источником надо весьма осторожно — это парадное, заказное описание деятельности Хулагу — основателя династии хулагуидов, на службе которой состоял Джувейни. Его ценность для настоящей работы в том, что в тексте Джувейни использованы настоящие документы монгольской канцелярии, которые и будут привлекаться для исследования.

«Сборник летописей» Рашид ад-Дина был создан в начале XIV в. «Выдающаяся энциклопедия сведений о средневековом Востоке» — так охарактеризовал его знаменитый русский востоковед В. В. Бартольд. Несмотря на то, что «Сборник летописей» был составлен через сто с лишним лет после появления Чингисхана на политической сцене, источники Рашид ад-Дина использовали документы из первых рук, непосредственно исходившие из канцелярии первого хана. Сам Рашид ад-Дин как великий визирь был допущен к секретным документам монголов, хранившимся в сокровищнице ильханов, например к «Алтан дебтер» (монг. «алтан дэбтэр» значит «золотая книга») и спискам «Великой Ясы».

Как пишет сам Рашид ад-Дин в предисловии к «Памятке об эмирах туманов и тысяч и о войсках Чингиз-хана»[31] (одной из частей «Сборника летописей»), она была написана на базе ранее собранных его сотрудниками первичных материалов, в основном росписей родов, войск и уделов, которые, как известно из «Сокровенного сказания», велись монголами в так называемых «коко-дефтер» — «синих тетрадях». Набор этих «разрозненных тетрадей», по выражению самого Рашид ад-Дина, и был «Алтан дебтер» — не дошедший до нашего времени монгольский источник, который, судя по ряду исследований, содержал как родословия «золотого рода», так и летописи царствований ханов, вместе с важнейшими и тайными документами государственного характера. К последним, безусловно, относились росписи монгольских родов и реестры их повинностей (в первую очередь военной). Примерное содержание «Алтан дебтер» можно представить по дошедшим до нас иным вариантам подобных компиляций — «Сокровенному сказанию» и «Шэн-у цинь-чжэн лу», а также по некоторым оригинальным монгольским документам, сохранившимся в составе «Юань ши». Важным обстоятельством представляется наличие в первой части «Сборника летописей» (так называемого «Повествования о народах») огромного количества материалов, полученных сводчиками из коллектива историков, бывших под началом Рашид ад-Дина, из родовых преданий и официальных документов с родословиями/генеалогиями большого числа представителей монгольских родов. Именно они служили главными информаторами Рашид ад-Дину и его сотрудникам по этим вопросам. По ряду позиций сведения «Сборника летописей» имеют большие совпадения с «Юань ши», часто почти дословные, одновременно сильно расходясь с версией «Сокровенного сказания». Но много совпадений и между ЮШ и СС, причем также дословных. А нам точно известно, что авторы «Юань ши» не знали «Сокровенное сказание». И наоборот — иные уникальные сведения СС, отсутствующие у Рашид ад-Дина, трудно объяснить просто опущением их последним, так как они не нарушают его концепции, а только подкрепляют. Это значит, что коллектив Рашид ад-Дина просто не имел их на руках.

Таким образом, эти два комплекса документов (т. е. «Алтан дебтер» и «Сокровенное сказание»), бывшие в сокровищницах у всех улусных ханов Монгольской империи, являются аутентичными, независимыми от других сохранившихся источников свидетельствами о законодательстве, династийных связях и практике политической деятельности Чингисхана и созданы при нем самом и его преемниках. К сожалению, «Алтан дебтер» не сохранилась в оригинале и доступна только в виде изложения другими авторами. Из них всех в самом выгодном положении оказываются только Джувейни и Рашид ад-Дин — они оба были высокопоставленными чиновниками монгольских администраций у хулагуидов. Причем Рашид ад-Дин в преимущественном положении — он был не просто визирем у ильханов, но и личным другом Газан-хана, который увлекался историей своего великого предка и потому смог допустить Рашид ад-Дина к тем документам, которые были разрешены для чтения только Чингисидам. Немаловажно и то, что Джувейни был в общем обычным для той эпохи автором — т. е. не беспристрастным историком, но скорее придворным историографом. Рашид ад-Дин же — явление уникальное, как заметил выдающийся советский востоковед И. П. Петрушевский: «„Джами ат-таварих“ занимает совершенно исключительное положение среди средневековых персоязычных источников. Рашид ад-Дин… преодолел традиционную узость их мысли»[32]. Исследователи творчества Рашид ад-Дина отмечают, что в тех местах, где нет необходимости защищать свою политическую линию, он оказывается точным в передаче своих источников[33].

Еще одним крайне ценным источником для огромного свода Рашид ад-Дина были сведения Болод-чэнсяна (в персидской огласовке — Пулад-чинсан, как это в тексте у РД). Дело в том, что у Рашид ад-Дина была проблема с пониманием оригинальных документов на монгольском языке — сам он его, видимо, не знал, но мог воспользоваться изложением их содержания Болод-чэнсяном. Болод-чэнсян был монголом из племени дорбен и ранее служил в Китае императору Юань Хубилаю (в качестве чэнсяна, т. е. первого министра), пока в 1286 г. не переехал в Иран. Ахмед Заки Валиди Тоган, специально исследовавший все рукописи «Джами ат-таварих» (как персидские, так и арабские), пришел к выводу, что первоначально существовало монгольское историческое сочинение, которое Рашид ад-Дин с сотрудниками перевели на персидский язык, отредактировали и дополнили, так что оно стало одним из главных источников для первого тома «Джами ат-таварих». Автором этого монгольского сочинения А. З. Валиди Тоган считает Болод-чэнсяна и его монгольских помощников[34].

Таким образом, «Сборник летописей» представляет собой огромный свод данных, отражающих содержание разнообразных и разновременных монгольских первоисточников, в которых сохранились и такие сведения, которые были искажены или отредактированы (а то и вовсе отброшены), как не соответствующие авторской тенденции, авторами СС и ШУЦЧЛ. Например, Рашид ад-Дин специально посвятил целый том своего «Сборника летописей» историям всех родов/обоков и племенных объединений, вошедших в состав державы Чингисхана (см. так называемое «Повествование о народах»), некоторые из которых или очень кратко упомянуты в СС и ШУЦЧЛ, или вообще там отсутствуют. Сведения о родовом составе монгольских племен в этом томе не только опираются на первоисточники из канцелярии первых монгольских каанов (таких, как росписи монгольских родов в «Алтан дебтер»), но и — что особенно важно — содержат информацию из родословных и исторических преданий, сохранявшихся у представителей этих родов, проживавших в ильханском Иране. Именно этим можно объяснить встречающиеся в «Повествовании о народах» расхождения[35] с содержанием так называемого «Рассказа о Чингисхане» (он входит в состав следующего тома «Сборника летописей»), где отражена, так сказать, «официальная линия» победившего в борьбе за гегемонию в степи «золотого рода» Чингисхана[36]. Поэтому сведения, представляющие взгляд на события конца XII — начала XIII в. со стороны монгольских родов, иных, чем «золотой род»[37], очень важны и часто более информативны касательно внутренней логики борьбы за верховенство в степи, в которой победили Чингисхан и его сподвижники. Подобные нестыковки, неоднократно встречающиеся в тексте всего свода РД, объясняются аналогично — они включены в него из разных источников, а редакторы (сам Рашид ад-Дин в первую очередь) или пропустили эти разночтения, или посчитали нужным привести разные версии событий. Именно такие случаи представляют огромную ценность для исследователей, поскольку позволяют проводить критический анализ РД с помощью текстологических процедур[38].

Итак, «Алтан дебтер», т. е. свод монгольских текстов по истории Чингисидов, хранившийся в сокровищнице ильханов Ирана, во многом известен нам благодаря Рашид ад-Дину — ведь он постоянно и на протяжении всего «Сборника летописей» или цитирует, или подробно пересказывает из него отрывки. Разнородность свода, состоявшего, по словам Рашид ад-Дина, из «разрозненных тетрадей», сказалась на разбросанности сведений по различным частям «Сборника летописей», откуда их надо извлекать путем тщательного текстологического анализа. Аналогичный свод имелся и у ханов Центрального улуса Монгольской империи, т. е. у императоров династии Юань. Поэтому в ряде китайских текстов представлена информация из аналогичных монгольских источников, часто совпадающая (иногда чуть ли не дословно) с текстами в составе «Тарих-и джахангуша» Джувейни и «Джами ат-таварих» (Рашид ад-Дина), что и неудивительно — все они воспроизводят первоисточники времен Чингисхана и его первых преемников. Все это делает «Сборник летописей» источником, мало уступающим по значимости и достоверности СС — разумеется, при условии должного критического и текстологического анализа его сведений.

«Юань ши» (далее — ЮШ) — это китайская официальная хроника, которая была составлена в 1369–1370 гг. по приказу Чжу Юань-чжана, первого императора новой династии Мин, в соответствии с древней китайской традицией, по которой пришедшая к власти в Китае новая династия пишет официальную историю предыдущей. «Юань ши» содержит изложение событий царствований императоров предыдущей династии (т. е. Юань) в хронологическом порядке (это ее первый и главный раздел «Бэньцзи» — «Основные записи», т. е. собственно анналы правлений монгольских каанов и императоров Юань); хронологические и генеалогические таблицы (раздел «Бяо» — «Таблицы»); описания обрядов и обычаев, состояние администрации, военного дела, экономики и торговли, географии, календаря, наук и искусств в период от Чингисхана и до последнего императора Юань (это было содержанием раздела «Чжи» — «Трактаты» или описания разных областей жизни и администрации государства); биографии всех выдающихся деятелей и описания вассальных государств (раздел «Лечжуань» — «Жизнеописания знаменитых», или просто «Жизнеописания», в него по традиции также включали описания таких вассальных государств, как Корея, Дайвьет и вообще всех стран и народов, которые имели те или иные отношения с данной династией).

Редакторская работа составителей ЮШ была сведена к минимуму — в тексте сохранено очень много оригинальных документов. ЮШ составлялась компилированием цитат из официальных сводов законов и распоряжений властей[39] (на их основе составлялись разделы «Таблиц» и «Трактатов», а также частично и анналы правлений); шилу, т. е. поденных записей придворных историографов (на основе шилу составлялись «Основные записи», т. е. анналы царствований); и текстов из сборников так называемых «образцовых сочинений», в которые включались тексты всех видов мемориальных надписей и лечжуань знаменитых деятелей эпохи, а также прочих доступных авторам ЮШ документов. Сводчики пользовались работами Су Тянь-цзюэ (1272–1352 гг.) «Гочао вэньлэй» («Образцовые сочинения, созданные при правящей династии») и «Гочао мин-чэнь шилюэ» («Краткие сведения о знаменитых чиновниках правящей династии»)[40], сборником «Хоу-фэй гун-чэнь лечжуань» («Жизнеописания императриц, жен императора и заслуженных сановников») и многими другими собраниями сочинений юаньских авторов. Источниками сведений для таких сочинений служили, как правило, официальные послужные списки (об их происхождении из канцелярии монгольских каанов см. выше) и семейные архивы, которые обрабатывались профессиональными литераторами, авторами мемориальных надписей и лечжуань, которые им заказывались или родственниками, или официальными органами. Составители таких сочинений[41], как правило, пользовались первоисточниками, относящимися к XIII в., сохранившимися как в семьях заказчиков, так и в архивах, современных им. В целом можно заключить, что первоосновой для текстов династийной истории ЮШ с сообщениями о событиях военной истории и жизнеописаний полководцев времен Чингисхана, Угэдэя и Мэнгу-каана «являются аутентичные документы монгольской канцелярии середины XIII в., которые были переведены на китайский язык и обработаны юаньскими историографами 3-й четверти — конца XIII в.»[42].

Текст ЮШ составлялся большим коллективом авторов, редакторов и сводчиков под общим руководством Сун Лянь и Ван И[43]. Работа была начата в марте 1369 г., и уже через полгода текст этой династийной истории в составе 159 цзюаней был представлен императору Чжу Юань-чжану канцлером империи Мин и по совместительству куратором коллектива Сун Ляня — Ли Шань-чаном. Однако работа была признана недостаточной и неполной, поэтому составление было продолжено — были дописаны новые цзюани почти по всем разделам, скомпилированы со старыми и проведено редактирование. В окончательную редакцию ЮШ вошло 210 цзюаней, а ее текст был напечатан 1 ноября 1370 г. Несколько экземпляров этого издания «Юань ши», а также его более поздних минских перепечаток (сделанных с тех же печатных досок первого издания), дошли до нашего времени.

Упор на документы привел к еще одной особенности — сведения в разделе жизнеописаний знаменитых личностей более информативны (с необходимой поправкой на штампы китайского жанра эпитафий «добродетельным чиновникам»), чем в «Основных записях», где сообщения довольно лаконичны. Секретные документы из государственных архивов Юань в основном были недоступны создателям «Юань ши», пользовавшимся официально опубликованной информацией из сводов законов, зато частные архивы и документы были открыты для них. Поэтому составители ЮШ и пошли на необычный для китайской традиции составления династийных хроник шаг — внесли в «Основные записи» выжимки сведений из материалов к жизнеописаниям знаменитостей, живших в период, который рассматривался в соответствующей цзюани основной части хроники. Ввиду этого анналы правлений Чингисхана, Угэдэя, Гуюка и Мэнгу-каана в разделе «Бэньцзи» в составе «Юань ши» также содержат сведения, восходившие к первоисточникам XIII в.

На значение ЮШ для истории монголов рано обратили внимание отечественные исследователи: в 1829 г. первый перевод на русский язык (и вообще — впервые на европейский язык) фрагментов ее первых трех цзюаней сделал и издал под названием «История первых четырех ханов из Дома Чингисова» выдающийся русский китаевед о. Иакинф (Н. Я. Бичурин). Для того времени это было колоссальное достижение, намного опередившее европейскую синологию. Однако сейчас ряд недостатков этого издания (помимо его крайней библиографической редкости) уже не может быть терпим. Дело в том, что бичуринский перевод ЮШ был не столько переводом, сколько совмещением пересказов отрывков ЮШ с переводами частей позднейшей цинской хроники «Тунцзянь ганму». Кроме того, в переводе о. Иакинфа некритически использовались некитайские слова и названия, которые сильно исказила цинская комиссия по «исправлению имен в Ляо ши, Цзинь ши, Юань ши», издавшая при императоре Цяньлуне (1736–1795 гг.) обязательный перечень «Цинь-дин Юань ши юй-цзе (Высочайше утвержденные объяснения слов в Юань-ши)»[44], в соответствии с которым были внесены изменения в текст ЮШ его цинских изданий. Вся номенклатура собственных имен в переводе Бичурина должна быть подвергнута сплошному пересмотру и исправлению. Более того, цинский печатный экземпляр ЮШ, которым пользовался о. Иакинф, был весьма неисправен — не раз в тексте перевода сообщается, что данное место не удалось прочесть. В бичуринском переводе пропущены не только некоторые слова и фразы, но и целые абзацы. В начале XX в. А. И. Иванов сделал переводы части фрагментов ЮШ, в которых были упоминания о походах монголов на Русь и сведения об аланах[45]. Эти переводы в определенной мере дополнили работы о. Иакинфа. Но на тот момент не существовало ни критических работ по Рашид ад-Дину, ни исследований по языку монгольско-китайской канцелярии при Юань, что не могло не сказаться на восприятии специфического текста ЮШ, широко использовавшего некитайские имена, названия местностей, должностей и бытовых реалий некитайских народов. Для точного понимания ЮШ к настоящему времени есть все возможности, накопленные за последние десятилетия исследователями истории Монгольской империи.

Достоверность данных ЮШ для настоящей работы по ряду аспектов не уступает значимости СС или РД. Из гигантского свода сведений ЮШ можно извлечь тексты, восходящие к первоисточникам начала — середины XIII в. (в основном это касается раздела «Лечжуань»). Во многом такая работа сходна с извлечением ценнейших сведений по русской истории X–XI вв. в сводах XIV–XVI вв. Именно этим объясняется большое количество привлеченных данных из состава различных разделов ЮШ в последующих главах данной книги.

2.2. Внешние источники

Главными внешними источниками до сих пор являлись сочинения европейцев Плано Карпини, Бенедикта Поляка и Гильома Рубрука[46]. Степень их использования исследователями традиционно высока. Здесь они также привлекаются, но основной упор будет сделан на наблюдения более ранних китайских посланников и разведчиков к монголам Чингисхана. Основными такими китайскими «внешними» источниками среди множества описаний путешествий к монголам в первой половине XIII в. являются «Мэн-да бэй-лу (Полное описание монголо-татар)» (далее — МЛ) авторства Чжао Хуна и «Хэй-да ши-люэ (Краткие известия о черных татарах)» (далее — XIII) авторства Пэн Да-я и Сюй Тина.

«Мэн-да бэй-лу» — единственный крупный китайский источник, прижизненный Чингисхану. В 1220 г. командующий пограничными войсками Сун направил к монголам посла — чиновника Чжао Хуна, специализировавшегося на переговорах с приграничными «варварскими» народностями[47]. Он отправился к наместнику Чингисхана в Северном Китае Мухали и встретился с ним в 1221 г. в Яньцзине (совр. Пекин). Чжао Хуну пришлось почти год прожить среди монголов на захваченной ими территории Цзинь, ранее бывшей под властью чжурчжэней. Он собрал сведения огромной важности по всем сторонам их жизни, которые и внес в МЛ. Это чрезвычайно ценный по информативности и достоверности текст, главным недостатком которого является относительная краткость в описании военного дела монголов. Его перевод на русский язык и критическое исследование осуществил Н. Ц. Мункуев[48].

«Хэй-да ши-люэ» — сочинение, составленное из записок южносунских чиновников Пэн Да-я (побывавшего у монголов в составе посольства в 1233 г.)[49] и Сюй Тина (участника дипломатической миссии 1235–1236 гг.). Оно возникло в контексте плотного взаимодействия империи Сун с государством Чингисхана — вначале союзнического (против общего врага — чжурчжэньского государства Цзинь), а потом в условиях нараставшего напряжения, закончившегося первыми столкновениями между монголами и сунцами (в 1236–1238 гг.). Поэтому так важны были сведения миссий для властей Сун, в которых участвовали Пэн Да-я и Сюй Тин — в 1233 г. сунцы и монголы, пока еще союзники, договаривались о согласовании действий в предстоящей кампании против Цзинь (в феврале 1234 г. сунцы совместно с монголами взяли последний оплот чжурчжэней — их столицу Цайчжоу и покончили с империей Цзинь), а в 1236 г. сунским властям надо было срочно решать проблемы, возникшие у них с монголами по поводу раздела цзиньского наследства. В обоих этих случаях сунцы нуждались в конкретной и точной информации о состоянии дел в Монгольской империи. Значительная часть этих сведений и вошла в ХШ. Большая часть текста представлена цитатами из записок Пэн Да-я, дополненных поабзацно комментариями и дополнениями Сюй Тина из собственных записок. Эту работу описал сам Сюй Тин в послесловии к ХШ: «[Когда я, Сюй] Тин, первый раз возвратился из степи, то занялся сочинением, где изложил их [татар] местные нравы, привычки и обычаи. После того как только [я] прибыл на [остров] Очжу, то случайно встретился с чиновником по составлению документов прежней миссии Пэн Да-я. Каждый из нас показал то, что сочинил, чтобы взаимно сопоставить и проверить. И при этом не оказалось больших расхождений. Поэтому [я] использовал то, что сочинил Пэн [Да-я], как твердую основу. Но если во фрагменте [текста Пэн Да-я] не сходилось [с моими данными], то [я, Сюй] Тин добавлял комментарий внизу текста. Однако там [я] ограничивался изложением основных деталей»[50].

Сюй Тин практически к каждому сообщению Пэн Да-я добавлял свой абзац, где он дополнял, разъяснял или уточнял, если его собственные наблюдения расходились с комментируемым местом. В редких случаях его текст представлял собственную тему и наблюдение. В итоге получилось интереснейшее сочинение, в котором отражены независимые сведения первоисточников (наблюдения очевидцев и передача ими сведений от монгольских информаторов). С другой стороны, эти сведения взаимно перепроверены и составляют гармоничное единство. Авторы ХШ непосредственно наблюдали и тщательно фиксировали реалии государственного устройства в самой Монголии. Можно сказать, что текст ХШ — это сокращенное изложение подробных официальных отчетов посольств — «дневников», о чем Сюй Тин писал в послесловии: «[Я] ограничивался изложением основных деталей. Что касается подробностей, то смотрите их в „Дневнике похода на север“»[51]. Миссии, в которых участвовали Пэн Да-я и Сюй Тин, проходили в период активного взаимодействия Сун с монголами, когда ее власти были максимально заинтересованы в точной информации по военно-политической обстановке в Монгольской империи. Именно поэтому в ХШ значительно больше такой информации, чем в МЛ. Кроме того, целый ряд сообщений Пэн Да-я и Сюй Тина, не имеющих аналогов у европейских путешественников, независимо подтверждаются армянскими и сирийскими авторами того же времени[52].

Ввиду такой исключительной достоверности этого источника и наличия в нем более широкой номенклатуры сведений по военному делу монголов в дальнейшем изложении этой темы основной упор в настоящей книге будет делаться на данные именно ХШ. Дополнительную верификацию сведениям ХШ о военном деле монголов дает известная нам история жизни основного автора ХШ — Пэн Да-я[53]. Дело в том, что, по сведениям «Сун-цзи сань-чао чжэн-яо»[54], которое очень хвалит Пэн Да-я за его заслуги в защите Чунцина (крупнейшего города провинции Сычуань) и всей Сычуани, Пэн Да-я «оборонял Чунцин в то время, когда остальная часть Шу[55] уже была разорена. [Пэн] Да-я, прорываясь сквозь терновник и колючки[56] и невзирая на стрелы и камни [со стороны монголов], закончил огораживание стеной Чунцина для отражения врагов. [Он] был полезен как широкие врата, закрывающие теснину, и был коренной опорой для Шу. По этой причине 20 лет сопротивления [монголам] — это заслуга [Пэн] Да-я»[57]. Такая успешная деятельность «секретаря» посольства к монголам, которого мы уже вскоре видим военным комендантом Чунцина и заместителем командующего обороной провинции (чжичжи-фуши)[58], не может быть случайностью — он на практике применил познания монгольского военного искусства. И надо сказать, весьма удачно — в течение почти 20 лет с успехом отражал атаки монголов на Чунцин, что доказывает основательность его суждений о монгольской армии и разведке на страницах ХШ.

На русском языке до недавнего времени существовал перевод только первой половины памятника[59], в которой вопросы организации военного дела монголов не затрагиваются. Далее используется полный перевод источника и его исследование, сделанные автором настоящей работы[60].

МЛ и ХШ дают нам ценную информацию по следующим аспектам военного дела в армии монголов при Чингисхане и Угэдэе: организационная структура, численность и дислокация монгольских войск; вооружение, амуниция и конная сбруя; тактические приемы действий в конном строю, в пешем порядке и во время взятия укреплений; управление войсками; осадные приемы; разведка, стратегия и планирование; организация караульно-сигнальной службы и связи; система коневодства; материальное обеспечение и устройство военных лагерей. Особо ценными и уникальными являются сведения ХШ по тактическим приемам монголов — ни в одном другом источнике нет таких развернутых описаний способов ведения войны монголами. Археология и просто описания вооружений (защитных или поражающих) монголов не могут дать такой информации в принципе, так что именно сведения очевидцев, оставивших описания образа действий монголов на поле боя, должны быть основой для исследователей.

* * *

Рассмотренные китайские источники первой половины XIII в. оставили нам уникальную информацию по военному делу монголов. Она тем более важна, что подтверждает не менее подробные персидские и китайские источники («Сборник летописей» Рашид ад-Дина и «Юань ши» в первую очередь), созданные позднее, но извлекшие из недр монгольской канцелярии подлинные документы раннего периода. Такие исторические сочинения, как «Джами ат-таварих» («Сборник летописей») и «Юань ши», хотя и написаны на 100 лет позже, чем «Хэй-да шилюэ», но при этом базируются на документах, современных временам Пэн Да-я и Сюй Тина и созданных внутри монгольской канцелярии. Использование сведений названных и других внешних источников (в первую очередь китайских) по каждому из направлений изучения военного дела монголов и будет основным содержанием настоящей работы. А сведения из внутренних монгольских источников (СС, ЮДЧ, РД, ШУЦЧЛ, ЮШ) будут их дополнять и корректировать. Что же касается других некитайских и немонгольских источников, таких как записки Плано Карпини или Рубрука, то они будут использованы как иллюстративный материал, тем более что их данные давно вошли в обширную литературу по теме. Более глубокое сопоставление всех используемых нами источников с новыми данными и результатами археологии, эпиграфики, этнографии способно дать дополнительную информацию о военной истории Монгольской империи. Но это уже выходит за намеченные рамки настоящей работы.

Глава I. Основные характеристики армии монголов первой половины XIII в.

Варвары корыстны и стремятся к выгоде, ходят с неухоженными волосами и запахивают полу одежды на левую сторону, и имеют лицо человека и сердце дикого зверя.

Бань Гу, китайский историк, I в. н. э.

Рассматриваемые в настоящей работе внешние источники (т. е. в первую очередь ХШ и МЛ) дают больше всего информации о составе, организационной структуре и тактике монгольской армии. Однако эти сведения в них не систематизированы и разбросаны по всему тексту. Картина будет вырисовываться отчетливее, если сведем воедино эти сведения, добавим информацию внутренних монгольских источников (таких, как СС, РД, ЮДЧ, ЮШ, и другие) и систематизируем их так, чтобы наглядно была видна структура военной организации монголов и их тактические приемы. Ниже сгруппируем их по основным параметрам, характеризующим структуру и образ действия армии Монгольской империи.

1. Организационная структура монгольской армии

1.1. Структура монгольской армии и ее подразделения

Необходимо подчеркнуть, что здесь рассматривается организационная структура монгольской армии как единого целого — в том состоянии, когда армия собиралась целиком и подчинялась единому командованию каана — великого хана. Но кроме, так сказать, «регулярных» тысяч/туменов в ней были еще и гвардия — кешиг, безраздельно принадлежавшая каану и имевшая особый статус; и «войска баатуров»[61], бывших скорее личной гвардией возглавлявших эти специальные подразделения особо отличившихся воинов-батуров. Были и другие личные войска монгольских аристократов — т. н. «войска таммачи», принадлежавшие на правах удела членам «золотого рода» и их свойственникам (гургенам, племянникам и даже женам), а также принадлежавшие нойонам, которые имели статус тарханов. На середину XIII в. еще не существовало их отличия от остальных монгольских войск в плане командной иерархии и системы призыва. Просто высшим командующим был их наследственный владелец[62], а не назначенный кааном тысячник или темник. Но и командир таких «войск таммачи» во время войны или объявленного сбора всей армии мало отличался от тысячников и темников «регулярных» монгольских войск — на это время он был в полной власти каана как верховного главнокомандующего, и его личные войска действовали по тем же нормам, что и остальные. Только по мере нарастания феодальных смут их роль и значение трансформировались, а сами владельцы уделов и тарханы вместе со своими личными войсками стали обособляться от общеимперских. Но рассмотрение этих процессов уже выходит за временны́е рамки данной книги.

1.1.1. Основа монгольской армии и ее иерархия

Приведем основные цитаты из ХШ и МЛ касательно основных характеристик армии монголов:

ХШ: «Их [черных татар] войско — это те из простого народа, кому 15 лет и больше. В [войске] имеются [только] конные воины и нет пеших солдат»[63].

МЛ: «[У них] нет пеших солдат, а все — конные воины»[64].

ХШ: «Их [черных татар] организация простого народа: начальник над десятью людьми называется „десятником“, от десятка до сотни, от сотни до тысячи, от тысячи до десятка тысяч — каждый имеет своего начальника»[65].

В МЛ упоминаются те же ранги в армии монголов — «от командующего до тысячника, сотника и десятника»[66].

Итак, наблюдавшие лично войска монголов китайские разведчики характеризуют его как конное войско, причем именно как классическое всеобщее ополчение кочевого народа, т. е. так называемое «народ-войско». Как правильно отметил исследователь военной системы династии Юань профессор Сяо Ци-цин: «В то время как „всякий крестьянин — воин“ было для Китая идеалом совершенно недостижимым, „всякий кочевник — воин“ или „всякий охотник — воин“ было частой реальностью среди северных соседей Китая»[67]. Следует подчеркнуть, что это не кавалерия в европейском понимании — монгольские воины в случае необходимости могли сражаться и пешими (о чем будет подробнее рассказано ниже).

Система иерархии командования, она же командная вертикаль — десятник-сотник-тысячник была изначальной, а темники[68] вместе с подчиненными им туменами появились на ее вершине позднее.

«Сокровенное сказание» на вторую половину 1200-х гг. констатирует существование монгольской армии в виде подразделений, подчиненных 95 тысячникам. И только после Великого курултая 1206 г. Чингисхан формирует тумены и назначает первых темников. К 1234 г. эта иерархическая командная система получает юридическое оформление в виде ряда положений военных законов в редакции «Великой Ясы», принятой на Великом курултае в июне 1234 г.

В них же зафиксированы и дисциплинарные меры, поддерживающие вертикаль через круговую поруку без исключения — от рядового воина до его командиров. Эти положения сохранились в составе «Юань ши»: «В войске всякому десятку ставится десятник[69], все слушаются его команд, тот, кто действует самовольно, будет признан виновным в [воинском] преступлении… [Будь то] сотник ли, десятник ли, если в любом его подразделении совершено преступление, то он будет виновным в преступлении наравне с ним [подразделением]»[70].

В окончательном виде эта командная вертикаль для периода единства Монгольской империи сформулирована в ЮШ: «В начале государства[71] чиновник, служивший по военному ведомству, в зависимости от количества войск [под его командованием] — малого или большого, получал [соответствующие] ранг и жалованье — от низших до высших [размеров]. Тот, кто начальствовал над 10 тысячами человек, — становился темником; тот, кто начальствовал над 1000 человек, — становился тысячником; тот, кто начальствовал над 100 человек, — становился сотником»[72].

1.1.2. Структурные подразделения монгольской армии

Из приведенных сообщений ясна организация монгольской армии в виде построенной по десятичной системе (известной у кочевников Центральной Азии еще со времен сюнну) конной армии — в нее зачислялись все мужчины кочевого народа поголовно (от 15 лет и старше), которые разбивались на десятки-сотни-тысячи. Китайцы были давно и хорошо знакомы с ней, видимо, поэтому Чжао Хун, Пэн Да-я и Сюй Тин подробно не останавливаются на ее описании, упоминая только общую иерархию подразделений, их начальников и роль военной дисциплины у монголов. Еще Пэн Да-я особо выделяет подразделения, не вписывающиеся в эту известную военную систему «северных варваров». А именно — так называемые «войска батуров» и полусотни, на которые были разбиты сотни — основные тактические единицы кочевников.

Так, ХШ упоминает среди обычных подразделений монголов и особые полусотни: «50 всадников называются дю… что означает „один отряд“… Воинственные вожаки и [их] крепкие слуги собираются в войска, которые находятся в особом подчинении у старших военачальников. Их называют войсками батуров»[73]. Отряд в 50 всадников был обычной тактической единицей в чжурчжэньской кавалерии. Возможно, что Пэн Да-я в 1233 г. наблюдал заимствование у чжурчжэней такого разбиения на полусотни[74] и зарождение в середине 1230-х гг. такого разбиения исходных сотен и тысяч на несколько подразделений низшего ранга (полусотен в сотне и соединений по 2–3 или 4–5 сотен в тысяче), которые характерны для более позднего, юаньского периода, т. е. для 1270–1280-х гг. Именно этими годами датируются в «Юань ши» изменения в военной организации государства Юань в ходе реформ внука Чингисхана Хубилая.

Что же касается «войск батуров», то они упоминаются еще раз в ХШ: «Не [присужденных к] смерти наказывают ссылкой на тяжелые работы в войске батуров (то же, что по-китайски „бесстрашные воины“) и прощают их только после трех-четырех случаев [заслуг]»[75]. Первоначально батурами, как отдельной категорией монгольского войска, стали именоваться воины из личной охраны Чингисхана — было в ней всего 1000 человек baatud (множественное число от «баатур»). Вот как об этом сообщает «Сокровенное сказание»: «Затем была отобрана тысяча богатырей[76], которыми он милостивейше повелел командовать Архай-Хасару и в дни битв сражаться пред его очами, а в обычное время состоять при нем турхах-кешиктенами»[77]. Именно про таких воинов личной охраны и одновременно костяка отборных подразделений для ответственных заданий и говорится в первом отрывке. Позже, во времена Юань, «батуры» отмечены как одна из категорий внутри личной охраны (гвардии) юаньских императоров[78].

Со временем слово «баатур» стало также званием для отличившихся в боях воинов, при этом получавший звание баатура одновременно жаловался кибитками простолюдинов-харачу. Эти кибитки закреплялись за ним для удовлетворения его материальных нужд, из их числа брались в военные походы мужчины, подчинявшиеся непосредственно своему баатуру, составлявшие как бы его личную дружину[79].

Судя по сообщению ХШ и других китайских источников, батуры вместе с приданными им людьми использовались как в составе ханской гвардии и охраны высших монгольских военачальников, так и для различных ответственных задач — например, для руководства хашаром[80], который гнали впереди собственно монгольских войск. О такой функции говорится в другом отрывке ХШ: «Воинственные вожаки и [их] крепкие слуги собираются в подразделения, которые находятся в особом подчинении у старших военачальников.

Их называют войсками батуров. Раньше, когда они нападали на тангутов и чжурчжэней, то во всех [этих] государствах гнали [впереди] их людей [как рабов] и атаковали их города»[81].

Уточнение касательно такого использования «войск батуров» мы можем найти в более позднем сунском документе — в надгробной надписи, посвященной южносунскому полководцу Ду Гао (датируется 1260-ми гг.), где, в частности, сказано: «Захваченные [в рабство] рубили деревья на фашины для свирепого войска батуров. Войско батуров посылало всех приговоренных к смерти в атаку на укрепления. Тем самым [за счет смертников] замещалось [использование] латников и заграждений от стрел, которые [иначе пришлось бы] сооружать в виде плоских щитов из десятка с лишним слоев бычьих шкур»[82].

Личная охрана или гвардия-кешиг монгольского каана занимала особое место в структуре державы Чингисхана — с одной стороны, это была лично преданная хану воинская сила. А с другой — это было также и его ближайшее окружение, откуда черпались кадры для государственного аппарата (судьи, правители, наместники завоеванных земель и т. д.). Но во время войны кешиг вливался в ряды монгольской армии в качестве одного из ее корпусов.

Приведем сведения авторов МЛ и ХШ насчет гвардии монгольских ханов:

МЛ: «Храбрецы, которые, находясь в свите [императора], носят луки и стрелы и прислуживают [императору], называются гвардией телохранителей»[83];

ХШ: «Если [человек] ведает официальными бумагами, то называется бичэчэ… а [тот, кто] несет круговую охрану — хорчи»[84].

Оба источника правильно называют стрелков из лука (хорчи по-монгольски «лучник, колчаноносец») частью гвардии монгольских каанов. Очевидно также, что Чжао Хун под «храбрецами» подразумевает батуров из состава кешига. Сравним с указом Чингисхана от 1206 г. в «Сокровенном сказании»: «Еще прежде было набрано 400 кешиктенов-стрельцов, хорчи-кешиктен. По сформировании их командующим стрельцами был назначен Есунтее, Чжельмеев сын, совместно с Тугаевым сыном, Букидаем. При этом было повелено: „Вместе с дневной стражей турхаутов[85], в каждую очередь вступают также и стрельцы-лучники в следующем порядке: в первую очередь вступает во главе своих стрельцов — Есунтее; во вторую — Бугидай; в третью — Хорхудак, и в четвертую — Лаблаха. Под своим же начальством они вводят в каждую очередь и смену турхаутов, носящих сайдаки. Отряд стрельцов пополнить до 1000 и передать под команду Есунтее“»[86].

Созданный в 1206 г. тумен личной гвардии Чингисхана, так же как и предшествующая ему тысяча батуров под командованием Архай-Хасара, во время сражений выступал в качестве центра: «Чингис-хан повелеть соизволил: „В прежние времена наша гвардия состояла из 80 кебтеулсунов и 70 турхах-кешиктенов. Ныне, когда я, будучи умножаем, пред лицом Вечной Небесной Силы, будучи умножаем в силах небесами и землей, направил на путь истины всеязычное государство и ввел народы под единые бразды свои, ныне и вы учреждайте для меня сменную гвардию — кешиктен-турхах, образуя оную путем отбора изо всех тысяч и доведя таковую до полного состава тьмы (10 000), считая в ее составе как кебтеулов, так и хорчинов и турхахов“… Чингис-хан повелеть соизволил: „Наша личная охрана, усиленная до тьмы кешиктенов, будет в военное время и Главным средним полком“»[87]. В дальнейшем гвардия каанов и юаньских императоров разрослась до значительных размеров и состояла из нескольких корпусов различных видов гвардии.

У Монгольской империи в целом были не только «монгольские войска» (в них, разумеется, учитываются и войска таммачи), но и подразделения из народов, завоеванных монголами или им добровольно подчинившихся. В случае тех из них, которые по своему традиционному и хозяйственному укладу имели в основном конницу как свой главный вид войск, то их контингенты монголы обычно использовали наравне со своим, тоже конным, войском (например, это касается уйгуров, карлуков, кипчаков и т. п.). Поэтому далее они учитываются среди описаний собственно монгольской армии. Но что касается оседлых народов, то их роль в начальный период Монгольской империи была в основном в виде поставок вспомогательных контингентов пешего войска и войск камнеметчиков (несколько позднее из них стали рекрутировать и подразделения военных моряков). Речь идет в первую очередь о так называемых «ханьских войсках» (они создавались в Северном Китае и в основном использовались в Китае же) и контингентах армянских, грузинских и иранских феодалов, которые перешли на службу к монголам. Данные о войсках камнеметчиков и вообще инженерных частей, полученных монголами от оседлых народов, излагаются в следующей главе книги. О «ханьских войсках» и других вспомогательных частях из этих народов говорится ниже, в соответствующем параграфе настоящей главы (см. § 2.3.2). Там дан только краткий очерк о численности и составе (т. е. системе призыва и комплектации), а также и о применении таких контингентов, составленных на примере «ханьских войск» и прочих видов ополчений в Китае, где сохранилось наибольшее количество документальных сведений из архивов Монгольской империи (в частности документов из ЮДЧ). Этот очерк носит скорее справочный характер, так как тема вспомогательного пешего войска оседлых народов на службе монголов является отдельной от основных целей настоящей книги — подробного рассмотрения армии собственно монголов, т. е. по сути конной армии кочевых народов.

1.2. Система призыва

Основой призывной организации монголов в XIII в. были «тысячи», т. е. военно-административные единицы кочевых народов, которые известны в Центральной Азии с древности. Н. Ц. Мункуев провел оценку общей численности монголов в начале XIII в.[88] На основе тщательного анализа монгольских и китайских источников он пришел к выводу, что «тысяча» — это единица, «каждая из которых может выставить тысячу воинов» как минимум[89] и представляет собой примерно тысячу семей-кибиток, в каждой из которых по 5 и более человек[90]. А в случае нужды каждая такая единица могла выставить и больше воинов — например, за счет подросших старших сыновей «реестровых» воинов данной «кибитки». В дальнейшем изложении необходимо учитывать эту природу «тысяч» и «туменов» (т. е. тысяч и десятков тысяч семей-кибиток) при расчете мобилизационного потенциала монголов и отделять их от собственно боевых подразделений — десятков, сотен, тысяч и туменов.

О системе призыва у монголов в ХШ сообщается весьма мало — только про призывные возраста (от 15 и старше), его поголовность да еще замечание Сюй Тина о подготовке младших возрастов, которые еще не достигли призывных лет: «[Я, Сюй] Тин, когда находился в степи, видел, как их [татар] повозки начальников и простолюдинов были нагружены тяжелой поклажей вместе со стариками, детьми и имуществом, и весь народ шел несколько дней без перерыва. А еще большинству [этих татар] было 13–14 лет. Когда я спросил о [причине] этого, то получил ответ: „Эти все татары перебрасываются воевать мусульманские государства, куда 3 года пути. Тем, кому сейчас 13–14 лет, будет 17–18 лет, когда достигнут тех мест и все [они] уже будут превосходными воинами“»[91].

Однако и эти сообщения весьма ценны — они находятся в современном Угэдэю тексте и тем самым подтверждают сведения «Юань ши», относящиеся к тому же периоду. В разделе трактатов последней, в трактате «Войска», сообщается о существовании младших призывных возрастов у монголов, которые имели специальное название и выделялись в отдельную категорию — «постепенно подрастающих». Они неоднократно упоминаются в различных частях «Юань ши», например: «Мужчины в семье[92], старше 15 и меньше 70 [лет], все, сколько ни есть, — зарегистрированы в призывном реестре как воины… Ребята, которые еще не взрослые, все равно вписываются в этот [призывной] реестр и называются „корпус подрастающих“»[93]. Сказанное относится как к войскам центрального подчинения, так и к личным войскам Чингисидов и тарханов, «войскам таммачи».

Пополнение и комплектование кешига осуществлялось несколько иначе. СС сохранило первоначальный указ Чингисхана об этом: «К сему повелению следовал указ государя Чингис-хана относительно избрания и пополнения кешиктенов: „Объявляем во всеобщее сведение по всем тысячам о нижеследующем. При составлении для нас корпуса кешиктенов надлежит пополнять таковой сыновьями нойонов-темников, тысячников и сотников, а также сыновьями людей свободного состояния, достойных при этом состоять при нас как по своим способностям, так и по выдающейся физической силе и крепости. Сыновьям нойонов-тысячников надлежит явиться на службу не иначе, как с десятью товарищами и одним младшим братом при каждом. Сыновьям же нойонов-сотников — с пятью товарищами и одним младшим братом при каждом. Сыновей нойонов-десятников, равно и сыновей людей свободного состояния, каждого, сопровождают по одному младшему брату и по три товарища, причем все они обязаны явиться со своими средствами передвижения, коими снабжаются на местах. В товарищи к сыновьям нойонов-тысячников люди прикомандировываются на местах, по разверстке от тысяч и сотен, для той цели, чтобы усилить составляемый при нас корпус“»[94].

В третьей четверти XIII в. этот порядок мало изменился, разве что нормы призыва и дисциплинарные меры за их нарушения стали точно фиксированы и подробно расписаны. Они сохранились в составе ЮШ, где цитируется указ Хубилая, изданный в марте 1263 г., где устанавливались модифицированные к условиям 1263 г. положения о призыве в кешиг (точнее, его дневную часть — турхах) времен Чингисхана:

«Управление контроля за войсками вместе с темниками и тысячниками и прочими должны следовать установлениям Тай-цзу…[95] приказываем всем чиновникам представить своих сыновей и младших братьев ко двору [императора] для вступления в турхах. Эти установления [следующие]:

Темник [отдает] одного человека в турхах, десять голов лошадей…; тысячник… [отдает] одного человека в турхах, 6 голов лошадей… Сыновьям и младшим братьям темников и тысячников, которые поступили в турхах, [разрешается] брать туда с собой вместе жен и детей, [количество их] сопутствующей челяди — не ограничивается твердо определенной численностью… Что касается тех [вступающих в турхах], которые бедные и нуждающиеся, так что не в состоянии себя обеспечить, то [они] от членов их темничества, которые не должны выставлять [людей] в турхах, получают всю [необходимую] помощь и снаряжаются в путь [за их счет]. Не следует поэтому и облагать налогами [личный состав] войск. Что касается [случаев когда] у темника или тысячника: или нет родного сына, или родные сыновья малолетние и не достигли совершеннолетия, то на службу идут младшие братья или племянники, но к тому времени, когда родные сыновья достигают возраста 15 лет, [они] в свою очередь заменяют [служивших за них младших братьев или племянников отца]. Если предназначенные к службе [в турхах] имеют родных сыновей [годных к службе], то ни укрывательство, ни замена [их] не разрешаются. Если предназначенные к службе [в турхах] имеют [достаточные финансовые] средства, то не разрешаются ложные заявления о бедности и недостаточности. К тому же, если те, кто по прибытии [в турхах] тем не менее [окажутся] с недостаточными [финансовыми] средствами, то они, [пославшие людей в турхах], также признаются виновными»[96].

В экстраординарных случаях монгольские нойоны-тарханы прибегали к мобилизации зависимых людей своих уделов, даже пленных и рабов. Пример содержит жизнеописание Субэдэя, где говорится, что он набрал подкрепление из феодально-зависимых людей, принадлежавших как ему, так и другим тарханам, а также некоторым Чингисидам[97]. Причем аналогичное поручение о сборе срочных подкреплений для «Великого Западного похода» выполнял и его сын Урянхатай[98]. Более подробно об этом рассказывается в главе IV.

2. Численность и состав войск

2.1. Мобилизационный потенциал монголов

Вопрос о численности как всех монгольских родов/племен, так и только их взрослого мужского населения (примерно равного общей численности монгольских войск) в первой половине XIII в. до сих пор остается дискуссионным. Однако данные ХШ и сведения «Юань ши» позволяют дать дополнительные аргументы для одной из наиболее проработанных оценок[99].

Как сообщает ХШ:

«О численности войск — точное количество не установил, только известно, что [у черных татар] на одного мужчину приходится несколько жен и на одну жену — несколько детей. И если раньше [черных татар] было мало, а теперь — множество, то, значит, [численность войск] увеличивается и не уменьшается [число] нынешних их предводителей»[100];

«[Я, Сюй] Тин, наблюдал их [татар] обычаи — один муж имеет несколько десятков жен или более сотни жен… Чэнцзисы[101] установил как закон, что необходимо их [татар] породе преумножать свое потомство»[102].

По оценке, принадлежащей Н. Ц. Мункуеву, общая численность монгольских родов/племен на рубеже XII–XIII вв. была около 1–1,5 млн человек. Им принималось, что у монголов сохранялось соотношение, известное у других центральноазиатских кочевников с древности, по которому на каждые 5 человек населения приходился 1 воин (т. е. соотношение 1:5). Таким образом, по оценке Н. Ц. Мункуева, максимальный мобилизационный потенциал собственно монголов составлял 200–250 тыс. человек (разброс величины получается с учетом невозможности 100 % охвата системой призыва абсолютно всех, в особенности так называемых «лесных народов»). Разумеется, далеко не все мужчины кочевого народа выступали в походы, но в случае крайней необходимости это было возможным — ведь работы по кочевому хозяйству в таком случае могли быть целиком доверены женщинам и рабам. Число последних у монголов постоянно росло по мере успехов их военных мероприятий, а значит, и доля монгольских мужчин, отвлекаемых на военные походы, от общего их числа также была достаточно высокой.

Если исходить из данных Рашид ад-Дина, которые он свел в «Памятке о войсках Чингисхана»[103], после смерти последнего у его наследников осталось в распоряжении 129 тыс. монгольских кибиток[104]. Как и Пэн Да-я, Рашид ад-Дин отмечает многочисленность потомства монголов и быстрый его рост. Это позволяет оценить численность монгольской армии с иной, чем метод Мункуева, стороны. Официальные юаньские документы о системе призыва у монголов сообщают, что до военных реформ Хубилая существовала так называемая «старая система» призыва, т. е. времен Чингисхана и Угэдэя (вероятно, и до правления Мэнгу-каана включительно). В данном указе Хубилая (ноябрь 1282 г.) цитируются важные подробности разверстки воинской повинности среди монгольских кибиток в период указанных царствований (т. е. от Чингисхана до Мэнгу-каана): «В соответствии со старой системой, те семьи, в которых 1 совершеннолетний, не дают никого [в войско]; во всех семьях, в которых от 2 до 5–6 совершеннолетних, — оставляются в наличии [т. е. в семье] по 1 человеку, а все остальные служат в войсках»[105].

Эти данные «Юань ши» позволяют применить сведения Пэн Да-я о многочисленности потомства у монголов к оценке их общего мобилизационного потенциала. Так как по вышеприведенному закону времен Чингисхана-Угэдэя и до Мэнгу-каана в войско не брали единственного совершеннолетнего в кибитке, то следует заключить, что тогда доля таких кибиток в общей их численности была исчезающе малой величиной, а статистически значимой была кибитка, в которой было как минимум 3 совершеннолетних — т. е. глава семьи и двое сыновей или младших братьев (с учетом вышеприведенных цитат ХШ о многодетности монгольских семей, это еще скромная оценка), из которых 2 подлежали призыву. Таким образом, 129 тыс. кибиток (по данным Рашид ад-Дина) должны были выставлять при своем максимальном напряжении не менее 250–260 тыс. человек войска. Как видим, полученная оценка в принципе совпадает с расчетами Н. Ц. Мункуева, исходившего из другой методики.

2.2. Состав армии монголов — ее «монгольские» и «немонгольские» части

Наибольшее количество информации по данному вопросу дают внутренние монгольские источники (в первую очередь РД и ЮШ), а также сведения сунских разведчиков. Правда, сведения ХШ о численности армии монголов, как это следует из вышеприведенных цитат, не содержат точных цифр. Но есть там другие важные цифры — количество командующих ее крупными соединениями, т. е. темников и так называемых тоусянов[106] (в русском переводе ХШ — «военные предводители»). Эти сведения в неявном виде все же сообщают нам и о численности тех войск Монгольской империи, которые были во время миссий Пэн Да-я и Сюй Тина в Северном Китае и в ближайших к нему регионах:

«Командующими их [черных татар] конницы прежде были семнадцать ее военных предводителей»[107];

«Темников у черных татар 8 человек. В некоторых туменах неполный состав, однако это войска из родни [правителя черных татар]: всяких дядей, племянников, детей старших и младших братьев, которые не входят в число [вышеуказанных] темников. Темников [войск из] ханьских земель — 4 человека»[108];

«Хотя [их] армия по преимуществу состоит из немалых количеств [самих] татар, но все остальные — это люди погибших государств»[109].

Приведенные цитаты о числе темников и «военных предводителей» монгольской конницы кроме подтверждения оценки количества ее туменов позволяют также получить представление о составе монгольской армии. Прежде всего определим, кто такие «военные предводители», чем они командовали, каков состав «неполных туменов» и что они вообще такое. А после этого применим полученные результаты для еще одной оценки численности монгольской армии — как той ее части, о которой знали Пэн Да-я и Сюй Тин, так и той, что была за пределами их разведывательных интересов. Полученные результаты можно для наглядности изложить в виде трех основных тезисов (расширенных за счет их обоснования).

Во-первых, надо сразу сказать, что, по данным «Юань ши», собственно монгольские войска в составе армии Монгольской империи подразделялись на две категории войск: так называемые «монгольские войска» и «войска таммачи». Вот как они определяются в трактате «Войска» в составе «Юань ши»: «Что касается войск, то сначала были монгольские войска и войска таммачи. Монгольские войска — из всех государственных людей[110], а войска таммачи — те, что из всех народов и племен»[111]. Исследователи «Юань ши» давно пришли к выводу, что под «монгольскими войсками» подразумевались все собственно монгольские части — но за вычетом тех, которые указами каанов были закреплены за уделами членов императорской фамилии, а также некоторого числа высших нойонов или тарханов[112]. Так, японские исследователи Мураками Масацугу и Мори Macao[113], суммировавшие в своих работах все упоминания о войсках таммачи в документах монгольской канцелярии времен империи и Юань, доказали, что это были личные войска владельцев уделов и тарханств. Этнически они были — первоначально — из монголов, обычно или потерявших свой клан, или приписанных к новым хозяевам в виде пожалования Чингисханом. Например, людей обока кэрэит Чингисхан раскассировал по разным обокам и тарханствам[114]. Можно также вспомнить случай создания войска у Гучугура, бывшего плотника, получившего за заслуги тарханство: «Потом недоставало людей для плотника Гучугура. Тогда собрали по разверстке с разных концов и просто присоединили их к Мулхалху из племени Чжадаран. „Пусть Гучугур начальствует тысячей общим советом с Мулхалху“, — приказал он»[115]. Как видим, рядовые кочевники, как собранные по такой разверстке, так и потерявшие родной обок и затем приписанные к новому владельцу, становились таким образом нечто вроде «личных войск» у вышеуказанных лиц, и именно они подразумеваются в ЮШ под «войсками таммачи»[116].

Разумеется, по мере завоевания новых земель и племен этнический состав таммачи менялся — сначала за счет кочевых и полукочевых народов (тюрков, киданей, тунгусо-маньчжурских народов), а затем и оседлых. Именно это имелось в виду под «из всех народов и племен» вышеприведенного пассажа ЮШ. Буквальное понимание сообщения о «войсках тама» у Рашид ад-Дина, перенесшего реалии своего времени на времена Чингисхана, мешало правильному восприятию смысла этого термина[117]. Видимо, это и приводило многих европейских ученых к ошибочному пониманию сути этих войск, как это отмечает исследователь военной системы Юань профессор Сяо Ци-цин[118]. Хотя внимательное рассмотрение других мест в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина сразу выявляет подобные личные войска — в уже упоминавшейся выше «Памятке о… войсках Чингиз-хана» Рашид ад-Дин перечисляет «тысячи», которые сами состоят из нескольких отдельных тысяч со своими собственными командирами, причем чаще всего это все люди из одного рода/обока.

Таким образом, «монгольские войска» из вышеприведенного сообщения ЮШ можно условно назвать регулярными монгольскими войсками общеимперского подчинения — воины данной категории были сведены по десятичной системе в десятки-сотни-тысячи-тумены постоянного и равного состава, подчинялись каану и назначенным им лично тысячникам и темникам, при этом все они были из собственно монгольских и монголизированных родов/племен. Войска же таммачи, т. е. личные войска из уделов Чингисидов и тарханов, — это как раз и есть те, о которых в ХШ сказано, что «в некоторых туменах неполный состав, однако это войска из родни [правителя черных татар]: всяких дядей, племянников, детей старших и младших братьев, которые не входят в число [вышеуказанных] темников».

Во-вторых, как следует из сопоставления с функциями владельцев кочевых уделов и тарханов у монголов, упомянутыми в ХШ «туменами неполного состава» командовали не темники, а те, кто в ХШ назван тоусян. Этот термин, который впервые зафиксирован у киданей (в форме тоуся) и являющийся, по-видимому, передачей слова tarqan, известного еще в Тюркском каганате в качестве названия высших военных предводителей. Со временем это слово переняли и китайцы, которые стали им обозначать военачальников конных отрядов и кочевых армий. В «Юань ши» он тоже встречается и относится, как правило, к тысячникам, которые командовали тысячами войск, составленными из воинов их собственных родов/обоков. Часто в таких случаях такой тоусян, будучи номинально «тысячником», на самом деле командовал несколькими тысячами в качестве нойона-главы своего кочевого удела или рода. Причем у каждой такой тысячи был свой реальный командир, назначавшийся этим нойоном (а не кааном, как в случае «регулярной» тысячи), — т. е. собственно тысячник в исходном значении этого слова. В «Памятке о… войсках Чингиз-хана» у Рашид ад-Дина такая ситуация встречается неоднократно, например: «Тысяча Бааритая-курчи-нойона, бывшего из племени баарин… Их по существу было десять тысяч, и потому они известны за один туман. Имена их эмиров-тысяцких неизвестны, ибо большая часть тех войск в давние времена была из их племени»[119].

Данная практика вполне соответствует статусу тарханов у монголов как владетелей кочевого удела и командиров своих собственных военных сил. Сюй Сун (китайский историк XIX в., автор комментариев к китайским источникам по кочевым народам, в том числе к «Сокровенному сказанию») приводит выписку из юаньского документа при пояснении слова талахань (это один из вариантов транскрипции слова «тархан» в китайских текстах) в китайском тексте ТИМ: «Талахань значит старейшину в целом государстве. Государь (Чингисхан) сказал приближенным: „Те (враги), не ведая воли неба, хотели погубить меня; этот человек (Кишлих), известивший меня, почти то же, что посланец самого неба; я обещался даровать ему свободу и талахань“. Посему пожаловал ему царский шатер, посуду и музыку при угощении, как фамильному князю»[120]. Указание на пожалование «царского шатра, посуды и музыки», т. е. в китайской традиции инсигний владетельного князя, говорит о тарханах как о самостоятельных правителях кочевого владения — тарханства. Таким образом, первоначальное понятие тархана у монголов Чингисхана означало по сути нойона — владетельного князя, практически приравненного к Чингисиду — владельцу удела. Даже в фискальных документах Монгольской империи ее территориальные единицы (провинции или области) империи ставились в один ряд с тарханствами (тоуся) — так, в докладе Центрального имперского секретариата каану Хубилаю от 20 мая 1261 г. говорилось о получении разного рода сборов (чайфа) за 1260 г. и необходимости перевести их в разряд налогов по категориям (кэчжэн) для всех видов территориальных и административных образований без исключений: «Касательно [подворных налогов] кэчай настоящего года, следует обеспечить [следующие действия]: внимательно проверить все [реестры дворов], обязательно на самом деле завершить [создание] системы налогов по категориям (кэчжэн), не допуская пропусков [в составлении реестров] и уклонения [от внесения в реестр]; одновременно во всех областях (лу) и тарханствах (тоуся)»[121]. Как видим, еще в 1261 г. сохранялась система тарханств[122] как отдельных образований, со своими владетелями-тарханами. Войска же, выставляемые таким тарханом-тоусяном со своего владения, являлись его личным войском и учитывались в составе войск таммачи.

В ХШ Пэн Да-я дает список (на первую треть XIII в.) почти всех тоусянов, сопровождая имя каждого комментарием: «Командующими их [черных татар] конницы прежде были семнадцать ее военных предводителей (тоусян): Тэмочжэнь (то есть Чэнцзисы; после смерти его конница [принадлежит] матери Укудая, сейчас она сама возглавляет ее), незаконный старший царевич Чжочжи ([он] уже погиб), незаконный второй царевич Чахэдай (был отправлен на северо-запад в мусульманские государства), незаконный третий царевич Укудай (является ныне татарским правителем), незаконный четвертый царевич Толуань (вернувшись из Хэнани, заболел и умер, вышеперечисленные четыре человека — все сыновья Тэмочжэня), Тэмогэ-вочжэнь (сокращенно именуется как Вочэнь, кроме того титулуется как „Няошэн даван“, является младшим братом Тэмочжэня), Аньчжидай (племянник Тэмочжэня, младший брат Укудая), Боду-[фу]ма (зять Тэмочжэня), Байсыма (первое имя Байсыбу, является незаконным царевичем белых татар и зятем Тэмочжэня, прежний муж незаконной принцессы Алахань), Мухуали-гован (черный татарин, [он] отец Бово и покровитель Чалавэня)[123], Гэтэ-цзюньван (черный татарин), Сяо-фужэнь (кидань, специально ведает дворами, приписанными для нужд артиллерии[124]), Ахай (кидань, изначально пребывал в Дэсинфу)[125], Тухуа (является младшим братом Ахая, изначально пребывал в Сюаньдэфу)[126], Мин-ань[127] ([он] кидань, его сын Ханьтабу, дагэ[128] Яньцзина, ныне управляющий им) и Лю Бо-линь (китаец, командир тумена „младших братьев“)»[129].

Список этих тоусянов полностью подтверждает вывод о том, что упомянутые в ХШ «тумены неполного состава» являлись войсками таммачи и личными дружинами ряда Чингисидов и тарханов — в списке приведены имена 16 «военных предводителей» из 17, а именно: 4 сына Чингисхана, его младший брат, племянник (сын его рано умершего другого брата), его главная жена, 3 гургэна (зятья Чингисидов — гургэн по-монгольски «зять») и 6 особо заслуженных тарханов (монгол Мухали, цзиньский полководец и четыре киданя — братья Елюй Тухуа и Елюй Ахай, Шимо Есянь и Шимо Мингань — все очень рано перешедшие на сторону Чингисхана и особо им пожалованные). Как показывают жизнеописания в ЮШ этих и ряда подобных тарханов, практически все они были или монголами и родственными им киданями, или тюрками и чжурчжэнями. Именно эти народы, считавшиеся монголами близкими к ним самим, вместе с настоящими монголами и поставляли в дальнейшем контингенты войск таммачи в ходе завоевания Северного Китая. Поэтому совсем неудивительно нахождение «Туган-ваншая», т. е. киданя Елюй Тухуа, в списке 129 «тысяч» собственно монгольских войск в «Памятке о… войсках Чингиз-хана» Рашид ад-Дина: «Тысяча Туган-ваншая из народа Джурджэ. Этот эмир покорился и стал старшим и уважаемым; он ведал всем джурджэнским войском в числе десяти тысяч. По докладу об эмирах-тысяцких он сам их назначал»[130].

В-третьих, последняя цитата из Сюй Тина, по сути, подводит итог — кроме регулярных монгольских войск, войск таммачи (частично составленных также из тюркских, киданьских и чжурчжэньских контингентов) армия Монгольской империи, в том виде, в котором ее наблюдал Сюй Тин, состояла уже из значительных контингентов северокитайских войск (т. е. как из собственно ханьцев, так и из прочих обитателей Северного Китая), или, как они названы в ХШ, — «войска из ханьских земель»[131]. Их численность была заметно больше упомянутых Пэн Да-я четырех северокитайских туменов (в «Юань ши» их число колеблется для периода 1230-х гг. от 5 до 8 туменов, причем численность их была различной — например, китайские войска, известные как Черная армия, насчитывали более 12 тыс. воинов[132]). Но число монгольских войск было также немного больше того, о котором нам говорит ХШ. Так что соотношение 8 монгольских туменов к 4 «ханьским» вполне можно принять как ориентир. Тут еще следует отметить, что хотя большая часть этих «ханьских» туменов 1220–1230-х гг. была пешим, вспомогательным войском, но часть этих войск была и конной — это были отряды крупных киданьских и чжурчжэньских феодалов и военачальников, у которых их личные войска были в основном именно конными и хорошо вооруженными. Поэтому их следует отличать от более поздних «ханьских войск» и местных ополчений Китая, которые представляли собой пехоту и пеших легких лучников (об этом подробнее см. ниже). Таким образом, если распространить указанное соотношение монгольских войск (включая войска таммачи) к северокитайским — как их видели Пэн Да-я и Сюй Тин — на всю армию Монгольской империи, то примерное соотношение между монгольскими и немонгольскими контингентами в ее составе можно грубо принять как 2:1. Разумеется, это соотношение оценочное и среднее — в разных частях империи локально оно могло быть и иным.

Число монгольских темников, сообщаемое в ХШ Пэн Да-я, вполне соответствует их числу, известному из других достоверных источников. Так, «Сокровенное сказание» сообщает о наличии 5 монгольских темников в начале правления Чингисхана. А другой источник XIII в. «Шэн-у цинь-чжэн лу» сообщает о доведении к 1237 г. численности трех монгольских «тысяч» — из ополчений обоков икирэс, урууд и хунгират, до трех туменов. Таким образом, в 1230-х гг. в монгольской армии только на территории Северного Китая было как минимум 8 туменов собственно монгольских войск, плюс тумен онгутов, о котором нам известно из «Шэн-у цинь-чжэн лу» и жизнеописания главы онгутов Алахуш-тегин-хури в «Юань ши». Так что только эти 8 регулярных туменов «монгольского войска» (в терминологии ЮШ) имели в своем составе до 80 тыс. человек, причем они представляли собой только те монгольские тумены, которые были в Монголии и Китае и которые могли учитываться данными сунскими дипломатами-разведчиками. Поэтому за вычетом монгольских туменов, которые находились на Западе (от Булгара с Кавказом и до Мавераннахра и Восточного Туркестана), эти 8 монгольских туменов, войска таммачи (среди «военных предводителей», упомянутых в ХШ, говорится и о преемнике Алахуш-тегин-хури, таким образом, тумен его онгутов тоже должен быть учтен в составе войск таммачи, а не среди учтенных Пэн Да-я «темников у черных татар 8 человек») и 4 «ханьских» тумена, упоминаемые в ХШ, довольно точно отражают численность войск Монгольской империи в китайской сфере интересов (собственно Китай, Монголия, Маньчжурия, Корея и Тангут) на середину 1230-х гг. Оценить ее можно примерно в 150–160 тыс. человек — 90–100 тыс. «монгольских» войск (т. е. включая и таммачи) и 50–60 тыс. северокитайских войск из киданей, чжурчжэней и собственно ханьцев.

Здесь необходимо сделать одно важное замечание о реальной численности тысяч и туменов, которые выше мы принимали в расчет по номинальному значению (по тысяче и 10 тыс. человек, т. е. считали их полностью укомплектованными). Разумеется, в ходе кампаний и сражений эта численность редко когда сохраняла свое номинальное значение — потери и пополнения ее постоянно меняли. Но почти никогда эти изменения не отражались в источниках в точных цифрах, поэтому, чтобы не выходить из поля исторической науки, мы можем придерживаться только того, что есть в источниках. К счастью, в начале походов и войн монголы проводили сбор и смотр своих войск и старались доводить численность войск во всех подразделениях до комплектной. Более того, такая норма была прямо прописана в «Великой Ясе»: «Отныне и впредь [постановляем]: если в войске, пришедшем на сбор, в десятках будет не хватать нескольких [человек], то их укомплектовывать, забирая лишних [людей] в ближайших подразделениях и направляя [их] в неукомплектованные [десятки]»[133]. В рассматриваемый период времени дисциплина в монгольской армии, в том числе дисциплина мобилизации, была еще крайне высокой. А значит, и указанная норма «Ясы» об обязательности укомплектования войск перед кампанией (в ходе сбора войск) выполнялась. Поэтому номинальную численность подразделений перед войнами можно считать весьма близкой к реальной[134]. Таким образом, мы всегда имеем из источников хороший индикатор первоначальной численности войск монголов, точнее, наряд сил для проведения той или иной кампании, когда в источниках отмечается количество тысячников или темников (т. е., по сути, число их тысяч или туменов), направленных в такой поход. В дальнейшем изложении будет учитываться только численность войск по данным источников — т. е. перед войной, когда она достигала комплектной величины, а ее изменения в ходе сражений можно будет только оценивать, исходя из тех или иных данных или соображений.

Китайские авторы, на чьи сведения мы здесь в основном опираемся, прибывали к монголам как раз в те моменты, когда значительная часть войск Монгольской империи была вне поля их зрения: Чжао Хун был в столичной области Янь (Пекин) в 1220–1221 гг. — в то время когда основные монгольские силы во главе с Чингисханом воевали в Мавераннахре против государства хорезмшахов; Пэн Да-я побывал в Монголии в 1233 г., когда значительная часть сил армии монголов была занята на Западе (корпус Субэдэя, он же позднее корпус сменившего его на командовании Кукдая, был у границ Булгара, а корпус Чормагана — в Иране), в Корее и главное — монголы тогда вели решающие бои против империи Цзинь в районе Кайфына. Сюй Тин же прибыл в Монголию в 1236 г., сразу же после начала грандиозного похода на Запад (Кипчакский поход Батыя и других Чингисидов в Восточную Европу). Ниже проведем подсчет общих военных сил Монгольской империи в динамике их развития — от 1206 г. до середины XIII в.

2.3. Численность войск Монгольской империи

Рассмотрим здесь оценки общей численности армии монголов на всех основных этапах ее становления — от начала до середины XIII в. и на основных театрах ее действия. Сведения о точной численности войск были у монголов строго секретными — так, по крайней мере, утверждают составители «Юань ши»: «Из-за того, что войсковые реестры являлись особо важной военной тайной, ханьцев не [допускали] читать их цифры. Даже среди тех ближайших [к императору] сановников Верховного тайного совета, которые ведали и самолично распоряжались армиями, только лишь 1–2 высших чиновника знали их»[135]. В связи с этим сведения китайских разведчиков как о численности монгольских войск вообще, так и об их дислокации в Западном крае (т. е. за пределами собственно китайской сферы интересов), в частности, довольно неопределенные. С другой стороны, они достаточно точно описывают монгольские военные силы в сфере собственно китайских интересов — в Северном Китае, Приамурье, Корее, Ордосе и Сычуани. Выше, на основе их информации и сведений из других источников, была получена достаточно достоверная цифра их численности. Поэтому, взяв за основу эти оценки монгольских сил в указанном регионе, дополним их данными из других источников для полной картины численности армии всей Монгольской империи.

2.3.1. Численность монгольской, т. е. конной армии

По состоянию на 1206 г. «Сокровенным сказанием» зафиксированы в составе государства Чингисхана 95 «тысяч»[136]. Из состава данных «тысяч», как уже упоминалось в рассказе о реформах 1206 г., был составлен тумен личной гвардии Чингисхана. К указанным 95 «тысячам» 1206 г. надо прибавить «лесные народы», не перечисленные на момент Великого курултая. В 1207 г. экспедиция старшего сына Чингисхана Джучи подчинила Монгольской державе племена ойратов, бурят, киргизов и некоторых других[137]. Номинально они могли выставить до нескольких десятков тысяч воинов, так как «Сокровенное сказание» упоминает киргизских «нойонов-темников» и «тысячников»[138], сдавшихся Джучи. Однако скорее всего их численность не достигала таких величин. Таким образом, к 1210 г. непосредственно монголы, которые были консолидированы Чингисханом, могли выставить не менее 100 тыс. воинов («монгольских войск» и войск таммачи), 10 тыс. человек в гвардии-кешиге и имели примерно столько же человек резерва в виде старших сыновей в каждой семье-кибитке. Это подтверждается Рашид ад-Дином в приведенной им раскладке собственно монгольских семей/кибиток, относившихся к различным «туменам», «тысячам» и «сотням», перешедших после смерти Чингисхана к его наследникам по разделу между ними[139].

По сведениям РД, СС и ЮШ, к 1210 г. карлуки[140] стали вассалами монголов: «Арслан-хан, хан карлуков, явился с выражением рабской покорности к Чингиз-хану и подчинился [ему]»[141]. Кроме того, по сообщению «Шэн-у цинь-чжэн лу», имелся особый тумен онгутов[142]. Таким образом, к моменту войны с Цзинь в 1211 г. Чингисхан располагал собственной армией, численностью примерно 130 тыс. человек из «монгольских войск», войск таммачи, союзных карлуков и отдельного корпуса уйгуров (Барчук, их идикут[143], стал зятем Чингисхана и предоставил ему свои войска).

В ходе завоевания империи Цзинь, имевшей армию, доходившую до миллиона человек (вместе с резервистами), с самого начала на сторону монголов стали переходить пограничные войска цзиньцев, набранные из тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских народов, т. н. «войска дю». Причем со временем в армию монголов вступали и крупные контингенты регулярных цзиньских войск (в первую очередь из киданей и китайцев-ханьцев). Так, «Юань ши» сообщает, что осенью 1213 г. сдались с войсками два цзиньских военачальника, которые вошли в состав армии монголов: «Мухали, действуя по полномочиям от государя, подчинил их себе обоих в качестве темников»[144]. К 1213–1214 гг. в состав армии Чингисхана влились уже значительные контингенты собственно чжурчжэней и ханьцев. В целом не менее 50–60 тыс. человек вошли в армию Чингисхана в ходе войны с Цзинь в 1211–1217 гг.

Перед походом против хорезмшаха к Чингисхану присоединились ополчения уйгуров, карлуков и части туркестанцев, оппозиционных хорезмшаху Мухаммеду ибн Текешу. Так, государь тюрков-карлуков Арслан-хан привел шеститысячное войско[145], а некоторые его подчиненные также пришли со своими отрядами, насчитывавшими по несколько тысяч. Так, карлукский тысячник Хайдамир привел к Чингисхану 3 тыс. воинов[146]. В армию Чингисхана вступали и другие восточнотуркестанцы — помимо карлуков к Чингисхану присоединился «из Алмалыка Суктак-беки со своим войском»[147]. Особо надо выделить уйгуров, которые в 1209 г. добровольно стали частью государства монголов, а их государь Барчук в 1210 г. стал зятем и «пятым сыном» Чингисхана[148]. Идикут Барчук (в то время государь уйгуров) участвовал в походе как командир своего отборного тумена, причем, судя по тексту его жизнеописания в «Юань ши», это была только часть от всех военных сил уйгуров: «[Барчук] вместе с Чжэбэ-нойоном ходил походом на Хан-Мелика, султана всех мусульманских государств и впереди [всех] лично повел в поход отборное подразделение в 10 000 человек»[149].

Возможной общей оценкой прибавки восточнотуркестанских воинов будет величина в 30–40 тыс. человек, или 3–4 тумена. После оставления в Китае в 1217 г. в распоряжении Мухали 62-тысячного войска[150] численность собственно монголов в армии Чингисхана, направлявшейся в Среднюю Азию, составляла около 110–120 тыс. человек, и, таким образом, с учетом вышеприведенной оценки сил союзников, имевших конные войска (уйгуры, карлуки, кидани), в Западный поход Чингисхан мог сосредоточить армию примерно в 150 тыс. человек.

2.3.2. Численность, состав и применение вспомогательных частей из числа оседлых народов

Как уже было сказано выше, эти части сначала появились только в качестве вспомогательных, а именно — для нужд закрепления власти монголов и для привязывания к себе перебежавших к монголам военачальников противника. Это одновременно и ослабляло врагов, и давало монголам дополнительный военный ресурс. Такие части сохраняли свою внутреннюю командную иерархию, оставаясь по сути тем же, чем и были — феодальным ополчением и личными войсками различного рода владетелей и местных, так сказать, «полевых командиров», предпочитавших половить рыбку в мутной воде развала своих государств. Процесс привлечения монголами таких вспомогательных сил начался уже в первые годы войны против Цзинь, в 1213–1214 гг., а всего через 5–6 лет повторился в Мавераннахре.

Так, в ходе этого похода, уже в 1218–1220 гг., к Чингисхану присоединилась часть войск хорезмшаха — политическая ситуация в его государстве была крайне напряженной, шла постоянная грызня между разными группировками — этническими, династийными, религиозными. Неудивительно, что при вступлении в пределы Хорезма к Чингисхану стали переходить недовольные феодалы и просто честолюбивые военачальники со своими отрядами. Так, например, сарханг[151] Хабаш перешел к Чингисхану, и ему было доверено вести осаду Нишапура своим отрядом, включавшим и пехоту, и катапульты[152]. А после падения Отрара хорезмшаха «покинули семь тысяч человек хитаи[153] из войск его племянников… и перебежали к татарам»[154]. Поэтому арабские авторы, как современники (Ибн ал-Асир), так и позднейшие авторы и компиляторы (ас-Субки, Ибн Тагриберди), часто сообщают о крупных соединениях из «мусульман, христиан и идолопоклонников»[155], участвовавших помимо собственно монголов в составе армии Чингисхана в походе против державы хорезмшахов. Причем чем дальше шел процесс разгрома державы хорезмшаха Мухаммеда ибн Текеша, тем больше перебегало к монголам его бывших вассалов — так, после падения Бухары к Чингисхану перешли со своими войсками владетели Кундуза и Балха[156].

Позднее, в 1230-х годах, аналогичные переходы к монголам наблюдаются и западнее — в Закавказье и Малой Азии, во время операций там корпуса Чормагана и сменившего его в 1242 г. Байчжу-нойона. Уже в знаменитом сражении при Кеседаге[157] с сельджукским султаном Гияс-ад-Дин Кей-Хосровом II, владетелем Конийского сутаната (называвшегося также Румским), на стороне войск Байчжу-нойона участвовали значительные контингенты армянских и грузинских феодалов. Об этом есть большое и полное описание (но, разумеется, не без преувеличений и неточностей) армянского современника Григора Акнерци: «Через год (в 1243 г.) народ Стрелков (название монголов у армян того времени. — Р. Х.) снова стал собирать войска, к которым присоединились также князья армянские и грузинские. С несметными силами они пошли на румскую страну под предводительством Бачу-нуина, имевшего удачу в боях и постоянно поражавшего своих противников. Причиною этих побед были те же грузинские и армянские князья, которые, образуя передовые отряды, с сильным натиском бросались на неприятеля; а за ними уже татары пускали в дело свои луки и стрелы. Как только они вошли в землю румскую, выступил против них султан Хиатадин (т. е. Гияс-ад-Дин. — Р. Х.) со 160 000 человек. С давних пор находился при султане сын великого Шалве. Когда войско устроилось в боевой порядок, сын Шалве очутился в левом крыле против татар, а победоносные армянские и грузинские князья — в правом крыле против султанских войск. В разгаре битвы храбрый и доблестный сын Шалве оттеснил татар и многих из них истребил. Со своей стороны грузинский князь Агбуга, сын великого Вахрама, внук Блу-Закаре, владетель Гага, с другими армянскими и грузинскими дружинами бился долго с султанскими войсками и, сломив правое крыло их, снял головы у многих эмиров и вельмож, чем причинил жестокую печаль султану. При наступлении вечера бой стих, и оба войска расположились лагерем друг против друга, среди долин между Карином и Езенгой. На рассвете следующего дня войска татарские с армянскими и грузинскими дружинами снова собрались, чтоб напасть на силы султана. Пустив лошадей во весь опор, они ринулись на султанский лагерь, но не нашли в нем ничего, кроме палаток, наполненных большим количеством продовольствия. Султанская ставка была чрезвычайно богато убрана изнутри и снаружи. У дверей палатки привязаны были дикие звери: тигр, лев, леопард. Что касается султана, то он, опасаясь эмиров, желавших подчиниться татарам, бежал ночью со всем своим войском. Заметив отсутствие султана, татары оставили для охраны палаток небольшой отряд и, подозревая военную хитрость, со всеми силами бросились вслед за султаном, но никого не могли настигнуть, так как те успели уже скрыться в укреплениях своей страны. Как только татары убедились в бегстве султана, то воротились в его лагерь и забрали всю провизию и утварь их, также прекрасные и разноцветные шатры, которые оставили турки, устрашенные татарами. На другой день они с бодростью выступили в поход на завоевание румских владений»[158].

Наиболее документированным этот процесс привлечения монголами пеших вспомогательных частей выглядит для событий в Китае. Империя Юань, т. е. по сути Центральный улус Монгольской империи, включавший и Монголию, и Китай, сохранила много документов касательно системы призыва, численности и прочих деталей существования таких частей. Например, по тексту ЮШ разбросано огромное количество упоминаний о создании, численности и характере использования подобных «ханьских» войск и прочих видов местного ополчения. В частности, там есть интересные данные о первой «Черной армии», предшествующей более известной армии под таким же названием, которая была под командованием киданьского рода Шимо (по кит. — Сяо). Эту, первую, «Черную армию» создал китаец Ши Тянь-ин, и она была чисто пехотной (в отличие от киданьской у рода Шимо, где была и конница), и ее использовали как для гарнизонов, так и для боев с аналогичными пехотными частями цзиньцев: «[Войска Ши Тянь-ина] стояли гарнизоном в Янь. [Ши] Тянь-ин использовал черный цвет для бунчуков и знамен. Люди, видя их, называли ее „Черная армия“. [Ши Тянь-ин] неоднократно следовал за Мухали, в 200 с лишним малых и больших боях всегда самолично был впереди своих воинов»[159]. В 1221 г. Мухали поставил войска Ши Тянь-ина гарнизоном в важном, недавно завоеванном городе в Шэньси: «Мухали одобрил его (предложения Ши Тянь-ина. — Р. Х.)… и с его 5000 отборных воинов оставил охранять Цзялу»[160].

В составе же ЮДЧ сохранены регламентирующие их появление, формирование и функционирование законодательные документы. Например, мы из них узнаем о деталях системы призыва и комплектации: «Почтительно восприняли священное повеление, в котором говорилось управлению контроля за войсками (тунцзюньсы) области (лу) Хэнань: „Верховный тайный совет (шумиюань) доложил о следующем деле: `Во всех областях (лу) выступившие в поход ханьские войска во множестве [случаев] прибегают к заменам своими родственниками, а также подневольными мужчинами (цюйдин), [при наступлении своей] очереди служить. Можно приказать [таким ханьским воинам] самолично выступать с армией — похоже, это станет действенным`. На основании доклада священное повеление сегодняшнего дня во всеуслышание объявляет во всех областях (лу) выступающим в походы темникам (ваньху), тысячникам (цяньху), сотникам (байху), десятникам (пайцзытоу) и воинам — отныне и впредь обязательно должны самолично исполнять [воинскую] повинность, нельзя прибегать к рабам и пленным (цюйкоу), выставляя их как замену, или нанимать [кого-либо для замены]. Если нарушат — обращаться как с виновными в преступлении“»[161]. Этот документ нам сообщает о сложившейся к 1260-м гг. системе, когда призыв в «ханьские войска» осуществлялся из числа совершеннолетних мужчин так называемых «военных дворов», в которые были поверстаны члены семей прежних, служивших еще при Чингисхане и Угэдэе, северокитайцев — как из войск «Черной армии», так и многих им подобных, появившихся позже. А также к ним были подключены и дворы так называемых «военных поселений», которые стали появляться у войск Шимо Есяня (и других представителей киданьского клана Шимо)[162], Ши Тянь-ина, Лю Бо-линя и многих других перешедших к монголам цзиньских военачальников и «местных авторитетов»[163]. Прикрепленные к военным поселениям зависимые люди были позднее переоформлены в реестрах «военных дворов» в качестве так называемых «вспомогательных военных дворов» (они сами не выставляли по призыву людей в войска, но обеспечивали всеми необходимыми средствами воинов из «регулярных военных дворов», к которым они были приписаны как «вспомогательные»)[164]. Такая трансформация происходила уже с конца правления Угэдэя и в полную силу вошла при Мэнгу-каане, при котором и был создан «реестр военных дворов» империи. Кроме того, в документе показана как существовавшая командная вертикаль этих войск, так и практика их комплектации — т. е. за счет взрослых мужчин военных дворов (становившихся потомственным военным сословием) и их замен (несмотря на грозные запреты, такие замены все равно продолжались, ввиду как периодических смягчений запретов, так и их обхода разными способами, например замены «родственниками» окончательно не запрещались).

Кроме таких, условно говоря «регулярных» войск, вроде «ханьских войск», в Китае имелся еще один ресурс пополнения вспомогательных сил. Это были всевозможные варианты местных ополчений из крестьян и различный люмпенизированный элемент. Из первых формировались вспомогательные силы для поддержания правопорядка и патрулирования (ночные дозоры, противоконтрабандистские патрули и т. п.). А из вторых — очень специфические части, именуемые в источниках по-разному, но одно из названий которых очень ясно описывает их назначение: «ищущие выгоду от нападений и грабежа». О сущности этих «войск» хорошо сказано в докладе великому хану Хубилаю, сохраненному в трактате «Войска» в ЮШ, где объясняется необходимость их окончательно упразднить: «Тот подлый люд, что прекратил занятие хозяйством и жадно ищет ценности и наживу, принявший наименование ‘[войска,] ищущие выгоду от нападений и грабежа’, вторгается и грабит эти [недавно завоеванные] земли, а все захваченное население перепродает, чтобы покрывать свои потребности в вине и еде. Если [они] победят, то в этом не будет пользы для императорского двора, а если [они] потерпят поражение, то это поистине станет унижением государства. Было бы подходящим, чтобы люди [войск], ищущих выгоду от нападений и грабежа, собранные под началом управления по привлечению [сдающихся] и подавлению [сопротивляющихся] (чжаотаосы), могли быть все распущены [как организация] и их зачислили бы в регулярные войска, определив им ранги — от низшего до высшего — и приказав выступить в военные походы под командованием различных темников. С одной стороны, это дало бы им настоящее применение, а с другой — славу действительно государева войска, „проявляющего сострадание [к народу] и безжалостно карающего виновных [в его бедствиях]“. Поистине это было бы выгодно и удобно [для государства]»[165]. Таким образом, данные иррегуляры первоначально использовались как карательные и грабительские отряды, вносившие панику и дезорганизацию в землях противника. А при необходимости из них брали рекрутов для пополнения потерь в «ханьских войсках».

Сформированные из местных ополчений патрульные части хорошо известны по сообщениям ЮШ и ЮДЧ. Патрульные войска (сюньцзюнь или сюньбин) составлялись из ополчений крестьян и горожан. Их общее название в Юань — «патрулирующие и охраняющие войска лучников» (сюньфан гуншоу). Указ от 26 августа 1264 г. с регулирующими их функции положениями сохранился в ЮДЧ. В нем приводятся как цели и назначение этих войск (патрулирование городов, их окрестностей и сел в целях недопущения шатающихся ночью в комендантский час, поимка преступников и разбойников и т. п.), так и зоны их патрулирования (обычно в радиусе 57 ли, т. е. порядка 30 км).

Также там приведены нормы мобилизации от местного населения для всех уровней — от столиц (там требовалось выставлять в сумме по 1000 человек патрульных) до округов, уездов и сел, для последних и вводилась норма призыва в 1 человека с каждой сотни военных дворов — причем военных дворов в самом общем смысле, т. е. от «регулярных военных дворов» до дворов ямских, ловчих, соколятников, мастеровых и т. д., которые в Юань тоже относились к «войскам»[166]. В этом же указе данные войска сокращенно называются «патрульные войска (сюньцзюнь)». В трактате «Войска» в цз. 101 ЮШ они подробно описаны в параграфе «Лучники (гуншоу)», т. е. под еще одним их сокращенным названием[167]. Это краткое название «лучники» для всех видов патрульных и правоохранительных отрядов связано с тем, что в данном указе специально сказано, что служащие в них люди «держат в руках оружие (луки)».

Точная численность и описание функционирования всех этих видов вспомогательных частей из оседлых земель Монгольской империи до сих пор являются целями многих исследований, которые далеко не окончены. Для некоторых периодов времени и мест есть попытки общих подсчетов и оценок, например такой подсчет сделал Г. В. Мелихов для Северного Китая по периоду 1210-х — 1230-х годов (см. ниже, в § 2.3.3), хотя там приведены далеко не полные данные, требующие еще уточнений (но как ориентир вполне ценные). Исчерпывающее исследование по численности и временно́й динамике (т. е. возникновения, упразднения или трансформаций в их хронологическом порядке) всех таких формирований еще предстоит создать.

2.3.3. Общая численность войск Монгольской империи

Если же привести в систему ранее подсчитанные величины подразделений Монгольской империи, то для 1235 г., перед Великим Западным походом, имеем следующую раскладку вооруженных сил мировой державы Чингисидов, из состава которых курултай мог распределить на все планируемые фронты солидные контингенты:

1. После смерти Чингисхана (1227 г.) царевичам оставлены собственно монгольские «тысячи» в количестве 129, обязанные по реестру выставить 129 тыс. воинов и имевшие примерно столько же человек в резерве. Они могли выставить только взрослых воинов (без учета «корпуса подрастающих») около 130 тыс. человек «монгольских» войск и войск таммачи, а также тумен кешиктенов, всего — около 140 тыс. собственно монгольских воинов.

2. Имелось 46 отдельных отрядов в Китае из киданей, ханьцев (в них монголами записывались все проживающие в Северном Китае), разнообразных тунгусо-маньчжурских народов (си/кумоси, бохайцы, чжурчжэни), тангутов[168] и прочих[169]. Их точная численность неизвестна, поскольку командование над ними часто менялось, а сами они в разное время включались в состав различных «ханьских туменов». Точно известно, что одно из таких соединений — так называемая Черная армия (упоминание о ней см. выше) составляла 12 тыс. человек. Есть также известия «Юань ши» о существовании по крайней мере 8 туменов из чжурчжэней, китайцев и киданей (от 3 туменов на 1232 г. до 7–8 туменов на 1241 г.). Итак, примерная оценка общей численности всех их в размере 70–80 тыс. человек не выглядит завышенной. Отметим еще, что из народов Китая постоянно рекрутировались воины в состав непосредственно «монгольских» туменов в качестве пополнения и возмещения потерь[170].

3. Числилось также 3–4 тумена из уйгур, карлуков, канглов и прочих восточнотуркестанцев, как под началом своих феодалов, так и «сборные» части под началом назначенных центральной монгольской властью командиров — от тумена и ниже.

4. Кипчаки и представители прочих кочевых племен из бывших армий хорезмшаха, которые после разгрома государства Ануштегинидов остались бесхозными и переходили на службу к монголам. Они скорее всего вошли в состав гарнизонных войск, не включавшихся в регулярную армию центрального войскового деления. Видимо, кроме потребностей в гарнизонной службе по империи монголов, за их счет также компенсировали потери и пополняли регулярные монгольские части.

Таким образом, перед Великим Западным походом (т. е. походом на Русь и Восточную Европу) общие военные силы Монгольской империи можно оценить в 250–260 тыс. человек. По результатам Великого Западного похода эта численность если не увеличилась, то по крайней мере сохранилась — потери монгольской армии были, видимо, покрыты за счет тюркских и финно-угорских народов Поволжья, вообще кипчаков всей Дешт-и-Кипчак. Дело в том, что потери монгольских войск часто преувеличиваются в литературе, хотя в источниках данные на сей счет весьма скудные. Поэтому возможны только приблизительные оценки на базе немногочисленных источников. Так, по Великому Западному походу есть несколько цифр в источниках касательно потерь монголов — они потеряли 4 тыс. под Козельском[171] и каждого тридцатого в битве при Шайо в Венгрии[172]. Обе цифры приблизительные, но они, видимо, указывают на весьма чувствительные для монголов потери: в первом случае про Козельск так и сказано Батыем — «злой город», а во втором — сам факт сохранения цифры потерь в ЮШ, не склонной обычно сообщать о неудачах своих персонажей, наводит на такую же мысль. Возможно, что все потери на Руси за кампанию 1237/38 г. равнялись потерям под конец ее у Козельска. И если принять, что эти 4 тыс. человек, потерянные под Козельском, дали примерно такую же долю потерь от всего войска Бату, что была и при Шайо, то тогда получается, что при этом сражении абсолютная величина монгольских потерь в одной из решающих битв в Европе оказалась в пределах 2 тыс. человек. Ведь для сражений с венграми у Бату было только две трети от численности всего войска (монголы после погрома Руси разделились на несколько корпусов в своем походе в Польшу, Чехию и Венгрию), т. е. всего примерно 60 тыс. человек.

Таким образом, возможная оценка потерь монголов за 1236–1242 гг. составляет порядка 15–20 тыс. человек, что примерно равно потерям корпуса Субэдэя и Чжэбэ в ходе их рейда в 1221–1224 гг. В последнем случае монголы быстро восстановили потери за счет восточнотуркестанских племен. Так и потери армии Бату на Руси, Поволжье и Северном Кавказе могли быть быстро компенсированы — частично за счет резервов империи, а частично за счет набора (добровольного или насильственного) на вновь завоеванных территориях. Такой набор был проведен за счет народов Северного Кавказа, Поволжья и Руси, это можно заключить из свидетельств источников, относящихся к 1238–1241 гг. Например, в составе «Юань ши» есть жизнеописания кипчаков, алан и канглов, чьи предки перешли на сторону монгольских войск во время Великого Западного похода. Например, аланский князь Арслан перешел к монголам вместе со всей своей дружиной: «Первоначально, когда войсками Сянь-цзуна[173] был окружен город Арслана, Арслан вместе со своим сыном Асланчином вышел из ворот с приветствием войскам [Мэнгу-каана]. Государь пожаловал [его] собственноручно написанным рескриптом с повелением самостоятельно командовать людьми асов, хотя и оставил [при себе] половину его воинов, а всех остальных вернул ему, чтобы те стояли гарнизонами в пределах [своей страны]»[174]. Аналогично поступали и другие аланские феодалы, а также кочевавшие в северокавказских, причерноморских и приуральских степях кипчаки и канглы[175].

Есть некоторые сведения на этот счет и в русских летописях. Русский летописец середины XIII в. написал об участи взятого в плен при битве на реке Сить в 1238 г. князя Василька Константиновича, отметил, что его «нудиша, и много, проклятии безбожний Татарове (по) обычаю поганьскому быти в их воли и воевати с ними»[176]. Если сам князь отказался подчиниться, то кто-то из простых ратников все же вступил в состав татарского войска — в Венгрии русские были отмечены среди монгольских армий. Так, венгерский очевидец событий Магистр Рогерий писал, что при осаде одного из венгерских городов он «был окружен множеством плененных русских, куманов[177], венгров и меньшим числом татар»[178], а перед битвой при реке Шайо в 1241 г., по свидетельству Фомы Сплитского, из монгольского войска «один перебежчик из рутенов[179] перешел на сторону короля»[180]. Впрочем, сам факт дезертирства и добровольной помощи сведениями русского перебежчика косвенно указывает или на насильственность включения русских в состав монгольской армии, или на наличие в нем хашара, набранного на русских землях.

Резюмируя все вышесказанное, можно заключить, что численность войск Монгольской империи постоянно росла — от 100 тыс. в момент консолидации Чингисханом монгольских и монголоязычных племен в 1205–1207 гг. до 250 тыс. при каанах, первых его преемниках. Такая величина всех регулярных военных сил Монгольского государства позволяла вести 2–3 крупные военные кампании одновременно и при этом еще выделять отдельные отряды для карательно-полицейских операций локального характера.

2.4. Дислокация армий Монгольской империи

Принимая выше рассчитанную величину общей численности «монгольских» войск (т. е. включая и войска таммачи) в составе армии Монгольской империи и учитывая вышеназванную оценку ее контингентов в собственно Китае, Монголии, Маньчжурии, Корее и Тангуте по данным ХШ (см. выше § 2.2), получается, что в Западном крае, т. е. от Булгара и до Восточного Туркестана, во времена Пэн Да-я и Сюй Тина было дислоцировано порядка 100 тыс. монгольских войск и войск таммачи. Поскольку из сведений Рашид ад-Дина, ан-Насави и прочих мусульманских и армянских авторов нам точно известно о двух корпусах монголов в этом регионе, по 30 тыс. человек в каждом (корпус Чормагана и корпус Субэдэя/Кукдая, дающие в сумме около 60 тыс. человек), то с учетом других войск и их постоянных пополнений (вроде мобилизации старших сыновей в 1235 г. для Великого Западного похода, или Кипчакского похода, как он назван в СС), о которых, в частности, сообщает и ХШ, данная оценка вполне вероятна. Вот что ХШ нам, в частности, сообщает по рассматриваемой теме:

«Что касается того, как их [черных татар] военные предводители распределили охрану границ, то войска Вочжэня[181] находятся в Ляодуне, войска Чахэдая[182] находятся в мусульманских [странах], а войска Боду-фума находятся в Хэси[183]. Каждый из них имеет заботу о безопасности тылов [друг друга]»[184];

«Касательно [стран], что до сих пор не соглашаются стать вассалами [татар], — Чахэдай воюет с ними уже несколько лет, поэтому [татары] еще более увеличивают [там численность] войск»[185];

«Тумен Янь Ши находится в Юньчжоу (ныне это округ Дунпинфу) и имеет войска в Шаньдуне; тумен Ши Тянь-и (он же Ши-третий) находится в Чжэньдине и имеет войска в Хэдуне и Хэбэе; тумен Чжан Жоу находится в Маньчэне (уезд, принадлежащий области Баочжоу) и имеет войска в Яньнани; тумен Лю Хэй-ма (сын Лю Бо-линя) находится в Тяньчэне (уезд, принадлежащий [столичной области] Сицзин) и имеет войска в Яньцзи, что за горами. Другие [военачальники], хотя также возглавляют войска, все уступают этим четырем. Численность войск — большая, а их силы — многочисленные. Подобно армиям в Ляодуне, Хэси и всех мусульманских государствах, [черные татары] еще располагают [войсками] помимо ханьских туменов»[186].

Естественно, что сунских послов более всего интересовали монгольские войска в Китае, поэтому они подробно описывают их дислокацию. Стоит, однако, отметить, что они все же понимают значение более далеких ТВД, которые способны отвлечь на себя значительные силы монголов. Поэтому Пэн Да-я отмечает постоянное наращивание монгольских сил Чагатая в Средней Азии, а Сюй Тин описывает виденное им лично перемещение таких пополнений, состоявших из младших призывных возрастов (более подробно об этом будет сказано в главе III).

Надо сказать, что эти сведения вполне коррелируют с указом Угэдэя, который в 1234–1235 гг. приказал выделить для Кипчакского похода армии Бату и Субэдэя, а также для усиления корпуса Чормагана в Передней Азии старших сыновей от каждой монгольской кибитки: «Я, Огодай-хан, повсеместно оповещаю о том; чтобы нам, со всею ревностию к слову нашего старшего брата Чаадая, неукоснительно выслать на войну старших сыновей»[187]. Поскольку Сюй Тин описывает виденное им передвижение 13–14-летних монголов из «корпуса подрастающих», то, видимо, такие пополнения были уже на грани исчерпания максимальных мобилизационных возможностей собственно монголов. Итак, следует в целом так оценить значение этих сведений ХШ — они помогают нам лучше понять ситуацию стратегического положения монгольской армии в конце 20-х — середине 30-х гг. XIII в. и неплохо коррелируют с данными других источников.

3. Вооружение и подготовка личного состава. Система коневодства

3.1. Вооружение, амуниция и конское снаряжение

В МЛ вооружение монголов перечислено весьма кратко — это луки со стрелами и сабли, причем последние «очень легки, тонки и изогнуты», а стрелы делаются из ивы[188].

Более подробно оружие монголов описывается в ХШ. Оружие нападения по сведениям Пэн Да-я представлено следующим образом:

«[Черные татары] имеют также луки из рогов архаров (пластины из рога прикрепляются к навершиям [луков, луки имеют] 3 чи[189] общей длины)[190] с поющими стрелами (т. е. „сигнальные стрелы“). Есть еще стрелы из верблюжьих костей и стрелы с длинными и плоскими [похожими на] иглы наконечниками. Тонкооструганое дерево используется в качестве древков стрел, а привязанные орлиные [перья] служат в качестве оперения стрел.

[Черные татары] имеют также изогнутые клинки, сделанные по образцу мусульманских[191]. [Они] легкие, прочные и очень острые, а рукояти маленькие и узкие, поэтому [сабли черных татар] такие удобные для движения и размаха.

[У черных татар] есть еще короткие и длинные пики с клинками, [которыми действуют] с оттягом. Так как [они] работают подобно резцам, то все подвергшееся их действию не может ускользнуть. [Они] могут пробивать крепкие пластины [доспеха]»[192].

Тут нужно еще добавить, что по МЛ сила натяжения монгольских луков была стандартной для них всех и составляла не менее 1 ши[193]. В ХШ нет таких точных характеристик мощности монгольского лука, однако там упоминается о способности монголов стрельбой из лука «пробивать панцирь»[194]. О предельной дальности боя монгольского лука дает понятие так называемый «Чингисов камень» (ныне хранящийся в Эрмитаже), на котором была сделана надпись, самая ранняя из дошедших до нас на старописьменном монгольском языке. Текст ее сообщает, что во время пира по поводу победы Чингисхана над сартаулами[195] его племянник Есункэ отличился в стрельбе из лука, пустив стрелу на расстояние 335 алдов (так называемых «маховых саженей»), т. е. длина выстрела составила свыше 600 м.

В описании Пэн Да-я «коротких и длинных пик с клинками», вероятно, отражены популярные у монголов пальмы. Этот вид клинкового оружия имел длинные (до 1,5 м) деревянные рукоятки, что придавало им внешность своеобразных пик, которыми пальмы, строго говоря, не являются. Так и Пэн Да-я, затруднившись точно классифицировать данное оружие, дал правильное описание его действия как режущего удара.

По сравнению с МЛ сведения Пэн Да-я намного подробнее, при этом в самом существенном они сходятся — в выделении лука со стрелами и сабель как главного и массового оружия у монголов. Про это прямо говорится в ХШ: «Остальные их [военные] орудия и приспособления отличаются [от вышеприведенного] не слишком значительно. Если перейти к самому главному из их [видов вооружения], то лук со стрелами будет на первом месте, а сабля — на следующем после них»[196].

В 1240–1270-х гг. европейские путешественники к монголам описывали увиденное у них вооружение практически таким же, каким его наблюдали рассмотренные выше китайские дипломаты и разведчики. Поэтому здесь стоит только добавить те из их сообщений, которые дополняют информацию МЛ и ХШ. Так, Плано Карпини пишет, что монгольский воин при явке на сбор имел при себе три «больших колчана, полных стрелами», основной лук вместе с запасными 1–2 луками[197]. Марко Поло сообщает о составе стрел из этих разных колчанов: один колчан с 60 стрелами[198], очевидно разных типов, среди которых имелись специальные бронебойные (их наконечники узкие гранено-уплощенные или узкие, круглые в сечении, именно их описал Пэн Да-я как стрелы с «похожими на иглы наконечниками»), причем они составляли половину от общего числа («тридцать маленьких»[199]), при этом другую половину стрел в колчане монгольского воина составляли «тридцать больших, с железными широкими наконечниками»[200]. Последние известны по археологическим находкам как стрелы, «применявшиеся на охоте и для стрельбы по бездоспешному противнику»[201]. В 1253–1255 гг. Рубрук лично видел действие «свистящих стрел», упомянутых в ХШ, поэтому он замечает о монгольских стрелах, что, «когда их пускали, они свистели, как флейты»[202]. По клинковому оружию есть также ценное уточнение Плано Карпини: «Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие только с одной стороны и несколько кривые»[203], дающее нам описание тех сабель, которые в ХШ названы как «уйгурские».

Защитное вооружение по ХШ представлено следующим образом: «Они [черные татары] имеют на вооружении доспехи „ивового листа“ и [похожие на] сито плетеные доспехи (кожа [сплетена] в 6 слоев)… [Черные татары] имеют также прямоугольные щиты, сплетенные из кожи, а вместо бамбука [в их каркасе] — ива. Ширина [щита] 30 цунь, а длина — в полтора раза больше ширины. Есть еще круглые плетеные щиты специально [для воинов] передовой линии атаки, носящих их на локте… [Черные татары] имеют также круглые железные щиты, заменяющие шлемы. Их берут ради удобства быстрых разворотов и увертываний, когда проникают [в бою] в строй [противника]»[204].

Упомянутый доспех «ивового листа» и ламиллярная защита были достоянием только лучших воинов, число которых, по данным ХШ, не превышало 30 % от числа атакующих воинов: «При сокрушении сильного построения [войск противника] и взятии позиции сполна применяют на острие атаки воинов в доспехе из скрепленных кож. Должны быть впереди, как правило, из [каждых] десяти [атакующих] таких трое»[205]. Существование ламиллярного доспеха ясно отражено в собственно монгольском источнике, т. е. в «Сокровенном сказании», где имеется описание внешности Чжамухи: «Жесткий походный тулуп свой одел… Панцырь ремнями прошитый»[206]. Подробные описания таких доспехов оставили также и европейские авторы. Самое подробное их описание есть у Плано Карпини, оно многократно использовалось и используется в литературе[207], очередное воспроизведение которого здесь излишне.

Конская сбруя также подробно описывается в ХШ, причем с пояснениями касательно ее удобства и приспособленности к монгольской манере боя:

«Их [черных татар] седло и сбруя легкие, простые и удобные для быстрой скачки. Вес не превышает 7–8 цзинь. Впереди их симметричного седла вертикальная [лука], а сзади — плоская, так что [всадник может] крутиться во все стороны, притом лопатки [лошади] не получают травм. Поскольку стремена круглой формы, то ноги [в стременах] занимают центральную позицию, и притом не имеется перекоса в какую-либо из сторон. Так как низ [стремени] широкий, то сапоги [черных татар] легко входят в стремена и сцепляются с ними. Кожа стремян ручной выделки и не дубленная селитрой, а [только] смазанная бараньим жиром, чтобы [она] выдерживала дождь и не гнила. [Сбруя] связана из [кожаных] ремней шириной более одного цунь и длиной не превышающих четырех [цунь], а потому весьма удобная для поворотов всем телом [всадника], встающего [на стременах]»[208];

«То, что [татары] только и могут сделать [сами], так это очистить дерево для луки седла и натянуть на него баранью кожу. Стремена они также вырезают из дерева»[209].

Сообщения Чжао Хуна в МЛ насчет конской упряжи у монголов значительно более краткие: «Луки седла делают из дерева; [седло] очень легкое и сделано искусно»[210].

Как следует из всех этих сообщений китайских дипломатов и разведчиков, снаряжение монгольских всадников и их коней было тщательно продумано и приспособлено для как можно большего удобства ведения конного стрелкового боя. Хотя и в бою в пешем порядке монголы могли использовать свое снаряжение — ниже будет сказано о случаях спешивания монголов для особых случаев сражения.

Можно положительно заключить, что в отношении вооружения монголов первой половины XIII в. сведения МЛ и ХШ в большинстве своем совпадают с данными европейских путешественников того же периода. Последнее, на чем хотелось бы остановиться в этом разделе, — это вопрос доступности и массовости перечисленных выше видов вооружения у монголов. Так, Чжао Хун наблюдал тех монголов, которые жили в районе современного Пекина и которым владели уже около 5 лет. Т. е. эти монголы имели полную возможность использовать как трофейное чжурчжэньско-китайское вооружение, так и результаты труда многочисленных ремесленников, набранных для службы монголам за десяток с лишним лет их захватнических войн в Китае и Центральной Азии. Тем не менее согласно Чжао Хуну, основным оружием этих монголов по-прежнему оставались легкие сабли и луки со стрелами. Та же картина наблюдалась и авторами ХШ через 12–15 лет после Чжао Хуна (когда монголы уже завоевали и Среднюю Азию, и весь Северный Китай — все равно у них, даже при прямой атаке защищенной позиции, только 30 % воинов из лучших частей носили доспех[211]), и Плано Карпини с Рубруком подтверждают это и еще через 15–20 лет после них. Выдающийся отечественный монголист академик Б. Я. Владимирцов поэтому и заключил, что «оружия, кроме луков и стрел, у них всегда было мало, даже в эпоху мировой империи хорошее вооружение ценилось очень высоко»[212]. Неудивительно, что и отечественный археолог-оружиевед А. Н. Кирпичников таким образом характеризует уровень вооруженности монгольских воинов: «хронический недостаток вооружения», вызванный тем, что «монголы сами делали лишь луки, стрелы и уздечки; другое оружие — трофейное и привозное, или произведено пленными мастерами; только богатые имели латы, сабли и копья»[213].

3.2. Боевые качества монгольских воинов

Прежде чем перейти к рассмотрению тактических приемов монголов, надо дать характеристику боевым возможностям воинов монголов, так как без этого трудно понять степень совершенства исполнения ими даже самых лучших замыслов полководцев Чингисхана. Боевая выучка монголов характеризовалась как степенью овладения ими тактическими приемами в составе подразделений, так и индивидуальной воинской подготовкой. Поэтому сначала необходимо уяснить себе индивидуальные способности и навыки каждого монгольского воина в отдельности, благодаря чему станет более понятным их общее умение применять эти тактические приемы на деле.

Примечательными свойствами монголов в плане их индивидуальной подготовки являются их выдающиеся способности, единогласно отмечаемые всеми источниками, к ведению боя в качестве конных лучников — монголы «являются удивительными лучниками»[214]. Данная характеристика полностью соответствует тем замечательным навыкам монголов к конной стрельбе, известным из рассказов очевидцев, — в 67 лет Чингисхан участвует в охоте с луком и лично объясняет даосу Чан Чуню: «Мы, Монголы, с ранних лет привыкли стрелять верхом»[215]; у Плано Карпини имеются аналогичные сведения: «Все они от мала до велика суть хорошие стрелки, и дети их, когда им два или три года от роду, сразу же начинают ездить верхом и управляют лошадьми и скачут на них, и им дается лук сообразно их возрасту, и они учатся пускать стрелы, ибо они очень ловки, а также смелы»[216]. Эти их личные способности стали основой для организации слаженных действий крупных подразделений. Что было зафиксировано также и армянскими источниками — почти везде в них пишется, что монголы — это «народ стрелков»[217], или даже просто пишут «народ стрелков» вместо этнонима «монголы».

Другими важнейшими составляющими боевых качеств монголов были их выносливость, неприхотливость в пище и воде: «Они также довольно выносливы, поэтому, голодая один день или два и вовсе ничего не вкушая, они не выражают какого-нибудь нетерпения… они сносят великую стужу, иногда также терпят и чрезмерный зной»[218]. Данные природные свойства монголов, выраставших в трудных природных условиях, усиливались еще и сознательной политикой на поддержание спартанского духа, о чем даже говорилось в биликах Чингисхана: «Неволь гладом пса твоего да пойдет за тобой», и тогда ни у кого не появится «войско, подобное татарскому, что терпеливо в трудностях и благородно в спокойствии, что в радости и несчастии одинаково покорно полководцу»[219]. Да, собственно, и сама жизнь рядового монгола, поколение за поколением выживавшего в условиях угрозы голодной смерти, вырабатывала у выживших исключительные способности к охоте — единственному постоянному средству добычи белковой пищи при крайне неустойчивом к природным условиям Монголии кочевом скотоводстве[220].

Очень примечательными свойствами монгольских воинов были настойчивость в достижении цели, внутренняя дисциплинированность и умение действовать в группе: «Среди них нет почти никаких тяжебных ссор; никто не презирает другого, но помогает и поддерживает»[221]. Про врожденное воинское умение монголов и роль охоты как военной тренировки сообщают нам записки Чжао Хуна: «Татары рождаются и вырастают в седле. Сами собой они выучиваются сражаться. С весны до зимы [они] каждый день гонятся и охотятся»[222].

Многие из способностей монголов и образе их жизни нам известно по наблюдениям китайских разведчиков. Так, в ХШ говорится:

«Их обычаи — стрельба из лука и охота. Всякий раз, когда их владетель устраивает облаву, то обязательно собирает толпы народа»[223];

«Что касается их [черных татар] стрельбы с коня, то [они еще] в младенческую пору привязываются накрепко к спине коня. И так [они] следуют с матерью повсюду. В 3 года [их] привязывают веревкой к [луке] седла, так что рукам есть за что держаться, и [пускают] толпой нестись во весь опор. В 4–5 лет [им] дают держать маленький лук и короткие стрелы, вместе с которыми они и растут. Круглый год [черные татары] занимаются охотой в поле. Все они стремительно носятся на лошадях… Поскольку [в седле они] поворачиваются налево и переворачиваются направо [с такой скоростью] как будто крылья ветряной мельницы, то могут, повернувшись налево, стрелять направо, [причем] не только туда — целятся еще и назад»[224];

«Когда они [черные татары] наставляют друг друга, то всякий раз говорят так: „Если господин пошлет меня в огонь ли, в воду ли — то пойду туда!“ И, дав их [эти слова], так и поступают»[225].

Данные цитаты из источников вполне исчерпывающе описывают высокие боевые качества монгольского конного стрелка, который с самого раннего детства приучался к меткой стрельбе и к действиям в общем строю — постоянная конная и облавно-загонная охота монголов была не столько средством тренировки (как об этом часто пишут современные им хронисты, например Джувейни), но что более важно — необходимым средством для поддержания их жизни, так как рацион монголов был крайне скуден и часто только удачная охота позволяла балансировать его на грани выживания целых родов/племен. Таким образом, выдающиеся меткость в стрельбе и эффективность взаимодействия в коллективе были у монголов результатом борьбы за выживание, когда в ее ходе, в течение столетий, выживали роды лучших стрелков и специалистов коллективной охоты[226].

Командный состав монгольской армии при Чингисхане формировался на основе принципа, который нам хорошо известен как «суворовская школа», т. е. внимание командира к рядовому солдату должно быть не по должности, а исходя из хорошего понимания его нужд и способностей. Билики самого Чингисхана требовали назначать начальником лишь такого командира, «который сам знает, что такое голод и жажда, и судит по этому о состоянии других», такого, «который в пути идет с расчетом и не допускает, чтобы [его] войско голодало и испытывало жажду, а скот отощал»[227]. Рост же командира в должности зависел от его способности руководить самой малой тактической единицей — десятком. Поэтому «кто может так, как это положено, выстроить к бою десять человек, достоин того, чтобы ему дали тысячу или туман: он сможет выстроить их к бою», но при этом «каждого эмира десятка, который не в состоянии построить к бою своего десятка, мы обвиним вместе с женой и детьми, а из его десятка выберем кого-нибудь в качестве эмира, и таким же образом мы [поступим с эмирами] сотен и тысяч и эмиром-темником»[228].

Многими источниками отмечается хорошее умение монгольских воинов переправляться через реки. Самое полное описание этого есть у Плано Карпини, который отмечает способность монголов переправляться «через воды и большие реки»[229], причем как самим, так и вместе с большими табунами лошадей. Монголы переправляли свое имущество с помощью больших кожаных мешков (с достаточной плавучестью), причем монгольский воин «плывет рядом с лошадью, которою управляет, все же другие лошади следуют за той»[230].

Нельзя не отметить и такой мотивации простых воинов в их воинских качествах, как заинтересованность в добыче. Как уже отмечалось выше, поколения монголов воспитывались в условиях крайней нужды и поэтому любая добыча в их глазах была очень достойной целью. Ее раздел был даже узаконен как часть военного права монголов. Так, вся добыча, за вычетом ханской доли, была в полном распоряжении монгольского воина, причем в соответствии с его заслугами в бою. Про это имелись недвусмысленные приказы самих каанов: «Все трофеи, найденные солдатом в походе, как то: пленные, скот, вещи, принадлежат только этому солдату, и запрещается его начальнику конфисковать их путем наказания и угрозы солдату»[231]. О четком порядке распределения добычи и наказаний за его нарушение сообщает и ХШ: «Их государство в спокойные времена [вообще] не награждает. Только когда используются войска и в сражении они побеждают, тогда [их] награждают — конями, или золотыми и серебряными пайцзами, или отрезами полотна и шелка. Взявшим город — отдают его на произвол, [они могут] грабить и забирать детей, женщин, драгоценности и шелка. Первые и последние [в очереди] на грабежи и похищения — ранжируются в соответствии с их заслугами. Тот, кто вырвался вперед, — втыкает стрелу в двери дома, пришедшие после — не смеют уже входить. Если найдутся преступившие [этот обычай] — их наказывают смертью»[232].

Не последним из качеств монгольского воина была его храбрость в бою, иной раз доходившая до презрения к смерти: Сюй Тин замечает по этому поводу, что монголы «такие люди, что никоим образом не боятся смерти»[233]. Конечно, трусость в бою могла быть, но она пресекалась принципом круговой поруки всех членов подразделения, о котором уже говорилось выше. Но скорее всего тут действовали причины иного, нематериального плана — присущее традиционным кочевым и охотничьим обществам культивирование основных мужских доблестей, таких как смелость, ловкость, проявление бесстрашия перед лицом своих товарищей и т. д. А состязательность во всех этих качествах с другими членами коллектива, которая воспитывалась у подростков традиционных обществ вплоть до совершения обрядов инициации, закрепляла указанные поведенческие стереотипы к зрелости.

Еще одним воспитательным фактором могла быть практика погребения погибших в походе воинов у монголов — они, судя по данным ХШ, не бросались, а по мере возможности отправлялись для погребения в родные места:

«Когда они [черные татары] находятся в армии и умирают, то их тела отправляют назад домой» (Пэн Да-я);

«[Я, Сюй] Тин видел тех из них [татар], что умерли, когда находились в войсках. Если сами слуги смогли отправиться с останками их хозяина и вернуться домой, то им оставляли и раздавали без остатка скот [умершего]. Если другие люди делали это [доставку тела домой], то все становилось их — его [умершего] жены, рабы и скот»[234].

Речь тут идет о том, что за успешную доставку тела хозяина, павшего в бою, его зависимые люди награждались за счет его добычи в бою (фраза «все становилось их — его [умершего] жены, рабы и скот» относится к добыче, а не его имуществу на родине). Такой обычай как содействовал повышению морального состояния монгольских воинов, так и стимулировал верную и добросовестную службу их зависимых людей.

Итак, если выделить самое главное из рассмотренных выше источников, то можно резюмировать — природная меткость стрельбы с коня, необходимая, чтобы добыть небольшого степного грызуна тарбагана[235], сплоченность и умение действовать в коллективе при облавных охотах, высокие моральные и физические качества (бесстрашие, ловкость и т. п.) — все это сформировало исключительно меткого и дисциплинированного конного лучника-воина. А массовый контингент таких воинов, организованных и объединенных Чингисханом, руководимый плеядой выдающихся полководцев, в итоге превратился в армию, невиданную для Средневековья по своей мощи и воинским искусствам.

3.3. Конный состав армии монголов

Китайские авторы очень внимательно исследовали монгольское коневодство и соответственно конский состав армии монголов. Сведений по этим вопросам они оставили в своих записках едва ли не больше, чем по вооружению и тактике. И это неудивительно в свете того, что основным способом ведения войны монголами были боевые действия конницей. В целом авторы МЛ и ХШ оставили подробнейшие и весьма тщательные в деталях описания практически всех аспектов монгольского коневодства — системы выращивания, тренировки и использования монгольских пород коней, чьи выдающиеся качества внесли свой немалый вклад в успехи армии Чингисхана и его наследников.

Приведем эти сведения из МЛ и ХШ практически в полном объеме.

МЛ: «Лошадей у них на первом или втором году жизни усиленно объезжают в степи и обучают. Затем растят в течение трех лет и после этого снова объезжают [их]. Ибо первое обучение производится [только] для того, чтобы [они] не лягались и не кусались. Тысячи и сотни составляют табун, [лошади] тихи и не ржут. Сойдя с коня, [татары] не привязывают [его]: и так не убежит. Нрав [у этих лошадей] очень хороший. В течение дня [их] не кормят сеном. Только на ночь отпускают их на пастбище… Всякий раз, когда [татары] выступают в поход, каждый человек имеет несколько лошадей. [Он] едет на них поочередно, [сменяя их] каждый день. Поэтому лошади не изнуряются»[236];

ХШ: «[Я, Сюй] Тин, исследовал систему коневодства у татар. С самого начала весны [они] прекращают боевые действия. После [весны они] всегда выступают на войну уже с добрыми конями. Притом [татары] свободно отпускают их [двигаться вслед за] водой и травой, не приказывая всадникам направлять [их] движение. А вот когда до них доходит западный ветер, то [татары] ловят, обуздывают их [лошадей] и треножат у шатров. [Лошади] потребляют траву и воду понемногу, и за месяц, в течение которого [они] сбрасывают жир и притом становятся крепкими, всадниками вместе с ними проходится несколько сот ли[237]. Таким образом, [они находятся] в естественном положении и не потеют, и потому в состоянии переносить дальние [переходы] и военные походы. Обыкновенно, во время движения по основному пути, [татары] не разрешают им [отойти] на боковые [дороги] для поедания травы и питья, вероятно [потому, что если] в ходе тяжелой работы поесть травы и попить, то жир не выработается и появятся болезни…

Они [татары] тех из оставленных жеребцов, которые самые сильные и лучшие, называют ила, [т. е.] кони-производители. Большинство же остальных [жеребцов], за исключением [ила], сделаны меринами[238]. По этим причинам [у татар] не может не быть сильных и крепких [коней]. Что касается вожаков, то [они] казенные кони. Мерин никогда не водит табун кобыл, которые не смешиваются с табуном меринов. Табуны меринов и кобыл каждые по отдельности составляют собственные стада. Все лошади [разбиты] на стада, в которых чаще всего по 400–500 голов и которыми ведает только пара улачи. [Они] управляют [стадом], держа в руках круглые железные [пруты] с острием. Ими бьют как плетьми. Лошади, увидев их, сразу пугаются…

Всякий раз, когда надо поить лошадей, они [татары] выкапывают колодец, из которого за раз[239] могут напиться только 4–5 лошадей. Каждая [лошадь] самостоятельно придерживается порядка очередности: [лошади] подходят друг за другом, при этом пришедшая [первой] и вдоволь напившаяся уходит, а следующая за ней делает то же самое. Если случается, что кто-то нарушает [этот] порядок, то улачи достаточно издалека помахать железным прутом, и [лошадь] покорно склоняет голову, а ее ноги замирают на месте. И никто уже не смеет бунтовать, в общем устанавливается совершеннейший порядок. Каждый их [татар] табун кобыл ведет конь ила, [из расчета] один конь [ила] на 50–60 голов кобыл. Если кобыла выходит из табуна, то конь ила непременно кусает и лягает ее, понуждая вернуться. Или когда конь ила другого табуна пересечет [ему путь] и зайдет в него, то конь ила [первого] табуна обязательно будет его кусать, лягать и заставит уйти»[240];

«Их [черных татар] лошади пасутся в поле и не [нуждаются] в сене и зерне. В шестой луне [они] откармливаются молодой травой, так что они становятся упитанными и крепкими. Когда [жеребцам] исполняется четыре года, [их делают] меринами. По этой причине [они] очень крепкие, имеют спокойный, покладистый нрав и без норова, способны переносить ветер и мороз долгое время. Если же их не холостят, то напротив — [они] кроме того, что переменчивого нрава, еще ржут и пугаются, так что невозможно [их] использовать в засадах. Так как копыта [татарских лошадей] легко режутся и боятся камней, то [их укрепляют] железными или деревянными пластинами. Они называются „ножные накладки“. Во всех случаях быстрой скачки [у татар] нельзя досыта кормить [лошадей], их всегда [после скачки] освобождают от седел, непременно связывают так, чтобы морда была задрана вверх, и ждут, пока их ци[241] придет в равновесие, дыхание успокоится и ноги охладятся. После того как наступают холода, их [лошадей] отпускают [двигаться вслед за] водой и травой. Тех, кто их пасет, называют улачи»[242].

Данные описания коневодства монголов и подготовки конского состава к войнам и походам практически исчерпывающи и не требуют специальных комментариев. Отметим тут только, что огромный интерес китайских разведчиков к этой теме показывает то, насколько хорошо они поняли самые существенные стороны монгольского военного дела и попытались дать своему правительству необходимые рекомендации. Особенно интересны эти данные для изучения системы планирования и материального обеспечения конных армий монголов в походах, поскольку они во многом зависели от состояния коней. Как мы видим по сообщениям китайских разведчиков, конница монголов была очень хорошо подготовлена к проведению длительных маршей («всадниками вместе с ними проходится несколько сот ли») и имела все возможности к фуражировке в ходе их проведения. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в главе III.

4. Тактика, разведка и связь. Организация бивачно-караульной службы

4.1. Основные тактические приемы монгольской армии

Прежде всего следует отметить, что сведения ХШ корректируют стереотип монгольской армии как действующей исключительно в конном строю. Действительно, сведения всех источников рисуют монгольскую армию как армию конную, однако, как выясняется, это вовсе не означает, что монголы в случае необходимости не могли спешиться и действовать в пешем строю. Собственно, это было просто необходимо для них в случаях штурмов городов, которые монголы успешно осуществляли много раз. Однако для полевых сражений пеший строй монголов обычно не подразумевается, хотя сведения ХШ об этом прямо сообщают:

«Есть еще круглые плетеные щиты специально [для воинов] передовой линии атаки, носящих их на локте. Их используют, когда [черные татары] спешиваются и только лишь стреляют [из лука], чтобы сокрушить противника»[243];

«Что касается их стрельбы в пешем положении, то они становятся широко раздвинув ноги, делают широкий шаг и изгибаются в пояснице, полусогнув ноги. Потому [они] обладают способностью пробивать панцирь [своей стрельбой из лука]»[244].

Как следует из этих сообщений, пеший строй использовался монголами тогда, когда требовалась более сильная и точная стрельба из луков, способная как подавить противника с более коротких дистанций (для защиты от ответной стрельбы и были нужны специальные щиты), так и пробивать крепкие латы у противника. Спешивание для стрельбы применялось также для массирования обстрела, для чего строй пеших монголов принимал правильные очертания, о чем свидетельствует Пэн Да-я: «Вообще же, если [черные татары применяют] пеший порядок, то в регулярном [строю]»[245]. Данные сведения уникальны по своему подробному объяснению, почему монголы применяли спешивание и стрельбу из луков в пешем строю, но при этом не являются единственными в своем роде. Собственно, упоминания о сражениях монголов в пешем строю не раз встречаются, например, в «Юань ши». Так, в жизнеописании Мухали, ближайшего сподвижника Чингисхана, опирающемся на семейные предания его рода, говорится о подобных случаях. Например, летом 1216 г., во время сражений с китайско-чжурчжэньским войском полководца Чжан Чжи, войска Мухали «встретили [войско Чжан Чжи] на востоке уезда Шэньшуйсянь, зажали с двух сторон и ударили по нему. [Мухали] выделил из подчиненных ему войск половину, ссадил с коней и отправил сражаться пешими. [Он] отобрал несколько тысяч лучших стрелков и приказал [им]: „Пехотинцы разбойников без лат, быстро расстреляйте их!“ Тогда подчиненные [Мухали] всадники дружно двинулись и нанесли тяжелое поражение ему [войску Чжан Чжи]»[246]. Есть аналогичные сведения и в других жизнеописаниях лиц, действовавших в интересующий нас период. В тексте Пэн Да-я случаи использования пешего строя увязаны им в общую картину монгольской тактики. Но поскольку все-таки главным способом действий монгольских войск были сражения в конных порядках, остальные известия ХШ в основном посвящены тактическим приемам монгольской конницы.

Пэн Да-я дал подробное описание тактических приемов монголов, разделенное на два фрагмента. Первый из них дает общие принципы монгольской тактики, разведки и сигнализации в ходе боя, а второй — перечень различных тактических приемов, конкретное исполнение которых можно себе представить по данным первого фрагмента. Таким образом, эти тексты представляют собой комплексную картину всех тактических приемов, учитывающую также роль разведки и связи в бою:

«Их [черных татар] боевой порядок выгоден для полевого сражения. Если они не чувствуют превосходства — не продвигаются вперед. Во время движения и остановок узнают сильные и слабые места у противника. Сотня всадников окружает и может охватить десятитысячное войско, а тысяча всадников, разделившись и растянувшись, может заполнить пространство на сотню ли. При сокрушении сильного построения [войск противника] и взятии позиции сполна применяют на острие атаки воинов в доспехе из скрепленных кож. Должны быть впереди, как правило, из [каждых] десяти [атакующих] таких трое. Обычно, при столкновении с противником, боевой строй [черных татар] таков: рассыпной, по 4–5 [человек в группе], так чтобы [они] никоим образом не скапливались в толпы, которые смогут быть охвачены противником. Вообще же, если [черные татары применяют] пеший порядок, то в регулярном [строю], а если конницу — то в рассыпном [строю]. Если противник рассеивается, то и [черные татары] рассеиваются, если противник соединяется, то и [черные татары] соединяются, поскольку их конница действует стремительно. Близко или далеко, много или мало, собрались или рассеялись, выступили или еще нет [войска противника], [черные татары] движутся подобно падающему небу и проходят подобно молнии. Это называется „войска [как] стая ворон, рассыпающихся во все стороны“. Они [черные татары] соединяются и [затем] расходятся, глядя по тому направлению, которое [задает их предводитель] своей плетью. Они расходятся и [затем] соединяются, услышав звуки [барабана] „гугуй“ в качестве сигнала…

Местность, где они [предпочитают] сражаться, должна быть очень холодной»[247];

«Что касается того, как они [черные татары] сокрушают врага, то [они], „поднявшись высоко и глядя далеко“, первым делом изучают рельеф местности, выведывают у врага положение дел, специально ищут удобного момента замешательства [у противника] и тогда вступают в сражение с ним. Всякий раз сначала [черные татары] используют отряд всадников — атаковать напрямик главный пункт строя противника. И едва лишь [противник] поддастся, то [черные татары], не раздумывая, много или мало [противника], наступают широким фронтом и преследуют по пятам врага. И хотя и было бы [противника] 100 000, но [он] не в состоянии удержаться. Если [противник] не поддается, то первоначальный отряд отходит вбок, следующий по очереди отряд снова нападает. Если опять не вышло проникнуть [в строй противника], то последующие отряды берут пример с того, как [действовали] они [предыдущие отряды]. Поэтому то время, пока они прорывают [позицию] противника, — это выигрыш темпа для тактического приема [черных татар] сосредоточить войска слева, справа и сзади [противника]. И как только войска замкнут [окружение] со всех четырех сторон, то те, которые выполнили [маневр] самыми последними, дают [сигнальный] звук [барабана] „гугуй“. [Черные татары] с четырех сторон и восьми направлений откликаются [на него], одновременно объединяют силы и все вместе наносят удар.

Кроме этого приема [черные татары применяют]:

еще вот что — если [черные татары] сходят с коня, держа на руке круглый плетеный щит, на ходу пуская стрелы с каждым шагом прямо в цель, то с обоих флангов [они] непременно разгромят [строй противника], и тогда обязательно смешают [его], преследуют смешавшегося [противника] и быстро врываются [в ряды] врага;

или — если [черные татары] видят удобный момент для зажимания пехоты [противника] всадниками, то тогда сзади пехоты [противника] располагают отряд [конницы], который, когда [черные татары] обращают в бегство врага, встречным ударом атакует противника;

или — если крепкие позиции [противника] не поддаются прорыву всеми тактическими приемами, то непременно гонят [на них] крупный рогатый скот;

или — [черные татары] плетьми [гонят] диких лошадей [на противника], чтобы создать помеху вражескому построению в совершенно непреодолимую позицию;

или — если частокол алебард выставлен из строя [противника] и конница, получив сопротивление, прекращает свою атаку, то [черные татары] устанавливают кольцо всадников [вокруг противника], которые на отдалении патрулируют и время от времени пускают стрелы, вынуждая противника тратить силы на передвижения, через некоторое время такого напряженного противостояния у противника обязательно кончится продовольствие;

или — если нехватка травы и воды заставляет уходить [противника], то [черные татары] атакуют и принуждают [его сдаться]; или — [когда] строй противника уже в движении, то поэтому [черные татары] не спешат атаковать, выжидая его [противника] усталости и истощения, и только после этого врываются внутрь [его рядов];

или — если войск мало, то сначала [черные татары] покидают [данную] местность, волоча за собой деревья и вызывая пыль, поднимающуюся до небес, [так что] противник подозревает, что войско [черных татар] велико, и всякий раз оказывается в растерянности, а [черные татары] не теряются — наступают на него и всегда могут разбить;

или — [черные татары] заставляют взятых в плен слушаться их приказов, и те сражаются, [так что черные татары] побеждают, воспользовавшись изнурением сил противника от атак [этих пленных на его] отборные и обученные части;

или — как только [черные татары] скрестят клинки [с противником], то симулируют поражение и бегут, для обмана бросая поклажу, вот почему враг [отвлекается] на подбирание золота и серебра;

или — [когда черные татары] делают такой вид, что действительно терпят поражение, а их преследуют, не прекращая атаковать, их [черных татар] засадная конница выступает и никого не оставляет [из противника].

И еще — [черные татары] и когда терпят поражение, то в результате удачи и при наличии искусной тактики добывают [в итоге] победу»;

«Если они побеждают, то преследуют противника, наносят быстрые удары и убивают, не допуская [чтобы кто-нибудь] спасся. Если они терпят поражение, то рассыпаются на все четыре стороны и убегают, так что преследователи не в состоянии их настигнуть»[248].

Как видим из представленных текстов, основной упор в своих тактических приемах монголы делали на разрушение позиции противника. По понятным причинам главное внимание китайские разведчики из империи Южная Сун обращали на выяснение способов борьбы монгольской конницы с пехотой — ведь основной частью войск сунской армии была именно пехота (причем пехота наемная), а слабость сунской конницы против конницы чжурчжэней или монголов в Сун хорошо осознавали и не питали иллюзий на сей счет[249]. Поэтому едва ли не единственное упоминание о приемах конного сражения есть у Пэн Да-я: «При столкновении с противником боевой строй [черных татар] таков: рассыпной, по 4–5 [человек в группе], так чтобы [они] никоим образом не скапливались в толпы, которые смогут быть охвачены противником». Описанная ситуация, когда монголы опасаются окружения своих конных подразделений, возможна, только если и противник применяет конницу. Ведь даже в описании отступления монголов Пэн Да-я говорит, что «если они терпят поражение, то рассыпаются на все четыре стороны и убегают, так что преследователи не в состоянии их настигнуть», каковая ситуация возможна или при сражении монголов с пешим противником, или с таким противником, конница которого совершенно негодная.

За вычетом экзотических приемов (вроде выгона на вражеские позиции крупного рогатого скота) тактика монголов в полевом сражении сводилась к выявлению слабых мест позиции противника (визуальной разведкой и прощупывающими атаками), с последующими сосредоточением сил против выбранного для атаки места и одновременным маневром по заходу в тыл врага обхватывающим маршем конных масс по дальним дугам. После этого этапа подготовки монголы начинали стрелковый бой, обстреливая выбранный пункт в позиции противника попеременно меняющимися подразделениями своих конных лучников. Причем монголы предпочитали делать это путем обстрела издали, залпами своих конных лучников. Очень хорошо это иллюстрирует пассаж из жизнеописания Мухали: «Собрав большое войско и опираясь на гряду Хуанлинган, цзиньцы выстроили войско на южном берегу [Хуан]хэ, показывая, что будут сражаться насмерть. Мухали сказал так: „Здесь невозможно использовать воинов с дальних расстояний, надо применить ближний бой, чтобы одержать победу“, — и приказал всадникам спешиться, натянуть до отказа [луки] и залпами пускать [стрелы]. Еще [Мухали сам] спешился и руководил сражением, в результате [он] одержал большую победу над ними [цзиньцами] — их, утонувших и убитых, было множество»[250]. Как видим, здесь говорится о необычной ситуации, когда нельзя было применить привычную и рутинную тактику («невозможно использовать воинов с дальних расстояний»), т. е. ситуации настолько редкой, что ее потребовалось отметить особо.

Эта фаза могла иметь вариации — ведь суть ее была в расшатывании и разрушении позиции противника, поэтому кроме стрелкового боя могли применяться и другие, описанные Пэн Да-я приемы: «Устанавливают кольцо всадников [вокруг противника], которые на отдалении патрулируют и время от времени пускают стрелы, вынуждая противника тратить силы на передвижения, через некоторое время такого напряженного противостояния у противника обязательно кончится продовольствие», монголы «делают такой вид, что действительно терпят поражение, а их преследуют, не прекращая атаковать, их [черных татар] засадная конница выступает», «то симулируют поражение и бегут» для выманивания с позиции, заставляют противника тратить силы на передвижения, «выжидая его [противника] усталости и истощения, и только после этого врываются внутрь [его рядов]» и т. д.[251] После обнаружения слабости позиции противника или ее расстройства наступает последняя фаза — на ослабленного противника, который или уже бежит, или отступает без порядка, бросаются отряды конных воинов с достаточным количеством защитного доспеха и ударным оружием, чтобы окончательно превратить его в бегущую толпу, которую гонят в сторону вышедшей ранее в тыл коннице монголов. Разгром завершается их совместным избиением окруженного и потерявшего всякую организацию противника, ставшего просто сдавленной со всех сторон толпой.

Хотя в ХШ почти ничего не говорится о тактике конного боя монголов, но там очень верно подметил Пэн Да-я, что «[черные татары] всегда существовали в ситуации, что [больше всего их] заботили [сражения] друг с другом»[252]. Победа Чингисхана в борьбе с другими племенами монголов за гегемонию в степи показала, что именно его армия стала лучшей в области тактики сражений больших конных масс. К сожалению, практически единственным развернутым текстом (из того круга основных источников, которые используются в настоящей работе), который дает понятие о тактике сражений конных армий в ходе степной войны, является следующий пассаж из «Сокровенного сказания»: «Когда дозоры известили Чингис-хана о приближении найманов, Чингис-хан соизволил сказать: „Убытку бывает от многого — много, от малого — мало“, — и двинулся с войском навстречу врагу, преследуя дозоры найманов. Войска были приведены в боевой порядок, и воины говорили друг другу: „Мы шли в боевом порядке — харагана, — мы построились в боевом порядке — наур, — мы будем биться в боевом порядке — шиучи!“»[253] Текст его приведен в переводе Б. И. Панкратова, который сначала дал его в буквальном, подстрочном переводе. Затем он раскрыл значение приведенных в нем монгольских тактических терминов (харагана, наур, шиучи) и затем привел свой перевод к такому виду: «Пойдем сомкнутыми рядами (походным порядком, подобно зарослям трав, пойдем). Встанем развернутым строем (строем, как море, выстроимся). Ударим сокрушительным ударом (битву „долота“ будем биться)»[254]. Таким образом, СС фиксирует нам четкое разделение фаз сражения, которые войска монголов слаженно выполняли: сначала походный строй, затем его развертывание — разделение на обходные и окружающие части, а также части атаки и резерва — все это затем переходило уже собственно в боевое соприкосновение с противником. Система управления и сигнализации, четкость исполнения намеченных заранее планов — все это усиливало боевую мощь конных корпусов монголов, использовавших в своих дальнейших завоевательных походах тактику конного сражения, многократно испытанную за годы перманентной степной войны.

Имея на вооружении отработанные основные элементы тактики против тяжеловооруженной пехоты (как это описано выше Пэн Да-я) и соединив их с наиболее эффективными приемами конного боя в степи, монголы (с присущими им тактической гибкостью, изобретательностью и умением учиться) могли всегда найти приемы борьбы и с незнакомыми им ранее конными противниками. Например, против европейских рыцарей того времени использовался прием изматывания, сходный с вышеприведенными, в виде патрулирующих отрядов конных лучников, которые расстреливали стрелами со специальными наконечниками (срезнями) рыцарских коней. При этом более быстрые конники монголов не допускали рыцарей на короткую дистанцию таранного удара, при этом проводя маневры на окружение относительно компактных построений европейских рыцарей по широким дугам (пользуясь тут своим количественным преимуществом в быстрых конниках). Результаты таких боев, как правило, были печальными для тяжеловооруженных рыцарей. Описание Фомой Сплитским разгрома венгерского войска (собравшего не только цвет венгерского рыцарства, но и немалое количество прочих европейских рыцарей) при реке Шайо показательно в этом отношении: «Во втором часу дня все многочисленное татарское полчище словно в хороводе окружило весь лагерь венгров. Одни, натянув луки, стали со всех сторон пускать стрелы, другие спешили поджечь лагерь по кругу. А венгры, видя, что они отовсюду окружены вражескими отрядами, лишились рассудка и благоразумия и уже совершенно не понимали ни как развернуть свои порядки, ни поднять всех на сражение, но, оглушенные столь великим несчастьем, метались по кругу, как овцы в загоне… Несчастная толпа венгров, отчаявшись найти спасительное решение, не представляла, что делать… король и князья, бросив знамена, обращаются в бегство… по всему пути валялись тела несчастных… жалкие остатки войска, которыми еще не насытился татарский меч, были прижаты к какому-то болоту, и другой дороги для выхода не оказалось; под напором татар туда попало множество венгров, и почти все они были поглощены водой и илом и погибли»[255].

В тактике монголов уделялось значительное внимание боевому охранению. Оно состояло из арьергарда и боковых отрядов. Численность их бывала разной — от небольших дозоров до довольно значительной (в несколько тысяч человек). Для походного строя практиковались дозоры и патрули, как это сообщается в ХШ: «Их [черных татар] движущееся войско все время опасается внезапного удара из засады. Даже с флангов войска в обязательном порядке прежде всего высылаются во все стороны отборные наездники»[256]. Дозоры были разделены на отряды численностью от сотни до тысячи человек. Данные ан-Насави, помощника последнего хорезмшаха и непосредственного участника войн с монголами в 1220-х гг., подтверждают такую численность — чаще всего у него упоминаются дозорные отряды в 700 или даже 1000 человек[257], которые кроме разведки выполняли также и обычные функции воинского охранения.

Охрана тылов всегда организовывалась, и для нее всегда выделялись отдельные части. Так, в первом походе на Цзинь, по сообщению Рашид ад-Дина, Чингисхан поручил охрану тыла Тохучару, которого «оставил с двухтысячным караульным отрядом в тылу охранять обозы [угрук] и орды и некоторое время пребывавшего [там]»[258]. Эта погранично-караульная служба отряда Тохучара более подробно описана в ШУЦЧЛ: «Чингис отправил вождя Тохучара, с тремя тысячами всадников, к иностранцам западной границы, для дозора»[259]. Во время Западного похода уже было выделено 5 тыс. человек для охраны коренного юрта. Как распределялись задачи такого охранения, можно увидеть в описании Рашид ад-Дином функций отряда Тохучара, когда Чингисхан «послал в низовья [реки] в дозор 2 тысячи человек под начальством Токучара из племени кунгират… для того, чтобы, когда он сам пойдет в страну Хитай, тому быть у него в тылу в целях безопасности от племен монгол, кераит, найман и других, большинство которых он подчинил [себе], да чтобы и [его] орды были также в безопасности»[260].

Последнее, что хотелось бы тут отметить, — так это удивительный самообман китайских авторов ХШ — наблюдательно подметив многие детали успешной тактики монголов, они все же не смогли полностью преодолеть комплекса превосходства китайского ученого-книжника над «северными варварами» и своей веры во всемогущество китайской мысли, заключенной в китайских классических трактатах по военному искусству, и в итоге пришли к неправильным оценкам и выводам от увиденного. Так, Пэн Да-я уверен, что монгольская тактика рождена только обстоятельствами степной войны и не известна для «правильной» войны: «Просто [черные татары] всегда существовали в ситуации, что [больше всего их] заботили [сражения] друг с другом, и [они] обладают такими [тактическими приемами], о которых не говорится в древних наставлениях [по военному искусству]»[261]. Но квинтэссенцию этой гибельной слепоты, которая в итоге привела к падению от ударов монголов государства Сун, высказал Сюй Тин: «[Я, Сюй] Тин, наблюдал военное искусство татар. [Оно] только единственного вида, [татары] невежественны и считают правильным только по-дикарски нападать, вот и все! Они к тому же такие люди, что никоим образом не боятся смерти. С того времени, как [татары] применяют [свои] войска во вторжениях на юг, [они] с каждым разом все меньше терпят неудач, и по этой причине храбрость [их] все более увеличивается. [Татары] отважны и притом позволяют [себе] быть неучеными [в китайском военном искусстве]»[262]. Хотя, как уже упоминалось, Пэн Да-я все же смог с толком использовать свои знания о монголах, возможно, преодолев со временем свои предрассудки.

4.2. Управление войсками в бою и связь

Многие элементы системы управления войсками представлены в вышеприведенных цитатах источников. Поэтому просто перечислим их, добавив к ним несколько дополнительных, чтобы получить целостную картину.

Решения командующих войсками монголов выполнялись точно и в срок благодаря твердой дисциплине в монгольских войсках. Эта дисциплина основывалась не только на самодисциплине монгольских воинов, но и на достаточной жесткой системе наказаний за нарушение военных законов. О ней сообщают и давно известные слова Плано Карпини, и нормы «Великой Ясы», которые неоднократно цитировались литературе, где представлены заезженным штампом «за бегство одного воина — казнят весь его десяток вместе с десятником»[263]. Но важно отметить, что такая же жесткая дисциплина, а также реальная угроза сурового наказания за невыполнение боевой задачи были нормой жизни и для высшего командного состава монгольской армии. Так, в жизнеописании Ши Тянь-сяна, китайского полководца на службе монголов (его отряд был в составе войск наместника Чингисхана в Северном Китае Мухали), есть интересный рассказ о случае во время неудачного хода осады Дунпина в 1221 г.: «Мухали окружил Дунпин, но тот долго не сдавался, [Мухали] разгневался на Уера (монгольский полководец, его частям был придан отряд Ши Тянь-сяна. — Р. Х.), не прилагавшего все усилия [к взятию города], и намеревался собственноручно его обезглавить. [Ши] Тянь-сян упросил [Мухали] уступить очередь для штурма ему»[264]. Уера, весьма крупного монгольского полководца, в итоге не казнили (ведь его подчиненный полководец смог выказать достаточно усердия, да и Дунпин все же пал через какое-то время), но сам факт такой истории достаточно показательный.

Что касается поощрений за исполнение своего долга, то Пэн Да-я отмечает, это не было подкреплено подробно разработанной системой наград, как это существовало в китайской традиции, а считалось само собой разумеющимся: «Что касается их [черных татар] системы наград и наказаний, то согласно обычаям [черных татар] исполнение своих обязанностей считается в порядке вещей и [никто] не осмеливается считать это заслугой»[265]. Так что безусловное исполнение приказов у монголов было нормой, что резко контрастировало с обычным положением вещей в армиях Средневековья с их феодальной вольницей.

Обычным способом передачи приказов были устные распоряжения: «От командующего до тысячника, сотника и десятника [все] осуществляют [командование] путем передачи [устных] приказов»[266]. Однако это работало только в условиях более или менее спокойных, в случаях же нужды в оперативных решениях применялись и другие способы управления. В основном это было нужно в горячке боя, т. е. для командиров низшего звена, непосредственно командующих на поле битвы. Они в ходе боя, как это говорится в вышеприведенных цитатах, отдавали приказания подчиненным с помощью звуков барабанов (см. выше в цитатах о тактических приемах упоминание сигналов барабана «гугуй») и свистящих стрел или указывали направление движения своей плетью. Командующие же более высокого ранга давали команды, находясь на возвышенном месте и производя условленные движения своим знаменем или бунчуком: «У каждого большого начальника и военного предводителя [черных татар] имеется по одному боевому стягу. И только один [он имеет на то право] (людям низкого ранга нельзя ставить [стяги]), вот и все! Обычно свернутые и убранные [стяги], всякий раз при встрече [с противником], то разворачивают, то сворачивают, [чтобы] управлять сражением»[267]. Нахождение командира крупного монгольского подразделения на возвышенности сзади и в отдалении от своих сил отмечают также и европейские путешественники к монголам. Так, Плано Карпини пишет: «Начальники войска не вступают в бой, но стоят вдали против войска врагов и имеют рядом с собой на конях отроков»[268].

Для управления более отдаленными отрядами и доставки информации использовали вестников и дальние патрули, которые отряжали гонцов к основным силам. Их использование более подробно рассматривается в § 4.3. Здесь же можно только заметить, что система обмена срочной информацией была настолько развита и имела такое большое количество обслуживающего персонала, что монголам необходимо было ввести систему опознавания, для чего они переняли у своих соседей их давние способы идентификации и подтверждения полномочий посланцев — верительные бирки[269] и пайцзы. Система устных паролей и опознавательных кличей (уран) была, конечно, изначальной и оригинальной у всех центральноазиатских кочевников.

Основным средством связи на дальние расстояния были конные эстафеты (о них подробнее будет сказано ниже в § 4.3.2) и ямы. Система ямов описывалась в литературе неоднократно, поэтому подробно останавливаться на ней не имеет смысла. Отметим только, что ее правильная организация была утверждена указами Угэдэя. Система ямов охватывала всю империю, даже самые ее дальние части. Например, существовало регулярное сообщение между столицей империи и ее центральным улусом Ханбалыком (совр. Пекин) и столицами Золотой Орды вплоть до середины XIV в.[270]

Кроме гонцов эстафет существовали также и вестники, облеченные специальными полномочиями каана, ханов улусов или главных полководцев. Такие вестники под названием сюаньчай отмечены уже Чжао Хуном в 1220 г.: «Те, кого посылают к народу [с распоряжениями], называются сюаньчай»[271]. О них же говорится и в ХШ[272]. Слово сюаньчай — это китайская транскрипция тюрко-монгольского слова сеунчи (варианты — сююнчи, севинчи, суунчи), означавшее «тот, кто приносит благо/счастье», т. е. «добрый вестник»[273]. Этимология слова показывает, что изначально это были вестники от самого каана, каждое распоряжение которого «несло счастье». Должность сеунчи просуществовала во всех государствах, потомках Монгольской империи — например, в Крымском ханстве оно известно почти до самого его конца[274]. И в Русском государстве институт сеунчей, заимствованный со времен Золотой Орды, также существовал достаточно долго — например, еще в XVII в. велись целые Книги сеунчей, где писари приказов делали подборки радостных сообщений царю от его воевод[275].

Общий набор средств передачи приказов, информации как в ходе боя, так и при его подготовке был, как видим, вполне развитым для XIII в. и обеспечивал все нужды руководства монгольской армией. Четкое разделение функций между высшими начальниками и командирами поля боя, когда главный начальник руководит с одного места (откуда видит все сражение), а командиры низшего звена непосредственно контактируют и руководят воинами, позволяла монголам наличными у них средствами связи эффективно выполнять свои функции: высший начальник подает сигналы вестниками, условными фигурами знамен и боем барабанов (иногда и вестовыми стрелами), а командиры в бою — устными приказами, указаниями своей плети, при этом различные подразделения узнают друг друга по знаменам, кличам-уранам и условленным звукам барабанов. Система ямов и эстафет, с другой стороны, обеспечивала поставку своевременной информации с дальних расстояний и границ империи, что весьма помогало планированию операций армии.

4.3. Тактическая разведка, караульно-сигнальная служба и организация биваков и лагерей

4.3.1. Организация тактической разведки

Тактическая разведка была важной составляющей организации монгольской армии. Практически во всех источниках при случаях подробного описания сражений дается упоминание о разведке или специально выделенном для разведки авангарде. Функции конных отрядов разведки и авангарда были следующие: сторожевая служба — выделение, иной раз на сотни километров вперед, сторожевых конных отрядов небольшой численности; патрулирование отрядами численностью в несколько сотен — частое и постоянное, днем и ночью, всех окрестностей; взаимодействие с дальней (стратегической) разведкой для проверки их сведений на местности в ходе боевых действий.

В описании тактических приемов Пэн Да-я с самого начала отметил важную роль разведки в организации боя, поскольку монголы «первым делом изучают рельеф местности, выведывают у врага положение дел». Вообще же роль тактической разведки у монголов ХШ описывает так: «За пределами городов, в селах, имелись конные дозоры, разбросанные по всем направлениям и хозяйничавшие [в тех местах]. При тревоге от внезапно появившихся клубов пыли [от подходящего войска] [дозоры] реагируют разведыванием и выслеживанием со всех сторон. Если [они] получают [подтверждение] истинности этих [известий], то срочно докладывают [своим] непосредственным командирам, а [от них донесение] доходит до главных начальников конного войска [татар]»[276].

Такие отряды получали задачу или скрытного наблюдения («рассеяться по границе… и наблюдать из засад»[277]), или активного поиска противника и сбора о нем информации («подошел отряд татар, собирающий сведения о Джелал ад-Дине, его цели и о том, какие султанские войска прибыли»[278]). Аналогичный дозорный отряд был уничтожен русским войском в 1223 г. в начальной стадии боев в районе реки Калки. Но, судя по окончательному результату сражения, он свою задачу выполнил — монголы получили достаточно информации о подходящем русско-половецком войске, чтобы выбрать выигрышную тактику.

Как видим из сообщения Пэн Да-я, немаловажную роль в разведке играла доставка информации, ее своевременность и срочность. Кроме конной эстафеты использовались монголами также сигнальные огни, называемые «кострами-эстафетами» (подробнее о них будет сказано в следующем подпараграфе). Передаче срочной информации разведчиков или дозорных патрулей посвящено в ХШ и единственное такого рода замечание Сюй Тина: «[Я, Сюй] Тин, видел, как они [татары] много раз использовали эстафету из собак»[279], которое он поместил в своем комментарии к сообщению Пэн Да-я о патрулях. Это сообщение вызывает сложность в понимании — так, немецкие китаисты Р. Olbricht и Е. Pinks, сделавшие полный академический перевод ХШ на немецкий язык, затруднились дать ему ясное объяснение. Тем не менее суть наблюдаемой Сюй Тином организации передачи разведывательной информации можно понять, сопоставив некоторые сообщения из «Юань ши».

В тексте ХШ стоит выражение гоу-пу, букв. «собака-станция». Хотя Р. Olbricht и Е. Pinks и предлагают считать это ошибкой или искажением исходного текста, но поскольку сам Сюй Тин считал, что он пишет комментарии и дополнения к тексту Пэн Да-я, то это место должно было быть понятным сунским читателям именно в контексте предыдущего описания способа передачи разведывательной информации монголами через эстафету из костров. В «Юань ши» имеется прямое упоминание о «собачьих ямах» (гоу чжань), т. е. использован термин, практически идентичный тому, что есть у Сюй Тина, — ведь знак чжань является просто китайской транскрипцией монгольского слова джам (т. е. ям в другой огласовке) и тождественен по смыслу китайскому знаку пу (стоящему в рассматриваемом месте ХШ). В этом сообщении ЮШ говорится: «В седьмой луне 7-го года Янь-ю (август 1320 г.)… [Ин-цзун] упразднил темничество чжурчжэньских [войск] вместе с тосугулусунами при собачьих ямах»[280]. Упомянутое монгольское слово тосугулусун помогает лучше понять функции этих «собачьих ямов»: его значение «выясняющий, проверяющий», а в трактате «Все чины» ЮШ о нем, как о должности в номенклатуре чинов Юань, еще сказано: «На каждой [почтовой станции] находится тосугулусун, в его ведении выявление из гонцов и послов самозванцев и преступников»[281]. Кроме того, в «Основных записях» правления Шунь-ди упоминается, что, когда некий чжурчжэньский князек возмутился и объявил себя наследником государства Цзинь, мятеж был подавлен «тосугулусуном области водяных татар (шуй-дада)»[282]. Сказанное приводит к выводу, что «эстафеты из собак» или «собачьи ямы» были вполне реальным явлением, представлявшим собой инструмент для передачи информации и ведения разведки, преимущественно на границах (все вышеприведенные примеры относятся к пограничным местностям Юань, на территории современной Внутренней Монголии и частично Маньчжурии).

4.3.2. Караульно-сигнальная служба и устройство военных лагерей

Монголы редко ставили свои войска на постой внутри городов — обычно там держались контингенты из немонгольских войск. Сюй Тин специально отмечает это обстоятельство: «[Я, Сюй] Тин, не наблюдал у татар, [чтобы они] располагали крупные [контингенты] войск внутри тех городов Хэнани, по которым я проезжал на север. Внутри городов — [центров] округов и уездов — также не было ни одного воина [татар]»[283]. Монгольские же войска размещались в поле, в специально устроенных для них лагерях и биваках. По этой причине для монголов было весьма важным создать хорошую караульно-сигнальную службу, а также связь, обеспечивавшую быструю передачу информации между такими лагерями. Ниже приводится описание всей этой системы, которую зафиксировали авторы XIII:

«Они [черные татары] разбивают лагерь утром, пока светло [им] необходимо разведать условия местности [вариант — военную позицию] вокруг»[284];

«[Когда] они [черные татары] разбивают лагерь, то непременно подыскивают высокий холм. Шатер главнокомандующего обязательно ставится к юго-востоку. Перед ним устанавливаются конные патрули, на татарском языке торчи[285], которые, сменяясь по очереди, охраняют местность (только прямо перед [шатром] войска не размещены). По сторонам шатра [главнокомандующего] и позади палаток сановников [расположены] все подразделения войск, каждое из которых подчинено своему военному предводителю, которые расставляют их по порядку. Кроме того, знатные [черные татары] распределяют службы и приказывают разойтись на незанятые места для удобства фуражирования и расквартирования. [Предводители] оставляют в лагере не расседланными на ночь каждую вторую лошадь в качестве меры предосторожности против непредвиденных [обстоятельств].

Имя командира лагеря — это как раз ночной пароль. Если случится тревога в одном лагере, то в соседнем лагере приготовлены лошади, ожидающие [сигнала на] преследование или внезапное нападение. Если же говорить об остальных лагерях, то [они] совсем не двигаются. Только лишь с биваками конных дозоров дело обстоит иначе [чем с этими лагерями].

После того как командир [лагеря] расположится в центре, вокруг него занимают места войска. [Командир лагеря] передает в дальние концы дощечки с надрезами[286] для сменных ночных патрулей (это то же самое, что в китайской армии система передачи [вестовых] стрел). Лошадей кормят внутри лагерей, чтобы не допустить их бегства. Еще до заката в своих биваках они [патрули] разводят костры. Их называют „кострами эстафеты“[287]. И пока длится ночь, [патрули] перемещаются туда, где их не увидят, для того чтобы предупреждать о ночном нападении. При этом костры эстафеты следуют друг за другом, от находящегося в самом начале до тех биваков, которые до утра не двигаются»[288].

Практически все, что изложено в этом отрывке касательно связи, системы опознавания (пароли, верительные бирки), дозоров и патрулей, уже рассматривалось выше. Здесь же стоит остановиться только на нескольких интересных моментах. Во-первых, организация биваков и лагерей — как видим из приведенного описания, она подчинялась продуманной системе, с четким размещением командного и рядового составов, устройством коней и их фуражировки, принятием мер к быстрому подъему лагеря в случае тревоги (даже ночной) с выделением дежурных, подготовленных к бою, коней и воинов. Во-вторых, это система сменных патрулей и дозоров — она сходна по задачам с другими разведывательными отрядами, которые рассматривались в описании тактической разведки, но тут хотелось бы дополнительно отметить их мобильность, четкую организацию и способность действовать ночью. И, наконец, последнее — это система «костров-эстафет», или сигнализация огнями костров. О них трудно сказать, было ли это чисто монгольское изобретение или заимствование. Во всяком случае в Китае и соседних с ним регионах сигнальные башни с кострами известны давно. Использование авторами ХШ термина хо-пу, которым они характеризовали увиденные у монголов костры сигнализации, указывает на то, что увиденное их не очень удивило и они использовали понятный термин — в Китае так назывались сторожевые вышки, с которых наблюдали за врагом и по цепочке которых сигналы огнем о действиях врага передавались на дальние расстояния. Так, в «Цзычжи тунцзянь („Всеобщее зерцало, помогающее управлению“)»[289], цзюань 288, говорится: «Начальный год девиза Цянь-ю [правления] Гао-цзу (948 г.)… тогда убрали знамена и успокоили барабанный бой[290], и только лишь установили вдоль [Хуан]хэ сторожевые вышки[291], которые следовали друг за другом через каждые несколько десятков ли, поочередно сменяя пехотинцев [на вышках], чтобы охранять их»[292]. Поэтому можно предположить, что указанный метод сигнализации у монголов был достаточно обычным делом, по крайней мере с точки зрения авторов ХШ.

Глава II. Осадные технологии

Manu facta — manu destructa.

Сотник Зиновий-Богдан Хмельницкий о крепости Кодак

В отношении монгольского осадного искусства следует применить ту же методику использования источников, что и в предыдущих разделах. Нелишне провести систематизацию всех сведений, особенно важно осмыслить не только отдельные элементы осадной техники в армии Чингисхана и его преемников, но и весь комплекс инженерно-фортификационного искусства как элемента военного дела монголов. Оценить как монгольские осадные технологии, так и тактику их применения при атаках населенных пунктов и укреплений в походах первой половины XIII в. Важно рассмотреть вопрос в динамике, тогда более отчетливо отделятся позднейшие известия от первоисточников.

Монголы эффективно брали крепости и города развитых государств оседлых народов. Для современников это стало неожиданностью, породив панику и восприятия их как «бича Божьего». Армянский хронист писал: «У магов они научились искусству колдовства и получили повеление от своих бесов»[293]. Кочевники редко захватывали защищенные города. Способность монголов, дикого народа «людоедов», успешно их брать была непостижима. Уже в Китае ярко проявилась эта способность армии монголов, но особо неприятным сюрпризом она оказалась для государств Восточной Европы, и в первую очередь для Руси. Ранее нахождения кочевников на русские земли ограничивались захватом и грабежом незащищенных поселений. Разумеется, навыки были выработаны не сразу. Монгольская армия шла к ним постепенно, от этапа к этапу, на каждом шло усвоение новых приемов взятия укреплений, их внедрение в специальных организационных структурах войск Чингисхана и его преемников. Этот путь можно условно подразделить на несколько периодов.

1. Начальный этап освоения осадного искусства монголами

Первыми крепостями, с которыми столкнулись монголы, были тангутские. В 1205 г. отряды Чингисхана впервые напали на оседлое государство тангутов Си Ся. Развитие инженерных технологий у них было достаточно высоким, они усовершенствовали китайские достижения применительно к гористой местности. Кроме того, тангуты имели более чем столетний опыт войн с китайцами, в которых они осаждали города неприятеля. По мнению исследователей, их система обороны и взятия крепостей была менее совершенной, чем у чжурчжэней и китайцев. Как отмечает крупный отечественный исследователь истории тангутов Е. И. Кычанов, во время войны с чжурчжэнями союзники тангуты и сунцы распределяли роли так: «Сунские войска будут штурмовать город, а тангутские действовать в поле»[294]. Это оказалось выгодно монголам, поскольку было проще брать тангутские города и легче осваивать их более простые осадные приемы, получив в качестве трофеев как саму технику, так и специалистов.

Из техники тангутов по источникам нам известны следующие осадные орудия и приспособления.

1. Боевые повозки

Исходно это было средство безопасной доставки на поле битвы воинов и снаряжения. Судя по всему, это оригинальное тангутское изобретение, точнее, изобретение их предков — цянов. Такие повозки сохранялись, по мнению исследователя материальной культуры тангутов А. П. Терентьева-Катанского, также и на вооружении государства Си Ся[295]. Позднее у повозок появились узкие бойницы для стрельбы[296]. Развитие идеи привело к появлению осадного варианта — движущейся осадной башни в виде огромной повозки с сотней и более воинов внутри, подтаскиваемой к осажденному городу, с вершины которой тангутские воины переходили на его стены[297].

Многозарядный крепостной арбалет (шэнь би чуан-цзы лянь чэн ну «Сверхъестественный, с ложем на станине многозарядный крепостной арбалет»). Китайский средневековый рисунок

2. Катапульты/камнеметы

Тангуты имели различные типы катапульт — от простых «вихревых» и легких, которые устанавливались на спинах верблюдов[298], до стационарных камнеметов (блид[299]). Последние выделялись в отдельное подразделение «посичжи» и обслуживались до 200 человек[300]. Тангуты имели также станковые арбалеты и «камнеметные башни» (осадная башня с катапультами на вершине)[301]. В последнем случае видно стремление приспособить заимствованное китайское оружие к любимым боевым повозкам.

Камнеметная башня. Китайский средневековый рисунок

3. Личный инвентарь воинов, использовавшийся при осаде

Наличие у тангутских воинов разных рангов комплекта таких инструментов, как железные крюки для карабканья на стены[302], веревки, заступы и топоры, было строго регламентировано законами Си Ся[303]. Это указывает на регулярность их использования и заблаговременную подготовку тангутской армии к организации осадных работ. Более того, в армии тангутов были даже зачатки саперных войск — вспомогательные отряды для инженерных работ[304].

Тактика тангутов по овладению укреплениями основывалась на неожиданном ударе[305]. Если противник его выдерживал, то тангуты переходили к организованной осаде, комбинируя боевые действия с применением инженерно-технических средств. Осуществлялась блокада, отрезались пути подхода подкреплений и подвоза продовольствия; проводилось огневое нападение на постройки внутри города и ворота; заваливались рвы; устраивались подкопы; против стен применялись осадные башни и камнеметы[306].

Развитие фортификации у тангутов было достаточно слабым, они использовали особенности гористой местности. Установка простых укреплений в горных проходах, долинах, система засад и тактика внезапных атак на коммуникации не раз позволяли тангутам громить врага на своей территории. Ослабленному систематическими нападениями противнику было сложно добраться до внутренних городов Си Ся и вести их правильную осаду. Успокоенное предыдущим успешным отражением нападений на них, тангутское государство к моменту монгольского нашествия сильно снизило уровень боеготовности, многие укрепления содержались в плохом состоянии, система пограничной службы ослабла и имела бреши. Внезапное, хорошо подготовленное нападение монголов заставило их предпринять запоздалые меры. После ухода монголов император Си Ся приказал срочно восстановить и содержать в должном порядке крепости[307]. Согласно своду китайских известий о Си Ся, о задаче овладеть необходимыми оборонительными средствами писал в докладе императору один из тангутских сановников[308]. Но было поздно — монголы уже получили необходимый опыт, захватили пленных с полезными знаниями и навыками, разведали земли Си Ся.

Впервые армия Чингисхана столкнулась с проблемой взятия укрепленных городов во время первого набега на тангутов в 1205 г. Монголы, по сведениям китайских военных историков, подвергли длительной осаде два тангутских города: Хэйчэн и Динчжоу[309]. Монгольское войско штурмовало Хэйчэн более 60 дней, столько же держался и Динчжоу[310]. Авторы «Истории военного дела Китая» идентифицируют китайские названия Хэйчэн и Динчжоу с Лицзили и Лосы (т. е. с их тангутскими наименованиями). Эти города, по сведениям ЮШ и Рашид ад-Дина, были единственными взятыми монголами в 1205 г. «Юань ши» сообщает: «В год и-чоу (с 22.01.1205 г. по 09.02.1206 г.) государь пошел походом на Си Ся, овладел укреплением Лицзили, подверг [осаде] город Лосы, много захватил людей с их верблюдами и вернулся обратно»[311]. Отсюда ясно, что с боем было взято только одно укрепление, а Лосы был осажден и скорее всего сдался монголам на милость после длительной блокады. Рашид ад-Дин дополнительно сообщает, что крепость Лицзили, «место чрезвычайно укрепленное», была окружена, взята «в короткое время» и разрушена до основания[312]. Про Лосы он пишет, что тот «был очень крупным городом» и что монголы его «взяли и разграбили»[313].

Конкретные способы взятия этих городов нам точно не известны. Если Рашид ад-Дин не ошибся в сроках, то сильно укрепленная крепость Лицзили («весьма неприступная крепость»[314]) могла быть быстро взята только внезапным нападением или обманным путем. Однако есть соображения, указывающие на то, что нападение монголов не было для тангутов столь уж неожиданным, они были в курсе происходивших у монголов событий — появления у них единого государя, недовольства Чингисхана решением Си Ся принять бежавшего сына Ван-хана, а значит, и вероятности мести за это[315]. Поэтому тангуты скорее всего готовились к отражению монголов[316] и вряд ли гарнизон пограничной крепости застигли врасплох настолько, что «в короткое время ее взяли»[317]. Более обоснованным видится анализ кампании 1205 г. авторами «Истории военного дела Китая», которые на основе сообщений китайских источников полагают, что монголы заранее разведали местность вокруг Хэйчэна/Лицзили; блокировали все возможные пути подхода подкреплений, так что попытки тангутов деблокировать крепость как снаружи, так и извне провалились; монголы же «по прошествии более чем 60 дней сильных атак и умелых нападений» овладели ею[318]. Следовательно, самым вероятным способом в первом у монголов случае взятия крепости была комбинация полной блокады и непрерывной череды ее штурмов в лоб, в расчете на изматывание небольшого гарнизона, не имевшего подмоги. Второй взятый монголами город-крепость скорее всего сдался сам после окружения и ввиду перспективы повторить участь Лицзили, т. е. быть разрушенным до основания[319].

Уже результаты первого набега на развитое оседлое государство подвигли Чингисхана серьезно заняться обучением своей армии способам взятия укреплений. Успеху в этом предприятии способствовало то, что тангуты обладали как осадными технологиями неплохого уровня, так и практическим опытом их применения. Их достижения стали доступны монголам в 1205 г., когда они захватили огромное число пленных тангутов. Учитывая то, что монголы уводили с собой в первую очередь ценных специалистов и ремесленников, нельзя сомневаться, что среди них были потенциальные инструкторы и мастера осадного дела, способные передать монголам нужные сведения и навыки — данная практика монголов подтверждена многими современными источниками. В частности, Плано Карпини в 1246 г. писал:

«В земле Саррацинов и других, в среде которых они (т. е. монголы. — Р. X.) являются как бы господами, они забирают всех лучших ремесленников и приставляют их ко всем своим делам»[320]. Нетрудно видеть, что те осадные средства, которые монголы еще не имели на вооружении до 1205 г. (осадные башни и простые камнеметы и аркбаллисты), и умение рыть подкопы можно было перенять довольно быстро от пленных тангутов сразу после первого набега на Си Ся. Кроме того, они наверняка разжились и трофейной техникой — при сдаче крепости сохранение камнеметов и прочей техники для передачи ее победителю входило в стандартные условия капитуляции[321].

В 1207 г., во время второго тангутского похода, согласно китайским источникам, монголами были захвачены еще два города. Был взят Волохай (иначе — Уйрака), крепость в горном проходе Алашаньских гор в Нинся: «Вторично ходили карательным походом на Си Ся, овладели городом Волохай»[322]. Она имела важное стратегическое значение, запирая прямую дорогу на столицу. В источниках нет деталей взятия, можно предположить, что сработал фактор внезапности, так как крепость закрывала очень тесный проход (всего около 24 м шириной)[323] и была слишком хорошо защищена природными условиями и оборонительными сооружениями, чтобы быстро пасть. Она стала базой для последующих операций монголов[324]. Вторым городом был Цзечжоу, который был взят «с боя», в ходе которого была пробита стена, а затем перебито все население до последнего человека[325].

Таким образом, уже через два года после первых опытов взятия городов монголы научились разбивать крепостные стены, что показывает их способность быстро учиться осадному искусству. Вряд ли можно поэтому удивляться тому факту, что первым начальником камнеметной артиллерии, зафиксированным в источниках, был чистокровный монгол Алмугай. В его жизнеописании в ЮШ сообщается, что Чингисхан именно от него получил нужные сведения о способах взятия крепостей с помощью камнеметов[326]. К войне с чжурчжэнями Алмугай был уже признанным авторитетом в этом вопросе, что отметил сам Чингисхан при подготовке очередного похода против Цзинь: «Мухали шел в поход на юг, государь дал ему указание, сказав так: „Алмугай рассказывал, что стратегия использовать камнеметы для нападения на укрепленные города очень хорошая. Ты можешь назначить его на должность и [если] какой-то город нельзя разрушить, то сразу же давай ему золотую пайцзу и посылай в соответствующем направлении в качестве даругачи камнеметчиков“»[327]. Монгольские специалисты успешно перенимали тангутский и чжурчжэньский опыт в самом начале завоевательных походов Чингисхана и стали даже экспертами-надсмотрщиками над немонгольскими мастерами. Это показывает использование термина даругачи, т. е. комиссара-контролера верховной монгольской власти в какой-либо области. Поэтому можно заключить, что процесс обучения и подготовки кадров для своих артиллерийских и инженерных частей осуществлялся при постоянном контроле самого каана[328] как непосредственно, так и через доверенных лиц вроде Алмугая.

Два тангутских похода очевидным образом расширили возможности монголов брать укрепленные города, они получили практический опыт следующих способов их взятия, которые зафиксированы при успешных осадах четырех тангутских городов-крепостей: блокада на измор; внезапное нападение или взятие хитростью; непрерывные штурмы в лоб за счет численного превосходства; взятие штурмом после пробития брешей в стенах. В последнем случае можно предположить появление у монголов осадной техники — камнеметов и таранов. Это вполне вероятно по причине большого числа пленных, взятых в двух походах, которые были в первую очередь военными, ремесленниками и прочими полезными для монголов специалистами. Поэтому не кажется преувеличением утверждение китайских военных историков, что «Чингисхан, через 2 года (в 1207 г.), повторно напал на Ся для изучения способов взятия городов-укреплений»[329].

Генеральной репетицией для армии Чингисхана перед полномасштабной войной с Цзинь, где имелось большое число крепостей и городов, составлявших основу обороны страны, была война с Си Ся в 1209 г. Она представляла собой уже настоящую войну, в отличие от предыдущих двух операций локального характера. В ходе ее монголы рискнули атаковать большой город — столицу тангутов Чжунсин. Но перед этим они вторично взяли крепость Валохай, причем на этот раз тангуты оказали сильное сопротивление[330], но были подавлены превосходящими силами армии Чингисхана, а ее гарнизон вместе с командующим Сибиши был взят в плен[331]. На пути к столице тангутов оставалась запиравшая узкий горный проход застава Имэнь, в которой была сосредоточена главная армия тангутов в 50 тыс. человек. Первое столкновение выиграли тангуты, отразившие штурм монголов. Тем не менее Имэнь была взята с помощью излюбленного средства монголов — ложного отступления и заманивания в засаду: конница монголов начала наступление, которое тангуты легко отразили и сами перешли в наступление, но в ходе его почти вся армия тангутов попала в засаду и была уничтожена, а оставшаяся без гарнизона застава оказалась легкой добычей армии Чингисхана[332]. Судя по сообщению Рашид ад-Дина, на этот раз захват небольших городов и крепостей не составил для Чингисхана больших проблем, так как «в каждой местности, где были непокорные [тангуты] и крепости, он всех их привел к покорности и завоевал»[333]. Скорее всего большинство их сдалось, и только небольшая часть сопротивлявшихся бралась приступом монголами, которые имели значительный перевес в силах.

Тем не менее осечка у монголов все же случилась — столица Си Ся так и не была ими взята, несмотря на два с лишним месяца осады. Ни штурмы, ни попытки разбить стены, которые продолжались больше месяца[334], не удались, и потому было решено затопить город. Наличие большого числа пленных позволило быстро построить плотину. Монголы «отвели воды реки и залили» Чжунсин[335]. Хотя подмыло часть домов города и утонуло много людей, он не сдался, и монголы решили выждать до его полного затопления, одновременно ведя переговоры[336]. Но эта тактика не сработала: прошли сильные дожди, и построенные не очень умело «дамбы были прорваны, водой было затоплено все снаружи города. Поэтому [монголы] сняли осаду»[337].

Результаты тангутских походов для развития осадных технологий монголов можно охарактеризовать так: отработано взятие небольших городов-крепостей; арсенал осадных приемов состоял из внезапных захватов, штурмов, блокады на измор, затопления и первых опытов применения трофейных камнеметных и стенобитных машин. Технический же парк монголов пополнился вихревыми камнеметами, различными типами блид, стрелометами, осадными башнями, штурмовыми лестницами и индивидуальными крюками для карабканья на стены. Все это было сначала трофейным, а потом стало производиться пленными мастерами.

Систему осадных средств монголов первоначального периода их освоения можно представить по свидетельству Плано Карпини, который хотя и описывал ее в 1246–1248 гг., но скорее всего информаторы снабдили его устаревшими сведениями, так как их рассказ совпадает в характерных деталях с описаниями монгольских осад в первой четверти XIII в.: «Укрепления они завоевывают следующим способом. Если встретится такая крепость, они окружают ее; мало того, иногда они так ограждают ее, что никто не может войти или выйти; при этом они весьма храбро сражаются орудиями и стрелами и ни на один день или на ночь не прекращают сражения, так что находящиеся на укреплениях не имеют отдыха; сами же Татары отдыхают, так как они разделяют войска, и одно сменяет в бою другое, так что они не очень утомляются. И если они не могут овладеть укреплением таким способом, то бросают на него греческий огонь; мало того, они обычно берут иногда жир людей[338], которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома; и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо; все же его можно погасить, как говорят, налив вина или пива; если же он упадет на тело, то может быть погашен трением ладони руки. А если они не одолевают таким способом и этот город или крепость имеет реку, то они преграждают ее или делают другое русло и, если можно, потопляют это укрепление. Если же это сделать нельзя, то они делают подкоп под укрепление и под землею входят в него в оружии. А когда они уже вошли, то одна часть бросает огонь, чтобы сжечь его, а другая борется с людьми того укрепления. Если же и так они не могут победить его, то ставят против него свой лагерь или укрепление, чтобы не видеть тягости от вражеских копий, и стоят против него долгое время, если войско, которое с ними борется, случайно не получит подмогу и не удалит их силою»[339].

2. Осадные технологии монголов первой трети XIII в.

2.1. Заимствования в ходе войны с Цзинь

С фортификационными сооружениями чжурчжэней монголы были знакомы давно — со времен, когда они устраивали грабительские набеги на земли империи Цзинь. С их осадной техникой монголы смогли впервые познакомиться в Си Ся через посредство пленных — тангуты в ходе своих войн с Цзинь накопили достаточное количество тамошних пленников. Исходя из общей практики удерживания самых ценных пленных, можно предположить, что среди них были и специалисты по тем видам осадной техники, по которым тангуты отставали от чжурчжэней. Возможно, что среди массы военнопленных двух тангутских походов Чингисхана такие цзиньские специалисты перешли по наследству к монголам — это косвенно подтверждается еще тем, что «в 1211 г. монголы начали захват государства чжурчжэней войсками, уже оснащенными метательной техникой»[340], что указывает на форсирование монголами процесса ее освоения.

Осадное и фортификационное искусство чжурчжэней было более развито, чем у тангутов. По мнению исследователей, их раннее знакомство с китайской техникой состоялось через посредство киданей к XI в. Войны с киданями, китайцами, тангутами и степными народами заставили чжурчжэней совершенствовать искусство фортификации, дополняя заимствования у киданей, корёсцев (корейцев) и китайцев оригинальными находками.

В начале XII в. чжурчжэни во время своей экспансии в земли Сун непосредственно столкнулись с китайскими осадными технологиями, что и «привело к более интенсивному, чем у киданей и тангутов, процессу использования… китайской техники»[341]. На вооружении чжурчжэней состояла «разнообразная и многочисленная метательная артиллерия»[342]. Типы чжурчжэньских метательных орудий к началу XIII в. практически не отличались от китайских и состояли из различных моделей двух основных типов: одно- и многолучных стрелометов и натяжных камнеметов (блид). Заметим, что к XII–XIII вв. процесс взаимного влияния на развитие доогнестрельной артиллерии у народов Дальнего Востока и Центральной Азии, соседей Китая, завершился унификацией ее типов, за исключением изобретений и усовершенствований, которые временно составляли монополию изобретателей. Поэтому можно говорить о метательной технике указанных народов как о камнеметах/стрелометах «китайского типа»[343].

Данные орудия подразделялись на стационарные и подвижные (на колесах), и все они, в свою очередь, подразделялись по мощности (в зависимости от количества натяжных элементов — метательных шестов). Камни, тяжелые стрелы и бомбы огненного боя могли забрасываться чжурчжэньскими камнеметами и стрелометами (аркбаллистами) на сотни метров. Эффективная дальность камнеметов, рассчитанная для самого тяжелого снаряда (60–80 кг), была в пределах 100–200 м, в зависимости от количества натяжных элементов — у чжурчжэней и китайцев число таких метательных шестов в машинах достигало десятка[344]. Для аркбаллист эффективная дальность доходила до 400–500 м.

Особыми средствами дальнего боя, развитыми чжурчжэнями относительно китайских изобретений, были средства огненного боя — огненные стрелы и огневые снаряды. Огненные стрелы представляли собой «род зажигательных стрел, на древке которых монтировалась трубка, начиненная порохом»[345]. Эти стрелы выбрасывались из лука, а зажженный порох придавал стреле дополнительное движение. Такие стрелы использовались для дальних ударов и зажигания строений в осажденном городе. Использовались чжурчжэнями и орудия для выбрасывания горючих смесей типа «греческого огня» и сходные с огнеметами на нефтяной и пороховой основе, которые были изобретены китайцами еще в VIII в.[346]

Пороховые камнеметные снаряды «огневой шар со звуком грома» и «огневой шар с колючкой». Китайские средневековые рисунки

Метательным машинам придавался огневой припас — «огневые кувшины» — шарообразные глиняные сосуды, заряженные порохом или горючей смесью. Огневое нападение издавна применялось китайцами, чжурчжэни же дополнили его дистанционным устройством, позволявшим устанавливать в бомбе заданное расстояние полета и взрывать ее над целью. Снаряды чжурчжэней взрывались с сильным грохотом, за что получили еще название «исторгающие гром», распространяя пламя на 50 м с лишним, на протяжении которых они были способны прожигать латы противников[347].

Чжурчжэни внесли свой вклад в китайское фортификационное искусство — они «создали систему смешанных, горно-равнинных укреплений, перенеся тип горных укреплений… на сопки, господствующие над равниной, и усилив эти крепости сложными искусственными сооружениями (высокими валами, глубокими рвами, башнями, барбаканами у ворот, цитаделями, барбетами для катапульт)»[348]. Они возводили многокилометровые сооружения на северо-восточных границах для обороны от набегов монголов, протянувшиеся на 1500–1700 км ряды рвов и валов, сложенные из глины с камнями вперемешку, в них были встроены на определенных дистанциях друг от друга пограничные посты или форты/крепости[349]. В строительстве крепостей чжурчжэни умело использовали водные преграды — реки, притоки и протоки, болота и озера, кроме того, обеспечивавшие защитников питьевой водой.

Приведем описание типичной чжурчжэньской крепости, полученной на основе реконструкции раскопанных археологами цзиньских городов, где за эталон взята неплохо сохранившаяся так называемая Краснояровская крепость: «Краснояровская крепость занимает три сопки и напоминает треугольник. Одна сторона этого треугольника очень крутая и омывается рекой Суйфун, две другие более пологи. Крепость окружена многокилометровым валом неодинаковой высоты (от 1 до 4,5 м), а в некоторых местах двумя-тремя рядами валов. Перед валами заметны остатки двойного рва. В стенах к настоящему времени прорезано несколько ворот, четверо из них, по-видимому, древние. Древние ворота устроены в глубине распадков, защищены фланками стен, небольшими редутами внутри крепости, наружными валиками (плохо сохранившимися) и, возможно, надвратными башнями, но сейчас нет и следа настенных и надвратных башен. Один из углов крепости отгорожен валом: здесь был внутренний город. На территории крепости много водоемов, укрепленных площадок с грудами ядер, террас, специально насыпанных по склонам, площадок… Чжурчжэни строили городища двух типов: более или менее правильной формы — прямоугольные или квадратные на равнинах и свободной формы — на возвышенностях… В крепости появился внутренний город — цитадель, водоемы, площадки и террасы под строения, барбеты для катапульт, кордегардии, поперечные валы»[350].

Развитие фортификационного искусства у чжурчжэней привело к появлению очень сложных систем оборонительных сооружений. Хотя основой ее и оставался вал, но он усложнился: изнутри к нему примыкали барбеты и насыпи для подъема на стену людей и катапульт; имелся внутренний вал, более высокий, чем внешний; с наружной стороны вырывались рвы. По углам валов стояли башни, имелись они у ворот и по фронту наружных стен (если они были достаточно длинными, так как расстояние между башнями обычно 30–80 м, для перекрытия этого расстояния стрелами с двух сторон). Башни обеспечивали прострел мертвого пространства вдоль куртин. Считается, что равномерное размещение однотипных башен является чжурчжэньской рационализацией[351].

Столкнувшись со столь сложными и совершенными для того времени оборонительными системами цзиньцев, монголы тем не менее достаточно уверенно боролись с ними. В этом им помогли: во-первых, накопленный опыт в войнах с тангутами; во-вторых, созданные за это время инженерные и артиллерийские части, с большой материальной основой и хорошо обученным составом, как монгольского, так и тангутско-китайского и мусульманского происхождения. Причем военные действия против чжурчжэньских укреплений можно условно разделить на два этапа: 1211–1217 гг. и позднее. В ходе первого этапа монголы, подобно тангутским походам, учились и приноравливались к ведению войны против городов и укреплений чжурчжэней.

Так, в первый год войны монголы захватили немного крепостей — крепость-заставу Цзюйюнгуань, брошенную цзиньскими войсками, и крепость Ушабао, захваченную быстрым налетом отряда Чжэбэ (и менее мощные укрепления, вроде укрепленного лагеря Уюэин), все они легко брались после того, как защищавшие их цзиньские войска выходили в поле и там разбивались, а монголы не теряли войск в ходе бесполезных штурмов. Кроме того, крепости и города сдавались или бросались на произвол судьбы командирами военных отрядов и пограничных гарнизонов, сформированных из киданей, китайцев и прочих народов, недовольных политикой Цзинь. Монголы получили в свои руки как трофейную чжурчжэньскую технику, так и специалистов по ее обслуживанию. Среди пленных, взятых в полевых сражениях, тоже находились нужные им специалисты. Всего в кампанию 1211 г. монголы завладели 2 мощными крепостями и 3 крупными хорошо защищенными городами (например, Западную столицу бросил защищавший ее полководец чжурчжэней[352]), не считая укреплений более низкого порядка. И ни в одном случае им не понадобилось вести длительную осаду. Зато трофеев и пленных они набрали огромное количество.

Участок системы укреплений китайской городской стены: а — вспомогательная стена; б — ворота в предворотной стене; в — предворотная (полукруглая стена); г — наружный выступ крепостной стены. Китайский средневековый рисунок

Кроме всего прочего, в кампании 1211 г. монголы основательно ознакомились с осадной техникой и фортификацией чжурчжэней — как снаружи, так и внутри, после взятия крепостей и консультаций у чжурчжэньских инженеров и артиллеристов, попавших в армию Чингисхана. Их роль в монгольской армии с тех пор стала весьма важной: не зря в ЮШ из 5 жизнеописаний командующих камнеметными командами при Чингисхане 2 относятся к чжурчжэням или киданям, 2 — к китайцам, и только 1 командующий камнеметами был монгол (Алмугай). Все это сказалось уже в кампании следующих лет: в 1212 г. были взяты 5 крупных городов и крепость-проход в Великой Китайской стене (тоже ложным отступлением), а в 1213 г. наметился перелом — по данным «Юань ши», монголы овладели около 90 городами и крепостями[353], и хотя многие из них были сданы командирами, перешедшими к монголам, а еще 11 крупных городов монголам взять не удалось[354], прогресс в борьбе с укреплениями был налицо. После 1214–1215 гг., когда начались периодические перемирия с чжурчжэнями, монголы в основном занимались рейдами на цзиньскую территорию в целях карательных или просто грабежа. Но бывали и всплески активности, когда за год монголы могли овладеть сотнями городов, больших и малых. Тем не менее характер войны к середине 1210-х годов более-менее устоялся — монголы приходили, разоряли округа и города и потом, как правило, уходили обратно. Но на втором этапе тактика их изменялась — монголы стали прочно устраиваться на захватываемых территориях, что поменяло характер войны и увеличило ее ожесточение.

За первые годы войны с Цзинь монголы накопили опыт осад, создали инженерные и артиллерийские подразделения, подготовили кадры и материальную часть для них. Все это было важным в тот момент, когда первоначальный ресурс в виде перехода к монголам всех недовольных Цзинь заканчивался, а воля к сопротивлению у чжурчжэней увеличивалась. Поэтому наступивший период войн с ними, вплоть до падения Цзинь в 1234 г., характеризовался ожесточенными сражениями и тяжелыми осадами, когда поражения монголов стали уже не редкостью. Тем не менее монголы и в этот период не только захватывали чжурчжэньских специалистов по осадной технике силой и заставляли себе служить, но к ним продолжали переходить и добровольно служить бывшие цзиньские мастера и командиры камнеметчиков. Например, династийная история «Цзинь ши» под записью от 6 апреля 1232 г. сообщает, что «десятитысячники войск камнеметчиков из округа Фэнсянфу Ван А-люй и Фэнь Цяо подчинились [монголам] и перешли на службу»[355]. А уже после падения Цзинь эти специалисты просто массово стали переходить на службу к монголам. Так, «Цзинь ши» в записях последних дней существования Цзинь, а точнее в записи от 20 января 1234 г. сообщает: «Местный командующий войсками камнеметчиков Ван Жуй убил командующего Цзягу Дангэ и, предводительствуя 3000 человек, сдался Великой Юань»[356]. Но и армия монголов к тому времени уже была иной, чем в 1211 г.: к началу второго этапа войны с Цзинь, отличавшегося большим количеством осад и штурмов укреплений чжурчжэней, армия монголов обладала не только опытом использования всего арсенала осадных приемов тангутов, киданей и чжурчжэней, но и весьма солидными количествами техники и специалистов по ее обслуживанию — как ранее перешедших на службу из «погибших государств», так и уже собственных, обученных и получивших боевой опыт.

Тут следует особо отметить мнение Сюй Тина, который отводит пальму первенства по части обучения монголов осадным приемам мусульманам или уйгурам, а чжурчжэни (цзиньцы), по его словам, завершили это обучение: «Еще больше обучили [татар] после гибели Цзинь пленные [специалисты] по всем ремеслам и технике»[357]. Это сообщение источника хорошо укладывается в уже разработанную периодизацию процесса овладения монголами различными технологиями взятия крепостей, согласно которой монголы закончили войну с Цзинь, уже неплохо владея осадными приемами, полученными из различных источников[358]. Итак, следует заключить, что монголы к 1230-м годам могли полностью использовать все достижения чжурчжэньских осадных технологий. И, как видим, не только их, но и мусульманских специалистов.

2.2. Мусульманские заимствования

Мусульманское влияние на развитие у монголов осадной техники несомненно. Торсионных (на основе кручения волокон) катапульт и машин с противовесами в китайской доогнестрельной артиллерии до монголов не знали, во всяком случае их использование не зафиксировано[359]. Позднее, в период Юаньской империи в Китае, точнее, в 1260–1270-х гг. монголами уже широко использовались так называемые хуйхуйпао — орудия с противовесами, зафиксированные в китайских источниках под этим названием, которые по-арабски назывались манджаник[360] и которые появились на мусульманском Востоке в XII в.[361] Важно понять, когда именно они появились у монголов: были ли они уже в 1211–1214 гг., т. е. во время первой кампании войны против чжурчжэней, или во второй кампании против них — после 1215 г. Второе утверждение представляется вполне оправданным. Дело в том, что есть прямое свидетельство очевидца монгольской военной машины — южносунского дипломата и разведчика по совместительству Сюй Тина. Вот что он пишет о наблюдаемой им ситуации в 1236 г.: «Так как мусульманские мастера весьма искусны в знаниях техники, то усовершенствовали [татарам] орудия для штурма укреплений»[362].

Метательная машина монголов. Персидский средневековый рисунок

В других источниках также отмечено наличие мощных «мусульманских камнеметов»: «Когда не смогли взять [город] Фанчэн, [Ван] Жунцзу послал отряд пехоты и Цзя [Талахуня], чтобы как следует пробить его стены, стены были раздавлены и рухнули, люди все сразу погибли и не о ком было заботиться!»[363] Поскольку для такого впечатляющего финала был вызван Цзя Талахунь, командир камнеметного подразделения (см. его биографию в «Юань ши»[364]), то становится ясным, что полное разрушение стен стало возможно осуществить только мощными камнеметами противовесного типа, обычные китайские блиды на это не были способны[365].

Надо сказать, что неудачи не обескураживали и не останавливали монголов. Первая осада Фэнсяна в 1225 г. сорвалась[366]. Но уже следующая в 1230 г. оказалась успешной — монголы извлекли уроки из неудачи и массированно применили более 400 камнеметов для разрушения стен и башен города[367]. Неудивительно, что Пэн Да-я особо выделил этот, даже по меркам Китая, незаурядный случай массированного применения камнеметов и грамотного выбора цели.

Таким образом, в 20-х годах XIII в., там, где было необходимо, монголы применяли мощные камнеметы, видимо, противовесного типа, которые позднее были названы хуйхуйпао. Осталось определить, откуда появились эти камнеметы. Возможно, это произошло после Западного похода против хорезмшаха — в Средней Азии к Чингисхану на службу переходили местные феодалы со своими войсками. Ан-Насави, автор сочинения, современного походу Чингисхана в Среднюю Азию, который сам участвовал в этой войне на стороне хорезмшаха[368], прямо упоминает целые отряды камнеметчиков среди перебежчиков к монголам[369].

Но есть и другой, более вероятный и более ранний путь — через посредство добровольно присоединившихся к Чингисхану карлуков, уйгуров (по мнению С. А. Школяра, уйгуры уже в VII в. были хорошо знакомы с камнеметной техникой[370]) и каракиданей (жителей Западного Ляо, остатка киданьской империи Ляо в Средней Азии). Если учесть, что в рассмотренном выше эпизоде командующим монгольскими войсками, принявшим компетентное решение о вызове команды камнеметчиков, был Ван Жунцзу, уроженец именно Западного Ляо[371], то заимствование мусульманских камнеметов через каракиданей и уйгуров представляется наиболее вероятным. Тогда становится понятным, почему Ван Жунцзу точно представлял себе, какие орудия ему были нужны для взятия Фанчэна, — он имел дело с хуйхуйпао и раньше. Следовательно, со значительной степенью вероятности можно утверждать, что в 1220-х гг. на вооружение к монголам уже попадали камнеметы противовесного типа. При том что с уйгурами у Чингисхана издавна были налажены тесные отношения, а в подданство к нему они перешли в 1209 г., то возможно и более раннее появление (до похода в Среднюю Азию в начале 1219 г.) хуйхуйпао у монголов. И потому они могли применяться на втором этапе войны против Цзинь — косвенно это подтверждает всплеск активности монголов в Цзинь осенью 1218 г., когда в условиях сосредоточения главных сил Чингисхана в Восточном Туркестане отдельная армия Мухали взяла большое число крупных городов в Северном Китае.

Каким бы в реальности ни был путь проникновения к монголам «мусульманских камнеметов»-манджаников, ясно одно — они уже имелись в армии Чингисхана во время похода в Среднюю Азию. Ан-Насави, описывая осаду Хорезма, использует термин манджаник в отношении камнеметов монголов[372]. На то, что это правильное использование термина, т. е. что имеется в виду именно требюше (иначе — требушет) с противовесом, косвенно указывает дальнейший рассказ ан-Насави о том, что за недостатком камня в окрестностях Гурганджа (т. е. в Хорезме) для этих манджаников использовались деревянные снаряды из корней тутовых деревьев[373]. Но для китайских блид они менее всего подошли бы по размерам (для такого веса они были бы объемнее камня и плохо держались бы пращевым захватом), в то время как противовесные требюше не имеют ограничений в створе для метания, он может устанавливаться согласно заданным параметрам снаряда.

Итак, основным заимствованием у мусульман были камнеметы противовесного типа и огнеметная техника. Хотя у народов Северного Китая последняя тоже имелась, но использовалась реже, чем в странах мусульманского Востока. Горючие смеси делались на основе пороха и нефти, а потому в Китае огнеметы использовались не так активно: «Будучи дефицитной, нефть в Китае использовалась в военных целях значительно меньше, чем в богатых ею мусульманских странах»[374]. Источники уже XI–XII вв. указывают наличие у сельджукских султанов целых подразделений «нефтеметателей»[375]. Опыт мусульманских мастеров-огнеметчиков был в полной мере использован во время похода против хорезмшаха — по сведениям Ибн ал-Асира, монголы во время уличных боев «сжигали нефтью» дома в Гургандже (т. е. в г. Ургенч)[376]. Внедрение в своей армии развитых средств огненного боя особенно пригодилось монголам в войнах против Булгара и Руси, где основой фортификации были древо-земляные укрепления.

Поход против хорезмшаха показал значительно возросшее умение монголов брать города — тому способствовало уверенное освоение монголами китайской традиции (во всех вариантах — тангутской, чжуржэньской и собственно китайской) и появление у них через каракиданей и уйгуров еще более мощной камнеметной техники. В походе на богатые городские оазисы Средней Азии монголы набирали трофеи, силой уводили мастеров и ремесленников. Разумеется, были и добровольцы: переходили на службу даже целые подразделения как катапультеров (вроде вышеупомянутого сарханга Хабаша с отрядом катапульт), так и огнеметчиков. Все это к середине 1220-х гг. значительно увеличивало возможности монголов по взятию укреплений и городов. Размах использования монголами всей этой техники можно увидеть на примере осады Нишапура: «Они находились здесь, пока не восполнили недостатка в осадных орудиях: защитных стенах, подвижных башнях, катапультах и таранах. Они направились к Нишапуру и в тот же день установили двести катапульт с полным оснащением и метали из них. Через три дня они овладели им»[377].

Несмотря на наличие местных помощников с мусульманскими камнеметами, видимо, основу осадной техники монголов в походе на государство хорезмшахов (на первом этапе) составляли техника и специалисты предыдущего, цзиньского периода. Так, это прямо сообщается в жизнеописании одного из командующих камнеметчиками Чингисхана чжурчжэня Сюэ Талахая: «[Сюэ Талахай] неоднократно имел заслуги и был выдвинут… в качестве главнокомандующего над войском из камнеметчиков и моряков, а также мастерами из всех иноземных народов, с правом полномочно вести дела. [Сюэ Талахай] участвовал в походах на все государства: мусульман, тангутов, кипчаков, уйгуров, канглов, найман, Балх, Хотан, Термез и Сайрам, где всюду отличился через использование камнеметов»[378]. Поэтому рассмотрение среднеазиатского похода Чингисхана в плане изучения эволюции осадного искусства монголов интересно только лишь подтверждением дополнительного маршрута, по какому монголы получали доступ к изобретениям мусульманских инженеров и артиллеристов, так как контакты и с мусульманами у Чингисхана были налажены задолго до похода 1219 г. — это были купцы и шпионы, а также его вассалы из государств уйгуров и каракитаев. А после окончательного покорения бывшей державы хорезмшахов и остатков халифата, т. е. в период 40–50-х гг. XIII в., «мусульманские камнеметы»-манджаники получили широкое распространение в армиях монголов, преимущественно западных улусов империи — там, где в то время шли операции, наиболее насыщенные осадами сильных крепостей и городов. С активизацией в конце 60-х годов того же века военных действий на востоке империи, т. е. в Южном Китае, этот опыт оказался востребованным и там, вследствие чего мусульманских мастеров и их технику перебросили в Китай.

3. Осадные орудия и машины на вооружении монгольской армии

Приведем перечень всех тех видов осадной техники и приспособлений, которые оказались на вооружении монгольской армии в период ее максимальной силы. Поэтому из использованных выше источников систематически выделим все упоминаемые там типы осадных средств, чтобы кратко их охарактеризовать.

«Колесницы, [напоминающие] гусей»[379], — башня на колесах, с перекидным мостиком для опускания сверху на крепостную стену, по которому воины изнутри башни переходили на атакуемый участок. В китайских источниках есть описание осады тангутами города Пинся в 1098 г., где применялись высокие повозки, в которых помещалось более сотни солдат и которые медленно придвигали к стенам города, чтобы высадить солдат на его стены сверху[380]. Исходя из этих данных и монгольско-тангутских взаимоотношений, наиболее вероятный источник появления этого типа машин у монголов ко времени войны с Цзинь — тангуты. А относительная простота применения машин должна была способствовать раннему их освоению армией Чингисхана, поэтому именно тангуты, изобретатели «войска боевых повозок», должны быть признаны первыми учителями монголов в использовании данного типа машин.

Огневой камнемет. Китайский средневековый рисунок

«Купола для штурма»[381] — специальные щиты, собранные в виде крытых галерей для подвода воинов под сами стены для работы таранов или подкопа. О давнем существовании у монголов таких укрытий атакующих сообщает и ХШ: «Есть еще деревянные щиты на шестах, являющиеся приспособлениями для укрытия от камнеметов [противника] при атаке городов»[382].

Осадная лестница (юнь-ти, «облачная лестница»). Китайский средневековый рисунок

Камнеметы с аркбаллистами всех типов, а также площадки для их установок. Исчерпывающее описание их дает ХШ: «Что касается нападений на города, то [черные татары для этого] имеют камнеметы. Еще имеют набор канатов, а сами они используются для защиты тех, кто тянет за канаты [придвигая башню к стенам]»[383]. О «катапультных установках» — буквально «пао-цзо», т. е. площадках для камнеметного орудия/катапульты (барбет), сообщает также и Чжао Хун в МЛ[384].

Средства огненного нападения, пороховые фугасы и зажигательные средства.

Стенобитные средства — просто тараны и тараны, прикрытые от противодействия со стен («черепахи»). В описании современником действий монголов они двигаются к стенам с «прикрытиями-домами вроде таранов, сделанных из дерева и прикрытых шкурами»[385]. Особый вид тарана — китайский в виде огромного круглого камня-шара. Были и более сложные машины для пробития стен и ворот.

Лестницы и крюки, чтобы взбираться на стены. В жизнеописании тангута Шири-гамбу, например, сообщается о применении осадных лестниц при штурме аланского города Магаса в 1240 г.: «повел десяток храбрецов-добровольцев, тихо вступил на осадную лестницу и первым взошел [на стену], взял в плен 11 человек и громко прокричал так: „Город разбит!“ [Остальные] войска, как муравьи, облепили [стены города] и поднялись наверх, после чего взяли его»[386]. В первоисточнике данного жизнеописания, тексте известного юаньского сановника и историографа Яо Суя (1238–1313), есть еще одна важная деталь, неясно изложенная авторами жизнеописания в ЮШ — что Шири-гамбу забирался по осадной лестнице не просто с добровольцами, но вместе со своим подразделением из батуров[387].

Тактико-технические характеристики метательных орудий монголов имели большое разнообразие, в зависимости от типа и назначения. Как уже отмечалось, эффективная дальность стрелометов доходила до 500 м, а камнеметов — до 200 м. Самыми мощными из них были требюше, метавшие снаряды весом порядка 100 кг на максимальную дальность, что позволяло не просто обрушать зубцы и надстройки стен и башен, но даже проламывать стены. Количество использованных катапульт варьировалось в зависимости от сопротивления города/укрепления: от 20 (как при взятии Нисы[388]) и до 200 (как при взятии Нишапура[389]) или 400 (при осаде Фэнсяна).

Зажигательный снаряд «бамбуковый огненный ястреб». Китайский средневековый рисунок

Чжао Хун рассказывает и о тяжелых работах по обустройству катапультных установок, на которых использовалась осадная толпа, или хашар. Разумеется, ее роль чисто вспомогательная, в перемещении установок и натяжении рычагов. Ниже хашар рассматривается отдельно, так как он представляет собой соединение как технических, так и тактических средств взятия крепостей.

Последнее, что хотелось бы отметить касательно осадных машин, — это их высокая подвижность в армии монголов. Речь идет не о колесных камнеметах и осадных повозках, а о мобильности инженерных частей монголов. Монголы не возили с собой в дальних походах машин в собранном виде — этого им было не нужно, достаточно было взять с собой специалистов и некоторое количество редких материалов (кунжутных веревок, уникальных металлических узлов, редкие ингредиенты горючих смесей и т. п.). Все же остальное — дерево, камень, металл, сыромятная кожа и волосы, известь и даровая рабочая сила находились на месте, т. е. у самого осажденного города. Там же отковывались кузнецами-монголами простые металлические части для орудий, хашар готовил площадки для катапульт и собирал древесину, делались снаряды для камнеметов. Случаи недостатка на местах чего-либо были довольно редки. Даже в относительно бедной ресурсами Средней Азии монголы находили выход из трудных положений, как это было при осаде Хорезма. Это хорошо описал ан-Насави: «Они начали готовиться к осаде и изготовлять приспособления для нее в виде катапульт (манджаник), черепах (матарис) и осадных машин (даббабат). Когда они увидели, что в Хорезме и в его области нет камней для катапульт, они нашли там в большом изобилии тутовые деревья с толстыми стволами и большими корнями. Они стали вырезать из них круглые куски, затем размачивали их в воде, и те становились тяжелыми и твердыми, как камни. [Татары] заменили ими камни для катапульт. Они продолжали находиться в отдалении от него (Хорезма) до тех пор, пока не закончили подготовку осадных орудий»[390]. Как видно из этого подробного описания, добытые на местах и привезенные с собой компоненты собирались мастерами инженерных и артиллерийских подразделений воедино уже при самой осаде.

4. Осадная толпа (хашар)

Отдельным средством в осадном искусстве монголов была осадная толпа. Хашар, или буквально «толпа», прием, давно известный на Востоке. Он заключается в том, что войско завоевателей использует согнанное население завоевываемой области на тяжелых вспомогательных работах, чаще всего осадных. Например, у Садр ад-Дина Али ал-Хусайни в его «Сообщении о сельджукском государстве» периодически упоминается об использовании сельджуками хашара[391]. То же рассказывают китайские авторы про применение хашара киданями, чжурчжэнями, да и самими китайцами. Однако до совершенства этот прием довели монголы.

Примерное соотношение хашара к собственно войску есть у Рашид ад-Дина при описании осады Ходжента: «Пятьдесят тысяч хашара [местного населения] и двадцать тысяч монголов»[392]. Хашар был четко организован: «Их разделили на десятки и сотни. Во главу каждого десятка, состоящего из тазиков[393], был назначен монгол»[394].

Использование хашара было особенно важным для земляных работ — от подкопов до создания осадных валов. Такие валы часто сооружались монголами и требовали больших трудовых затрат в древесно-земляных работах. Хорошее описание их дает Ибн ал-Асир: «Царь их (т. е. монголов. — Р. X.) приказал собрать, сколько можно было, мелкого и крупного леса. Сделав это, они стали класть слой дерева, а поверх его слой земли, и не переставали [делать] это до тех пор, пока образовался высокий холм насупротив крепости»[395].

Тяжелая работа хашара по сути — это техническое средство, мускульная сила, направленная на выполнение элементарных действий, которые составляют части общего плана. В этом смысле хашар представляет собой технику, пусть и специфическую. Но хашар стал и тактическим приемом, который монголы стали очень широко использовать. Он заключается в применении хашара как живого щита для катапульт (как сказано выше, тяжелые катапульты били не более чем на 200 м, а стрелометы со стен — вдвое дальше), для атакующих колонн монголов и для действия таранов: «Татары гнали пленных под прикрытиями-домами вроде таранов, сделанных из дерева и прикрытых шкурами»[396].

Другой особенностью применения хашара монголами было использование его как непосредственного орудия штурма, его первой волны. Этот бесчеловечный прием помимо основной цели — заставить обороняющихся израсходовать средства обороны по людям хашара, сохранив собственно монголов — давал еще дополнительный психологический эффект воздействия на защитников. Сопротивляться людям, согнанным в хашар, было трудно, если не невозможно: «Если пленные возвращались, не доставив прикрытия к стене, им рубили головы. Поэтому они были настойчивы и, наконец, пробили брешь»[397]. Важную роль хашара в уничтожении государств тангутов и чжурчжэней отмечает и Пэн Да-я в ХШ: «Раньше, когда они нападали на тангутов и чжурчжэней, то во всех [этих] государствах гнали [впереди] их людей [как рабов] и атаковали их города»[398].

5. Обзор применения монголами осадных приемов

«Мэн-да бэй-лу» содержит самое полное и систематическое описание того, как действовали монголы при взятии городов-укреплений, в том числе как использовался хашар: «Всякий раз при наступлении на большие города [они] сперва нападают на маленькие города, захватывают [в плен] население, угоняют [его] и используют [на осадных работах]. Тогда [они] отдают приказ о том, чтобы каждый конный воин непременно захватил десять человек. Когда людей [захвачено] достаточно, то каждый человек обязан [набрать] сколько-то травы или дров, земли или камней. [Татары] гонят [их] день и ночь; если [люди] отстают, то их убивают. Когда [люди] пригнаны, [они] заваливают крепостные рвы [вокруг городских стен тем, что они принесли] и немедленно заравнивают [рвы]; [некоторых] используют для обслуживания [колесниц, напоминающих] гусей, куполов для штурма, катапультных установок и других [работ]. [При этом татары] не щадят даже десятки тысяч человек. Поэтому при штурме городов и крепостей [они] все без исключения бывают взяты. Когда городские стены проломлены, [татары] убивают всех, не разбирая старых и малых, красивых и безобразных, бедных и богатых, сопротивляющихся и покорных, как правило, без всякой пощады. Всякого, кто при приближении противника не подчиняется приказу [о капитуляции], непременно казнят, пусть даже [он] оказывается знатным»[399].

Возведение вокруг осаждаемой крепости стены, частокола или высокого вала для плотной блокады отмечено во многих источниках. Ан-Насави так описывает это: «Эта крепость была хорошо защищена… при трудности доступа к ней она не нуждалась в стенах. Татары окружили ее и, как обычно при осаде подобных крепостей, возвели вокруг нее стену»[400]. В другом месте, в описании осады крепости Илал, он детализирует: «Крепость Илал находилась в осаде в течение четырех месяцев. Вокруг нее татары возвели стены и устроили в них ворота, которые запирались ночью и открывались днем. Таков их обычай при осаде неприступных крепостей. [Так продолжается], пока положение крепости не станет безвыходным»[401]. Такой способ подтверждается многими другими, независимыми источниками, например русскими и китайскими. Новгородская 1-я летопись описывает осаду Торжка в 1238 г.: «Оступиша Торжекъ на сборъ чистой недели, и отыниша тыномь всь около, якоже инии гради имаху; и бишася ту оканнии порокы по две недели, и изнемогошася людье в граде, а из Новагорода имъ не бы помочи, но уже кто же собе сталъ бе в недоумении и страсе; и тако поганий взяша градъ, и исекоша вся от мужьска полу и до женьска, иереискыи чин всь и черноризьскыи, а все изъобнажено и поругано, горкою и бедною смертью предаша душа своя господеви, месяца марта въ 5»[402]. А жизнеописание Урянхатая в «Юань ши» отмечает аналогичный прием против укреплений южнокитайских горцев бай-мань: «Урянхатай отдельными частями войска вошел в Чаханьчжан, заблокировал бай-мань в одном месте, установив частоколы»[403].

Со временем и с накоплением опыта последовательность действий при осаде у монголов стала стереотипной. Перед собственно осадой проводится предварительная разведка, оставляется в случае необходимости обсервационный корпус, который одновременно подготавливает окрестности к осаде через опустошение их, набор хашара и подручных материалов: «На укрепленные замки монголы не нападают, а сначала опустошают всю страну и грабят народ. Только потом они гонят захваченных пленных осаждать собственные крепости»[404]. Затем принимается решение о способе захвата — эскалация идет от простейших и бескровных вариантов взятия до полного разрушения и вырезания населения укрепленного пункта. Для начала предлагается сдача, затем проводятся мероприятия по полной блокаде, пока готовятся остальные мероприятия. С этого момента могут быть варианты: например, попытаться выманить гарнизон в поле.

Выманивание гарнизона в поле для его разгрома с последующим взятием уже беззащитного города — довольно частый прием у монголов. Причем не только на ранних этапах монгольской экспансии, когда завоеватели только учились брать укрепления. Монголы и позднее не гнушались использовать этот прием, когда обстановка тому благоприятствовала. Например, по сообщению Ибн ал-Асира, монголы с успехом применили его во время осады Самарканда в 1220 г.: «Сразились с ними пешие [горожане] вне города; татары не переставали отступать, а жители городские преследовали, надеясь одолеть их. Но неверные успели устроить им засаду и, когда те зашли за засаду, выступили против них и стали между ними и между городом, а остальные татары, которые первые завязали бой, вернулись, так что те очутились в середине между ними. Поял их меч со всех сторон, и не уцелел ни один из них, а погибли все до последнего мучениками — да смилуется над ними Аллах; было их, как говорят, семьдесят тысяч»[405].

Если выманивание не получилось, то выбор стоял между штурмом (или серией непрерывных штурмов), инженерной осадой и осадой (блокадой) на измор. Для любого из этих способов у монголов имелись все средства, арсенал которых был очень широк и разнообразен. Поэтому монгольский полководец, как правило, имел возможность выбора подходящих комбинаций осадных приемов и технических средств.

Кратко перечислим тактический и осадный арсенал монголов, который использовался монголами при осадах: устройство плотин и наводнений, внезапные нападения, подкопы и винеи, простые тараны и черепахи, заваливание рвов фашинами, лестницы и крюки для карабканья воинов на стены, устройство пологих всходов на стены, земляные мешки, катапультные башни и башни с перекидными лестницами, стенобитные машины, стрелометы и катапульты всех видов — стационарные и подвижные, огнеметы и пороховые взрывы, широкое использование хашара и блокады через окружение осаждаемого города/крепости плотной стеной или частоколом и перерезывание коммуникаций в его окрестностях. Особо хотелось бы отметить столь сложный в организации, но зато очень эффективный прием массирования огня камнеметов по одной выбранной цели. По свидетельству Пэн Да-я, «когда [черные татары из камнеметов] били по городу Фэнсян, то специально наносили сильные удары в один [выбранный] угол его стены, [для этого] было установлено 400 камнеметов»[406]. Об отработанности приема сосредоточенного и массированного огня камнеметов по выбранному участку стены хорошо известно как по китайским, так и по другим восточным источникам[407].

Для исполнения всех этих приемов монголы располагали также важнейшим фактором — многочисленными и высокодисциплинированными воинами, сведенными в регулярные воинские подразделения с выделенными техническими частями. Причем надо заметить, что монгольские воины оказались способными к обучению как на самом низком, так и на командном уровне. Последнее можно проиллюстрировать на примере создания Чингисханом в сжатые сроки отдельных инженерных и артиллерийских частей, для многих из которых нашлись кадры из самих монголов. В остальных частях использовались специалисты из Китая, мусульман и прочих народов, но контроль над ними со стороны монголов был поставлен вполне эффективно.

Система подготовки кадров и создание структуры управления артиллерийскими и инженерными подразделениями — во многом личная заслуга Чингисхана. В ЮШ есть примечательные сообщения о постоянном интересе к ним Чингисхана, его инициативе в организации структурных подразделений из камнеметчиков, инженеров и моряков. Вот пример из жизнеописания первого начальника подобного подразделения монгола Алмугая: «Государь расспрашивал [его] о способах нападения на крепостные стены, захвата вражеских земель и какое оружие [надо применять] прежде всего»[408]. Как видно, Чингисхан постоянно искал специалистов и узнавал от них о всех новинках техники и способах ее применения, чтобы в итоге создать крайне эффективные специальные части для взятия городов и крепостей. Собственно говоря, упомянутый выше способ сосредоточенного и массированного обстрела сотнями камнеметов по заранее разведанному участку крепости и предполагает именно такой высокий уровень развития осадного искусства монголов — как в части подготовки личного состава, так и в части создания эффективных организационных структур специальных (артиллерийских и инженерных) подразделений.

Есть в ЮШ и указание на постоянную структуру этих подразделений в армии монголов: «[Алмугай] умер, [его] сын Тэмутар за заслуги в сражениях получил золотую пайцзу и унаследовал управление камнеметчиков»; «Государь пожаловал ему на пояс золотую пайцзу как начальнику над камнеметчиками и моряками… [Сюэ Талахай]… носил на поясе пайцзу с тигриной головой[409] в качестве главнокомандующего над войском из камнеметчиков и моряков, а также мастерами из всех иноземных народов, с правом полномочно вести дела»[410]. Текст этих жизнеописаний камнеметчиков в ЮШ пестрит упоминаниями о постоянных подразделениях всех видов технических средств монгольской армии. Причем наследование руководства подтверждает их статус как постоянных структур с определенным порядком назначения командующих.

Резюмируя все ранее приведенные факты об истории развития осадного искусства монголов, следует также подчеркнуть, что создание «войск камнеметчиков» было именно системной и целенаправленной работой Чингисхана и его советников, продолженной и развитой его сыном Угэдэем, когда тот сменил последнего на престоле. Про это есть очень важное свидетельство трактата «Войска» в составе ЮШ, где говорится: «Вначале, во времена военных и карательных походов Тай-цзу и Тай-цзуна (т. е Чингисхана и Угэдэя. — Р. Х.), по всем областям (лу) брали [людей] и назначали на службу [в войска камнеметчиков], а также набирали в атакованных и захваченных округах и уездах мастеровых по кузнечному, столярному, ювелирному, пороховому и прочим [ремеслам], и назначали [их] на службу камнеметчиками, которые под военным командованием отправлялись в походы. В год жэнь-цзы (12.02.1252 — 30.01.1253 г.) [их всех] одинаково записали и внесли в реестры как камнеметчиков»[411]. Это цитата из императорского указа, где приводятся ссылки на более ранние указы Чингисхана, Угэдэя и Мэнгу-каана. Здесь ясно выражено значение Чингисхана и его первых преемников в создании и утверждении, так сказать, «корпуса инженеров и камнеметной артиллерии», причем уже и на уровне институциональном, сделавшим эти структуры постоянными и самоподдерживающимися — за счет создания для них необходимой ресурсной и материальной базы (т. е. приписки к ним земель с крестьянами, обеспечивающими продуктами и сырьем, ремесленников с работниками-подмастерьями, опытных мастеров всех видов и т. д.), а также условий для рекрутирования, обучения и поддержания кадрового состава этих «войск камнеметчиков» (т. е. создание и ведение реестров как самих «войск камнеметчиков», так и приписанных к ним вспомогательных, так называемых «мастеровых войск»[412]).

Таким образом, именно Чингисхана можно считать главным создателем и основным двигателем в развитии монголами своих осадных возможностей — из приведенных фактов видно, с какой настойчивостью он целенаправленно искал, находил и приближал к себе людей с военными и административными талантами, с какой энергией он стремился найти и, главное, внедрить новые военные технологии, особенно в области осадного искусства. Поэтому именно значение Чингисхана как высшего руководителя, который понимал важность совершенствования средств армии и упорно их внедрял, видимо, надо признать решающим в утверждении у монголов искусства взятия городов и крепостей.

6. Крепости Европы, взятые монголами[413]

С богатым арсеналом технических средств, тактических приемов и опытом их применения монголы пришли на Русь и в Восточную Европу, население которых надеялось отсидеться за стенами своих городов. Но монголы, в отличие от половцев и прочих восточноевропейских кочевников, имели не только средства для взятия укреплений — они обладали эффективной системой их применения, опытные инженерные и артиллерийские подразделения под командованием умелых начальников. Осада и сокрушение деревянных городов Булгара («городская стена из дуба»[414]) в 1236 г. стали легкой разминкой монгольской армии Бату и Субэдэя перед походом на Запад. «[Монголы] в течение одного года или немного большего [срока] завладели пятью величайшими языческими царствами: Сасцией, Фулгарией, взяли также 60 весьма укрепленных замков»[415].

Русские крепости состояли из деревянно-земляных укреплений, каменные были крайне редки. Более того, считается, что булгарские и финно-угорские города Поволжья создавались под «прямым влиянием русского военного зодчества»[416]. Русский тип оборонительных сооружений к XIII в. включал круглое городище с валом и рвом, иногда с детинцем-цитаделью. Рвы были глубиной 2,5–4 м, а валы имели основу из деревянных срубов, забитых землей. Поверх вала ставились деревянный частокол или бревенчатая срубная стена. Боевых башен русские городища не имели, стрелки размещались на заборолах — площадках с брустверами вверху стены[417].

Эти особенности имели как сторожевые укрепления на границах, так и крупные города. Все они имели задачу сдержать первый натиск врага (с X по XIII в. основным способом взятия русских городов был «изъезд» или «изгон», т. е. захват ворот города внезапно или хитростью как ключевой элемент этого «изъезда»). Длительные осады («облежание») были сравнительно редки, а случаи штурмов («взятие копьем») — практически единичными. Инженерные способы взятия русских городов отмечены только накануне монгольского нашествия — в 1234 г. с помощью «пороков»[418] был взят Чернигов. Был и более ранний случай в 1184 г., когда впервые русский город пытались взять половцы, имевшие «луци тузи самострелнии» с «живым огнем» под командой некоего «бесурмена»[419]. Но эта попытка полностью провалилась из-за удачной вылазки русских, захвативших и мусульманского мастера, и его орудия. Первые упоминания о камнеметах у русских войск при осаде вражеского города относятся к 1206 г., когда русские войска осаждали тевтонский замок Гольм[420].

Таким образом, к монгольскому нашествию русские хотя и знали о существовании элементов инженерного осадного искусства (и даже периодически их использовали), но не обладали систематическими навыками ни по их применению, ни по технике защиты от них. Так, отсутствие в русских городах боевых башен для фланкирующего огня указывает на ненужность для обороняющихся бороться с камнеметами осаждающих — как выше уже сообщалось, эти камнеметы надо было придвигать к стенам достаточно близко, на расстояние 150–200 м, а круглая форма русских городищ без боевых башен не позволяла сосредоточивать на них контркамнеметный обстрел.

Все эти особенности русского военного зодчества и навыков обороны городов оказались роковыми во время Батыева нашествия. Русские города брались правильной осадой (там, где не удавался «изгон» и не происходила капитуляция) с широким применением камнеметов и инженерных средств. Привычная русская тактика противодействия осадам оказалась безуспешной против опыта и возможностей армии монголов. Вылазки русских предотвращались установкой частоколов (циркумвалационных линий), стрельба с заборол подавлялась монгольскими камнеметами и стрелометами, по метательным устройствам монголов было невозможно сосредоточить огонь с нескольких сторон, а деревянные стены зажигались огнеметными средствами.

На примере стольного города Владимиро-Суздальской земли можно увидеть все эти приемы монголов. Они начали с того, что «почаша наряжати лесы и порокы ставиша до вечера, а на ночь огородиша тыном около всего города Володимера»[421]. Потом начался камнеметный обстрел со всех сторон — «приступиша ко граду со все страны и начяша бити пороки по граду и внутри града, и сыпашася камение велие издалече… и выбиша стену у Златых врат, такоже и от Лыбеди у Орининых врат и у Медяных, такоже от Клязмы, у Воложьских врат, и прочее весь град разбиша, и внутрь камением насыпаша»[422], после подавления стрелков на заборолах и над воротами, монголы засыпали рвы вязанками хвороста («примет») и прошли по поставленным лестницам на стены и через проломы в сам город: «Тако внидоша по примету во град от Златых врат»[423]. Камнеметы в основном разрушали деревянные конструкции. А так как они «не могли причинить сколько-нибудь серьезного ущерба земляным валам»[424], то их главной целью было подавление стрелков на заборолах. Особенно ясно видна отработанность всех этих приемов при взятии Торжка: летописец поясняет, что монголы действовали согласно стандарту — «якоже инии гради имаху»[425].

Крупные города Руси монголы брали, как правило, в течение нескольких дней — Рязань за шесть, а Владимир-на-Клязьме за 5 или 6 дней. Более интересны случаи неудач монголов — длительных осад или даже полного провала. Таковыми можно считать оборону Торжка, Козельска и Киева — из городов; Райков и Колодяжина — из сторожевых крепостей. А такие крепости, как Данилов и Кременец, монголы даже и не пытались взять — там ограничились только блокадой обсервационными отрядами. Причина затруднений монголов была в особенностях укреплений, которые не позволили монголам применить их обычную тактику. Эти особенности будут рассмотрены ниже.

Русские сторожевые крепости, согласно исследованиям В. О. Довженка[426], имели небольшие гарнизоны — численность его в такой крепости (на примере Воиня) была около 100 человек, что соответствует «основной воинской единице древней Руси, известной под названием сотни»[427]. В крупных городах численность защитников, конечно, была значительно большей. А такие крепости были рассчитаны только на сдерживание набегов кочевников, их гарнизоны из профессиональных воинов[428] были отлично подготовлены, тот же Воинь выдерживал, и не раз, осады половцев и торков.

Об ожесточенности сопротивления монголам защитников таких крепостей (отразившихся под названием «богатырских застав» в русском национальном эпосе) можно судить как по данным археологии, так и по письменным известиям. Раскопки свидетельствуют, что сторожевые крепости Райки, Изяславль и Ярополч[429] упорно сопротивлялись[430] до последнего, и их защитники были вырезаны монголами вместе с женами и детьми — в Райках археологи нашли «повсюду… скелеты непогребенных людей с перерубленными руками и ногами, с железными наконечниками стрел, воткнувшимися в кости»[431], при этом «вся площадь городища покрыта сотнями человеческих скелетов»[432]. Аналогичная картина была обнаружена при раскопках Колодяжина[433], подтвердив известия летописи: «Приде к городу Колодяжну и постави порока 12 и не може разбити стены, и начат перемолвливати люди. Они же послушавше злого света его, передашася и сами избити быша»[434].

Особо яростное сопротивление оказал Козельск, который семь недель (по Ипатьевской летописи) или даже два месяца (по Рашид ад-Дину) осаждался монголами. Основными факторами такого беспрецедентного сопротивления были: 1) недооценка его монголами, которые сначала попытались взять его небольшим отрядом, входившим в состав «облавных» частей; натолкнувшись на жесткий отпор (возможно, там погиб кто-то из зятьев Чингисидов, в летописи названных как «сыны темничи»), монголы стали дожидаться соединения всех сил, после чего взяли город за 3 дня штурма[435]; 2) героическое поведение защитников, которые сражались с монголами до последнего — «козляне же ножы резахуся с ними»[436] и уничтожили 4 тысячи монгольских воинов[437].

Кроме упорства и воинского мастерства защитников, другим фактором успешной обороны можно назвать расположение городов на возвышенностях. Неприятным сюрпризом для монголов стали волынские крепости — Колодяжин, Кременец и Данилов. Их отличие от других русских городов, лежавших на равнине, резко снизило эффективность камнеметов, которые не смогли разбить стены Колодяжина, а Кременец и Данилов монголы даже не пытались штурмовать. Батый «видив же Кремянець и град Данилов, яко невозможно прияти ему, и отъиде от них»[438].

Оказал упорное сопротивление и Киев — его оборона имела мощные укрепления на горах и достаточное количество опытных защитников. Поэтому осада приняла затяжной характер и потребовала от завоевателей максимальных усилий. Почти месяц длилась оборона Киева, монголам пришлось использовать помимо осадной техники и прямой штурм: «Постави же Батый порокы городу подле врат Лядьскых… пороком же бес престани бьющим день и нощь, выбиша стены и возиидоша горожаны на избыть стены и ту беаше видити лом копейный и щет скепание, стрелы омрачиша свет»[439]. При этом первый штурм не удался — защитники сумели остановить прорвавшихся в брешь («избыть стены») стены «Ярославова града» монголов у «пакы другий град»[440], т. е. у укреплений на Старокиевской горе («град Владимира»). Но повторные штурмы сломили и этот последний очаг организованного сопротивления киевлян, каменная Десятинная церковь, куда они отступили, была разрушена (по некоторым данным — камнеметами-пороками).

На крайней западной точке своего похода — в Польше, Чехии и Венгерском королевстве — монголы взяли относительно небольшое количество городов. К XIII в. там уже было достаточно большое число каменных крепостей, которые надо было брать с использованием большой концентрации камнеметов и применением всех приемов инженерного искусства. Монголы же предпочли иную стратегию — они разбили в нескольких полевых сражениях основные силы противника, и потом рассыпали корпуса армии на мелкие облавные отряды, которые и занялись повальным грабежом. Где сил такого отряда хватало, они брали город или укрепление, а при неудаче монголы не задерживались и искали более легкую добычу.

В Польше монголы, после двух поражений малопольского ополчения в полевых сражениях при Турске и Хмельнике, взяли и сожгли Краков (в центре города поляки удержали каменный собор), а их рейдовые отряды разорили Малую Польшу и даже сумели взять (видимо, «изгоном») Вроцлав. Но уже в Великой Польше, даже после поражения польского короля при Легнице, они не сумели взять ни Легницу, ни Рацибуж[441]. В Чехии успехи монголов были еще скромнее — они сумели разорить Моравию, но так и не взяли Оломоуцкий монастырь, Опаву и Градищенский монастырь[442].

Несколько особняком стоит венгерский поход монголов — Венгерское королевство тогда включало в себя Венгрию, Словакию и значительную часть бывшей Югославии, различающиеся по природным условиям и культуре. В собственно Венгрии монголы поступили по обычному плану — сумели навязать решающее сражение при реке Шайо, где главные силы венгерского короля были разбиты наголову, после чего они занялись «освоением» территории королевства.

Далее пал Пешт — монголы сумели его взять за три дня жестоких боев. По описанию Фомы Сплитского, воины гарнизона «пытались изо всех сил защищаться, используя баллисты и луки, выпуская на боевые порядки врагов огромное количество копий, бросая множество камней из камнеметных машин»[443]. Интересно, что Фома Сплитский не упоминает монгольские камнеметы, а объясняет взятие города следующими факторами: «Смертоносные татарские стрелы разили насмерть. И не было такого панциря, щита или шлема, который не был бы пробит»; усталость защитников после двух- или трехдневного непрерывного штурма; наконец, стремительная атака монголов, в результате которой уже «не было ни стычек, ни какого-либо противодействия»[444]. После взятия Пешта монголы перебили значительное число его жителей, а затем сожгли и взяли Буду на противоположном берегу Дуная. При этом, видимо, использовались огнеметные машины — Фома Сплитский пишет, что в отличие от других случаев город монголы сожгли еще до взятия[445].

Корпус Кадана захватил города Арад, Перег, Егрес, Темешвар, Дьюлафехервар и Варадин. В последнем было оказано ожесточенное сопротивление, и город был взят с большим трудом[446]. Но Альбу (Секешфехервар) монголы взять не смогли — как объясняет Фома Сплитский, Кадан «сжег дотла все жилые дома предместья; осаждая город в течение нескольких дней, он постоянно штурмовал его, чтобы завладеть им, но так как место это было достаточно защищено множеством разлитых вокруг болот и обороняли его отборные отряды латинян с помощью установленных со всех сторон машин, то… после тщетных попыток отступил»[447]. Причины неудачи очевидны — отсутствие достаточных сил у монголов, природная защищенность города, решимость и профессионализм защитников, наличие у них контркамнеметной и контросадной техники.

Тогда же корпус (видимо, во главе с Батыем) разорял Словакию. Пали Банска Штявница, Пуканец и Крупин, но при этом отбились от монголов Братислава, Комарно, Тренчин, Нитра и Бецков[448]. Последним крупным успехом в Венгрии был захват Эстергома, столицы королевства. Фома Сплитский сообщает, что монголы начали «всеми силами атаковать» и взяли его «без особого труда»[449], но более точен Магистр Рогерий. По его описанию, «легкость» взятия была вызвана использованием всего осадного арсенала монголов: осадная толпа засыпала рвы и выполняла другие работы; 30 камнеметов день и ночь обстреливали город, который затем был взят общим штурмом[450]. Но монголы не добились полного успеха — цитадель столицы устояла[451].

Крайним западным пределом монгольского похода стала Хорватия, куда, преследуя короля Белу, вошел корпус Кадана. Успехи были скромны — взяты Свач, Дривасто и Загреб, сожжен Катарро. Гарнизоны Клисса, Трава и Рагузы (Дубровника) сумели устоять[452]. Кадан не рискнул штурмовать сильно укрепленный Сплит. Клисс, по сообщению Фомы Сплитского, монголы пытались взять, «ведя рукопашный бой», но «поскольку это место было укреплено природой, они не смогли причинить значительного ущерба», тогда как защитники города нанесли им урон, «сталкивая на них огромные камни»[453].

В Западном походе монголы не применяли новшеств, европейские хронисты фиксируют почти то же самое, что и восточные современники походов Чингисхана. Определенная разрозненность действий отрядов монголов в Европе показала, что не все они обладали нужными средствами взятия укреплений. Так, Фома Сплитский в рассказе о хорватской части похода армии Бату не везде указывает на их наличие у монголов, известных ему по сообщениям из других местностей: «Одни говорили, что татары делают огромные машины и множество военных орудий, с помощью которых они попытаются разрушить города. Другие утверждают, что они насыпают кучи земли и камней с горы величиной и, оказываясь таким образом выше городов, легко ими завладевают»[454].

* * *

Причина успехов монголов во взятии укреплений была в системности их подхода и поэтапном усвоении практических знаний о приемах борьбы с крепостями оседлых народов, добытых по ходу их продвижения из монгольской степи вовне. Армия монголов к моменту походов на запад — в Среднюю Азию и, далее, в Европу уже накопила большой опыт в применении осадных технологий, который прирастал постепенно. Этим объясняется та удивительная «легкость» овладения технологиями развитых оседлых цивилизаций, которая поверхностно объясняется простым заимствованием и привлечением «иностранных специалистов». Монголы овладевали искусством осады шаг за шагом, от преодоления обороны слабого противника к осадам более сильных крепостей, от применения примитивных способов взятия городов-крепостей к наиболее совершенным методам того времени. Процесс обучения войск Чингисхана этим приемам, оснащение новейшей по тем временам осадной техникой заняли минимум 10 лет.

Первоначально монгольские осадные приемы были просты — выманивание противника в поле для разгрома в привычных для себя условиях, а затем взятие беззащитного города; внезапный наезд, когда обороняющиеся не успевали подготовиться и атаковывались в незащищенных местах; блокада на измор или общий штурм. Постепенно арсенал становился богаче — подкопы, использование рек для запруд или отвода воды, применение инженерных способов. Прямой штурм с использованием численного превосходства и изматывание противника непрерывными атаками со временем стали применяться относительно редко, как крайняя мера.

По мере накопления опыта действий против оседлых государств монголы перенимали новые приемы осады, осваивали и совершенствовали технические средства, учитывая как свои возможности, так и противника. В развитии осадных технологий монголов можно выделить основные этапы — тангутский, чжурчжэньский и мусульманский, которые завершились образованием единого комплекса собственно монгольского военного искусства. Монголы успешно овладели чужими осадными технологиями и довели их до чрезвычайно эффективной системы, создав прообразы артиллерийских и инженерно-саперных частей будущих регулярных армий. Кочевые «имперские конфедерации», предшествовавшие монголам, не достигали подобных успехов. Сюнну, за всю свою историю, не взяли ни одного города штурмом или правильной осадой[455], а тангуты, кидани и чжурчжэни добились успеха в штурме китайских городов, только создав собственные государства. Но их осадные технологии нельзя сравнить с совершенными монгольскими эпохи Чингисхана. Важную роль сыграли выдающиеся личные, государственные и военные способности Чингисхана, особо заботившегося о взятии на вооружение самых современных средств, лично контролируя овладение ими армией. Но не менее важным надо признать то обстоятельство, что монгольская держава переросла рамки кочевой империи и вышла на путь формирования полноценной государственности.

Глава III. Стратегия и планирование. Полководцы

Лбы их — из бронзы, а рыла — стальные долота.

Шило — язык их, а сердце — железное, плетью им служат мечи.

«Сокровенное сказание»

Стратегия государства Чингисхана и его преемников в самом общем виде должна быть охарактеризована как перманентно наступательная и завоевательная, причем на первом этапе она была нацелена на объединение и подчинение всех кочевых народов Центральной Азии и шире — евразийских степей, а на втором — на захват и покорение всего известного монголам мира[456]. На первом этапе было необходимо объединить всех «проживающих за войлочными стенами». Цель же подчинения всего мира появилась после консолидации всех кочевников монгольской степи. Она ярко видна в сохранившихся фрагментах «Великой Ясы» и ярлыках первых монгольских каанов европейским королям и папам. Вот что писал каан Гуюк папе Иннокентию IV в ярлыке-приказе в ноябре 1246 г.: «Силою Вечного Неба (мы) Далай-хан всего великого народа; наш приказ. Это приказ, посланный великому папе, чтобы он его знал и помнил… Силою Бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам… Ты сам во главе королей, все вместе без исключения, придите предложить нам службу и покорность. С этого времени мы будем считать вас покорившимися. И если вы не последуете приказу Бога и воспротивитесь нашим приказам, то вы станете (нашими) врагами»[457].

Разумеется, такая глобальная задача не ставилась определенно и прямо перед монгольской армией, на самом деле она сражалась в каждой конкретной кампании, имевшей свою точную цель. Зато последовательность и сверхзадача всех таких кампаний выражалась в названной цели гегемонии государства Чингисхана. Для выигрыша конкретной крупной кампании необходимо было проводить стратегическое планирование. Важнейшими частями таких планов были: определение стратегии, сбор стратегической информации, распределение сил для намеченных операций, обеспечение их снабжением. Анализ решения частных задач позволит охарактеризовать механизм реализации стратегических планов монголов первой половины XIII в.

1. Стратегия и военное планирование

1.1. Система военного планирования

1.1.1. Военные советы и основные стратегии

Общее руководство военным делом у монголов принадлежало исключительно каану, при этом он проводил военные советы с высшим руководством империи: «Если же взять дела военные, использование войск и тому подобные важные дела, то только лишь глава татар лично решает [их]. Однако он также обдумывает их вместе со своей близкой родней. Китайцы и другие люди не участвуют в этом»[458]. Последняя фраза, очевидно, касается военных советов, которые проводились на курултаях, где принимались стратегические решения кааном вместе с кругом его ближайших соратников. Это отмечается многими источниками, так СС сообщает, что в 1204 г., после получения известия об угрозе войны с найманами, Чингисхан со ставкой-ордой «стали совещаться, как быть, причем многие указывали на отощалость наших коней»[459], а в ЮШ эта же ситуация описывается так: «Государь сделал большой сбор у реки [в долине] Темэн-кээр, чтобы обсудить карательный поход на найманов. Все подданные, ввиду худобы весенних коней, говорили, что необходимо ждать осенней высоты [трав]. Августейший младший брат [Темугэ]-Отчигин сказал так: „Что следует сделать [с найманами], так это порешить их как можно быстрее. Как можно худыми конями отговариваться?“ Бельгутай тоже высказался так: „Найманы хотят отобрать у нас лук и стрелы. Таким образом они считают нас ниже [себя]. Лучше умереть сообща, если мы обладаем честью, чем терпеть [презрение найманов]. Они полагаются на величие своего государства и бахвалятся. Если воспользоваться их неготовностью и ударить по ним, то успех может быть полным!“ Государь был доволен и сказал так: „Таким большим войском и не победить — как было бы печально“. Вследствие чего двинул войска покарать найманов»[460].

Как видим, важными вопросами, обсуждавшимися на военных советах, были состояние конского состава, его прокорм и ремонт в ходе войны, подразумевавшей длительные конные переходы. У монголов существовали стандартные сроки начала и окончания военных действий, обусловленные оптимальными сроками откормки конского поголовья, особенно после периодов долгих и тяжелых маршей. Пэн Да-я сообщает, что монголы вообще предпочитали вести боевые действия в холодное время года: «Местность, где они [предпочитают] сражаться, должна быть очень холодной»[461]. И только весной, как правило, прекращали их для ремонта конского состава (по словам Сюй Тина, «с самого начала весны [они] прекращают боевые действия. После [весны они] всегда выступают на войну уже с добрыми конями») — в остальные времена года ограничений на ведение боевых действий у них не было. Разумеется, сроки не были догмой, но в основном монголы придерживались их.

Другими обсуждаемыми вопросами были сроки проведения кампаний (обусловленные монгольской системой коневодства), выделение сил для выполнения задач, распределение этих сил по оперативным соединениям (корпусам), определение маршрутов (следования, фуражировки, точек встречи друг с другом), назначение командующих. Эти направления планирования будут рассмотрены нами последовательно.

Важным делом было также неукоснительное сохранение тайны командирами. В ЮШ сохранились фрагменты соответствующих военных законов «Великой Ясы». «Что касается тех, кому нельзя говорить о различных [их] служебных обязанностях, но которые при этом проговорятся, тех [по первому случаю] — бить кулаком по ушам; при повторном нарушении — бить бамбуковыми палками; за третье нарушение — наказать батогами; за четвертое нарушение — приговорить к смерти»[462].

Существование продуманных стратегических планов у высшего руководства Монгольской империи отражено в ХШ, где переданы слова Чингисхана и Угэдэя, излагавших такие планы:

«Тэмочжэнь[463] еще при жизни произнес такое установление: „Хоть десять лет трудись, но обязательно заверши завоевание: если задержишься завершить завоевание, то остатки цзиньской породы вновь размножатся. Лучше уж оставить Чахэдая охранять [непокоренных мусульман], а [самим] забрать остатки Цзинь и окончательно покончить [с ними]“. После того [т. е. смерти Чингисхана монголы] этим и занялись»[464];

«[Когда я, Сюй] Тин, встречался с Ван Цзи, [тот мне] рассказывал [следующее]: „…правитель Укудай, затаив горечь, сказал: `Государство Цзинь прочно охраняется заставой Тунгуань и рекой Хуанхэ. Воины не в состоянии разбить [цзиньцев]. Я обдумал план: от Фэнсяна двинуться в Сичуань, из Сичуани передвинуться на юг — [там] непременно есть дорога, по которой возможно пройти за Хуанхэ`. В будущем [мы] последовали [этому плану]: из Сичуани извилистыми тропами вторгнулись в цзиньскую [часть] Фан, вышли и переправились через Хуанхэ у Гуан, прямиком на сторону [Хуанхэ], относящуюся к внутренним границам [Цзинь], и уничтожили государство Цзинь“»[465].

Любопытно, что в анналах царствования Чингисхана в «Юань ши» ему приписывается похожий план завоевания Цзинь, который он в виде завещания оставил своим военачальникам: «Отборные войска Цзинь в [горном проходе] Тунгуань, с юга поддержаны горами Ляншань, с севера защищены Великой рекой, поэтому трудно разбить [их]. Если сократить путь через Сун, то Сун, вечный кровник Цзинь, обязательно сможет разрешить нам [проход], и тогда пошлем войска к Тан и Дэн, прямиком протащим [их] к Далян. Цзинь будет в затруднении и обязательно заберет войска из Тунгуань. И [будь] их всех хоть десятки тысяч, то спеша на помощь за тысячи ли, люди и кони истощатся силами и хотя бы и дойдут, то не смогут сражаться. Разобьем их обязательно!»[466] В нем видно сходство стратегического мышления Чингисхана с тем военным планированием, которое отмечено авторами ХШ у его преемника Угэдэя.

Если проанализировать ход военных кампаний монголов, то отчетливо видны несколько основных видов их стратегий.

Традиционным ходом было навязать полевое сражение главным силам противника в удобных для монголов обстоятельствах. Сражений могло быть и несколько, в таком случае монголы стремились разбить силы врага по отдельности. После разгрома противника армия распускалась облавными отрядами для грабежа и увода в плен населения[467]. Кроме чисто военных преимуществ такой стратегии (основанной на уверенности монголов в силе своих войск) — уничтожения главных сил противника, пока он не сумел найти противодействие тактике монголов, она позволяла минимизировать время снабжения армии за счет собственных запасов, а после победы давала возможность постоянно получать с беззащитного населения все необходимое. Ее реализация была возможна после распределения войск в несколько оперативных групп. Их численность обусловливалась выбором маршрутов и возможностью снабжения фуражом конных масс монголов. Точно согласовывались место и время их встречи для удара по главным силам врага, четко координировались действия групп.

Так, во время похода на Венгрию армия Бату была разделена на пять оперативных групп: «Субэдэй был в авангарде, вместе с чжуванами Бату, Хулагу, Шибаном и Каданом, продвигаясь по отдельным пяти дорогам»[468]. Характерными примерами успешной реализации такой стратегии являются кампания 1211 г. против Цзинь, последняя война с тангутами (1226–1227 гг.), первое нападение на Русь в 1237/38 г. и поход в Европу в 1241 г.[469]

Стратегия эта, конечно, имела и варианты — в первую очередь она была рассчитана на активное сопротивление противника, выходящего на полевое сражение с монголами. Но бывали случаи, когда противник предпочитал пассивное сопротивление (как хорезмшах в 1218/19 г.), запирая свои силы в городах и крепостях. В таких случаях монголы или меняли стратегию (на последовательные осады всеми силами городов/крепостей, уничтожая силы противника в них по отдельности, имея при этом локально полное преимущество в силах), или принуждали противника выйти в поле или капитулировать. Последнее достигалось стратегией изматывания или истощения. Особняком стоит так называемая стратегия непрямых действий, т. е. не включающая в себя собственно военных акций. Об обеих этих стратегиях подробнее будет сказано ниже. Редко одна стратегия реализовывалась в ходе кампаний начала — середины XIII в., чаще всего происходило их комбинирование.

Подробные стратегические планы, четко определяющие порядок и этапы действий, неизбежно вели к назначению конкретных сил и средств: формировалась и назначались командиры подразделений, осуществлялись меры стратегической разведки и материального обеспечения. Основным формированием была оперативная группа (для частной операции) или группировка (для крупной операции, военной кампании или автономного рейда) войск монгольской армии.

1.1.2. Оперативные группировки и стратегические передислокации

Для операций или дальних автономных рейдов выделялись оперативные группировки (отдельные армии) или корпуса (в случае частной операции). Отдельная армия монголов (корпус), видимо, состояла от двух-трех до четырех-пяти туменов. Это устанавливается из практики посылки в автономные походы войск именно такого состава, как, например, в следующих случаях: рейд трех туменов Субэдэя, Чжэбэ и Тохучара в погоне за хорезмшахом; автономные боевые действия в Армении, Арране и Грузии отдельного корпуса Чормаган-нойона из нескольких туменов (в разное время составлявшего от 2 до 4 туменов); рейд на Кавказ и в Северное Причерноморье, Русь и Поволжье двух или трех туменов под командованием Чжэбэ (с Субэдэем в качестве второго полководца). Другое подтверждение этому дает анализ известий Плано Карпини, где он описывает десятичную организацию монгольского войска следующим образом: «Император… указывает, где пребывать вождям, вожди же указывают места тысячникам, тысячники — сотникам, сотники же десятникам»[470]. Таким образом, в этом описании «вождя» мы видим на самом деле темника. Далее Плано Карпини пишет, что «во главе всего войска ставят двух вождей или трех, но так, что они имеют подчинение одному»[471]. Это и означает, что отдельная армия формируется из 2 или 3 туменов, причем один из темников становится старшим над всеми, чем достигается единоначалие среди высшего командования. Такое единоначалие подтверждается и известием Пэн Да-я: «Избирают одного человека, чтобы командовал всеми подразделениями»[472].

В случае большой войны монголы также делили свою большую армию на корпуса, двигающиеся самостоятельно по заданным маршрутам. Функционально оперативные группы большой армии мало отличались от корпусов — просто их назначение было действовать во взаимодействии, чтобы привести все силы монголов против главных сил противника в удобное для сражения место. Для выполнения этого особое значение имели точная своевременная связь и правильно организованная система снабжения.

Отдельным видом оперативных группировок были отправляемые пополнения и те силы, которые осуществляли передислокацию. Очень интересно сообщение Сюй Тина на этот счет: «[Я, Сюй] Тин, когда находился в степи, видел, как их [татар] повозки начальников и простолюдинов были нагружены тяжелой поклажей вместе со стариками, детьми и имуществом, и весь народ шел несколько дней без перерыва. А еще большинству [этих татар] было 13–14 лет. Когда я спросил о [причине] этого, то получил ответ: „Эти все татары перебрасываются воевать мусульманские государства, куда 3 года пути. Тем, кому сейчас 13–14 лет, будет 17–18 лет, когда достигнут тех мест и все [они] уже будут превосходными воинами“»[473]. Как видим, переброска подкреплений была частью стратегического плана — для пополнения не просто использовались подростки из «корпуса подрастающих», но был точный расчет их готовности к сражениям на момент прибытия к месту передислокации. Т. е. при отправке подобных пополнений точно увязывались расстояния и затрачиваемое время с возрастом и степенью готовности молодых воинов. Это пример стратегического мышления монголов, совершенно недостижимый по меркам других армий XIII в. Такие осознанные переброски подкреплений существовали и позже — например, в феврале 1278 г. передвижной имперский секретариат провинции Юньнань сообщил в столицу империи (Ханбалык) Верховному тайному совету (шумиюань): «Монгольские войска, ранее поставленные гарнизонами в Юньнани, весьма малочисленны. Поэтому берутся для подготовки к выступлению в поход войска из подрастающих»[474].

1.1.3. Стратегия изматывания

Для достижения целей монголам не всегда надо было давать полевые сражения и брать города и крепости — они могли использовать стратегию изматывания. Выше уже рассматривались условия, когда это могло делаться, — при отсутствии активного военного противодействия, например, когда войска противника закреплялись в городах, куда также уходила часть населения из сельской местности. Тогда монгольские войска разделялись на «облавные отряды» и занимались грабежом и разорением сельской округи городов. Итогом было уничтожение и увод в плен оставшегося крестьянского населения, угон и истребление скота, гибель урожая и посевов, разрушение ирригационных сооружений. Даже избежавшие уничтожения и плена крестьяне гибли от голода и болезней, а на следующий год сеять было уже некому. Достаточно было повторить подобные действия два года подряд, чтобы в пустыню навсегда обращались целые регионы. В «Тарих-намэй-и Херат» (начало XIV в.) говорится: «От покойного мауланы Ходжи Насир-ал-миллет ва-д-дина Чишти… я слышал так: он говорит, что от пределов Балха до пределов Дамгана целый год люди ели только человеческое мясо, собак и кошек, ибо чингизхановцы сожгли все продовольственные амбары»[475]. На основании рассказов других стариков Сейф ибн Мухаммед ас-Сейфи ал-Хереви, автор этого сочинения по истории Герата, сообщает, что в 1222 г. в самом городе Герат «осталось… 40 мужчин… да и в сельском округе Херата оставалось не больше сотни жителей»[476].

Источники неоднократно фиксируют использование монголами такого способа ведения войны. «Юань ши» отмечает подобные действия едва ли не во всех годовых записях, относящихся к периоду войны с Цзинь. Под 1211 г. сообщается: «Царевичи Джучи, Чагатай и Угэдэй, разделившись, облавой брали округа Юньнэйчжоу, Дуншэнчжоу, Учжоу, Шочжоу и покорили их»[477], а под 1213 г.: «Разграбили округа Цзэчжоу, Лучжоу, Ляочжоу, Циньчжоу, Пинъян[фу], Тайюань[фу], Цзичжоу, Сичжоу»[478]. Обычно несколько лет ведения такой войны на истощение хватало, чтобы поставить государство с большим крестьянским населением на край гибели, даже не уничтожая при этом города.

Это была осознанная стратегия, изменившаяся только к концу завоевания Цзинь или даже позднее, когда Хубилай занялся Южным Китаем (т. е. империей Южная Сун). В июне 1275 г. Хубилай в своем рескрипте (текст его сохранился в ЮШ) сообщает о такой стратегии как об «ошибке», приводившей к длительным войнам: «Раньше, когда наше государство выводило войска в походы, то захваченные города бросали и уходили прочь, никогда не оставляя войск для гарнизонов или обороны, и из-за этого войны и походы длились год за годом, без перерывов. И когда воевали с государствами, то забирали людей с его территории и только!»[479]. Но здесь он в 1275 г. просто сравнивает реалии борьбы с Сун, когда целью не ставилось разорение дотла богатых земель юга Китая, которыми Юань хотело воспользоваться в полной мере, с совсем иной стратегией — стратегией опустошения и разграбления Цзинь. О регулярной эксплуатации захваченных земель первые монгольские кааны еще не задумывались, в отличие от времен Хубилая. Такое сообщение из собственно монгольских документов очень ценно как свидетельство гибкости монгольского стратегического мышления — при изменившихся обстоятельствах и целях монгольские кааны могли поменять стратегию.

1.1.4. Стратегия непрямых действий

Военные действия монголов не могут рассматриваться в отрыве от других составляющих политики монгольской экспансии. Если чисто военные операции можно назвать «прямыми», то дипломатия, подрывные операции и пропаганда — действия непрямые. Вместе с военными средствами они являлись мощнейшими орудиями достижения целей монгольской политики. Главными средствами стратегии непрямых действий были отвлекающие дипломатические маневры для раскола врагов; пропагандистские кампании как против их соседей, так и внутри их стран; распространение устрашающих слухов и собственно сам террор монголов, сведения о котором широко передавались, чтобы сковывать страхом волю к сопротивлению.

В подрывной деятельности ставка делалась на людей, которые по личным причинам находились в конфликте с властями государства противника. Такие «доброжелатели» непременно появлялись по мере возрастания успехов монгольских войск. Исмаил, правитель города Касан в Кашгаре (Восточный Туркестан), не только перешел на сторону монголов, но ревностно и успешно выполнял их поручения в переговорах с главами других городов: «Чжэбэ приказал Исмаилу взять голову Кучулука и обойти с нею все его земли. И тогда в городах Кашгар, Яркенд и Хотан все те, кто держали нос по ветру[480], сдались и присоединились [к монголам]»[481]. Исмаил стал «специалистом» по переговорам с мусульманскими городами: «[Чингисхан] дал повеление Исмаилу довести высочайшие указы о сдаче городам курдов, Ширвану и прочим, которые все покорились… Последовал [за Чингисханом] в поход на город Нишапур, [Исмаил] уговорил его сдаться»[482].

Достижения на тангутском фронте были значительно скромнее. Видимо, тангутское общество было относительно стабильным сравнительно с империей чжурчжэней. В империи Цзинь же накопилось много сепаратистского горючего материала. С началом боевых действий в 1211 г. на сторону монголов стали массово переходить целые пограничные части из онгутов и дю, отряды киданей и китайцев. «Юань ши» просто пестрит сообщениями об изменах, заговорах и переметах к монголам сначала представителей подчиненных чжурчжэням народов, а потом и самих чжурчжэней.

Есть примеры успешных подрывных операций и в ходе западных походов монголов в Среднюю Азию самого Чингисхана и в Европу — его преемников. Примером удачного «активного мероприятия» является распространение подметных писем якобы от имени матери хорезмшаха Туркен-хатун, которые внесли раскол в верхушку государства Ануштегинидов и привели к немедленному военному результату — бегству Туркен-хатун из Хорезма (перед которым она приказала убить заподозренных в измене феодалов), в результате чего оборона города была дезорганизована, а многие вассалы хорезмшаха стали сдаваться монголам[483].

Монголы часто использовали устрашение и распространение слухов о террористических акциях, подрывая дух противника, что давало результаты не меньшие, чем прямые военные действия. Источники часто свидетельствуют, что жители очередного города сдавались при первом требовании, особенно если перед этим монголы вырезали соседний город. Парализующую силу представлений о непобедимости и крайней жестокости монголов к сопротивляющимся иллюстрируют свидетельства Ибн ал-Асира: «…один человек из них [татар] заехал в деревню или улицу, где находилось много людей, и, не переставая, перебил их одного за другим, и никто не решился поднять руку на этого всадника. Передавали мне, что один из них схватил человека, и так как при татарине не было, чем убить его, то он сказал ему: „Положи голову свою на землю и не уходи“. Тот и положил голову на землю, а татарин ушел, принес меч и им убил его. Рассказывал мне человек также следующее: был я с семнадцатью другими людьми в пути; подъехал к ним всадник из татар и сказал, чтобы один из них связал другого. Мои товарищи начали делать, что он им приказал. Тогда я сказал им: он один, отчего бы нам не убить его и не убежать. Они ответили: мы боимся, а я сказал: он ведь хочет убить вас сейчас, так мы лучше убьем его, может быть, Аллах спасет нас. Клянусь Аллахом, ни один из них не решился сделать это. Тогда я взял нож и убил его, а мы убежали и спаслись. Таких примеров много»[484].

Хорошо подытожена суть таких мероприятий галицким летописцем в Ипатьевской летописи (он писал в середине XIII в.), получавшим сведения из первых рук (ведь Даниил Галицкий со своими людьми не раз бывал в ханских ставках в конце 40-х — начале 50-х гг. XIII в.): «Воеваша землю Таногустьску и на ины страны, тогда же и Чаногиз кано их Таногуты убьен бысть, их же прельстивше и последи же льстию погубиша, иные же страны ратми, наипаче лестью погубиша»[485]. Только после окончания монгольских кампаний подоплека их побед прояснялась. «Лестью» — дезинформацией, пропагандой, наведением страха перед их жестокостью и прочими «активными мероприятиями» достигались многие цели монгольских походов.

1.2. Стратегическая разведка

Чтобы стратегия монголов срабатывала, нужна была исключительно четкая координация сил отдельных их корпусов. Это могло быть достигнуто только при условии хорошего знания местности, по которой проходили их маршруты. Достичь этого можно было лишь тщательной, заранее спланированной и точно проведенной стратегической разведкой. Весьма полно роль дальней разведки в составлении тактических и стратегических планов монголов отражена в фрагментах ХШ, специально посвященных этой теме:

«Их [черных татар] движущееся войско все время опасается внезапного удара из засады. Даже с флангов войска в обязательном порядке прежде всего высылаются во все стороны отборные наездники, которые выдвигаются, [согласно поговорке] „подняться высоко — глядеть далеко“, дозорами вглубь [территории противника] на 100–200 ли. [Они] внезапно нападают и захватывают тех, кто или живет, или проходит [там], чтобы выведать истинное положение дел, как то: какие дороги лучше и можно ли продвинуться [по ним]; какие [есть] города, на которые можно напасть; какие земли можно воевать; в каких местах можно стать лагерем; в каком направлении имеются вражеские войска; в каких местностях есть провиант и трава. Обязанности всем [этим] заниматься лежат на конных дозорах, которые возвращаются с докладами [к главным силам]»[486];

«За пределами городов, в селах, имелись конные дозоры, разбросанные по всем направлениям и хозяйничавшие [в тех местах]. При тревоге от внезапно появившихся клубов пыли [от подходящего войска] [дозоры] реагируют разведыванием и выслеживанием со всех сторон. Если [они] получают [подтверждение] истинности этих [известий], то срочно докладывают [своим] непосредственным командирам, а [от них донесение] доходит до главных начальников конного войска [татар]»[487];

«По причине того, что татары особо заботятся о лошадиных копытах и богатых [кормом] путях, [они] еще отправляют [заранее людей] с поручением следить за ростом трав в степи»[488].

Как следует из этих описаний, кроме разведки — боевого охранения, у монголов существовала дальняя разведка, используемая при военном планировании кампаний. Ведь сбор такой информации о наличии дорог, городов, условий для питания и содержания коней в пути, дислокации войск противника — это все элементы стратегической разведки. Согласно приведенному тексту, значительную часть данных получали от пленников, которых монголы на своем пути захватывали (иногда их количество было огромным — например, после битвы на Калке). Добровольно или под пыткой они снабжали монголов информацией о собственных странах. Но были и другие люди, поставлявшие монголам нужные сведения.

Проводили дальнюю разведку, кроме упомянутых Пэн Да-я отрядов разведчиков, купцы, «гонцы» и «послы». Действия лазутчиков-дипломатов описаны в «Юань ши» в биографии мусульманского купца Джафар-ходжи. Один из соратников Чингисхана он во время дипломатических миссий к чжурчжэням разведал их систему обороны и особенности местности и позже стал проводником: «[Чингисхан] отправил Джафара послом в Цзинь. Цзиньцы не исполнили надлежащего ритуала, и [Джафар] вернулся. Цзиньцы надеялись отсидеться в добротных крепостях, с запаянными расплавленным железом воротами застав. Джафар сразу по возвращении доложил [про это]. Тай-цзу[489] после этого двинул войска, но заставы отбивались так, что и один из сотни не мог приблизиться. [Чингисхан] призвал Джафара и спросил о плане [действий], [тот] ответил так: „Если идти отсюда на север, то есть в лесу Хэйшулинь нехоженая дорога, всадники смогут пройти по одному, я сам [там] когда-то часто проходил. Если воины будут придерживать коней и идти тихо и осторожно[490] при выходе [с горы], то к концу вечера можно пройти“. Тай-цзу тогда приказал Джафару быть проводником впереди на коне и без лат. К закату солнца вошли в ущелье, а на рассвете все войско было уже на равнинной местности и стремительно мчалось к Нанькоу»[491]. Причем иногда такие послы и гонцы могли и не указывать свое официальное положение, а действовать сразу как разведчики и только при необходимости предъявлять свои полномочия как представителей монгольских властей. Интересный факт такого рода сообщает южносунский автор Ли Синь-чуань (1167–1243 гг.), который был в те годы крупным сановником империи Сун: «В третью ночную стражу (11 часов ночи) 9-го дня цзя-сюй начальной луны 7-го года [девиза правления] Цзя-дин (20 февраля 1214 г.) у заставы Утуаньпу, что на северном берегу, в уезде Чжунлисянь округа Хаочжоу, обнаружились 3 всадника, переплывшие реку Хуайхэ (была границей между Цзинь и Сун. — Р. Х.) и направлявшиеся на юг. Пристав береговой [пограничной] службы уезда (шуйлу сюньцзянь) Лян Ши допросил их о причинах [нарушения границы]. Эти же трое, достав официальные бумаги из кожаного мешка и одну карту земель, нарисованную на шелке, сказали: „Направлены татарским государем Чингисом, чтобы проникнуть в [вашу] землю и спрашивать о войсках“»[492].

Разведывательная деятельность послов и гонцов отмечается многими источниками всего времени существования Монгольской империи. Суздальский князь в 1237 г. говорил венгерскому монаху Юлиану, что он задержал многих монгольских лазутчиков, которые были послами монголов в Европу («послов» оказалось тридцать, что указывает на несоответствие их реальных целей заявленному дипломатическому статусу)[493]. Сам Юлиан встретил такого «посла», который обладал знанием многих языков: «В этой стране венгров сказанный брат нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки]»[494]. Нередкие убийства монгольских послов в Китае в транзитных землях по пути к их месту назначения тоже указывают на их разведывательную деятельность, пресекавшуюся властями этих стран такими жесткими мерами.

Большую роль играли мусульманские купцы, с которыми Чингисхан очень рано наладил тесное и взаимовыгодное сотрудничество[495]. Их знание политической обстановки было точным — от него зависели и состояния, и сама жизнь торговцев. Географические познания были особенно важны монголам, поскольку картография мусульман была на самом передовом уровне. Универсальную роль путешествующих по всему средневековому Востоку купцов, выступающих также и как послы-разведчики, очень точно характеризуют слова академика В. И. Гордлевского, крупного отечественного востоковеда-тюрколога: «Это был и соглядатай, и часто государи на Востоке, желая узнать что-нибудь о странах, возлагали на купца обязанности посла; и это хорошо понимали грузины: летописи прямо замечают, что эти, так называемые послы султана, думают только о шпионаже»[496].

К стратегической разведке надо отнести и рейды монгольских отрядов, во время которых производилась разведка маршрутов будущих больших походов. Уже в 1205 г. во время первого набега на тангутов «монгольская армия разведала все дороги Си Ся»[497]. Во время знаменитого рейда от Ирана через Ширван, Северный Кавказ, донские и астраханские степи, южную окраину Руси, Булгар и Мордовию тумены Чжэбэ и Субэдэя собрали большое количество информации. Были определены маршруты для конницы, возможности противников и их боеспособность. Все это пригодилось в ходе Великого Западного похода 1235–1242 гг.

1.3. Снабжение и материальное обеспечение войск

В непосредственной связи с определением стратегии и планированием у монголов находилась организация снабжения и обеспечения войск в походе — воинов и конского состава. Знание особенностей кормления конских масс диктовало маршруты и расчет времени их движения. Чем беднее был подножный корм, тем более широкое пространство надо было охватывать. Именно поэтому для правильного планирования движения монгольских корпусов жизненно важной была разведка перед каждым выступлением в поход и определение начала выдвижения. Об этом прямо сообщает Сюй Тин: «[Они] еще отправляют [заранее людей] с поручением следить за ростом трав в степи». Определение же потребного фуража зависело от количества коней у воинов — основных и заводных. Важные сведения ХШ показывают, что количество заводных коней у монголов не было чрезмерным:

«На человека [приходится] или по две-три лошади, или по шесть-семь лошадей»[498];

«Когда их [татар] войско выступает [в поход], предводители едут на одной лошади и имеют вдобавок [к ней] еще по 3–4 или 5–6 коней. Если же собирается [в поход] обыкновенный [воин], то ему столько и не нужно, достаточно одного-двух коней»[499].

Нетрудно заметить, что тут Сюй Тин (в своем комментарии данного абзаца Пэн Да-я) раскрывает и уточняет слова Пэн Да-я «на человека [приходится] или по две-три лошади, или по шесть-семь лошадей», и дифференцирует эти цифры (2–3 или 6–7) у Пэн Да-я по социальному положению их владельцев. Сюй Тин поясняет, что 6–7 лошадей имели только богатые и знатные, а 1–3 лошадьми владела основная масса монголов. Эти сведения подтверждаются и другими источниками, разрушая устоявшийся историографический стереотип об армии монголов с огромным числом заводных коней (3–5 заводных лошадей у каждого монгола). На самом деле основная масса монголов — это зависимые люди нойонов, поэтому они имели по 1–3 коня, редко больше. Причем нередки были случаи, когда тысячи монголов (по разным причинам) оказывались безлошадными. В декабре 1261 г. Хубилай был вынужден принять срочные меры: «Было дано повеление [императора] купить на рынках всех областей (лу) лошадей, более чем 25 000 голов, и передать их тем из монгольского войска, которые без лошадей»[500]. Получается, что в 1261 г. в армии Хубилая число безлошадных воинов именно в монгольских подразделениях (конных по определению) достигало десятков тысяч человек. Сведения Пэн Да-я и Сюй Тина конкретизируют довольно неопределенные сообщения других источников о «нескольких запасных конях у каждого монгола» — согласно ХШ, рядовой воин имел максимум 2–3 коней (основного и 1–2 запасных) и только знатные монголы и командиры могли иметь до 6–7 коней.

Другим важным элементом обеспечения войск было назначение раздельных маршрутов корпусов армии. Так, помимо раздробления сил противника, который должен был сражаться одновременно везде, имея во всех пунктах меньшие, чем у монголов, силы, решалась задача прокорма армии. Хотя монголы исповедовали принцип, что «войска кормятся войной», раздельные маршруты следования конных корпусов позволяли более полно осваивать местные ресурсы так, чтобы тумены не пересекались в одних местах. Маршруты корпусов планировались заранее с определением пунктов сбора.

Что касается провианта для воинов, то выше, в цитатах МЛ и ХШ об охоте монголов, их разведке и коневодству, приведены некоторые данные по этой теме. Однако у Чжао Хуна, Пэн Да-я и Сюй Тина есть еще несколько дополнительных сообщений специально по этому вопросу.

МЛ: «Когда при выездах в карательный поход в Срединное государство [татары] съедают [в пути] всех овец, то [они] стреляют зайцев, оленей и диких кабанов для пропитания. Поэтому, сосредоточивая войска [численностью даже] в несколько сот тысяч [человек], [они] не разводят дыма и огня. За последнее время [татары] захватывают людей Срединного государства и превращают [их] в рабов, [которые] бывают сыты, только [если] едят хлеб. Поэтому [татары] стали захватывать рис и пшеницу, и [теперь] в лагерях также варят кашицу и едят»[501];

ХШ: «Их [черных татар] армейский провиант — баранина вместе с надоенным кобыльим [молоком]… [Молоко] накапливают в кожаных сосудах непрерывно несколько суток. Вкус [его] слегка прокисший, когда впервые можно его пить. Называют [его также] кумысом»[502];

«Провиант у татар ограниченный — это только лишь овцы и лошади, которые следуют [за ними] в походах. [Татары] не практикуют перевозок продовольственных пайков»[503];

«В китайских землях, то кроме [получения] с каждого тяглого из каждого двора шелковой пряжи и ваты, в пересчете на серебро, с каждого [берется] фураж, продовольствие, утварь и снаряжение для проезжающих послов и сановников, а также для передислоцирующихся войск и конницы»[504];

«Татарам самим не хватает следующих [за ними] в походе овец и лошадей для питания, а людям всех погибших государств к тому же еще требуется для пропитания зерновое довольствие»[505];

«Едва лишь нарушив чужие границы, [черные татары] непременно занимаются грабежом и реквизициями, следуя указанию Сунь-цзы: „использовать провиант [отобранный] у противника“»[506].

О рационах монгольских воинов сведения китайских наблюдателей, как видим, противоречивы. Их сообщения описывают скорее ситуацию, когда каждый воин имел собственный запас продовольствия. Централизованное распределение командованием рационов среди монголов, видимо, также существовало в какой-то мере. Это можно понять из сообщения ЮШ, где цитируется доклад Хубилаю Верховного тайного совета от 25 июня 1274 г. В нем приведена ссылка на времена Чингисхана и Угэдэя: «Сановники Верховного тайного совета (шумиюань) подали доклад [императору]: „По старым установлениям, тот продовольственный паек, который [получали] десять воинов монгольских войск ежемесячно, был равен [ежемесячному пайку] двух батуров“»[507]. Интересно отметить, что довольствие батура значительно, в 5 раз, превышало обычную норму. Возможно, что часть рационов батуров уходила на их подчиненных из «войска батуров».

Ссылка Пэн Да-я на указание Сунь-цзы[508] по способам снабжения на вражеской территории вполне уместна по отношению к монголам. Их стратегия была более чем оправданна: ресурсы врагов наполовину уничтожались, а наполовину вливались в монгольскую армию, усиливая ее. Поэтому потери наступающих монголов были в среднем меньше, чем рост сил от вливаемых местных ресурсов — людей, коней, провианта, фуража. Проблема отсутствия правильного подвоза (так необходимого для армий нового времени) решалась двояко: расчетом на захваченное (монголам не нужно было заботиться об участи населения, они забирали все необходимое) и подготовкой заранее продовольственной базы в будущем тылу (дальняя разведка следила за ростом трав в степи).

Если суммировать все эти сообщения, то картина снабжения продовольствием и фуражом монгольских войск в походе представляется следующей. Пока монголы не выходят за пределы своих территорий (что в степи, что в оседлых районах, находящихся под их контролем), они используют свои отары и стада скота и добычу от облавных охот. Перед выходом за пределы своих территорий они берут с собой ограниченное количество провианта, достаточного для достижения земли противника (этот провиант состоял из личных запасов каждого воина и некоторого общеармейского запаса). После вторжения на территорию противника монголы получали снабжение за его счет. Фураж для конского состава получался как из предварительных запасов, так и по пути следования, что обеспечивалось предварительным выбором раздельных маршрутов корпусов со своей полосой движения для получения местных кормов.

Помимо провианта и фуража армия монголов нуждалась в запасных частях и компонентах для осадной техники, материалах для ремонта и производства луков, стрел и других вооружений (тетивы, части составных монгольских луков). Большинство источников не содержат сведений об этом. К счастью, сохранилось одно интересное известие в составе ЮШ, где в жизнеописании киданя Сяо (Шимо) Байчжу приведен отрывок из послужного списка его деда Чоуну: «Во время похода Тай-цзу[509] на запад Чоуну отправил конными эстафетами тонкий и толстый бамбук, луки, самострелы и тетивы, по 10 000 штук каждого [вида]»[510]. В награду за это он получил в управление темничество, образованное на территории нескольких уездов Северного Китая, и стал заведовать ханской соколиной охотой и мастеровыми. Последнее, возможно, было связано с его прежними успехами на ниве снабжения Чингисхана плодами их труда — ведь монголы создавали целые поселения из мастеровых, продукция которых шла на нужды армии и орды. Именно такое поселение было создано на Алтае[511], в месте, равноудаленном от Каракорума и земель Средней Азии, откуда можно было снабжать войска, находящиеся и там, и там.

Разумеется, все изложенное требовало не только высокого уровня военного планирования, умения рассчитывать потребности в фураже, провианте и различной амуниции (вместе с системой их снабжения), способов получения обширной и точной разведывательной информации, но и, что не менее важно, наличия хороших полководцев, способных успешно использовать перечисленные элементы военного искусства монголов. Такие выдающиеся стратеги и полководцы были в распоряжении Чингисхана и его преемников.

2. Полководцы

Уже Чингисхан имел великолепный состав полководцев, которым давались под командование тысячи и тумены (а для крупных операций — тумены, сведенные в корпуса) монгольской армии, чьи превосходные боевые качества упоминались в предыдущих главах. Первыми в этом ряду можно назвать Мухали, Чжэбэ и братьев Елюй Ахай и Елюй Тухуа. Позднее эту плеяду пополнили Субэдэй, Чормагун, Тачар и Буралдай[512]. Именно они отмечены Пэн Да-я в ХШ: «Не уменьшается [число] нынешних их предводителей. Кроме того, не знаю, сколько старых главарей и опытных полководцев умерло. Однако большая часть [этих полководцев], ранее участвовавших в завоевании Цзинь и сражавшихся в [землях] между горным проходом Ханьгугуань и Хуанхэ, таких как Субудай[513], Тэмодай[514], Тачар (ныне именуется Бэньчжань) и Аньчар[515], все еще благополучно здравствует»[516]. Отдельные блестящие сражения и походы провели такие полководцы второго плана, как Самуха-батур или Саритай-хорчи. О некоторых из них стоит рассказать отдельно.

2.1. Монголы

Мухали (1170–1223 гг.)

Среди полководцев и государственных деятелей окружения Чингисхана заметно выделяется фигура Мухали, который во многих отношениях должен быть признан самым выдающимся из них. Он не только самостоятельно руководил завоеванием Северного Китая в отсутствие Чингисхана (отправившегося на запад в поход против государства хорезмшахов) с 1217 г. в течение почти 5 лет, но и был единственным, кому каан вручил полномочия, равные собственным. Его биография известна довольно хорошо, поскольку его подробное жизнеописание представлено в «Юань ши». Достоверность его весьма высока, так как потомки Мухали из поколения в поколение занимали высшие посты в империи Юань и имели доступ практически к любым документам и архивам.

Прежде чем перейти к изложению сведений из жизнеописания Мухали, сообщим некоторые дополнительные факты его жизни, известные из других источников. Как пишет Н. Ц. Мункуев: «Этимология имени Мухали неизвестна. Возможно, оно представляет собой диалектную форму слова *moqolai или moqalai, наличие которого предполагает современное калмыцкое mohla („раб“)»[517]. Это вполне возможное объяснение, учитывая тот факт, что Мухали был из чжалаиров, т. е. обока «крепостных вассалов» или потомственных рабов рода борчжигин (рода Чингисхана). «Сокровенное сказание» и «Сборник летописей» Рашид ад-Дина мало чем дополняют его жизнеописания в ЮШ. Однако из СС мы можем выяснить, что Мухали впервые оказался в окружении Чингисхана сразу после разгрома Тайчу и Сача-беки[518], который датируется 1197 г.[519] Автор СС сообщает, что Чингисхан в 1206 г. при объявлении его кааном специально выделил Боорчу и Мухали как своих главных сподвижников, способствовавших объединению кочевых родов Монголии вокруг него. «Боорчу с Мухалием так и влекли меня вперед, лишь только я склонялся к правому делу, так и тянули назад, когда я упорствовал в несправедливости своей: это они привели меня к нынешнему сану моему»[520]. Эти сведения в основном подтверждаются и данными РД.

По данным жизнеописания Мухали в ЮШ, он вместе с Боорчу, Борохулом и Чилауном изначально служил Чингисхану, причем все вместе они назывались прозвищем дорбэн-кулюд[521], т. е. «четыре героя», под этим выражением они также известны и в СС. В ходе борьбы за власть в монгольских степях Мухали проявил себя не только храбрым воином (он, например, в бою не раз спасал жизнь Чингисхана), но и неплохим полководцем, хорошо разбирающимся в тонкостях степной войны. Например, он удачно вел набеги на врагов: «Кэрэитский Ван-каган враждовал и воевал с обоком найман. [Ван-хан] попросил помощи у Тай-цзу. Тай-цзу послал Мухали вместе с Боорчу и другими выручить его. [Они] полностью перебили войска найманов у подножия Алтая, захватили доспехи, оружие, коней, скот и вернулись»[522].

Когда в 1206 г. Чингисхан стал великим ханом, то, как сообщает жизнеописание Мухали в ЮШ, «он первым делом приказал Мухали и Боорчу быть начальниками левого и правого туменов. [Чингисхан] удовлетворенно сказал [им] так: „Ваши усилия, чтобы внутри государства стало спокойно и был наведен порядок, — самые большие. Я вместе с вами — все равно, что повозка, у которой есть оглобли, словно тело, у которого есть руки! Вы [должны] делать все, чтобы так и было, не оставляйте ту решимость, с которой [мы] начинали“»[523]. В ходе начавшейся в 1211 г. войны с Цзинь Мухали с самого начала был на первых ролях, командуя крупными отрядами войск. В 1213 г. Мухали командует целой армией из нескольких корпусов: «[Мухали], разделив войска, атаковал и овладел всеми городами [округов] Иду[фу], Бинь[чжоу] и Ди[чжоу], а потом дошел до округа Бачжоу. Ши Тянь-ни и Сяо Боде привели свои войска и покорились, [Мухали] сразу же подал доклад каану, чтобы сделать [их] темниками»[524]. Упомянутые Ши Тянь-ни и Сяо Боде командовали большими подразделениями китайских и киданьских войск, их назвали туменами, а самих Ши Тянь-ни и Сяо Боде назначили ими командовать — под высшим командованием Мухали[525]. Так было положено начало формированию больших китайских, киданьских и чжурчжэньских контингентов в армии Мухали, которая вскоре останется одна завоевывать Северный Китай.

В 1217 г. Чингисхан ушел из Китая в центральноазиатские степи с основной массой войск, поскольку среди части покоренных им кочевых народов началось брожение и мятежи. В связи с этим он принял беспрецедентное решение, о котором рассказывает жизнеописание Мухали: «В восьмой луне года дин-чоу (3 сентября — 1 октября 1217 г.)

[Чингисхан] каанским указом возвел [Мухали] в ранг тайши, гована, главноуправляющего в провинциях и ведущего дела от имени каана, пожаловал клятвенный документ и золотую печать, и сказал так: „Дети и внуки [Мухали] будут передавать государство из поколения в поколение, без перерыва“. [Чингисхан] выделил [Мухали] десять корпусов [из племен] — хунгиратов, икирэсов, уруутов, мангутов и прочих, и в придачу войска киданей [под командой] Уера, фаней, ханьцев и других. [Всех их Чингисхан] прикрепил как подчиненных [к Мухали]. Кроме того, [Чингисхан] дал наставление [Мухали], сказав так: „К северу от [хребта] Тайхан мы лично будем проводить кампанию, а к югу от [хребта] Тайхан — ты приложишь все свои усилия в ней“, и пожаловал [ему] большую колесницу с установленным на ней большим девятихвостым знаменем. По причине этого [Чингисхан] дал всем полководцам такое разъяснение: „Когда Мухали будет ставить это знамя, чтобы давать приказы и назначения, то это все равно как если бы мы лично прибыли [сделать это]“. И тогда [Мухали] учредил передвижные [имперские] секретариаты[526] в Юнь и Янь, чтобы планировать захват Срединной равнины»[527].

В войне с Цзинь Мухали сначала опирался на армию численностью 62 тыс. человек, в составе которой собственно монголов было меньше половины. Тем не менее завоевания монголов и их северокитайских союзников продолжались с не меньшими успехами. Более того, Мухали не только побеждал в боях, но и устанавливал определенный порядок на завоеванных территориях, привлекал новых союзников (сохраняя им власть во внутренних делах). За счет этого его силы не только не уменьшались, а постоянно росли. Поэтому период 1218–1222 гг. был периодом весьма успешных завоеваний монголов в Северном Китае, а заслуги Мухали в них решающими. К концу 1222 г. Мухали контролировал значительную часть империи Цзинь, поэтому Чингисхан мог с полным правом сказать цзиньскому послу Угусунь Чжундуаню, прибывшему осенью 1222 г. к его ставке в предгорьях Таликана: «„Я ранее пожелал, чтобы твой господин отдал мне земли к северу от [Хуан]хэ и приказал твоему господину именоваться Хэнаньским ваном, [поступи] он так — и боевые действия были бы прекращены. Твой господин не послушался. Ныне, когда Мухали уже целиком взял их [эти земли], то в таком случае что снова бы потребовать?“ [Угусунь] Чжундуань [только] молил о сострадании. Государь сказал так: „Помня, что ты проделал дальний путь и что я уже владею северными землями, где только несколько городов в Гуаньси еще не пали, то их уступка — [и будет] плата мне“»[528].

Умер Мухали в 1223 г. В его жизнеописании сказано следующее: «В третьей луне (3 апреля — 1 мая 1223 г.) [Мухали], переправившись через [Хуан]хэ, вернулся в уезд Вэньсисянь, где тяжело заболел и, призвав к себе своего младшего брата Дайсуна, сказал [ему] так: „Я помогал свершать великие дела в пользу государства и царствующего дома. Облаченный в латы и держа в руках клинок, уже около 40 лет хожу в походы и карательные экспедиции то на восток, то на запад, так что нет сожалений о несвершенных делах, только досада, что Бяньцзин все еще не взят! Ты приложи все силы к его взятию!“ и скончался, [прожив]54[529] года»[530].

Чжэбэ (1165?–1224 гг.)[531]

Сведения о жизни Чжэбэ мы получаем из четырех главных источников: «Сокровенного сказания», «Шэн-у цинь-чжэн лу», «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина и «Юань ши». Все они содержат тексты, которые восходят к первоисточникам, синхронным жизни Чжэбэ. К сожалению, в составе «Юань ши» не сохранилось его связной биографии. Зато в составе описаний родов и племен монголов в знаменитой «Энциклопедии монгольской жизни» Рашид ад-Дина до нас дошли их исторические предания, в том числе и рода, к которому принадлежал Чжэбэ. Количество информации и достоверность о жизни и деятельности Чжэбэ в этих главных источниках распределены неравномерно. Наиболее интересными с этой точки зрения являются «Сборник летописей» Рашид ад-Дина и «Юань ши».

Чжэбэ принадлежал родовому подразделению йисут монгольского обока бесут, который находился в подчинении монгольского обока тайчжиут. И ни в одном из сохранившихся источников нет точных данных ни о дате его рождения, ни о том, сколько именно лет он прожил на свете. Лишь из ЮШ, из текста жизнеописания Исмаила (подчиненного Чжэбэ в 1218–1224 гг.), из сделанного там вскользь замечания о событиях после победы на Калке, стало известно, что Чжэбэ умер в конце его самого знаменитого похода (совместно с Субэдэем), т. е. в 1224 г.[532]

Можно попытаться приблизительно с точностью до 5–6 лет определить время его рождения. Чжэбэ был старше Субэдэя по положению среди военачальников Чингисхана, в том числе он был старшим военачальником в их знаменитом походе 1221–1224 гг. Кроме того, Чжэбэ появился в окружении Чингисхана и занял там высокое положение намного раньше Субэдэя. Это нетрудно понять, сопоставив год рождения Субэдэя (1176 г.) со временем первого появления Чжэбэ на страницах источников — в 1193/94 г. Чжэбэ уже упоминается в ШУЦЧЛ и ЮШ[533] как перешедший на сторону Чингисхана известный воин, а в это время Субэдэю было только около 16–17 лет. Первые значимые военные заслуги Субэдэя перед кааном, записанные в его послужной список, отраженный в жизнеописании, написанном по документам каанской канцелярии, приходятся на 1212 г. Более того, Субэдэй (по данным его жизнеописания) первый раз встретился с Чингисханом только в 1203 г. В то время как Чжэбэ уже в 1199–1200 гг. командует не только личной тысячей, но и большими отрядами, доверенными его командованию самим Чингисханом. Поэтому неудивительно, что в 1220 г. Чжао Хун, тщательно собравший всю информацию о главных полководцах монголов, называет главным из них Мухали, следующим Елюй Тухуа, а третьим — Чжэбэ: «Еще есть некий Джэбо. [У него] чин также высокий. Ныне [он] следует за Чингисом и ведает крупными силами войск»[534]. Тут Чжао Хун специально отмечает Чжэбэ, который, как отсутствующий в Китае и не влияющий на события там, не должен, казалось бы, интересовать южносунского разведчика в качестве значимого полководца. Тем не менее Чжао Хун подчеркнул, что тот «ведает крупными силами войск» и что он как минимум третий по значению полководец и «следует за Чингисом». О Субэдэе же Чжао Хун ничего знает, т. е. или ничего о нем не слышал или не счел значимой фигурой.

Чжэбэ должен был быть младше Чингисхана, родившегося в начале 1155 г. Последний вступил в активную деятельность позже сверстников примерно на 10 лет, которые заняли его борьба за освобождение от зависимости, почти рабства у тайчжиутов. На эти приблизительно 10 лет Чжэбэ скорее всего и был младше Чингисхана, попав на самую нижнюю грань общего для него с Чингисханом поколения. Период примерно в 25 лет для монголов конца XII в. и составлял поколение. Субэдэй же был поколением младше Чингисхана (он был младше на 21 год), но вряд ли его собственный разрыв в возрасте с Чжэбэ был таким же, как с Чингисханом, т. е. порядка 20 лет — скорее всего этот разрыв был вдвое меньшим, т. е. в пределах 8–12 лет.

Поэтому можно условно принять период около 1165–1166 гг. в качестве времени рождения Чжэбэ. Вторая половина 1160-х гг. XIII в. как наиболее вероятное время рождения Чжэбэ вполне укладывается во временной диапазон, объясняющий его положение сравнительно с Чингисханом и Субэдэем — на младшей грани поколения Чингисхана и старшей грани поколения Субэдэя. Сравнение возрастов потомков Чжэбэ (по данным РД) с возрастом их сверстников, чьи годы жизни известны точно, также дает близкую датировку поколения, к которому принадлежал их отец и дед, т. е. Чжэбэ.

Итак, примерно в 1165 г. в роде йисут появился мальчик, которому дали имя Чжиргоадай. По-монгольски оно означало «Шестой». Поэтому можно с большой степенью вероятности предположить, что он был шестым сыном в семье. Вскоре произошло событие, которое позже оказало огромное влияние на всю его последующую жизнь, — весной Года желтой Мыши (1168 г.) в становища тайчжиутов, которым потомственно служил весь род йисутов, привезли пленного тринадцатилетнего мальчика по имени Темучжин. Несколько лет будущий Чингисхан пробыл в тайчжиутском плену, где его ежегодно возили по кочевьям тайчжиутов и выставляли на всеобщее обозрение в праздник первого дня лета в виде унизительного наказания. Так что Чжиргоадай, которому тогда было около 10 лет, вполне мог встретиться с ним на одном из таких позорищ. Вполне возможно, что юный Чжиргоадай сочувствовал Темучжину — ведь среди других подвластных тайчжиутам людей нашлись и такие, что пошли против своих вождей и помогли ему бежать[535]. Кроме того, дальнейшие события показали, что Темучжин, ставший позднее Чингисханом, очень рано сделал своими самыми близкими соратниками и Чилауна с Чимбаем (сыновей Сорхан-Ширы), помогавших ему в тайчжиутском плену, равно как и Чжиргоадая-Чжэбэ. Чингисхан назначил их тысячниками почти в одно и то же время, причем Чжэбэ, возможно, даже немного раньше. Косвенно все эти обстоятельства указывают на весьма ранние корни расположения Чингисхана к Чжэбэ, вероятно, уходящие в период еще тайчжиутского плена. Согласно ШУЦЧЛ и ЮШ присоединение Чжэбэ к Чингисхану произошло до знаменитого пира на реке Онон по случаю вступления в улус Темучжина таких вождей, как Сэчэ-беки и Тайчу (1195 г.).

Как сообщает ЮШ: «Среди обока тайчжиут многие страдали от того, что их глава не следует закону. [Они при этом] видели доброту и милосердие государя и то, что его сердце радовалось, когда он жаловал людей мехами и конями. И тогда Чилаун, а равно и Чжэбэ, и Ширгуту-эбугэн, а также обоки дуланкит, чжалар и мангут, ища справедливости, все сдались [государю]»[536]. В разных местах свода РД приводятся три различающиеся версии обстоятельств присоединения Чжэбэ к Чингисхану, одна из них совпадает с СС, а две другие близки к ЮШ и ШУЦЧЛ. Если учесть, что в СС версия событий борьбы с тайчжиутами (в вассальной зависимости от них был и Чжэбэ) содержит путаницу в хронологии, а сам рассказ о Чжэбэ — повтор героической песни, бытовавшей в степи, а не точное изложение фактов, то надо признать наиболее достоверными версии ЮШ, ШУЦЧЛ и тех двух версий РД, по которым Чжэбэ бросил тайчжиутов в 1194–1195 гг. Версия СС все же содержит отзвуки реальной информации — ушедший от сюзерена вассал становился изгоем, поэтому Чжэбэ не сразу смог прийти к Чингисхану, так что когда РД сообщает: «Джэбэ долго блуждал по горам и лесам, когда он увидел, что от этого нет никакой пользы, то по безвыходности своего положения и необходимости явился к Чингиз-хану с выражением рабской покорности и подчинился»[537], то это указывает на то, что Чжэбэ прошел некие трудные времена, прежде чем он встал под знамена Темучжина.

В 1202 г. он, по сообщению СС, находился не только среди главных полководцев в сражении при Далан-Нэмургэс (когда было уничтожено войско татар), но и выполняет крайне ответственное и щекотливое поручение — наказать родичей Темучжина, что было поручено ему вместе с Хубилаем (одним из немногих главных соратников Чингисхана, уровня Мухали или Борохула): «В нарушение указа задержались, оказывается, у добычи трое: Алтай, Хучар и Даритай. За несоблюдение приказа у них отобрано через посланных для этого Чжебе и Хубилая, отобрано все, что они успели захватить»[538]. Во время войн Чингисхана за гегемонию в степи Чжэбэ неоднократно прославился в сражениях как храбрый воин и талантливый полководец. Прозвище Чжэбэ, по преданию, ему дал сам Чингисхан в соответствии с его воинскими качествами — ведь старомонг. слово чжэбэ (в совр. халха-монг. зэв) означает «копье, стрела, острие вообще». Чжэбэ в этих войнах постоянно командует авангардом[539] армии Чингисхана, или его отправляют для срочной помощи против сильного врага[540].

Еще перед войной с Цзинь в 1210 г. именно его послал Чингисхан на разведку боем — «внезапно напасть» и разрушить цзиньскую крепость Ушабао, выдвинутую против монголов в степь. Это задание он успешно выполнил. Неудивительно, что в кампании 1211 г. против Цзинь, которая должна была решить исход всей войны, Чжэбэ играет самую заметную роль и выполняет самые ответственные задачи. В ее ходе он выполняет сразу два ключевых задания: еще раз разрушить восстановленную цзиньцами крепость Ушабао, а потом совершить рейд на Восточную столицу Цзинь. Быстро выполнив первое задание, Чжэбэ молниеносным маршем добирается до Маньчжурии (Восточная столица Цзинь существовала на месте современного города Ляоян) и берет ее. Еще в 1210 г. наместник цзиньской Восточной столицы Тушань И забил тревогу о росте монгольской опасности и подал доклад цзиньскому двору[541]. Когда же его просьбы об усилении войск были проигнорированы, он подал в начале 1211 г. новый доклад, вызвавший гнев императора Вэйшао-вана, сменившийся его запоздалым раскаянием только осенью 1211 г., когда монголы нанесли удар сразу по нескольким направлениям[542]. В результате Восточная столица оказалась беззащитной перед корпусом Чжэбэ, а Вэйшао-ван срочно стал искать войска для защиты всей провинции Ляоси (Восточная столица была также адм. центром Ляоси), чем ослабил свои силы уже в направлении Чжунду (т. е. «Центральной (или Средней) столицы» Цзинь, ныне — Пекин), в то время как Восточная столица была все равно уже разорена.

После разгрома 1211 г. цзиньцы уходят в глухую оборону, закрепляясь в городах и крепостях. Роль Чжэбэ обычна — быстрыми рейдами опустошать земли вокруг них, вынуждая выйти на полевые сражения или сдаваться. Последнее происходит все чаще — в 1213 г. уже свыше 800 городов Цзинь так и делают, а китайские и киданьские войска присоединяются к монголам. Период 1211–1216 гг., когда Чжэбэ воюет с цзиньцами, — это расцвет его как полководца. Его карьерный рост тоже продолжается — кроме Мухали, никто его не превосходит по должности и количеству войск в подчинении, даже Елюй Ахай командует у него авангардом.

В 1218 г. Чингисхан поручает Чжэбэ не столько военное, сколько политическое предприятие — уничтожить найманов Кучулук-хана в Восточном Туркестане и получить там поддержку местного населения. Чжэбэ справился блестяще, с помощью восставших кашгарцев победив Кучулук-хана[543]. Самого хана выследил и убил Исмаил, один из правителей городов Кашгара — наместник города Касан, ставший одним из подчиненных полководцев у Чжэбэ. В следующем году Чингисхан вторгся в государство хорезмшаха, Чжэбэ у него, как всегда, командовал авангардным корпусом. Кроме затянувшейся осады Отрара, дела у монголов неожиданно пошли очень удачно, они стали брать один за другим города Мавераннахра. Поэтому у Чингисхана появилась цель поймать или убить бежавшего хорезмшаха, до того как он соберет новое войско и нападет. Для этой ответственной задачи каан выбрал трех полководцев — Чжэбэ, Субэдэя и Тохучара. Погоня их за хорезмшахом, начавшаяся в 1220 г., завершилась возвращением их туменов в 1224 г. к ставке Чингисхана на реке Эмиль.

Этот беспримерный рейд (вместе с Субэдэем) по праву считается пиком карьеры Чжэбэ. О его смерти мы знаем только из краткого сообщения в жизнеописании Исмаила. Ни обстоятельства, ни причины ее неизвестны. Смерть в конце рейда сыграла с репутацией Чжэбэ злую шутку — второй полководец корпуса Субэдэй, оставшийся единственным командующим походом, получил всю славу, а имя Чжэбэ ушло на второй план.

Братья Елюй Ахай и Елюй Тухуа[544]

Елюй Ахай — потомок киданьского императорского рода. Вначале служил цзиньцам, но в 1203 г. перешел на сторону Чингисхана, причем задолго до начала монгольского наступления на Цзинь. Именно он первым из высших чиновников Цзинь завязал отношения с монголами. Произошло это, когда его отправили послом к кэрэитскому Ван-хану — в то время Чингисхан был не столько союзником Ван-хана, сколько его вассалом и часто бывал у кэрэитов. В ходе этой миссии Елюй Ахай наладил контакт с Чингисханом, который предложил ему перейти на службу. Но тот не сразу открыто перешел на сторону монголов. Вместо этого он договорился о службе младшего брата — как заложника, своеобразной страховки, пока он сам оставался послом у Ван-хана. Но уже в 1203 г. Елюй Ахай отмечен среди окружения Чингисхана, а зимой 1205 г. командует набегом монгольских войск на Си Ся. Именно ему приписывается общий план кампании 1211 г. против Цзинь. В ходе этой кампании Елюй Ахай был заместителем Чжэбэ и командовал авангардом его корпуса. Пэн Да-я верно передает тот факт, что в ходе первых монгольских завоеваний в Северном Китае Елюй Ахай захватил Дэсинфу и его войска стояли во всей столичной области Янь — это же сообщает и жизнеописание Елюй Ахая в «Юань ши»[545]. Ко времени появления Пэн Да-я у монголов Елюй Ахай давно умер — он активно участвовал в походе на хорезмшаха, войска под его командованием брали ряд крупных городов Средней Азии — Бухару и Самарканд. Сразу после взятия Самарканда (1220 г.) Елюй Ахай остался в нем наместником, а потом и главным даругачи всех завоеванных городов Средней Азии. Но вскоре заболел и умер[546]. Поэтому, как и в других подобных случаях, Пэн Да-я сообщает не о самом Елюй Ахае, а о его потомках, которые вплоть до царствования Мэнгу-каана были в области (лу) Средней столицы (то же, что и область Янь, ныне — совр. Пекин) или главнокомандующими войсками (Манхудай, старший сын Елюй Ахая, командовал киданьским и монгольским корпусами в этой столичной области), или ее главными даругачи (сначала им был Мал-Сэргэг, средний сын Елюй Ахая, а потом эту должность унаследовал его сын Майгэ)[547].

Елюй Тухуа — младший брат Елюй Ахая, был сначала заложником у Чингисхана для гарантии поведения его брата Елюй Ахая, которому Чингисхан доверил командование частью войска. Статус таких заложников был высоким — они входили в состав кешига, ближней гвардии Чингисхана. Даже Субэдэй начинал службу таким заложником. После разрыва с Ван-ханом и поражения при Мао-Ундур Чингисхан с остатками самых преданных сторонников прятался в районе озер и болот Балчжуна — среди них был и Елюй Ахай с Елюй Тухуа. Обстоятельство считалось высоким отличием, всех тех, кто «пил воду Балчжуны», по свидетельству Рашид ад-Дина, считали особо приближенными к Чингисхану, который видел в них надежных и проверенных людей. В целом ряде жизнеописаний в «Юань ши» специально подчеркивается как важная характеристика положения героя жизнеописания в иерархии Монгольской империи тот факт, что он сам или его предки входили в число тех, кто был с Чингисханом при Балчжуне. Елюй Тухуа участвовал в войне с Цзинь с самого начала — в 1211 г. он вместе с подчиненным ему подразделением выступал в роли проводника, находясь в составе корпуса Мухали[548]. В 1217 г. Чингисхан, оставляя покорение Северного Китая на Мухали, придал ему войска, в которых Елюй Тухуа командовал отдельным корпусом китайских войск[549]. Чжао Хун вообще считает его вторым по значимости полководцем Чингисхана: «Второй [за Мухали] — тайфу и гогун Ту-хуа-эр. По известности [он] уступает только Мо-хоу-ло»[550].

Ко времени правления Угэдэя Елюй Тухуа стал одним из крупнейших монгольских полководцев в Северном Китае — он получил звание «главноначальствующий великий нойон» и в компании против Цзинь ему подчинялись 7 темников — Сяо (Шимо) Чжалар, Лю Хэй-ма, Ши Тянь-цзэ и другие[551]. Во время этого похода он умер (в жизнеописании нет даты смерти, по мнению Ту Цзи[552], это случилось в 1231 г., но это не может считаться точно установленным). Его сын Чжугэ унаследовал должности отца, в том числе и командование над 7 темниками[553].

Субэдэй (1176–1248 гг.)

О фактах жизни Субэдэя в юаньских архивах сохранилось много сведений, причем настолько разнообразных, что их материала хватило на создание сразу двух жизнеописаний в составе «Юань ши»[554]. Основным и главным источником для биографии Субэдэя являются его первое и второе жизнеописания в ЮШ. В их основе лежал архив семьи — послужные списки, родословия, лечжуань — как самого Субэдэя, так и его потомков, закрепившихся на вершине бюрократической иерархии Юань. Его сын Урянхатай и внук Ачжу (сын Урянхатая) были главнокомандующими армией Юань, их дети и внуки наследственно занимали эту и другие высшие должности. Объем использованных документов и их достоверность были чрезвычайно велики. О существовании этих документов можно судить не только по реминисценциям в текстах ЮШ, но и по единственному сохранившемуся документу юаньского периода, датируемого январем 1295 г.

Это текст парадной стелы храма предков Субэдэя, его сына Урянхатая и внука Ачжу. Сын Ачжу, юаньский сановник Бурилгидай в свое время подал прошение великому хану с просьбой о разрешении создать мемориальный текст в честь своих предков, для чего и требовался указ высших властей — чтобы в нем были соответствующие приказы, такие как приказ на допуск к архивам, распоряжение о выделении академией Ханьлинь и историографическим департаментом (шигуань) компетентных работников (для создания текста, его написания специальным шрифтом и собственно камнерезной работы по созданию стелы) и т. д. и т. п. Все это прописано в вышеупомянутом тексте, который составил член академии Ханьлинь Ван Юнь (1227–1304), ведь это именно ему по указу юаньского императора Тэмура (1265–1307) и была поручена основная работа по созданию текста стелы. Данный текст сохранился до наших дней по несколько необычной причине — сама стела вместе с храмом погибла еще при династии Мин, но пока она еще существовала, с нее были сняты эстампы. Причем вовсе не из-за ее исторической ценности, а только лишь как предмет коллекционирования поклонниками творчества Ван Юня. Дело в том, что кроме своей работы историографа юаньского шигуань Ван Юнь был замечательным поэтом, чьи собрания сочинений ценились как любителями поэзии, так и книжными собирателями. А также собирателями каллиграфии — именно для этой цели обычно проводились эстампажи старинных стел, а коллекционирование их в Китае было не менее распространенным, чем собирание антиквариата и библиофильство. По китайскому пониманию высокой литературы (вэнь) в нее входят не только поэзия и художественная литература (в нашем понимании), но и официальные документы, составленные авторами, прославленными своим стилем и изящным письмом (обычно являвшиеся по совместительству и крупными сановниками императора). Это в полной мере касается и Ван Юня, чьи собрания сочинений начали составляться еще при Юань и были предметом коллекционирования и высоко ценились. А потому их неоднократно переиздавали (в виде ксилографических печатных изданий и в виде собраний эстампов), причем в разных объемах[555] вплоть до периода Цин (1644–1911 гг.). Ныне текст стелы доступен в т.6 ЦЮВ. К сожалению, степень сохранности копии текста этой стелы (точнее, эстампа с уже попорченной временем стелы) была не всегда хорошей в разных его местах, из-за чего есть проблемы с точной интерпретацией ее запорченных мест (в первую очередь циклических знаков, используемых в Китае для датировок). Тем не менее этот текст в ряде случаев значительно более полный, чем текст 1-го жизнеописания в ЮШ (не говоря уже о более кратком 2-м жизнеописании, где использовался иной круг источников), и дает больше важной информации о жизни и деятельности Субэдэя и его потомков (сына Урянхатая и внука Ачжу), а главное — значительно их уточняет.

Из всех этих документов мы узнаём точную родословную Субэдэя и его потомков: имена 5 поколений предков и несколько поколений потомков. А также годы жизни — Субэдэй умер в 1248 г. в возрасте 72 лет, т. е. родился он в 1176 г. Полководца Субэдэя родом из обока урянхай часто путают с урянхайским Чаурхан-Субеетай-баатуром, младшим братом Чжэльмэ (одного из первых соратников Чингисхана, тогда еще бывшего Темучжином). Чтобы понять, что это разные люди, достаточно двух фактов: 1) Чаурхан-Субеетай-баатур присоединился к Темучжину сразу после ухода последнего от Чжамухи[556], т. е. около 1186 г. (Субэдэю в это время около 10 лет, и он не мог иметь почетную приставку батур к имени); 2) генеалогия Чжэльмэ и Чаурхан-Субеетай-баатура абсолютно не совпадает с родословной нашего Субэдэя (у Чжэльмэ отца зовут Чжарчиудай[557], а у Субэдэя — Хабал, а его единственный брат имеет имя не Чжэльмэ, а Хулухур[558]). Путаница эта происходит по простой причине — сложные монгольские имена, составленные из двух или трех слов, часто по тексту СС разрываются, и в разных местах используется то одна часть, то другая[559]. Поэтому и Чаурхан-Субеетай-баатура то называют Чаурханом, то он в тексте просто Субеетай. Чаурхан-Субеетай-баатур пропадает со страниц СС примерно в 1203 г., после сражения на Мао-Ундур. Когда компилировался текст СС, его имя и жизнь Чаурхан-Субеетай-баатура в памяти потомков уже сливалась с жизнью и именем другого знаменитого урянхайца — полководца Субэдэя[560].

Согласно послужному списку Субэдэя, отраженному в его первом жизнеописании, его первая встреча с Чингисханом состоялась около 1203 г. в неблагоприятных для будущего каана обстоятельствах — тот после поражения при Мао-Ундур отсиживался с остатками войск в озерной местности Балчжуна. Именно туда Субэдэй со старшим братом Хулухуром пригнали скот в подарок Чингисхану[561]. Вскоре они были зачислены в гвардию-кешиг: «Субэдэй в качестве сына-заложника[562] служил государю, [потом] стал сотником»[563]. В списке 95 тысячников в СС, традиционно датируемом 1206 г., Субэдэй отмечен уже как тысячник, но при этом его заслуги неизвестны, так как он не фигурирует в описаниях сражений ни с найманами, ни с тангутами[564]. Во всяком случае послужной список Субэдэя отмечает его первую награду за военные заслуги от каана только в 1212 г. — Субэдэй «напал на цзиньский Хуаньчжоу, раньше всех взошел [на стены] и занял этот город»[565].

И только в 1216 г. Субэдэй выходит на новый, высший уровень в командной иерархии — он получает отдельный корпус для решения стратегической задачи: «[В год] бин-цзы (с 21.01.1216 г. по 7.02.1217 г.) государь собрал всех полководцев в Черном лесу на реке Туула и спросил: „Кто именно сможет пойти для меня с карательным походом на меркитов?“ Субэдэй попросил поручение себе, государь укрепился [в своем решении] и разрешил это»[566]. Задачу Субэдэй выполнил в полном объеме и укрепил свое положение как одного из подающих надежды полководцев, поскольку его действия в погонях по степям за меркитами были образцовыми. Неудивительно, что в начавшейся войне с Хорезмом Чингисхан отобрал именно его для преследования хорезмшаха. Начавшись в 1220 г. как преследование беглого хорезмского владетеля Мухаммеда ибн Текеша, этот поход Субэдэя завершился его знаменитым, вместе с Чжэбэ, рейдом через половину всего Дешт-Кипчака. Кроме того, Субэдэй, очевидно, заслужил репутацию своеобразного «специалиста» по кипчакам/половцам и русским. Во всяком случае даже потеря значительной части корпуса при возвращении через Булгар не повлияла на отношение к нему Чингисхана. Более того, именно Субэдэю он поручает создать новую армию из кипчаков, других тюркских и монгольских племен, живших в казахских степях и в Восточном Туркестане: «[Субэдэй] подал доклад [каану], чтобы „тысячи“ из меркитов, найманов, кирей, канглов-кангар[567] и кипчаков — всех этих обоков, вместе составили одну армию. [Чингисхан] последовал ему. [Когда Субэдэй] наводил порядок у народа Эмиль Ходжи[568], отловили лошадей, [всего] 10 000 голов, для преподношения [Чингисхану]»[569].

Когда эти задания были выполнены, Субэдэй понадобился для новой войны. В 1-м жизнеописании Субэдэя есть следующий текст: «[В год] бин-сюй (с 30.01.1226 г. по 18.01.1227 г.) [Субэдэй] напал и подчинил тегина сары-уйгуров, чиминь и прочие обоки вместе с округами Дэшунь[чжоу], Чжэньжун[чжоу], Лянь[чжоу], Хуй[чжоу], Тао[чжоу] и Хэ[чжоу]. Были взяты кобылицы, [всего] 5000 голов, и все преподнесены двору каана»[570]. Из текста не ясно, против кого и в каких обстоятельствах воевал Субэдэй. К счастью, в источниках по истории Тангутского государства сохранились известия, что против монголов «весной 1226 г. в первом сражении последней монголо-тангутской войны у стен города Эдзина (Хара-Хото) вместе с тангутскими войсками сражались сали[571], теле и чиминь»[572]. Сравнение с анналами правления Чингисхана в ЮШ, где об этих событиях сказано: «Весной, в начальной луне 21-го года [от установления правления] (5–27 февраля 1226 г.) государь из-за того, что Си Ся прятало [его] заклятого врага Нилха-Сангуна и не посылало в заложники сына [правителя], лично повел войска покарать его. Во второй луне (28 февраля — 29 марта) был взят Хэйшуй[573] и прочие города»[574], позволяет заключить, что взятие Эдзины было первым крупным событием этой войны. Из всех этих источников мы теперь можем сделать окончательный вывод, что Субэдэй командовал передовым корпусом монгольской армии, вторгшейся в Тангут через западную пустыню. Он в первом же сражении нанес тангутам (и союзным им ополчениям тюркских племен) сокрушительное поражение и взял город Эдзина.

Затем в жизнеописаниях Субэдэя в ЮШ обнаруживается лакуна — более двух лет, с конца 1226 и до осени 1229 г., в них нет никаких известий о его деятельности. Более того, в хронологически иной части 1-го жизнеописания есть не очень понятная и не совсем уместная хронологически запись: «Во время Жуй-цзуна[575] [Субэдэй] находился в отдаленных резиденциях»[576]. Если учесть, что ранее сказано, что «[Субэдэй] узнал о кончине Тай-цзу и тогда вернулся», то можно понять, что Субэдэй был уже далеко от Тангута, где в это время умер Чингисхан. Лакуну закрывают известия РД, по которым Субэдэй находится на границах Булгара с отдельным 30-тысячным корпусом[577]. Таким образом, незадолго до смерти Чингисхана Субэдэй был внезапно отправлен кааном на дальние западные границы империи после довольно успешного начала боевых действий с Тангутом. Причину этого мы, видимо, уже не узнаем. И только осенью 1229 г., когда Угэдэй на великом курултае стал новым кааном, он не только вернул Субэдэя, но и выдал за него замуж принцессу Тумегань[578] (к какой ветви «золотого рода» она относилась, установить нельзя из-за отсутствия известий в источниках).

Но хорошие отношения с Угэдэем продолжились недолго — в декабре 1230 г.[579] Субэдэй впервые потерпел военную неудачу. Видимо, она была такова, что даже в его жизнеописании нельзя было ее обойти: «Субэдэй [в составе войск Угэдэя] участвовал в нападении на заставу Тунгуань, войска не добились успеха, и государь возложил ответственность на него»[580]. Но вскоре обстоятельства переменились — армия Дохолху-чэрби потерпела от цзиньцев сокрушительное поражение[581]. Субэдэй воспользовался ситуацией и «подал доклад о том, что войска добиваются решительных побед не часто, и просил дать приказание [ему], учитывая заслуги, самому стараться добиться успехов. Вследствие этого было дано повеление [Субэдэю] повести войска, следуя за Жуй-цзуном (т. е. Толуем. — Р. Х.), и навести порядок в Хэнани»[582]. В ходе этого похода войска Толуя и Субэдэя наголову разгромили цзиньскую армию Ваньянь Хэда у горы Саньфэньшань 8–9 февраля 1232 г. С середины 1232 г., после болезни и смерти Толуя, Субэдэй принимает вместо него руководство войной против Цзинь. При этом с марта 1232 г. по февраль 1233 г. Субэдэй находился под Южной столицей Цзинь — городом Кайфын (он назывался тогда Бяньцзин), который монгольское войско осаждало почти целый год. Падением последней столицы Цзинь города Цайчжоу 9 февраля 1234 г. война закончилась[583].

С 1235 по 1242 г. Субэдэй опять в непрерывных походах и сражениях. Начавшийся Кипчакский, или Великий Западный, поход потребовал рядом с его верховным предводителем Бату опытного военного руководителя. Бату, сын Джучи, старшего сына Чингисхана, был поставлен кааном над целой группой соперничавших Чингисидов. Субэдэй принимает на себя несколько различных обязанностей (военных и политических) в кампаниях, продлившихся 7 лет и закончившихся только после смерти Угэдэя (декабрь 1241 г.), когда все участвовавшие в походе Чингисиды окунулись в борьбу за престол.

После возвращения из Великого Западного похода Субэдэй попадает в обстановку сложного и опасного соперничества претендентов на престол. Субэдэй старается найти компромиссы и поэтому дал совет своему бывшему командующему Бату попытаться договориться с Гуюком, главным претендентом на курултае: «В [год] гуй-мао (с 22.01.1243 г. по 9.02.1244 г.) был большой сбор всех князей, Бату хотел не отправляться [туда]. Субэдэй сказал так: „Великий князь во всем роду старший, как можно не отправиться?“ Поэтому [в год] цзя-чэнь (с 10.02.1244 г. по 29.01.1245 г.) был сбор на реке Ечжир»[584]. На будущий год на курултае кааном был избран Гуюк, но атмосфера не разрядилась.

Гуюк вряд ли забыл, что Субэдэй много лет верно служил Бату и Мэнгу, главным его соперникам. Наверное, поэтому он отправляет его в дальний и крайне тяжелый поход, хотя Субэдэю уже исполнилось 70 лет. По сообщению Джувейни, в 1246 г. Гуюк сразу же после воцарения направил войска под руководством Субэдэя и Чагана на юг Китая для того, чтобы подавить там восстание против власти монголов[585]. В жизнеописании Чагана, тоже командовавшего войсками в этом походе, цель похода сформулирована более реалистично — Чагану «было приказано расширить земли в Цзянхуай»[586], поскольку на тот момент эти земли (территория современных провинций Цзянсу и Аньхуй) были под властью Сун, а не монголов, которые периодически вторгались туда с захватническими набегами[587]. Как именно проходил для Субэдэя этот поход, мы не имеем достаточных сведений источников, можно только лишь по отрывочным данным понять, что Субэдэй отдавал себе отчет о трудностях войны на юге Китая, с его непривычным для монголов климатом, и что этот поход не принес значимых результатов[588]. Во всяком случае авторы 1-го жизнеописания Субэдэя специально отметили тот факт, что в 1246 г. он отправил свою семью назад в Монголию, в верховья реки Тола[589]. Сразу же после этой записи говорится, что в 1248 г. Субэдэй умер в возрасте 72 лет. Позволительно предположить, что неудачный поход в тяжелых условиях климата юга Китая подорвал жизненные силы семидесятилетнего полководца.

Тачар. Самуха-батур. Саритай-хорчи

Они не были, конечно, такими великими полководцами, как те, чьи очерки жизни помещены выше. Однако все они имели свои крупные полководческие успехи, достойные упоминания. Ниже будут даны краткие очерки их деяний.

Жизнеописание Тачара включено в «Юань ши». Он носил прозвище (или второе имя) Бэньчжань (китайская транскрипция монг. Балчжал). По жизнеописанию Борохула, одного из так называемых «четырех кулюков» Чингисхана, Тачар был его внуком. Ряд китайских авторов считает, что тут описка и Тачар был на самом деле вторым сыном Борохула[590]. С 1230 г. он сопровождал каана Угэдэя в ежегодных походах на земли Цзинь, командуя при этом подразделениями кешига и войск некоторых Чингисидов: «Выделили [Тачару части] гвардии вместе с воинами чжуванов[591], которые вошли к нему в подчинение и под руководство»[592]. Он считался одним из самых удачливых монгольских полководцев в правление Угэдэя. Тачар во главе монгольских войск был направлен преследовать последнего императора Цзинь, бежавшего в Цайчжоу — последнюю столицу Цзинь. Согласно «Цзинь ши», в 1233 г. Тачар окружил Цайчжоу и принялся осаждать ее в ожидании подкреплений, ведя одновременно переговоры о сдаче[593]. После падения Цзинь на следующий год Тачар остался наместником в Центральном Китае и готовил войска к набегам на земли Сун, пока не умер в 1237/38 г.[594]

Самуха-батур, монгол из обока салджиут. Впервые стал известен как командир отряда, отправленного на помощь китайско-киданьскому корпусу Шимо Минганя, осаждавшему Яньцзин (совр. Пекин) в 1214–1215 гг. Взятие Яньцзина было его первым отличием. Однако самым выдающимся его военным достижением было взятие крепости Тунгуань при одноименном перевале. Крепость Тунгуань была ключевым пунктом, прикрывая стык трех провинций — Шэньси, Шаньси и Хэнань. Из-за ее уникального стратегического положения битвы за нее чжурчжэней и сунцев были частым делом. Природные условия делали Тунгуань труднодостижимой целью. Недаром даже Чингисхан, умирая осенью 1227 г., оставляя наставление о дальнейшей войне с Цзинь, напомнил о важности Тунгуани. В 1230 г. ее неудачно пытался штурмовать Субэдэй, и это тогда, когда силы Цзинь были уже на исходе, а монголы контролировали почти весь Северный Китай. Тем более удивительно достижение Самухи-батура, захватившего Тунгуань в 1216 г. в ходе смелого рейда: «Осенью салджиутский Самуха-батур вывел войска из Си Ся и быстро достиг Гуаньчжуна, затем прошел и взял заставу Тунгуань, поймал Нипангу Болуху, цзиньского наместника воеводства Сианьцзюнь, овладел округами Жучжоу и прочими, дошел до Бяньцзина и вернулся»[595]. Согласно цзиньским источникам, эта атака была столь неожиданной и решительной, что когда войска Самухи «взяли Тунгуань, все солдаты гарнизона бежали в беспорядке (вариант — панике)»[596].

Саритай-хорчи (? — 1232 г.). О нем мало что известно, при том, что он повлиял на всю будущую историю Кореи. Саритай-хорчи со своим корпусом в 1231 г. вторгся в Корею и сумел быстро ее подчинить. Этим успехом он положил начало череде восстаний против монголов, длившейся очень долго и стоившей огромное количество жертв[597]. В сентябре 1231 г. «последовало повеление Саритаю повести войска и покарать ее [Корею]»[598]. Приказ Саритай-хорчи выполнил образцово: «Было взято свыше 40 городов, корейский ван Коджон прислал своего младшего брата Хвеан-гона просить принять капитуляцию. Саритай, действуя по полномочиям от государя, поставил чиновников и распределил гарнизоны на этих землях, после чего вернулся назад»[599]. Правда, спокойствие длилось недолго, в мае следующего года в Корее вспыхнуло восстание, назначенные монголами чиновники были перебиты, а правительство вана Кореи сбежало на остров Канхвадо. Назначенный опять для похода в Корею Саритай на этот раз ничего не успел сделать: «В восьмой луне (18 августа — 15 сентября 1232 г.) Саритай снова ходил походом в Корею и погиб от случайной стрелы»[600].

2.2. Китайские, тангутские и чжурчжэньские полководцы на службе монголов

Уже в ранних китайских официальных династийных историях в разделе «Жизнеописания», в самом его конце, некоторое количество кратких биографий выделено в отдельную группу, озаглавленную «Предатели». Это, надо признать, мудрая мысль китайских историографов древности, которая стала традицией. Такой подраздел стал повторяться во всех последующих династийных хрониках. Думается, что не грех последовать ей и здесь.

По мере побед над Си Ся и Цзинь к монголам стали переходить многие представители военных и землевладельческих кругов этих государств. Причины перехода были разные — это были недовольные или просто желавшие поживиться в начавшейся смуте. С самого начала большинство из них было или на военной службе в своих государствах (в регулярной армии или пограничных войсках), или имело собственные частные армии (как владельцы крупных земельных владений). Количество их огромно, поэтому дадим краткие очерки жизни и деятельности или самых типичных, или самых неординарных.

Лю Бо-линь (1149–1221 гг.) перешел к монголам в 1211 г., когда монголы осадили город Вэйнин, в котором он был тысячником и руководил обороной. Воевал на стороне монголов вместе со своим сыном Лю Хэй-ма[601], Ши Тянь-ином и Шимо Есянем, начальниками так называемой Черной армии, сформированной из китайцев, киданей и чжурчжэней. Он был одним из первых цзиньских военных высокого ранга, кто решительно перешел на сторону Чингисхана и преданно ему служил. За ним, а также такими цзиньскими перебежчиками, как Ши Тянь-ни и Сяо Боде, начали переходить к монголам и многие другие китайцы, кидани и даже чжурчжэни. Чжурчжэнь Сюэ Талахай, возглавивший монгольскую камнеметную артиллерию, решил перейти именно в это время[602]. В качестве командира крупного корпуса китайских войск Лю Бо-линь участвовал во взятии Яньцзина и разорении всех округов провинции Шаньдун. Заболел и умер в 1221 г.[603]

Шимо Мингань (1164–1216 гг.) был подчиненным и доверенным лицом чжурчжэньского главнокомандующего Ваньянь Цзюцзиня. Если его первый переход к монголам обычно датируется временем сражения при Сюаньдэфу (сентябрь 1211 г.)[604], то по другим данным он окончательно перебежал к монголам в 1213 г.[605] Его переход был чистым предательством: Шимо Мингань помог сведениями монголам[606], и в последовавшем затем сражении в Сюаньдэфуской долине они нанесли сокрушительное поражение чжурчжэням. Оно было главным полевым сражением кампании 1211 г., во многом решив ее исход. Тем не менее Мингань вернулся к цзиньцам, чтобы окончательно перейти на сторону монголов в 1213 г. Вместе с монгольским отрядом Самухи-батура[607] соединенные китайские и киданьские войска Шимо Минганя принимали активное участие в осаде и взятии Яньцзина в 1214–1215 гг. Назначенный после этого главнокомандующим всеми войсками (монгольскими и китайскими) столичной области, Шимо Мингань вскоре заболел и умер в 1216 г.

Янь Ши (1182–1240 гг.), темник «ханьских войск». Его жизнеописание содержит цзюань 148 «Юань ши». Янь Ши начинал сотником на службе у чжурчжэней и дослужился в 1214 г. до должности коменданта крепости, но позже был обвинен в связях с сунцами. Опасаясь репрессий, перешел на сторону Сун. Янь Ши стал заместителем правителя Цзинани. В августе 1220 г. он перешел на сторону монголов, приведя в подчинение к Мухали 300 тыс. семей из подвластных ему округов. Сведения Пэн Да-я уточняют данные жизнеописания, по которому Янь Ши стал темником в 1234 г., когда в Каракоруме он получил должность командира тумена, расположенного в Дунпине[608]. Но еще в 1233 г. Пэн Да-я называет его одним из четырех темников, командующих немонгольскими войсками. Скорее всего в 1234 г. Янь Ши был де-юре утвержден Угэдэем в этой должности, которую он уже занимал де-факто. Очевидно, это было связано с курултаем, который проходил в 1234 г. в Каракоруме и на котором проводились большие организационные мероприятия по подготовке войск к новым крупным походам. Этим же можно объяснить, что одновременно восемь его заместителей (пяньпи) — китайских полководцев, были пожалованы золотыми пайцзами[609]. В дальнейшем Янь Ши верой и правдой служил монголам в походах против цзиньских и сунских земель. Умер в 1240 г.[610]

Чаган (? — 1255 г.), темник, командир тысячи личной охраны Чингисхана, тангут. Как сообщает его жизнеописание в ЮШ: «Отец [Чагана] — Цзюйе Целюй, был сановником в [Си] Ся. Его наложница как раз и была беременной Чаганом, [когда он] не соглашался [брать] ее в главные жены и определил к управлению стадами овец в отдаленных местах. Чаган постепенно вырос, его мать поведала об этом и сказала еще так: „У главной жены есть еще и твой младший брат!“ Чаган воинственностью и отвагой превосходил других»[611]. Познакомившись с Чингисханом, он быстро стал одним из его приближенных. В 1211 г. Чаган выполнял личные поручения Чингисхана по разведке главного прохода в цзиньские земли — перевала Ехулин: «Цзиньский полководец Дин Се поддерживал оборону перевала Ехулин крупными силами войск, государь послал Чагана разведать ситуацию. [Тот] вернулся и доложил, что его конница достаточно легко продвигается и [там] не слишком опасно»[612]. В походе с Чингисханом против хорезмшаха участвовал во взятии Бухары и Самарканда. Особо отличился при штурме «Железных ворот»[613] (китайцы называли их Темэньгуань): «Владетель мусульманских стран Джелал ад-Дин упорно защищал Темэньгуань, и войска не могли пройти. Чаган раньше всех прорвался и открыл путь, обезглавил их полководца и взял в плен всех оставшихся»[614]. В последней войне с тангутами он пытался использовать своего отца — губернатора города Ганьчжоу, чтобы добиться его сдачи. Договоренность была почти достигнута, но заговор раскрыли, отца Чагана убили, а город в итоге был взят штурмом[615]. При Угэдэе Чаган участвовал в ряде походов на Сун, получил в итоге звание «главнокомандующего… командовал всеми отборными войсками», по РД — под его началом была личная тысяча гвардии каана, численностью в тумен (согласно его жизнеописанию). Будучи женат на монголке из рода хунгират, который являлся анда-куда (так называемый «род — брачный партнер» у монголов) для рода Чингисхана, Чаган совершенно инкорпорировался в верхушку державы Чингисхана, а подчиненные ему войска по Рашид ад-Дину входили в состав «129 тысяч» монгольских войск. Умер Чаган в 1255 г.

Отметим, что судьбы перебежчиков были разные — одни погибали, другие смогли влиться в состав самого привилегированного слоя империи. Нельзя сказать, что у монголов не было системы ранжирования таких людей — они особо отличали тех военачальников и правителей, которые добровольно переходили на их сторону. Этот порядок был регламентирован еще Чингисханом — в ЮШ сохранился интересный документ на этот счет. Весной 1270 г. Хубилай ответил на запрос корейского вана Ван Сика, правителя государства Корё, где в своем указе от 18 марта 1270 г. указал помимо прочего следующее: «Ты среди принявших вассальную зависимость [от государства монголов] являешься последним по времени, поэтому [твое] место по порядку среди чжуванов — последнее. Во времена нашего Тай-цзу идикут [уйгуров] был первым присоединившимся, именно тогда был приказ [каана] поставить [его среди] чжуванов первым. Арслан[616] присоединился после него, поэтому был поставлен ниже его. Тебе следует это знать»[617].

Чингисхан и его преемники создали иерархию и порядок учета правителей, которые изъявляли желание перейти под их власть. Монголы установили ритуалы принятия вассалитета по образцу Цзинь и других империй Китая. Это позволяет лучше понять политику монголов по отношению к князьям Руси и властителям других земель, вошедших в состав Золотой Орды. Не осознав масштаб катастрофы, постигшей Русь, князья не могли вести переговоров с завоевателями. Они не могли помыслить о выполнении унизительного для русских суверенных князей, но обычного для монголов и при том четко регламентированного ритуала изъявления покорности и признания вассалитета.

Глава IV. Великий западный поход: цель — кипчаки, аланы, Булгар, Русь и Восточная Европа

Явишася языци, ихже никтоже добре ясно не весть кто суть и отколе изидоша, и что языкъ ихъ, и которого племени суть, и что вера ихъ.

Лаврентьевская летопись

1. Военный опыт монголов до 1235 г.

К 1235 г. монголы уже воевали с разными народами и государствами, совершая походы в различных географических и климатических условиях.

Вот краткий перечень только основных кампаний:

— 1207–1209 гг. — война с тангутами;

— 1211–1214 гг. — первый этап войны с Цзинь (до перемирия в Пекине);

— 1216–1218 гг. — походы против меркитов и найманов в Восточный Туркестан и казахские степи;

— 1215–1234 гг. — возобновление войны с Цзинь;

— 1219–1225 гг. — война с Хорезмом и завоевания в Средней Азии, Кавказе, Иране и Ираке.

Частью кампании против хорезмшаха стал знаменитый рейд корпуса Чжэбэ и Субэдэя, переросший в разведку новых земель и прелюдию к походу армии Бату в Восточную Европу в 1235–1242 гг. Остановимся на нем поподробнее.

Начиная с Ибн ал-Асира (?–1232/3 г.), традиция арабских авторов выделяет из всей войны с хорезмшахом этот рейд. Данный хронист назвал его участников «Западные татары» (или «Западный отряд»). Погоня по разным маршрутам туменов Чжэбэ и Субэдэя в течение 1220 г. за хорезмшахом Мухаммедом ибн Текешем закончилась у Каспийского моря, когда тот умер на пустынном островке рядом с юго-восточным побережьем этого моря в декабре 1220 г. В Мазандаране тумены Чжэбэ и Субэдэя соединились и получили новый приказ — завоевать западную часть империи Хорезм, в то время как Чингисхан с остальными полководцами был занят в Мавераннахре, Хорасане, Центральном Иране и Афганистане. Выполняя задачу, Чжэбэ и Субэдэй вышли к неизведанным землям Закавказья, степям Северного Кавказа и Причерноморья. Там они разбили аланов, половцев-кипчаков и соединенное русско-половецкое войско, после чего двинулись в приволжские степи. На Волге им не удалось взять Булгар. Попав в ловушку, атакуемые кипчаками и булгарами, Чжэбэ и Субэдэй перешли Волгу и вернулись через казахские степи в Среднюю Азию в течение 1224 г. За время беспримерного четырехлетнего похода была захвачена и отправлена Чингисхану огромная добыча. Пройдя с боями огромное расстояние вокруг Каспия, тумены потеряли до 80 % состава и вернулись с ценными сведениями о странах, ставших целями ближайшей экспансии. Но и полученное на Волге поражение монголы не забыли.

Уточним численность монголов в этом походе. Самая вероятная — 20 тыс. человек, так как в рейде участвовало 2 тумена под командованием Чжэбэ и Субэдэя. По Джувейни и Рашид ад-Дину (в основном следующего за сообщениями Джувейни), в погоню за хорезмшахом вначале вышло три тумена. Третьим был тумен Тохучара, который потерпел поражение, а сам темник погиб в Иране. Хорезмийский эмир Инандж-хан разбил монголов при Наджуване[618], что потребовало от Чингисхана срочно сосредоточить против него силы, включая остатки тумена Тохучара. Кроме того, Ибн ал-Асир прямо утверждает, что в погоне за хорезмшахом Мухаммедом изначально участвовали только тумены Чжэбэ и Субэдэя[619], а в Армению, по сведениям армянских хронистов, дошло 20 тыс. монголов[620]. Все это указывает на то, что в рейде на Кавказ участвовали только эти два тумена. Хотя, конечно, можно предположить, что позже к ним прислали на усиление третий, но тогда неясно, почему нет имени его военачальника, а все источники упоминают только Чжэбэ и Субэдэя. Скорее всего, тумены Чжэбэ и Субэдэя пополнялись за счет местных ресурсов по ходу их рейда, т. е. в первую очередь некоторых родов кипчаков, разбитых вместе с аланами в 1222 г.

В конце 1220 г., когда стало известно о смерти хорезмшаха Мухаммеда, Субэдэй и Чжэбэ, отправив его казну Чингисхану, продолжили движение из Хорасана на запад по обширной бывшей империи Ануштегинидов. Выполняя приказ, в 1221/22 г. они осуществляли «завоевание владения султана, состоящего из Аррана, Азербайджана, Ирака и Ширвана»[621]. Тумены опустошали персидский Ирак, взяв последовательно Семнан, Рей, Кум, перебив и отправив население в полон. Хамадан же принял власть монголов и откупился отдачей «верховых лошадей и одежд, и согласился на [принятие монгольского] правителя»[622]. Потом монголы взялись за Азербайджан и Арран — из Хорасана по пути вырезав упорно защищавшиеся Казвин («бились они и жители внутри его [Казенна] и, наконец, стали драться на ножах»[623]) и Зенджан[624].

В Тебризе воины Чжэбэ и Субэдэя получили без боя от правителя Азербайджана атабека Узбека «много денег и скота» и через Грузию «направились в Арран, чтобы пробыть там зиму» 1220/21 г.[625] Там произошло столкновение их авангарда с отрядом грузин численностью до 10 тыс. человек. По одним источникам, грузины разбили монгольский разведывательный отряд, а по другим — победили монголы. Но уже второе сражение с монголами и примкнувшими восставшими тюркскими рабами под командой некоего Акуша (в феврале 1221 г.) кончилось для грузин печально. Как рассказывает Ибн ал-Асир, Акуш «собрал жителей этих гор и степей, Тюркмен, Курдов и др. Собралось у него множество народа, и вошел он в переговоры с Татарами относительно присоединения к ним. Они согласились на это, будучи расположены к нему вследствие сродства… Совершили они бой жестокий; все упорно действовали в нем, и из сторонников Акуша было убито много народу. Тогда напали [сами] Татары на Грузин, которые уже устали от боя; их также было перебито много, так что они не устояли против Татар и обратились в самое постыдное бегство. Налег на них меч со всех сторон, убито их столько, что и не сочтешь»[626].

После первых сражений с грузинами в феврале 1221 г. Чжэбэ и Субэдэй вернулись через Тебриз (получив повторно дань) к Мераге. «Постояли они у… Мераги несколько дней, потом взяли город штурмом» (30 марта 1221 г.)[627]. Было перебито «непомерное и несчетное число» жителей, город сожжен. Из Азербайджана монголы опять двинулись в Армению и Грузию, где в долине реки Дзегам-чай они встретились с подошедшими войсками грузинского царя Лаша.

Главные силы грузин потерпели катастрофу в последовавшем сражении. Монголы начали ложное отступление, а затем развернули назад свои воинские порядки. Одновременно в тыл преследователям ударил 5-тысячный засадный отряд монголов. Грузины попали в тиски и потеряли до 30 тыс. человек. «Джэбэ[628] с пятью тысячами людей отправился [в засаду] в одно потаенное место, а Субэдай с войском пошел вперед. В самом начале сражения монголы бежали; гурджии пустились их преследовать. Джэбэ вышел из засады; их захватили в середину [обоих монгольских отрядов: отступавшего и напавшего из засады] и в один момент перебили тридцать тысяч гурджиев»[629]. Анонимный грузинский хронограф «Жамтаагмцерели» рисует аналогичную картину: «Они же (татары), стоявшие лагерем на берегу Бердуджи[630], ныне называемой Сагим, мигом оседлали коней и вступили в схватку. И разразилась битва жестокая. Половина татар бежала, а (другая) половина скрылась в засаде и нагрянула с тыла. И тут постиг нас гнев Всевышний… и бежали грузины и воины их, и сам царь Лаша, и погибло несметное число душ христианских»[631]. Отметим, что в жизнеописании Исмаила в ЮШ эти сражения охарактеризованы очень кратко: «Дошли до народа грузин и народа асов[632], ввиду враждебности и сопротивления [их] войск сразились со всеми, разбили и покорили»[633] (отмечу тут, что о сражении с русскими немного далее автор данного жизнеописания написал куда больше).

Подавив всякое сопротивление в Закавказье, монголы смогли спокойно провести зиму на богатых пастбищах Аррана и тщательно спланировать дальнейший поход на север. Они выступили в северокавказские степи весной 1222 г., где столкнулись с объединенным войском аланов и кипчаков/половцев. Первые сражения показали, что сил у Чжэбэ и Субэдэя недостаточно, и тогда Субэдэй применил свои выдающиеся дипломатические способности. Ибн ал-Асир записал рассказ участника событий 1222–1223 гг. «Перебравшись через Ширванское ущелие, Татары двинулись по этим областям, в которых много народов, в том числе Алланы, Лезгины и (разные) тюркские племена. Они ограбили и перебили много Лезгин, которые были (отчасти) мусульмане и (отчасти) неверные. Нападая на жителей этой страны, мимо которых проходили, они прибыли к Алланам, народу многочисленному, к которому уже дошло известие о них. Они (Алланы) употребили все свое старание, собрали у себя толпу Кипчаков и сразились с ними (Татарами). Ни одна из обеих сторон не одержала верха над другою. Тогда Татары послали к Кипчакам сказать: „Мы и вы одного рода, а эти Алланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру, и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд, сколько хотите; оставьте нас с ними“. Уладилось дело между ними на деньгах, которые они принесут, на одеждах и пр.; они (Татары) действительно принесли им то, что было выговорено, и Кипчаки оставили их (Аллан). Тогда Татары напали на Аллан, произвели между ними избиение, бесчинствовали, грабили, забрали пленных и пошли на Кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те нагрянули на них и вторглись в землю их. Тут стали они (Татары) нападать на них раз за разом, и отобрали у них вдвое против того, что (сами) им принесли»[634]. По сообщениям русских летописей, в этих сражениях были или уничтожены, или сильно прорежены половецкие орды Юрия Кончаковича и Данила Кобяковича[635].

Разбив аланов и половцев, монголы совершили рейды по всему Северному Причерноморью до Судака. «Кипчаки бежали без всякого боя и удалились; одни укрылись в болотах, другие — в горах, а иные ушли в страну русских. Татары остановились в Кипчаке. Это земля — обильная пастбищами зимою и летом; есть в ней места прохладные летом, со множеством пастбищ, и (есть в ней) места теплые зимою (также) со множеством пастбищ, т. е. низменных мест на берегу моря. Прибыли они к городу Судаку»[636]. По сведениям биографии Субэдэя в ЮШ, некоторые роды кипчаков и других зависимых тюркских племен, бывших в подчинении у ханов главных половецких орд Юрия Кончаковича и Данила Кобяковича, перешли на сторону монголов[637] и влились в их армию.

Перезимовав в степях Таврии и Причерноморья, весной 1223 г. монголы решили пополнить конное поголовье и приобрести новых работников для кочевого хозяйства орды. Будучи в Крыму, они от местных половцев, алан и русских получили достаточно информации о кочевой периферии Руси — ее «своих поганых»[638], т. е. черных клобуках и союзных русским половцах. Поэтому, захватив половцев северокавказской степи, они теперь обратили свои взоры на половецкие роды, бежавшие на Русь, а также на богатые кочевья черных клобуков[639]. Монголы отправили послов к киевскому князю Мстиславу: «Се слышимъ оже идете противу насъ, послушавше Половьць; а мы вашей земли не заяхомъ, ни городъ вашихъ, ни селъ вашихъ, ни на васъ придохомъ, нъ придохомъ богомъ пущени на холопы и на конюси свое на поганыя Половче; а вы възмите с нами миръ; аже выбежать къ вамъ, а биите ихъ оттоле, а товары емлите собе: занеже слышахомъ, яко и вамъ много зла створиша; того же деля и мы биемъ»[640]. С одной стороны, монголы указали, что половцы им нужны как «холопы и конюхи», что соответствовало практике использования монголами завоеванных кочевых народов[641]. А с другой — они попытались подкупить князей «товары половечьскы», как в 1222 г. Однако русские уже знали от половцев о цене сделок с монголами и приказали убить послов.

Столкновение с корпусом Чжэбэ и Субэдэя стало неминуемым. На совете в Киеве князья решили разбить его в степи за пределами русских рубежей. В апреле 1223 г. из городов Южной Руси выступили конные и корабельные рати. У острова Хортица на Днепре они соединились и провели разведку сил противника, придя к противоречивым результатам. Одни посчитали монголов сильным противником, а другие — «хуже половцев». Последняя точка зрения возобладала: русскому авангарду удалось достаточно легко разбить конную тысячу монгольской разведки. После нескольких дней преследования в конце мая 1223 г. русско-половецкое войско дошло до реки Калки[642].

Для битвы на Калке фактом можно считать серьезное численное преимущество русско-половецкого войска над монголами. Как выше установили, последних было от 20 до 30 тыс. Летописи не дают численности русских сил. Оценка может быть только приблизительной. Известно только примерное число погибших русичей — летопись сообщает, что вернулся каждый десятый[643], т. е. потери составили 90 %. Если учесть, что из летописей (из одной старейших дошедших до нас летописей — Лаврентьевской летописи, далее — ЛЛ) известно о гибели 10 тыс. киевлян[644], то примерно таковы же или чуть меньше потери полков других земель (конечно, это очень приблизительный расчет). Отсюда получаем оценку русских сил в 22 тыс. человек. Среди них немалое количество войск составляли черные клобуки, которые всегда были основой легкой конницы киевских князей, выставляя для киевского князя в походы несколько тысяч конников (обычно от 3 до 5 тыс.)[645]. Сколько было союзных половцев — точно неизвестно. Их возглавлял известный хан Котян, приход которого с ордой в Венгрию был позже зафиксирован источниками. По расчетам С. А. Плетневой[646], в средней орде половцев было 35–40 тыс. человек, из них воинов — 20 %, это около 10 тыс. человек. Кроме того, вместе с Котяном была как минимум еще одна орда половцев[647]. Таким образом, общую численность половецких союзников можно оценить в 20–25 тыс. человек, из которых они могли дать в поход не меньше половины. Итого, общая, русско-черноклобуцко-половецкая, рать оценивается в 35–37 тыс. человек.

Но при таком, почти двойном, превосходстве они сильно уступали монголам как по боевым качествам, так и по командованию. Храбрые и умелые русские воины при Калке были толпой, не спаянной ни воинской дисциплиной, ни общим командованием. Полки вступали в бой по отдельности и так же были биты монголами. Слабость усугубилась нестойкостью половцев и неумением их действовать согласно с русскими. Боевой порядок русского войска был расстроен бежавшими от напора монголов союзниками. «Заидоша за Калак реку, и послаша въ сторожихъ Яруна с Половьци, а сами станомь сташа ту. Тъгда же Ярун съступися с ними, хотя битися, и побегоша не успевъше ничтоже Половци назад, и потъпташа бежаще станы русскых князь, не успеша бо исполчитися противу им; и съмятошася вся, и бысть сеця зла и люта»[648]. Близок к этому и рассказ Ибн ал-Асира: «Русские и Кипчаки, успевшие приготовиться к бою с ними, вышли на путь Татар, чтобы встретить их прежде, чем они придут в землю их, и отразить их от нее. Известие о движении их дошло до Татар, и они [Татары] обратились вспять. Тогда у Русских и Кипчаков явилось желание [напасть] на них; полагая, что они вернулись со страху перед ними и по бессилию сразиться с ними, они усердно стали преследовать их. Татары не переставали отступать, а те гнались по следам их 12 дней, [но] потом татары обратились на Русских и Кипчаков, которые заметили их только тогда, когда они уже наткнулись на них: [для последних это было] совершенно неожиданно, потому что они считали себя безопасными от Татар, будучи уверены в своем превосходстве над ними. Не успели они собраться к бою, как на них напали Татары со значительно превосходящими силами»[649]. В общем, монголы достигали превосходства над союзниками, уничтожая их по отдельности. Об узости мышления русского командования ярко повествует южнорусский летописец: «Мьстиславъ же не поведа има зависти ради, бе бо котора велика межю има»[650]. По словам далекого от политической борьбы на юге Руси новгородского летописца, когда избивались галицко-волынские полки, «Мьстиславъ же, Кыевьскыи князь, видя се зло, не движеся съ места никамо же»[651].

После галицко-волынских полков настала очередь киевлян. Укрепившись частоколом, они упорно сопротивлялись («стал бо бе на горе над рекою над Калком, бе бо место то камянисто, и ту сътвори город около себе в колех[652], и бися с ними из города того по 3 дни»[653]), но монголы мощно атаковали, и положение стало отчаянным. Поэтому великий князь Мстислав согласился на условия сдачи, переданные ему главой бродников воеводой Плоскыной. Но монголы не простили гибели своих послов и перебили сдавшихся князей и их людей (всего погибло 7 князей, среди них великий князь Киевский). Так о событиях «на Калкех» повествуют русские летописи.

Интересные подробности дает в ЮШ автор жизнеописания Исмаила, подчиненного Чжэбэ — после смерти последнего именно он отчитывался перед Чингисханом после возвращения в 1224 г. Согласно его сообщению, участь пленных князей решал Джучи: «Напали на русских в Железных горах[654], покорили их, захватили владетеля их государства Мстислава. Чжэбэ приказал Исмаилу представить его перед старшим царевичем Джучи и [потом] его казнили»[655]. Так закончилось это злосчастное сражение, почти вся военная сила Южной Руси полегла на Калке или была угнана монголами. Как горестно пишут русские летописцы: «Си же зло ба сътворися месяця майя въ 31»[656] день 1223 года и «бысть победа на всі князи Рускыя, тако же не бывало никогда же»[657].

Память о жестоком побоище сохранилась в китайской официальной истории «Юань ши» — в биографиях Исмаила и Субэдэя. Во второй биографии Субэдэя оно названо «кровопролитнейшим». Озлобленные монголы гнались за бежавшими русскими и половцами до самых границ Руси, избивая отставших, разоряя кочевья черных клобуков и вообще все пограничные городки Руси. По несколько преувеличенному рассказу Рашид ад-Дина: «Монголы пустились их преследовать и разрушали города, пока не обезлюдели большинство их местностей»[658]. Русские летописи в основном подтверждают это сообщение: «Татаром же победившим Русьскыя князья, за прегрешение крестьяньское пришедшим и дошедшим до Новагорода Святополчьского, не ведающим же Руси льсти их, исходяху противу им со кресты, они же избиша их всих»[659].

Возвращение Чжэбэ и Субэдэя из русских степей не получилось триумфальным — на обратном пути они потерпели поражение в Поволжье. Вот как это описывает Ибн ал-Асир: «Сделав с Русскими то, что мы рассказали, и опустошив земли их, Татары вернулись оттуда и направились в Булгар в конце 620 года (1223 г.). Когда жители Булгара услышали о приближении их к ним, они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них (Татар), встретились с ними и, заманив их до тех пор, пока они зашли за место засад, напали на них с тыла, так что они (Татары) остались в середине; поял их меч со всех сторон, перебито их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было до 4000 человек. Отправились они (оттуда) в Саксин, возвращаясь к своему царю Чингизхану, и освободилась от них земля Кипчаков; кто из них спасся, тот вернулся в свою землю»[660].

Неудача действий против Булгара Чжэбэ и Субэдэя в 1223 г. не остановила монголов. По приказу Чингисхана (и потом подтвердившего его Угэдэя) была сформирована армия в размере 30 тыс. человек под командованием «Кокошая[661] и Субэдай-бахадура» для действий против «Кипчака, Саксина и Булгара»[662]. Набранные из кипчаков и канглов/печенегов тумены Субэдэя[663] с конца 1220-х гг. проводили рейды в прикаспийские степи. По сообщению ЛЛ, в 1229 г. монголы опять проверяли Булгар на прочность: «Саксини и Половци възбегоша из низу к Болгаром перед Татары и сторожеве Болгарьскыи прибегоша бьени от татар близ рекы, ей же имя Яик»[664]. Но и на этот раз Булгар устоял. В 1232 г. монголы встали в пределах Булгара на зимовку: «Приидоша татарове и зимоваша не дошедше Великаго града Болгарьского»[665]. Русские летописи зафиксировали только эти два эпизода, но есть основания считать, что монголы практически ежегодно экзаменовали оборону поволжских городов. Решение на курултае 1235 г. о большой войне против Булгара, народов Поволжья и Прикаспия предполагало завершение их завоевания прежним корпусом Субэдэя[666]: «Субеетай-Баатур встречал сильное сопротивление со стороны тех народов и городов… Канлин, Кибчаут, Бачжигит, Орусут, Асут, Сесут, Мачжар, Кешимир, Сергесут, Булар, Келет… Мекетмен, Кермен-кеибе и прочих»[667]. Великий Западный поход 1235 г. во главе с Бату стал последней точкой в цепи походов монголов в Восточную Европу.

2. Великий Западный, или «Кипчакский», поход армии Бату в Восточную Европу

В Великом Западном походе, или «Кипчакском походе», как он назван в монгольском «Сокровенном сказании», численность войск была меньше, чем в кампании против Хорезма. Ее оценка приблизительна и была рассчитана несколькими исследователями. Приведем их. Так, В. В. Каргалов дал свою оценку, опираясь на две методики:

1. По сообщению Плано Карпини, в войсках Бату доля собственно монголов была около четверти от общего числа, но так как это было после завоевания Дешт-и-Кипчак, то до него можно предположить более высокий процент монголов в этом походе — до трети. Аналогичное соотношение (1:3) есть и у монаха Юлиана, который был в Поволжье во время погрома Булгара и накануне похода на Русь[668]. Число собственно монголов в улусах царевичей, участвовавших в походе, оценивается в 40–45 тыс. (рассчитывается через сложение «тысяч», отданных в удел царевичам, назначенным в Великий Западный поход, по данным РД в «Памятке о… войсках Чингиз-хана»[669]), что и определяет общую численность в 120–135 тыс. человек.

2. В этом походе В. В. Каргалов насчитал 12–14 царевичей, которые командовали своими туменами лично или номинально, при помощи опытного командира вроде Субэдэя. Число царевичей, назначенных в поход, указывает нижнюю границу количества выделенных монгольских туменов. Этот метод тоже дает 120–140 тыс. человек войска Бату[670].

Полностью методики расчетов В. В. Каргалова и следовавшего ему А. Н. Кирпичникова излагались неоднократно, поэтому можно опустить их подробности[671]. Следует только подчеркнуть, что их первый способ представляется наименее надежным из-за произвольного соотношения монголов к немонголам в выбранных исследователями источниках, достоверность которых невозможно проверить. Во втором же способе есть рациональное зерно, но в смысле всеобщности их допущения о том, что якобы каждый царевич обязательно командовал туменом, кроется его слабость.

С иной стороны подошел к подсчетам Н. Ц. Мункуев. Он обратил внимание на указ Угэдэя о выделении старших сыновей для новых завоевательных походов. Указ этот предполагал способ, аналогичный формированию армии Хулагу для завоевания остатков халифата в 1256 г. и, видимо, был примером для последнего. Тем не менее выводы Мункуева о численности армии Бату к 1236 г. очень близки к цифрам Каргалова: «Армия Бату и Субэдэя насчитывала в своих рядах около 139 тыс. воинов»[672], так как число юрт-кибиток, из которых выделялось по старшему сыну, как раз и составляло 139 тыс. человек. Вывод Мункуева тут надо уточнить. Хотя мобилизация старших сыновей и проходила для походов на запад, но не все мобилизованные монголы туда отправились — возможно, что некоторое количество мобилизованных монголов оставалось на местах, а ранее находившиеся там части (скорее всего из немонголов) передавались Бату и остальным царевичам. На это косвенно указывает результат дискуссии монгольских военачальников в ходе курултая 1235 г. о составе выделяемых на походы в Европу и Китай войск, о котором сообщает эпитафия Елюй Чуцая (т. н. «стела на пути духа»). В ходе того совещания предлагалось воинов из Китая отправить в Западный край, а мусульман — в Китай, но в итоге пришли к компромиссу: «И те и другие будут участвовать в карательных походах»[673].

Здесь же я дам собственный вариант оценки сил монголов в Великом Западном походе, основанный на приведенном в главе III исследовании системы военного планирования Монгольской империи и на тех достоверных цифрах, которые сохранились в документах, отражающих реальное делопроизводство Монгольской империи. Дело в том, что из этих источников хорошо известны цифры части наряда сил, выделенного в данный поход, а также сведения о ходе принятия решения о нем и поставленные перед ним задачи. С помощью анализа последних можно найти способ экстраполировать эти известные цифры численности части войск на неизвестную численность остальной их части. Так, нам известна численность корпуса Субэдэя/Кукдая, остававшегося на границах Булгара — 30 тыс. человек, а также численность войск у собственно Бату и других джучидов. Кроме того, из состава общеимперских войск нам известна численность корпуса Мэнгу — более 20 тыс. человек (это известно из рассказа Джувейни о действиях Мэнгу и Бучека против Бачмана, подробнее об этом будет сказано ниже). Если нам удастся оценить численность войск у Гуюка, Бури и Кулькана, командовавших другими отдельными корпусами общеимперских сил в этом походе, то задача будет решена. Такая оценка вполне возможна, если тщательно исследовать цели похода и процесс принятия решений по их реализации, которые приняли каан Угэдэй и другие Чингисиды на двух курултаях.

Осенью 1229 г. на курултае, возведшем на престол Угэдэя, в качестве закона (ясы) было принято решение о завершении всех завоеваний, которые не были закончены при Чингисхане[674]. Их последовательность была определена так: «Военные действия против Халибо-Солтана, не законченные еще при его родителе, Чингис-хане… Субеетай-Баатур встречал сильное сопротивление со стороны тех народов и городов, завоевание которых ему было поручено еще при Чингис-хане, а именно — народов Канлин, Кибчаут, Бачжигит, Орусут, Асут, Сесут, Мачжар, Кешимир, Сергесут, Булар, Келет, а также и городов за многоводными реками Адил и Чжаях, как то: Мекетмен, Кермен-кеибе… Затем Огодай-хан послал испросить совета у старшего своего брата, Чаадая, которому сообщал: „Воспринял я все уготованное родителем Чингис-ханом. И спрашивается: ради каких же достоинств своих? Посему я испрашивал бы совета и согласия у брата своего Чаадая, не выступить ли мне в поход на Китай, так как государь наш батюшка оставил незаконченным дело покорения Алтан-хана Китадского“»[675].

Как видим, действия корпуса Субэдэя (а после его отзыва летом 1229 г. в Китай — Кукдая, принявшего командование этим корпусом) на границах Булгара и в половецких степях (Дешт-и-Кипчак) считались второстепенными до завершения покорения Цзинь, что сам Чингисхан полагал главным[676]. Поэтому к новому походу на Запад приступили только в 1234 г., после окончательной победы над Цзинь и принятия соответствующих решений на двух курултаях — первом, в том же году, и последующем, в 1235 г.

То, что пришлось посвятить разработке планов похода не один военный совет верхушки империи, а два, было вызвано как изменениями в целях похода, так и противоречиями между домами Чингисидов. В это время перед империей встала кипчакская проблема, а воцарение Угэдэя не сняло противоречия между потомками покойного Джучи (старшего сына Чингисхана) и Чагатаем (второй сын Чингисхана и на тот момент старейшина всего «золотого рода» Чингисидов, т. е. ака). Джучиды требовали для них, самой многочисленной, сплоченной и сильной ветви Чингисидов, достойной части добычи по всей империи. На это у них были все основания — ведь империя мыслилась Чингисханом как общее владение «золотого рода». А доля каждого Чингисида в добыче и доходах по всей территории империи регламентировалась[677].

Угэдэй, не желая допустить раскола между домами Чингисидов, нашел выход в исполнении давнего плана еще самого Чингисхана — завоевать западную часть Дешт-и-Кипчак и передать ее в состав удела Джучи[678]. У РД это сформулировано так: «Чингиз-хан пожаловал в управление Джучи-хану и издал беспрекословный указ, чтобы Джучи-хан завоевал и включал в свои владения области Дашт-и Кипчак и находившиеся в тех краях государства… В эпоху Угедей-каана… он назначил его с братьями (т. е. Бату и других джучидов. — Р. X.) и другими царевичами, согласно прежнему указу Чингиз-хана, на покорение северных областей»[679].

Кипчакская проблема обострилась в начале 1230-х годов. Из жизнеописания Тутука (правнука кипчакского Инасы-хана[680]) в ЮШ мы знаем, что именно в это время произошел раскол между наследниками Инасы-хана. Его сын Урусман (дед Тутука) подчинился монголам, а вот остальные его родичи стали сражаться с ними[681]. Еще одна орда кипчаков — Токсоба («Токсобичи» русских летописей), по сведениям ряда арабских хронистов, также перешла на сторону монголов, чтобы разгромить другую, враждебную им, кипчакскую орду[682]. Примерно в это же время, по сведениям Пэн Да-я и Сюй Тина, некие кипчаки, которые ранее подчинились монголам, взбунтовались и бежали[683]. Этих кипчаков надо отождествить с теми кипчаками, которых в 1224 г. Субэдэй набрал в свой корпус[684], а время их восстания, вероятно, можно соотнести с сообщением Ибн Василя: «В 627 году (1230 г.) вспыхнуло пламя войны между Татарами и Кипчаками»[685].

С одной стороны, восстание ранее покоренных кипчаков создавало крупные проблемы монголам в степи (которую они считали уже принадлежавшей им) и тем самым актуализировало давнюю задачу, поставленную еще Чингисханом, т. е. навсегда раздавить их сопротивление — ведь всякое восстание попавших под их власть монголы расценивали как серьезный вызов и немедленно и жестко реагировали на него. А с другой — одновременный переход на их сторону других кипчаков давал монголам возможность за их счет быстро и относительно легко окончательно решить кипчакскую проблему в целом. Таким вот образом удачно объединялись две цели похода на Запад — завоевание улуса для джучидов и окончательное покорение кипчаков, которые достигались ударом против кипчаков, поэтому и поход назван в собственно монгольских документах «Кипчакским»[686]. Помощь же корпусу Субэдэя/Кукдая[687] теперь становилась целью вспомогательной.

Поскольку две из трех целей должен был решить корпус Субэдэя/Кукдая (уже оперировавший на западных границах империи) и джучиды (как главные бенефициары похода), то именно этот 30-тысячный корпус Субэдэя/Кукдая и военные силы удела Джучи становились костяком Великого Западного похода. Джучиды могли выставить более 30 тыс. воинов — это следует из данных «Памятки о… войсках Чингиз-хана» Рашид ад-Дина[688], дающих цифру 13 тыс. воинов, закрепленных Чингисханом за Джучи[689], и из расчета всего мобилизационного потенциала удела. Последний составлял 9 тыс. монгольских кибиток, которые Чингисхан дал в удел Джучи около 1218 г.[690], а также тех кочевников, которые жили на западных землях империи, представлявших собой восточную часть Дешт-и-Кипчак[691]. Из расчета по 2 воина на кибитку этот потенциал представлял собой более 18 тыс. человек монгольских войск (собственно — войск таммачи их личного удела). Таким образом, джучиды в 1235 г. могли выставить в Великий Западный поход как минимум 3 тумена только монгольских войск (т. е. сумма 13 тыс. полученных по разделу «регулярных» войск и 18 тыс. войск таммачи личного удела джучидов), что вместе с корпусом Субэдэя/Кукдая составляло не менее 6 туменов.

Осталось выяснить численность корпусов Гуюка, Бури и Кулькана, которые формировались частью за счет их уделов, частью за счет мобилизованных старших сыновей (как их доли от общеимперских сил). Нам известны перипетии с назначением этих общеимперских сил. Из СС мы знаем, что Чагатай потребовал от Угэдэя назначить главнокомандующим походом своего внука Бури[692], а Гуюка — командующим общеимперскими войсками похода[693]. При этом у РД четко отделяются силы Субэдэя и Бату от общеимперских сил: «Царевичи, которые были назначены на завоевание Кипчакской степи и тех краев, были следующие: из детей Тулуй-хана — старший сын, Менгу-хан, и брат его Бучек; из рода Угедей-каана — старший сын, Гуюк-хан, и брат его Кадан; из детей Чагатая — Бури и Байдар и брат каана Кулкан… в пределах Булгара соединились с родом Джучи»[694]. Очевидна группировка Рашид ад-Дином перечисленных царевичей по их домам (династиям) и при этом симметрия в их количестве: от каждого значимого дома по 2 царевича и только один Кулькан, как самый младший сын Чингисхана, не имевший собственного удела (в отличие от джучидов, угэтэидов, толуидов и чагатаидов).

Судя по сообщениям СС и РД, сначала Угэдэй[695] согласился с Чагатаем, но на втором курултае[696] переменил решение — общеимперские силы были рассредоточены на несколько корпусов, каждый получил своего командира, а главнокомандующий над ними был назначен временный (Бури) и только на период их марша к месту дислокации войск джучидов. После чего все они ставились уже под начало Бату и Субэдэя. Это следовало как из подтверждения Угэдэем статуса Бату как старшего, так и принципа назначения одного из начальников корпусов ответственным за всю кампанию (см. главу III). То, что именно Бату определили старшим, явствует из описаний сражений в ходе этого похода почти всеми источниками, особенно русскими. Роль же Субэдэя как «воеводы первого» у Бату также фиксируется как русскими летописями (см. ИЛ), так и жизнеописанием Субэдэя в ЮШ.

Более того, в нескольких юаньских источниках конца XIII — начала XIV в. про это тоже сообщается. Так, юаньский историограф Яо Суй (1238–1313 гг.) составил два мемориальных текста, где в том числе есть рассказы о деятелях эпохи Угэдэя, которые участвовали в Великом Западном походе — именно в них есть указания на данный факт. В первом из них (написан ок. 1304 г.), посвященном роду уйгурских князей с титулом «Гаочан-ван», рассказывается о предке одного из них — Сары-Охане, и, в частности, под 1236 годом говорится, что он со своим подразделением «дошли до Кул-тенгиза[697] и соединились с главой всех князей крови Бату для карательного похода на кипчаков и русских»[698]. Причем до подхода к Каспийскому морю, как говорится в тексте Яо Суя, Сары-Охан был под началом совсем других царевичей, и только соединившись с силами Бату, подразделение Сары-Охана стало подчиненным Бату, а затем Субэдэю[699]. А в другом мемориальном тексте (1308 г.), посвященном сановнику Хубилая тангуту Айру, Яо Суй рассказывает о его отце Шири-гамбу, тоже участнике похода на Русь. Там значение Бату еще более конкретизировано: сначала говорится, что Шири-гамбу был под началом у Мэнгу-каана, который вместе с Гуюком в 1235 г. был отправлен в поход в Европу, после чего они туда добирались в течение почти двух лет тяжелого похода, в итоге Шири-гамбу вместе с частями Мэнгу «дошел до моря Кул-тенгиз, [Шири-гамбу] нашел великого вана, [старшего] над вассальными князьями, Бату»[700]. Сочетание друг с другом вышеприведенных сообщений обоих текстов показывает, что с момента соединения в Прикаспии с силами Бату и Субэдэя, пришедшие туда общеимперские войска и их командующие теперь становились подчиненными у Бату, как «великого вана, [старшего] над вассальными князьями», и Субэдэя, как его правой руки.

По решению курултая 1235 г. общеимперские силы приобрели четкую и продуманную структуру. Каждый из трех основных домов Чингисидов (кроме джучидов, которые участвовали в походе целиком) получал под командование корпус во главе с одним из старших сыновей рода; в пару к нему ставили младшего представителя рода. Всего получилось три пары: Мэнгу и Бучек (толуиды), Гуюк и Кадан (угэтэиды), Бури и Байдар (чагатаиды). Был назначен в поход еще отряд Кулькана, не пользовавшегося серьезным влиянием среди Чингисидов: в отличие от сыновей Чингисхана от его главной жены, Кулькан происходил от второстепенной жены, причем по своему малолетству (на момент смерти Чингисхана) он не получил своего удела, в отличие от глав всех вышеназванных домов (т. е. Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя). Так что такая структура была выбрана не случайно — она отражала тот баланс сил между домами Чингисидов, который стремился поддержать Угэдэй. Именно поэтому он изменил первоначальное решение 1234 г., предложенное Чагатаем (создававшее серьезное преимущество чагатаидам), и сделал его сбалансированным — назначил независимых командиров корпусов примерно равной численности. Это решение диктовалось не боязнью бунтов, а стремлением Угэдэя избежать споров о доле в добыче, что обеспечивалось равным представительством царевичей в походе. Дисциплинированные на поле боя монгольские нойоны и царевичи после сражений не раз устраивали свары из-за добычи. Поэтому Угэдэй и постарался их заранее предотвратить, определив равные силы для каждого дома Чингисидов, участвующих в походе.

Из вышеприведенных соображений становится понятным, что корпус Гуюка (а равно и корпус Бури) никак не мог сильно отличаться по численности от аналогичного корпуса Мэнгу. Последний включал 2 тумена, поэтому и корпуса Гуюка и Бури должны быть тоже по 2 тумена, тогда они в сумме дают 4 тумена. Итого, общеимперские силы насчитывали около 7 туменов — 6 туменов под командованием Менгу, Гуюка и Бури и, вероятно, 1 тумен Кулькана. Таким образом получаем, с учетом известной ранее численности корпусов джучидов и корпуса Субэдэя/Кукдая (всего 6 туменов), что весь наряд сил на Великий Западный поход по состоянию на 1235 г. составлял не менее 13 туменов, или около 130 тыс. человек.

В то же время распределение 14 туменов, полученных от мобилизации старших сыновей, можно представить следующим образом: 2 монгольских тумена отправлялись на помощь к Чормагану[701]; 6–7 туменов монголов были непосредственно отданы в распоряжение Мэнгу, Гуюка, Бури и Кулькана для Великого Западного похода, а остальные 5–6 монгольских туменов заменили те части (как монгольские, так и немонгольские) в тех улусах, царевичи которых отряжались в различные походы (как на Запад, так и на Восток). В итоге Бату же получил меньше, чем было объявлено в цитировавшемся указе Угэдэя, ведь у границ Булгара его и так ждал 30-тысячный корпус Субэдэя/Кукдая.

Основные события начались в 1236 г. с разгрома Булгара и завоевания владений приволжско-уральских народов: саксинов, мордвы, суваров[702], вотяков[703] и других. О принятии решения об этом начале боевых действий известно из нескольких источников, приведем текст Джувейни: «Когда каан (Угетай) во второй раз устроил большой курилтай и назначил совещание относительно уничтожения и истребления остальных непокорных, то состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью»[704]. Однако как следует из приведенных выше данных юаньских источников, как минимум 2 тумена, те, что были под командованием Мэнгу, к событиям не поспели, вот соответствующая цитата из текста Яо Суя: «В год и-вэй (1235 г.) Тай-цзун (т. е. Угэдэй. — Р. Х.) дал высочайший указ двум великим ванам … Дин-цзуну (т. е. Гуюку. — Р. Х.) и Сянь-цзуну (т. е. Мэнгу. — Р. Х.), вместе с Субэдэем пойти карательным походом в Западный край. На следующий год (1236 г.), когда командующие, подготовившись к походу, вели войска, „Честный и мудрый“ (т. е. Шири-гамбу, он тут назван по его посмертному почетному имени. — Р. Х.) находился в пути среди них. Далее, на следующий год (1237 г.), [Шири-гамбу] дошел до моря Кул-тенгиз»[705]. Причина задержки подхода корпуса Мэнгу-каана к основным силам Бату, уже начавшим операции против Булгара, была связана с задачей покорения одной из мощных половецких орд, кочевавших в Волго-Уральском междуречье. Об этой задаче чуть ниже, а пока следует рассказать о событиях 1236 г.

Осенью 1236 г. началось наступление этой армады на Великий Булгар: «Тое же осени, придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожний Татари, и взяша славный Великыи город Болгарьскии и избиша оружьем от старца и до уного и до сущего младенца, и взяша товара множство, а город их пожгоша огнем, и всю землю их плениша»[706]. «Вся земля» Булгара — это города Биляр, Кернек, Жукотин, Сувар и другие[707]. О том же пишет Джувейни: «Сначала они [царевичи] силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью. Для примера подобным им, жителей его [частью] убили, а [частью] пленили»[708]. Далее монголы занялись покорением других народов Поволжья и Прикамья — башкир, мордвы, буртасов и др. По свидетельству очевидца, венгерского монаха Юлиана, события развивались следующим образом: «Обратившись к западу, [монголы] в течение одного года или немного большего [срока] завладели пятью величайшими языческими царствами: Сасцией, Фулгарией[709], взяли также 60 весьма укрепленных замков» и, «кроме того, они напали на Ведин, Меровию, Пойдовию, царство Морданов»[710]. Сопротивление монголы встречали разной силы, в одних случаях его не было, а в других было весьма ожесточенным: «Один князь со всем народом и семьей покорился владыке Татарии, но другой с немногими людьми направился в весьма укрепленные места, чтобы защищаться, если хватит сил»[711]. Как сообщает Плано Карпини, часть саксинов сражалась очень упорно, и их сопротивление так и не удалось подавить до конца[712].

В Поволжье, по данным РД, действовали тумены джучидов, царевичей домов Чагатая и Угэдэя, а также сына Чингисхана Кулькана[713]. Другое крыло монгольского войска составляли тумены Мэнгу и Гуюка — они действовали по обеим берегам Волги против половцев и аланов: как от устья Волги до впадения Урала в Каспий, так и в направлении от Нижней Волги вдоль берегов Каспия к степям Северного Кавказа и устью Дона[714]. В этой «облаве» монголы сумели в основном завершить покорение кипчакских (половецких) родов Прикаспия. Пэн Да-я и Сюй Тин однозначно указывают, что кипчаки еще в начале 1230-х гг. стал одной из основных целей монгольской экспансии: «Те [государства], которые еще сопротивляются и [покорение которых] не завершено, имеют [следующие] названия… на северо-западе — это кэбишао[715] (мусульманское государство, [они] являются видом уйгур)[716], вначале [они] подчинились, а потом взбунтовались, бежали в теснины и за реки, чтобы там сопротивляться… Все [эти государства татары] в состоянии приобрести и при том без вопросов. Только единственное государство кэбишао излишне воинственно. Если не прибить искры [их сопротивления], то [черные татары] поимеют достаточно горя от степного пожара. Они [кэбишао] как раз те, с кем татары непременно будут вести борьбу»[717], и «мусульмане всех видов уже полностью покорились и перешли на службу [к татарам]. А эта единственная разновидность мусульман [что не покорилась]»[718].

Еще одной причиной внимания монголов к кипчакам были старые счеты с одной из самых мощных орд половцев, кочевавших в Волго-Уральском междуречье[719]. Это возвращает к вопросу подхода корпуса Мэнгу к основным силам Великого Западного похода только в 1237 г. Дело в том, что в период 1236 — начала 1237 г. этот корпус занимался покорением орды Инасы-хана (точнее — его наследников, так как сам Инасы умер незадолго до прихода монголов), о которой уже упоминалось выше. Здесь следует более подробно изложить историю этих событий. В 1208 г., когда к Инасы-хану прибыли в поисках убежища от Чингисхана меркиты с их вождем Худу, то Инасы-хан довольно резко отказал самому «Потрясателю Вселенной» в их выдаче[720]. Т. е. кипчаки этой орды уже тогда оказали монголам сопротивление и неповиновение. В тот момент у Чингисхана не было еще возможностей отправить на столь дальние расстояния свои войска, но он не забыл оскорбление. В 1216 г., когда и силы возросли, и границы владений Чингисхана расширились, он все же припомнил это Инасы-хану — дав задание Субэдэю, в ходе его нового рейда против бежавших меркитов, потрепать кочевья непокорной кипчакской орды[721]. Все эти события подробно описаны как в жизнеописании Тутука (правнука Инасы-хана) в составе ЮШ, так и в двух мемориальных текстах юаньского времени, ставших первоисточниками для этого жизнеописания[722]. Первый из них — это эпитафия самого Тутука, написанная юаньским историком Янь Фу (1236–1312) около 1299 г., а второй — эпитафия его внука Дылыка, написанная Юй Цзи в 1329 г. Их сведения более подробные, чем текст жизнеописания Тутука в ЮШ. В частности, там точно датированы события разгрома орды наследников Инасы-хана и подчинения той части ее, которой правил Урусман, самый младший сын Инасы-хана (Тутук был внуком Урусмана). Именно Юй Цзи и Янь Фу дают точную дату, когда корпус Мэнгу-каана вошел в земли данной половецкой орды и когда к нему присоединился со своим родовым войском сын Урусмана Балдучак, (Тутук был сыном Балдучака) — это 1237 г.[723] Как сообщается в обоих мемориальных текстах, затем Балдучак и его подчиненные кипчаки в составе войск Мэнгу-каана брали столицу аланов Магас в 1239/40 г. После чего и Балдучак и его сын сделали карьеры в Монгольской империи и в Юань (позднее дети и внуки Тутука породнились с императорским родом Юань, а его правнучка стала императрицей).

Но полностью покорить за время кампании 1236–1237 гг. всех кочевников приволжско-уральских степей монголам все же не удалось — самым красноречивым доказательством этого считается борьба монголов с отрядами кипчака Бачмана. Правда, многие исследователи, вслед за туманной датировкой у РД, считают, что борьба монголов с Бачманом, руководителем этого половецкого сопротивления, относится еще к 1237 г., но до похода на Русь осенью 1237 г. Однако Джувейни, писавший всего через 20 лет после событий, относит действия по уничтожению отряда Бачмана на период после начала похода на Русь: «Когда каан (Угетай) отправил Менгу-каана, Бату и других царевичей для овладения пределами и областями Булгара, асов, Руси и племен кипчакских, аланских и других, (когда) все эти земли были очищены от смутьянов и все, что уцелело от меча, преклонило голову перед начертанием (высшего) повеления, то между кипчакскими негодяями оказался один, по имени Бачман, который с несколькими кипчакскими удальцами успел спастись; к нему присоединилась группа беглецов»[724]. Таким образом, Бачман повел свою по сути партизанскую войну уже после первого мощного удара монголов (завершившегося в первой половине 1237 г.). То есть только через некоторое время после этого поражения кипчаков, когда он сумел собрать и консолидировать вокруг себя остатки разбитых и разбежавшихся кипчакских родов, точнее тех из них, что и теперь не желали подчиняться монголам. Именно поэтому со стороны властей Монгольской империи было проявлено такое ожесточение к его персоне — они воспринимали действия Бачмана как «восстание» среди уже подчинившихся их власти кипчаков. А монголы не прощали подобного и всегда предпринимали ответные жесткие меры против «мятежников».

Рассказ о Бачмане вынесен Джувейни в отдельное повествование и отделен от описания покорения Булгара и похода на Русь. Рашид ад-Дин, использовавший текст Джувейни в повествовании о Великом Западном походе, вполне мог попытаться его датировать годом покорения Булгара и кипчаков, пытаясь связать воедино все фрагменты книги Джувейни, относящиеся к Булгару и кипчакам. Представляется, таким образом, что действия против Бачмана, потребовавшие привлечения туменов Мэнгу и Бучека, относятся к 1238–1239 гг., времени подавления также и иных восстаний мордвы и кипчаков. Даже китайские источники упоминают о борьбе с Бачманом, правда, путая хронологию и факты[725]. Составители ЮШ поместили рассказ о победе Мэнгу над Бачманом также в трактат «География», в составе трактатов ЮШ. В параграфе о земле «Кипчак» в этом трактате ЮШ механически соединены рассказы и о Бачмане и об установлении власти монголов над аланами, кипчаками и русскими. Такое соединение этих трех этнонимов в едином контексте встречается постоянно не только в ЮШ, но и у арабских и персидских авторов при описании Золотой Орды[726].

После разгрома булгар, мордвы, суваров, башкиров, буртасов, марийцев и кипчаков войска Бату увеличили свою численность за счет перешедших на их сторону, или по крайней мере компенсировали потери. Например, об этом сообщает Фома Сплитский: «Потом, пополнив свои воинские соединения прежде всего за счет племен куманов (латинское название половцев/кипчаков. — Р. Х.) и многих других покоренных ими народов, они снова повернули против рутенов. Сначала они окружили… Суздаль»[727] (здесь речь идет о событиях 1237 г., так как Суздаль монголы взяли в начале февраля 1238 г.). Подобная практика позже стала у монголов регулярной — после «Батыева пленения», перед последним их походом на Русь осенью 1240 г. и затем в Венгрию и Польшу они сделали новые наборы воинов из покоренных народов.

К осени 1237 г. монголы были готовы продолжить завоевания. Для похода на Русь они тем не менее не использовали все силы, собранные для Великого Западного похода. Скорее всего их часть им пришлось оставить в неспокойных еще половецких степях. А кроме того, есть туманное сообщение Юлиана, из которого можно понять, что в 1237 г. от монгольского корпуса Чормагана в Иране все еще ждали возвращения подмоги, ранее отправленной ему из числа войск Бату и его соратников: «В этой стране венгров сказанный брат нашел татар и посла татарского вождя, который… сказал, что татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет итти против Алемании, но дожидались они другого, которое послали для разгрома персов»[728]. Действительно, в Закавказье и вообще в западной части бывшего государства хорезмшахов с конца 20-х годов XIII в. оперировал корпус Чормаган-нойона[729]. По сообщению ан-Насави, допросившего в 1231 г. монгола, прибывшего с посланием от Чормагана, перед выступлением в Закавказье Чормаган провел смотр войск в Бухаре, по результатам которого в реестр монгольских войск было вписано 20 тыс. человек; кроме того, в состав корпуса вошло ополчение (т. е. войска таммачи самого Чормагана) неизвестной численности[730]. С такой армией Чормаган к 1236 г. установил власть монголов в Армении и Грузии, но сил для Ирана и Ирака явно не хватало. Вполне возможно, однако, что какое-то подкрепление ему шло вместе с теми частями, которые вышли к Бату в 1235–1236 гг. из Центрального улуса. Недаром Сюй Тин пишет, что те подростки 13–14 лет, чью передислокацию он наблюдал, «перебрасываются воевать мусульманские государства». Кроме того, брат Юлиан, похоже, также сообщает об отходе на юг, в Закавказье, части объединенной армии Бату и остальных Чингисидов. Поэтому разумно предположить, что один из корпусов этой армии, т. е. порядка 2–3 туменов, из числа, выделенных в 1235 г. Каракорумом для всего Кипчакского похода, на Русь в итоге не пошел. Тогда оценка численности армии Бату для зимней кампании 1237/38 г. против Северо-Восточной Руси может составить около 100 тыс. воинов. В ходе остальных кампаний монголов на Руси, т. е. следующих годов (в 1239 и 1240 гг.), эти войска пополнялись из различных источников.

Вслед за Булгаром и кипчаками настала очередь Руси. «Батыево побоище», или монгольский погром Руси 1237–1240 гг., это постоянная тема исследователей русской истории, отныне навсегда поделенной на «домонгольскую» и всю остальную. К сожалению, письменных источников о ходе монгольского нашествия немного — это русские летописи, несколько чудом уцелевших произведений древнерусской литературы, записки европейских путешественников (видевших результаты нашествия и передавшие рассказы уцелевших в нем) и фрагментарные упоминания у Джувейни, Рашид ад-Дина, в «Сокровенном сказании» и «Юань ши». Благодаря археологии и краеведению их данные можно дополнить, иногда существенно, но приоритет в определении хронологии и описания политических и военных событий остается за письменными источниками.

Ход нашествия, его четырех последовательных кампаний, реконструируется большинством исследователей следующим образом. Осенью 1237 г. — весной 1238 г. произошло первое вторжение монголов на Русь, захвативших ее северо-восток и частично запад. Поражение военных сил и разрушение основных центров парализовало оборону Руси, исчезла даже потенциальная возможность противостоять врагу. В 1238 г. монголы были в основном заняты утверждением власти над кипчаками, мордвой и аланами, а окраинные русские княжества попадали под удар только в ходе действий против этих народов или обычных грабительских набегов. В 1239 — начале 1240 г. основные силы монголов были заняты на Кавказе, и только часть их сил наносила удар по южным русским княжествам (Переяславскому и Черниговскому), а также разведала оборону оставшейся пока нетронутой Киевской земли. Осенью 1240 г. произошло последнее нашествие Батыя на Русь, были окончательно завоеваны ее юго-западные земли перед продвижением монголов дальше на запад Европы. Рассмотрим эти события подробнее.

После разгрома Булгара туменами Бату и подхода к ним корпуса Мэнгу (разгромившего кипчаков) состоялся военный совет и, «по общему соглашению, пошли войной на русских»[731]. К осени 1237 г. монголы сосредоточили силы в двух основных районах — в низовьях реки Воронеж и на южных границах Рязанского княжества. «Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дон, близ замка Воронеж (Oveheruch), также княжества русских»[732]. Это сосредоточение не могло остаться незамеченным. Юлиан, летом 1237 г. ушедший из Суздаля, сообщает, что в городе знали о намерениях монголов. «Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением зимы замерзли, после чего всему множеству монголов легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских»[733]. В. Н. Татищев пишет, что бояре суздальского князя, получив сведения о татарах от беженцев из Булгара, советовали князю, «чтоб городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татары придут на землю его»[734]. Так что трудно говорить о внезапности нападения как главной причине военных неудач — ведь стратегической внезапности не было. Могла быть только надежда на то, что именно в эту зиму монголы не нападут — по некоторым сведениям, зима 1237 г. была суровой и началась рано. Кроме того, с ними пытались еще и договориться — точнее, откупиться, как это всегда делалось ранее с прочими кочевниками, находившими на Русь. Но эти ожидания не только не оправдались, но, видимо, еще и притупили бдительность русских князей. Ведь на самом деле монголы умели преодолевать трудности климата или географии. Об этом очень образно написано в рескрипте Мэнгу-каана в адрес сыновей Мэнгусара, его соратника по походу в Европу: «Мэнгусар… был вместе с нашим покойным отцом, пройдя походами по всем частям света… Также он был с нами в карательном походе по усмирению городов русских, асов и олберлик-кипчаков[735], переправляясь через огромные реки — строил плоты, проходя походом горы — прокладывал дороги, атаковал города и сражался в поле, а заслуг имел больше, чем все полководцы»[736]. Но русские князья этого как раз не знали или не могли в это поверить.

Пока монголы находились на исходных рубежах, встревоженные русские княжества искали способ договориться — собственно, монголы еще заранее послали к ним требования дани или «десятины». В «Повести о разорении Рязани Батыем» сказано: «Присла на Резань к великому князю Юрью Ингоревичю Резанскому послы безделны, просяще десятины въ всем: во князех и во всяких людех, и во всем»[737]. Несмотря на явно неприемлемое требование отдавать людей и следовать воле монголов «во князех», собравшийся в Рязани совет рязанских, муромских и пронских князей не пришел к однозначному решению воевать с монголами — монгольские послы были все же пропущены в Суздаль, а к Батыю отправлен с посольством сын рязанского князя Федор Юрьевич «з дары и молении великиими, чтобы не воевал Резанския земли»[738]. Несмотря на отсутствие сведений об этом в других летописях, надо признать большую достоверность сообщений этого памятника собственно рязанского происхождения.

Из мест сосредоточения монголы выступили по направлению на Рязань, пунктом соединения всех сил была река Онуза (ср. в Тверской летописи и Новгородской 1-й — «сташа о Нузле»[739], «река Узла» у Татищева[740]), видимо «в районе среднего течения рек Лесной и Польный Воронеж»[741]. Лежавший там проход по притокам реки Прони в сплошных лесах выводил монголов «безвестно на Рязаньскую землю»[742]. Видимо, именно туда прибыл рязанский князь Федор Юрьевич. Но его посольство закончилось трагически — он был убит вместе со всеми своими людьми по приказу Батыя. «Повесть о разорении Рязани Батыем» видит причину этого в том, что князь отказал дать «рязаньских князей тщери или сестры на ложе», что вполне правдоподобно. Дело в том, что монгольские ханы часто требовали и получали знатных принцесс из домов правителей покоренных народов в виде своеобразного знака заключения соглашения о мире и подчинении[743]. Но тут, возможно, сыграло свою роль и другое обстоятельство — отправив посольство к монголам, рязанцы одновременно стали выдвигать свое войско навстречу им: «Князи же Рязаньстии, Юрий Иньгваревичь и брата его Олег и Роман Иньговоровичи, и Муромские князи и Проньские хотеша с ними (т. е. монголами. — Р. X.) брань створити, не въпустячи в свою землю, и выидоша противу них в Воронеж»[744]; и послали за помощью в другие княжества — во Владимир и в Чернигов (черниговский князь Михаил Всеволодович отказал в помощи, потому что «резанские с ними на Калк не пошли»[745]).

Поэтому Батый решил опередить рязанцев и, упредив возможное соединение последних с суздальцами, первым двинулся на них. Близ пределов княжества вся мощь монгольской армии обрушилась на рязанские войска. Это было кровопролитное и упорное сражение — рязанские, пронские и муромские дружинники были умелыми воинами русского пограничья (автор «Повести о разорении Рязани Батыем» называет рязанцев «господством», т. е. дружинниками, чье умение удивило монголов: «Бьяшеся, яко всем полком татарьскым подивитися крепко и мужеству резанскому господству»). Они так «храбро и мужествено» сражались, что «едва одолеша их силныя полкы татарскыя». Почти все рязанское войско погибло — «многая князи месныя и воеводы крепкыя, и воинство: удалцы и резвецы резанския, вси равно умроша и едину чашу смертную пиша, ни един от них возратися вспять: вси вкупе мертвии лежаша»[746]. После сражения, разоряя села и небольшие грады («град Пронск, и град Бел[город], и град Ижеславець»[747]), монголы подошли 16 декабря 1237 г. к Рязани[748], расположившейся на берегу Оки, в 4 км от впадения в нее реки Прони. Под Рязанью было собрано все монгольское войско — там уже был и корпус Мэнгу, его усилия по взятию города отмечают и РД, и ЮШ. Как пишет Рашид ад-Дин: «Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури вместе осадили город Арпан и в три дня[749] взяли его»[750], при этом «[Мэнгу] вместе с чжуваном Бату… дошел до города Рязань, самолично сражался врукопашную и сокрушил его [город]»[751]. Рязань подверглась непрерывному обстрелу камнеметами и огненными припасами в течение 5 дней: «Овии с огни, а ини с пороки»[752]. Для сборки камнеметов в соединенном войске монголов было достаточно специалистов из Китая и Тангута[753], а русские леса изобиловали подходящим материалом. На шестой день, 21 декабря 1237 г., последовал решительный штурм города, Рязань пала, ее защитники и почти все население были перебиты, а город уничтожен: «Пожгоша весь и князя их Юрья убиша и княгиню его, а иных же емше — мужей, и жены, и дети, и черньца, и черниць, и ерея, овы рассекаху мечи, а други — стрелами стреляхуть и в огнь вметаху, иныя имающа, вязаху, и поругание черницам, и попадьям, и добрым женам, и девицам пред материи и сестрами»[754].

От Рязани монголы двинулись вверх по Оке к Коломне (это около 130 км), находящейся при слиянии Москвы-реки с Окой, запиравшей путь вглубь Суздальской земли[755]. Весть о гибели Рязани, которую принес в Суздальскую землю «кюр Михайлович»[756], не могла достичь стольного Владимира раньше чем через неделю (расстояния по рекам между ними более 400 км), а до Коломны монголы могли дойти за 2–3 дня. Но, по Татищеву, они там оказались только около 1 января 1238 г.[757], видимо, потому, что занимались фуражировкой в окрестностях Рязани облавными отрядами. Перед великим князем Юрием Всеволодовичем стоял тяжелый выбор — одновременно он получил просьбу о помощи от рязанцев и требование монголов покориться и платить десятину. Известия об этом монгольском посольстве очень скудны. Рязанцы пропустили его в Суздаль, но исход переговоров сохранила только эпитафия великому князю в Лаврентьевской летописи: «Безбожныя Татары, отпущаше, одарены, бяху бо преж прислали послы свое: злии ти кровопиици, рекуще — мирися с нами, он же того не хотяше»[758]. Юрий Всеволодович отпустил этих «послов» с миром и «одарил» монголов, даже пошел на уступки в вопросе дани, но при этом решил готовиться к борьбе.

Отказ же в помощи рязанцам в свете изложенного может иметь и объяснение, отличное от общепринятого, заключающееся в том, что князь «надеялся сам собою татар победить»[759]. Как написал новгородский летописец, «Юрьи же сам не поиде, ни послуша князии рязаньскых молбы, но сам хоте особь брань створити»[760]. Конечно, это очень похоже на проявление одной «из черт социальной психологии, характерной для рыцарства периода феодальной раздробленности, когда каждый рыцарь, каждый полководец, каждое феодальное воинство стремились к собственному, личному участию в сражении, зачастую не считаясь с общими действиями»[761]. Но как предположил В. В. Каргалов, отказ предоставить помощь рязанцам мог быть вызван и обычным просчетом — великий князь «начал собирать силы для отпора; сопротивление рязанских князей должно было, очевидно, дать возможность выиграть время для концентрации сил», а та же цель, т. е. отсрочка нападения, преследовалась одарением монгольского посольства; поэтому «в этих условиях помогать Рязани было опасно», но быстрые действия монголов поломали эти планы[762].

Если предположить, что суздальское войско выступило, двигаясь со скоростью гонца, что маловероятно, к Коломне немедленно по получении вести о гибели Рязани, то дойти от Владимира оно могло не ранее 4–5 января 1238 г. Но сражение под Коломной, видимо, состоялось не ранее 9 января — ведь уже 20 января была взята Москва[763], а сражение за нее, по данным Рашид ад-Дина, продолжалось 5 дней[764], значит, от Коломны монголы выступили к Москве не позднее 12–13 января (от Коломны до Москвы около 100 км). Судя по тому, что сражение под Коломной было ожесточенным (там погиб сын Чингисхана Кулькан, что указывает на возможный прорыв русской тяжелой кавалерии — ведь темники и Чингисиды в полевом сражении всегда командовали из тыла, как это уже было подробно рассказано в главе I) и длилось 3 дня[765], то, с учетом времени на сбор трофеев и приведение войска в порядок после тяжелых боев (это все вместе заняло 4–5 дней), можно предположительно датировать сражение под Коломной 8 или 9 января, а подход русских сил к Коломне — 7–9 января 1238 г. Таким образом, монголы не спешили брать Коломну и ждали подхода русского войска, чтобы разбить его в поле, а не спровоцировать его уход от разрушенного города, который незачем защищать.

Их расчет удался — русское войско приняло бой в поле. Оно было достаточно мощным, включив почти все владимирские полки со старшим сыном великого князя Всеволодом Юрьевичем[766], остатки рязанского войска во главе с князем Романом Ингваревичем и отряд новгородцев («и Новгородця съ своими вой из Владимиря»[767]). Кроме того, к ним присоединилось ополчение Коломны. Все ранние летописи, чьи известия восходят к современным событиям записям, сообщают, что это было крупномасштабное сражение с большими потерями сторон: «Бысть сеча велика и… мужии много убиша у Всеволода и прибежа Всеволод в Володимерь в мале дружине»[768] (Лаврентьевская), «бишася крепко»[769] (Суздальская), «много паде ту»[770] (Новгородская 1-я летопись). Судя по сообщениям Лаврентьевской и Суздальской летописей, русское войско в поле сразу же потеряло свой авангард под командованием Еремея Глебовича, он был уничтожен монголами во время его соединения с основными силами Всеволода Юрьевича. Потом все русское войско было окружено («оступиша их Татарове у Коломны»), но ему удалось прорваться к городу и встать «к надолбам», причем главным действующим лицом в этом прорыве был Роман Ингваревич. Его действия отмечены как русскими летописями, так и Рашид ад-Дином сразу после рассказа о гибели Кулькана. Возможно, именно при прорыве окружения и выходе к защитным сооружениям у Коломны этот Чингисид был убит разъяренными рязанцами Романа Ингваревича. Поэтому Рашид ад-Дин не мог не написать об отмщении виновнику смерти Кулькана и особо отметил, что «Урмана», т. е. Романа Ингваревича, монголы «разбили и умертвили»[771]. Это произошло уже при штурме Коломны, которая не смогла сдержать армию Бату в полном и сильнейшем составе. Таким образом, анализ известий источников о битве под Коломной показывает, что устоявшееся мнение о ней как о незначительном сражении авангардов сторон совершенно неверно.

От Коломны монголы двинулись к Москве. Их подход оказался неожиданным для москвичей, не ведавших результата сражения за Коломну[772]. Город был осажден и, несмотря на пятидневное упорное сопротивление, взят 20 января 1238 г. Сопротивление Москвы запомнилось — Рашид ад-Дин сохранил даже имя убитого монголами московского князя («Улайтимур», это искаженное на тюркский лад имя «Владимир»), малолетний сын великого князя Владимирского Владимир Юрьевич[773]. Москва была разрушена, а «люди избиша от старець и до младеньць»[774]. Кроме того, монгольская армия устроила фуражировку в районе Москвы и Коломны. Это подтверждает тот факт, что, кроме обычного — «монастыри вси и села пожгоша»[775], летопись специально отметила, что монголы «много имения вьземше» в этих подмосковных монастырях и селах. Видимо, целую неделю монголы запасались фуражом и провиантом, после чего по льду Клязьмы добрались 2–3 февраля 1238 г. к Владимиру[776].

К этому времени в городе остались с небольшими силами сыновья великого князя Всеволод и Мстислав. Сам великий князь, получив известие о сражении под Коломной от сына Всеволода, положившись на крепость стен столицы, занялся сбором новых полков. «Выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, урядив сыны своя в собе место, Всеволода и Мстислава, и еха на Волъгу с сыновцы своими, с Васильком и со Всеволодом и с Володимиром, и ста на Сити станом, а ждучи к собе брата своего Ярослава с полкы и Святослава с дружиною своею, и нача Юрьи, князь великый, совкупляти вое противу Татаром»[777]. Это решение было результатом военного совета, о котором сообщает Татищев. Предложение части бояр еще раз дать бой монголам в поле было отвергнуто[778].

Этот отход «на Ярославль»[779], который произошел буквально на глазах монголов — они разминулись с отрядом великого князя менее чем на день (Татищев датирует отход великого князя Юрия Всеволодовича 2 февраля[780]), вызвал у них опасение возможного удара великого князя из засады. Ведь примерно так осенью 1223 г. булгары и мордва разбили Чжэбэ и Субэдэя. Дело в том, что «Повесть о разорении Рязани Батыем» относит начало действий отряда Евпатия Коловрата, который «погнаша во след безбожного царя и едва угнаша его в земле Суздалстей» и нападал «на станы Батыевы»[781], ко времени марша монголов к Владимиру. Сам рассказ о Евпатии Коловрате поздний, он появляется под пером книжника XV в., но, очевидно, отражает какие-то реальные события. Только, по замечанию Д. И. Иловайского, «трудно определить, насколько народная гордость участвовала в изобретении поэтических подробностей»[782]. Монголы знали, что великий князь отправился на север, поэтому им логично было предположить, что он выбрал своей базой Суздаль. От Владимира к Суздалю Бату отправил корпус, который взял и сжег Суздаль между 4 и 6 февраля[783], так как 6 или 7 февраля этот отряд уже вернулся к Владимиру[784]. Сам Владимир был взят штурмом после нескольких дней бомбардировки из камнеметов и огнеметных машин[785] во второй половине дня 7 февраля 1238 г.

После разрушения столицы Владимиро-Суздальской земли монголы разослали отряды для облавного обхода русских городов и поиска великого князя Юрия Всеволодовича: «И оттоле разсыпашася татарове по всей земли той»[786]. Монгольская армия разделилась на три направления: на север, к Ростову и Ярославлю; для преследования великого князя («поидоша на великого князя Юрья оттоле, овии же идоша к Ростову, а инии же к Ярославлю»[787]) отправился сильный корпус Бурундая[788]; на восток, к Средней Волге (на Городец) был направлен второй отряд («инии на Волгу, и на Городець»[789]); а на северо-запад, к Твери, шли тумены Бату и других джучидов.

Движение монгольских туменов к Твери и их состав хорошо восстанавливаются по данным источников. Русские летописи дают точные координаты движения — Тверская летопись сообщает, что «кь Юриеву[790], и кь Переяславлю, и кь Дмитрову, и тех взяша; а инии Тферь шедше взяша, в ней же сына Ярославля[791] убиша»[792], а Суздальская уточняет порядок взятия монголами городов по пути к Твери: «Юрьев, Дмитров, Волок, Тверь»[793]. Взгляд на карту показывает, что от Юрьева-Польского тумены Бату и Мэнгу разошлись: одни отправились к Твери маршрутом Юрьев — Дмитров — Волок — Ламский — Тверь и далее на Торжок («взяша… Дмитров, и Волок и Тферь, и оттоле приидоша кь Торжку»[794]); а другие пошли от Юрьева через Переяславль и Кснятин[795] до Твери. По сообщению РД, можно понять состав монгольских туменов — на северо-западном направлении находились войска главных царевичей, так как Переяславль-Залесский, «коренную область Везислава[796], они взяли сообща в пять дней»[797]. Оказавший сильное сопротивление первому монгольскому отряду Торжок был взят с приходом подкреплений из-под Твери, где соединились силы обоих направлений северо-западного корпуса монголов.

Как явствует из летописей, к Торжку монголы подошли 22 февраля 1238 г.[798], а взяли его 5 марта, через 12 дней — даже сильно укрепленный Владимир продержался вдвое меньше. Обозленные монголы «исекоша вся от мужьска полу и до женьска»[799], а за теми горожанами, которые все же вырвались из Торжка, устроили погоню вплоть до Игнач-креста: «Гнашася безбожний Татарове Серегерьскым путем до Игнача-креста, и все секучи люди, яко траву, и толико не дошедше за 100 верст до Новгорода»[800]. Из этого свидетельства Тверской летописи (а также из Львовской летописи) становится ясным, что Новгород монголы брать не собирались, вопреки бытующим в популярной литературе недоумениям — «почему татары… не пошли на Новгород»[801]. Ужас, который охватил новгородцев (отметим, что новгородцы даже побоялись направить помощь Торжку, своему важному торговому пригороду) при известии о приближении монголов, вот причина панических записей в новгородских летописях, которые через 750 лет воспринимаются рядом авторов как свидетельство «развития успеха» монголами в направлении Новгорода. Ведь новгородцы на тот момент никак не могли знать, что это не приступ к Новгороду, а только лишь погоня за немногочисленными беглецами из Торжка. В Ермолинской летописи важное уточнение: «Вси люди изсекоша, а за прочими (курсив и выделение мои. — Р. X.) людми погнашеся от Торжка»[802]. Поэтому так распространен миф о том, что «Новгород был пощажен»[803], в то время как отход от Игнач-креста на самом деле был просто завершением погони, задача которой была выполнена — ведь беглецов порубил «аки траву» небольшой отряд монголов, который затем и вернулся обратно к основным силам. При этом главные силы северо-западного корпуса монголов оставались под Тверью и Торжком, а остальные «монголо-татарские силы… были разбросаны по огромной русской равнине»[804].

Восточный корпус монголов прошел от Владимира по льду Клязьмы к Стародубу[805] и по Волге к Городцу: «На Городець, и по Волзе вся грады поплениша и до Галича Мерскаго»[806]. От Городца монголы рассыпались на несколько облавных отрядов, взяв Галич и Вологду (упоминается только в «Русском хронографе»[807]), «опрочь слобод и погостов» в их окрестностях. Собравшись у Костромы, направились на соединение с корпусом Бурундая, который за это время прошел через Ростов на север. Бурундай вначале имел сведения только об общем направлении движения войска великого князя («к Ярославлю»), поэтому он выбросил поисковые отряды в двух направлениях — к Ярославлю и на Кашин с Угличем («а инии к Углечю и къ Кашину и къ Ярославлю»[808]). Углич, по сведениям из не дошедшей до нашего времени «древней угличской летописи», которую видел краевед XIX в. Ф. Киссель, сдался монголам без боя[809], в то время как Ярославль был разрушен монголами (это известно по данным археологии[810]). Пополнив припасы, Бурундай дождался результатов действий своих разведывательных отрядов и подхода сил восточного корпуса — видимо, монголы уже знали о точном расположении стана великого князя Юрия Всеволодовича на реке Сить (приток р. Молога). Из района Углича и Кашина[811] корпус Бурундая был готов выступить против последних организованных войск Владимиро-Суздальской Руси.

Все это время на реке Сить Юрий Всеволодович ждал подхода оставшихся сил Суздальской земли, а из Новгорода и Южной Руси — помощи от своего брата Ярослава: «И жда брата своего Ярослава, и не бе его»[812]. Из всех ожидавшихся подкреплений пришла только дружина брата великого князя Святослава Всеволодовича, который упоминается среди князей, участвовавших в битве на реке Сить[813]. Однако основные силы, на которые надеялся великий князь, т. е. полки Ярослава Всеволодовича, не успели подойти до нападения монголов на стан войск великого князя и его вассалов. Этот факт часто интерпретируется как намеренное нежелание Ярослава Всеволодовича помочь брату, а то и вовсе как сговор его с монголами[814]. Но из скудных сведений летописей известно, что в 1236 г. Ярослав Всеволодович захватил Киев вместе с новгородскими и новоторжскими добровольцами и «седе в Кыеве на столе; и державъ новгородцевъ и новоторжець одину неделю и одаривъ я, отпусти проче; и придоша здрави вси»[815]. Судя по новгородскому летописанию, Ярослав Всеволодович спокойно «седе в Кыеве на столе» вплоть до гибели своего брата великого князя, т. е. до 1238 г. А новгородцы должны были это знать достовернее всех прочих — перед уходом в Киев Ярослав Всеволодович оставил вместо себя князем в Новгороде своего юного сына Александра, при этом удержаться там он мог только при наличии связи с отцом, чтобы в случае проблем с новгородцами быстро его оповестить. Так что и княжич, и новгородцы хорошо знали, где находится Ярослав Всеволодович.

Иное известие о киевских делах 1236–1238 гг. дает Ипатьевская летопись (далее — ИЛ). В ней приводится противоположная информация — Ярослав сел на Киевский стол, но «не мога его держати, иде пакы Суждалю»[816], уступив Киевский стол черниговскому князю Михаилу Всеволодовичу. Сравнение с сообщением В. Н. Татищева, согласно которому Ярослав, предварительно разорив черниговские земли, мирно, по договору, отдал Киев[817], добавляет недоумения касательно записи в ИЛ — в ней нет ни срока великого княжения Ярослава в Киеве, ни даже объяснения, каким образом стороны мирно разошлись после боевых действий.

Исследователи феодальной войны первой трети XIII в. между Черниговом и Галичем (и их союзниками) за Киев давно сомневаются в достоверности данного фрагмента ИЛ из-за тенденциозности ее галицкого автора в описании событий этой войны и искусственности вставки рассказа о взятии Ярославом Киева в текст обширного повествования о других событиях[818]. Кроме того, текст ИЛ, относящийся к событиям после 1205 г., как известно, не был изначально датирован автором, а проставленная в Ипатьевском списке ИЛ дата была сделана редактором летописи значительно позднее и с большими ошибками (в Хлебниковском списке ИЛ датировки вообще отсутствуют). Видимо, поэтому даже М. С. Грушевский не рискнул положиться на сведения ИЛ и считал, что Ярослав Всеволодович покинул Киевскую землю только после получения известия о гибели великого князя Юрия Всеволодовича[819]. К этому же выводу пришел и О. М. Рапов, который считал, что Михаил Черниговский вел долгую борьбу с Ярославом Всеволодовичем за Киев и только «около 1238 г. он вновь захватил Киев»[820]. Возможно также, что туманное известие В. Н. Татищева о каком-то договоре Ярослава Всеволодовича с черниговскими и смоленскими князьями[821] на самом деле является только отражением сложного торга если не за сам Киевский стол, то за компенсацию его уступки. Если это так, то даже можно предположить, что могло быть такой компенсацией — Переяславское княжество, которое было тогда ступенькой к Киевскому столу. Дело в том, что в 1220-х гг. оно было практически постоянно в руках у суздальских князей из дома Всеволода Большое Гнездо, а с 1234 г., когда стол Переяславля (Русского) покинул Святослав Всеволодович (брат Ярослава и Юрия суздальских), больше не имеется известий о том, кто в нем княжил[822]. Поэтому Ярослав Всеволодович вполне мог быть в 1236–1238 гг. или в Киеве (точнее, в какой-либо из великокняжеских резиденций — в Вышгороде или Белгороде, где в подобных случаях отсиживались князья-соправители Киева), или в соседнем Переяславле Русском, пока в течение года-полутора шла торговля за эти столы.

Итак, сложная ситуация в Киевской земле держала там Ярослава Всеволодовича вместе с дружиной. Он мог помочь брату, только приказав своему сыну Александру (новгородскому князю в 1236–1240 гг., будущему Александру Невскому) собрать новгородские полки. Косвенно на это указывает В. Н. Татищев, когда пишет, что Юрий Всеволодович посылал просьбу Ярославу о помощи полками в Новгород[823], где Ярослава, очевидно, не было (так выходит по сведениям новгородских источников). Сам Ярослав должен был находиться или в Суздале (по Ипатьевской летописи), или в Киеве (по новгородским летописям). Какую бы версию (ИЛ или новгородских летописей) ни принять, посылать в Новгород к Ярославу Всеволодовичу было невозможно, поскольку его там не было. Но если понимать сообщение Татищева как передачу переосмысленных им сведений одного из его источников, где говорилось о том, что на самом деле Юрий Всеволодович торопил своего племянника Александра Ярославича выполнить приказ отца помочь новгородскими полками, то тогда все встает на свои места. В этой ситуации юный новгородский князь ничем не мог помочь — его положение в Новгороде Великом как приглашенного князя, которое он не мог подкрепить силой или авторитетом (как это делал его дед Всеволод Большое Гнездо и позже он сам, уже будучи Александром Грозным и победителем в Ледовом побоище), было в 1238 г. весьма шатким. Собственная дружина Александра была мала, а Новгород, отказавшийся помогать даже своему пригороду Торжку, явно не горел желанием отдавать воинов суздальскому князю.

4 марта 1238 г. тумены Бурундая внезапно обрушились на стан русского войска у реки Сить. Приближение монголов было скрытным, а марш к месту битвы очень быстрым, так что отправленная на разведку «сторожа» суздальцев просмотрела их подход и была сама уничтожена и только остатки ее прибыли к великому князю с ужасной вестью о том, что «уже, княже, обошли суть нас около Татары»[824]. Но весть уже запоздала — «нача князь полки ставити около себе, и се внезапу приспеша Татарове»[825], и «князь не успев ничто же»[826]. Более жестко пишет о беспечности русского войска южнорусский летописец, не связанный с Владимиро-Суздальским княжеством: «Юрьи же князь… не имеющу сторожи, изъехан бысть безаконьным Бурондаема, всь город изогна и самого князя Юрья убиша»[827]. В его кратком описании хода сражения упор сделан на внезапность нападения монголов («изъехан», т. е. подвергся внезапному нападению), на быстрое преодоление частокола вокруг стана («город») и на отсутствие его боевого охранения («сторожи»). Несмотря на отсутствие боевых порядков, русские воины вступали в схватки с врагом как только могли: «Поидоша противу поганым и сступишася обои полци, и бысть сеча зла», но в конце концов не выдержали напряжения и «побегоша наши пред иноплеменникы»[828]. Монголы легко перебили бегущих, и потери были страшными: «Убиен бысть великии князь Юрий Всеволодич, на рице на Сити, и вой его мнози погибоша»[829].

Для монголов был важен факт захвата или уничтожения вражеского предводителя, поэтому из событий на реке Сить монгольский хронист оставил только сообщение о гибели великого князя, которое нам сохранил Рашид ад-Дин: «Ванке Юрку (великий князь Юрий Всеволодович. — Р X.) бежал и ушел в лес; его также поймали и убили»[830]. По данным РД, после уничтожения последних полков Владимиро-Суздальской Руси монгольские предводители устроили военный совет, судя по расположению их туменов на март 1238 г., они должны были собраться в ближайшем для всех пункте — в районе Твери. Там было решено возвращаться в Половецкую степь, причем по новым местам, чтобы идти «облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся [на пути], брать и разрушать»[831]. Фронт этой «облавы» раскинулся очень широко — от восточных районов Смоленского и Черниговского княжеств на ее левом фланге до Рязанской земли на правом. Левое крыло вел Батый («Бату подошел к городу Козельску»[832]), а правое, видимо, вели Бури и Кадан, которые соединились с Бату у Козельска довольно поздно («потом прибыли Кадан и Бури»[833]).

Маршрут правого крыла точно не известен, только из одного из списков «Повести о разорении Рязани Батыем» известно, что монголы прошли мимо Рязани весной 1238 г., не тронув ее[834]. О маршруте Батыя известно больше — от Торжка он двинулся по Волге и Вазузе (приток Волги) к междуречью Днепра, а оттуда через смоленские земли к черниговскому городу Вщиж, лежащему на берегу Десны[835]. Археологи установили, что Вщиж (летописный «Въщиж») погиб от монгольского нападения в 1238 г.[836] Прохождение монголов через смоленские земли зафиксировано в «Анналах» Яна Длугоша[837] и в «Слове о Меркурии Смоленском». В «Слове…» сказано, что Батый «ста… за 30 поприщ» от Смоленска[838]. Исследователи установили, что местом стоянки монголов было Долгомостье, находившееся недалеко от современного Ельца, в бассейне р. Десна, как и Вщиж[839]. Скорее всего, следуя по Десне, монголы Бату вышли на реку Жиздру, по которой добрались до Козельска (на берегу Жиздры).

Город оказал монголам героическое сопротивление, подробности которого мы рассмотрели выше. Успеху обороны содействовало и то, что «Козельск был хорошо прикрыт со всех сторон реками, болотами и холмами и взгорьями… Разлив р. Жиздры, наполнение ручьев и болот талой водой[840] не могли не сковать действий монголов»[841]. Козляне осуществляли удачные вылазки, во время одной из которых уничтожили осадные орудия. «Исшедше из града, исекоша праща их, нападше на полъкы их и убиша Татар»[842]. По сведениям русских летописей, осада продолжалась 7 недель, пока к Козельску не подошли тумены Кадана и Бури, и тогда монголы «взяли его в три дня»[843]. Оборона Козельска является одним из самых замечательных эпизодов отечественной военной истории, слова галицкого летописца рисуют яркую картину борьбы русских людей за свой город. «Яко ум крепкодушный имеють людье в граде, словесы лестьными невозможно бе град прияти. Козляне же свет[844] сътворише — не вдатися Батыю, рекше, яко аще князь нашь млад есть, но положим живот свои на нь и зде славу сего света приимше… Тотаром же бьющимся о град, прияти хотящим град, разбившим граду стену. И возиидоша на вал Тотаре, Козляне же ножи резахуся с ними. Свет же створиша — изиити на полкы Тотарьскые. И исшедше из града, исекоша праща их, нападше на полъкы их и убиша Татар 4 тысящи и сами же избьени быша. Батый же взя город, изби вси и не пощаде от отрочат до сосущих млеко, о князи Васильи неведомо есть, и инии глаголяху, яко во крови утонул есть, понеже убо млад бяше есть. Оттуду же въ Татарех не смеють его нарещи „град Козлеск“, но „град злый“, понеже бишася по семь недель, убиша бо от Татар сыны темничи три. Татары же искавше и не могоша их изнаити во множестве труп»[845]. Эти события запомнились монголам — они упоминаются и у РД, и в ЮШ (правда, в жизнеописании Субэдэя название Козельска искажено).

Итак, «Батый ж взем Козелеск и поиде в земълю Половетцкую»[846], на чем и закончилась первая кампания Батыева нашествия. Теперь на основе данных многих источников можно сформулировать основную причину полного поражения Северо-Восточной Руси во время этой кампании — стратегическое и тактическое превосходство монголов, которое определялось рядом факторов:

1. Войска главных русских княжеств размещались на значительном пространстве, что дало возможность монголам, имевшим превосходство в скорости, маневре и инициативе, бить их по частям, создавая численное преимущество на каждом направлении (действуя несколькими мощными группировками).

Исключения только подтверждают правило — Козельск смог сначала отразить натиск отдельного отряда «облавы» монголов, который перешел к обсервационным действиям. После подхода основных сил монголов город не смог сопротивляться долее трех дней. Монголы перебрасывали силы, сковав русские отряды на других направлениях, не позволяя им подавать помощь. Конечно, внутренние причины[847] неоказания помощи князьями друг другу сыграли свою роль, но и чисто военная составляющая является важной.

2. Монгольская армия количественно превосходила русские войска, а в случаях относительного равенства численности[848] и качественно — по организованности и дисциплине, руководстве и большей настойчивости в осуществлении единого стратегического плана, но не в лучшем вооружении и оснащении рядовых воинов.

3. Русь испытала шок от неожиданности, силы и динамики удара. Очевидна неготовность русских сил к происходившему «пленению Батыеву»: из событий 1223 г. на Калке не было извлечено уроков[849]. Татары первоначально воспринимались вроде привычных половцев (летописи их прямо сравнивали с тюрками — «таурмени», «половци»). Этому также поспособствовало поражение Чжэбэ и Субэдэя под Булгаром в 1223 г. Оно успокоило князей Владимиро-Суздальской земли, хорошо информированных о делах своих поволжских соседей, но не видевших своими глазами монгольскую армию в бою на Калке. После получения от нее ужасающей силы ударов потрясение этих князей оказывается чрезвычайным. Ответные меры являлись неадекватными и несвоевременными (например, выжидание великого князя Юрия Всеволодовича на Сити), усугублявшими ситуацию.

Начавшийся новый год (с 1 марта) русские летописцы, после всех ужасов «Батыева пленения», отметили особо, выделив киноварью: «Того же лета было мирно»[850]. И действительно, уйдя весной 1238 г. «в Половецкую степь», армия Бату занялась оставшимися непокоренными половцами Бачмана, а также подавлением вспыхнувших восстаний в ранее покоренных землях аланов, черкесов, мордвы и кипчаков. Против особо досаждавшего монголам Бачмана были отправлены лучшие силы — тумены Мэнгу и Субэдэя. Их действия против Бачмана были настолько важны, что рассказы о них практически в идентичном виде оказались сохранены у Джувейни, РД и ЮШ. Приведем рассказ Джувейни о Бачмане:

«Где бы войска (монгольские) ни искали следов (его), нигде не находили его, потому что он уходил в другое место и оставался невредимым. Так как убежищем и притоном ему большею частью служили берега Итиля, он укрывался и прятался в лесах их, наподобие шакала, выходил, забирал что-нибудь и опять скрывался, то повелитель Менгу-каан велел изготовить 200 судов и на каждое судно посадил сотню вполне вооруженных монголов. Он и брат его Бучек оба пошли облавой по обоим берегам реки. Прибыв в один из лесов Итиля, они нашли следы откочевавшего утром стана: сломанные телеги и куски свежего конского навоза и помета, а посреди всего этого добра увидели больную старуху. Спросили, что это значит, чей это был стан, куда он ушел и где искать (его). Когда узнали наверняка, что Бачман только что откочевал и укрылся на остров, находящийся посреди реки, и что забранные и награбленные во время беспорядков скот и имущество находятся на том острове, то вследствие того, что не было судна, а река волновалась подобно морю, никому нельзя было переплыть (туда), не говоря уже о том, чтобы погнать туда лошадь. Вдруг поднялся ветер, воду от места переправы на остров отбросил в другую сторону и обнаружилась земля. Менгу-каан приказал войску немедленно поскакать (на остров). Раньше, чем он (Бачман) узнал, его схватили и уничтожили его войско. Некоторых бросили в воду, некоторых убили, угнали в плен жен и детей, забрали с собою множество добра и имущества и затем решили вернуться. Вода опять заколыхалась, и, когда войско перешло там, все снова пришло в прежний порядок. Никому из воинов от реки беды не приключилось[851]. Когда Бачмана привели к Менгу-каану, то он стал просить, чтобы тот удостоил убить его собственноручно. Тот приказал брату своему Бучеку разрубить его (Бачмана) на две части»[852].

Другие монгольские отряды также подавляли восстания кипчаков, но только в западной части Дешт-и-Кипчак (куда они не дошли в 1237 г.) — в бассейне Северного Донца, в предкавказских степях и даже в Крыму. Так, Берке «отправился в поход на кипчаков и взял [в плен] Арджумака, Куран-баса и Капарана, военачальников Беркути», а Мэнгу и Кадан «выступили в поход против черкесов и зимою[853] убили тамошнего государя по имени Тукара»[854]. Покорившиеся ему кавказские феодалы вместе с их землями позднее были утверждены за Берке как его удел в первые годы правления Мэнгу-каана[855]. Судя по сообщению РД, кипчаки Бачмана, против которых изначально выступил Мэнгу, были связаны с асами, т. е. аланами[856]. Поэтому в ходе уничтожения кипчаков Бачмана тумены Мэнгу плотно занялись и союзными им племенами Северного Кавказа — асами и черкесами. Во всяком случае в сообщениях ЮШ за 1238–1240 гг. Мэнгу и приближенные к нему нойоны регулярно упоминаются в связи с боями против асов-аланов.

Только зимой 1238/39 г. монголы опять побывали в русских землях — тумены Гуюка, Мэнгу, Кадана и Бури в ходе подавления восстания мордвы, под общим командованием Субэдэя (см. рассказ РД о вождях поволжских племен Баяне и Джику[857]), выдвинулись в Муромскую землю, взяли Муром, разорили земли по Нижней Клязьме вплоть до Нижнего Новгорода. «На зиму Татарове взяша Мордовьскую землю и Муром пожгоша, и по Клязме воеваша, и град святой Богородица Гороховець пожгоша, а сами идоша в станы своя»[858], при этом какой-то из отрядов монголов прошел и дальше на Волгу и взял «Городец Радиловь на Волзе»[859]. Тогда же какой-то отряд монголов совершил набег на Рязанскую землю: «Приходиша Батыеви Татарове въ Рязань и поплениша ю всю»[860].

Когда Берке и другие царевичи воевали западную часть Половецкой степи, они были должны обеспечить свой фланг со стороны южного пограничья Руси и степи. Видимо, этим надо объяснить погром Переяславского княжества весной 1239 г. — Переяславль Русский к тому времени более трех веков был южным форпостом Руси. Батый направил туда войска своих братьев, как пишет летописец, для уничтожения этих пограничных городов «Руской земли»: «Батый же нача посылати на городы Руския»[861]. 3 марта 1239 г. один из монгольских отрядов армии Берке разгромил Переяславль и перебил его жителей: «Взятъ град Переяславль копьем, изби весь»[862]. После чего они опять ушли до осени в Дешт-и-Кипчак и Северный Кавказ, готовя новую кампанию, уже против Черниговского княжества, оставшегося практически нетронутым на предыдущем этапе «Батыева пленения».

Основные силы армии Мэнгу и Гуюка были тогда заняты на Северном Кавказе: «Гуюк-хан, Менгу-каан, Кадан и Бури направились к городу Минкас и зимой[863], после осады, продолжавшейся один месяц и пятнадцать дней, взяли его»[864]. Это же подтверждает ЮШ: «Зимой, в одиннадцатой луне (27 ноября — 26 декабря 1239 г.), войска под командованием Мэнгу окружили город асов Магас и через 3 месяца захватили его»[865], т. е. «Минкас» у РД (и «город М.к. с» у Джувейни) — это был аланский город Магас, где армия Мэнгу и Гуюка простояла как минимум до начала 1240 г. Война с аланами принесла не только потери — монголы получили солидное подкрепление, которое, возможно, покрыло убыль в воинах. Как уже выше упоминалось, часть аланских феодалов предпочла перейти на сторону монголов[866]. К монголам присоединялись и отдельные воины, и небольшие отряды[867]. Некоторые из них обладали выдающимися воинскими качествами[868].

Шибан (брат Бату) и Бучек осенью 1239 г. дошли до южного побережья Крыма[869] в декабре — 26 декабря 1239 г. ими был захвачен Сурож (Судак) (в Синаксаре, одной из древних книг сурожского монастыря, сохранилась запись очевидца на полях, датированная 26 декабря 1239 г. — «в тот же день пришли татары», ее видел и описал исследователь середины XIX в.[870]). Таким образом, для похода на Чернигов оставались только тумены Джучидов — с Бату и Берке во главе. Осенью 1239 г. они подошли с юго-востока и «обьступиша град в силе тяжце»[871]. Черниговские князья поступили аналогично суздальским — полки Мстислава Глебовича и некоторых других князей пришли на помощь городу и приняли бой в поле. Результат был знакомым по кампании 1237/38 г.: «Побежен бысть Мьстислав, и[872] множество от вой его избьеным бысть»[873]. Сам Чернигов подвергся мощному воздействию осадного арсенала («меташе бо каменем полтора перестрела, а камень можаху 4 мужи сильни поднята»[874]) и пал 18 октября 1239 г.[875] «Взяша татарове Чернигов, князи их выехаша въ Угры, а град пожегше и люди избиша, и манастыре пограбиша»[876]. Далее монголы не пошли на север, а занялись грабежом и разорением на востоке, вдоль Десны и Сейма. Археологические исследования показали, что Любеч (на севере) был не тронут, зато пограничные с Половецкой степью городки княжества — Путивль, Глухов, Вырь и Рыльск — были разрушены и опустошены[877]. Далее монгольские тумены вернулись на юг, в Половецкую степь.

Видимо, еще в 1239 г. произошла ссора Бату и Гуюка, последнего поддержали царевичи дома чагатаидов[878]. Понадобился ярлык-приказ каана из Каракорума, который приказал своему сыну Гуюку быть в подчинении у Бату[879]. Он не мог прийти к Бату раньше 1240 г., когда силы монголов опять сосредоточились под командованием Бату и Субэдэя, как главного заместителя или помощника при нем. В биографии Субэдэя сказано, что Бату также просил у каана дать приказ Субэдэю помочь в руководстве армией в последней кампании против русских[880]. Его статус можно также понять по словам захваченного русскими у Киева осенью 1240 г. языка-монгола: «Себедяи богатур», который хотя и «не от роду же его», был у Батыя «воевода его перьвыи»[881], т. е. не будучи Чингисидом (он был только лишь гургэном, т. е. мужем принцессы из «золотого рода»), Субэдэй имел права выше других царевичей в этом походе, что в целом соответствует данным его биографии в ЮШ.

Последняя кампания монголов Бату на Руси началась в конце лета 1240 г. Но еще в начале года был осуществлен разведывательный поход к Киеву корпуса Мэнгу, который оставил часть сил Букдаю (по предположению переводчиков РД, это разночтение имени Кукдая), для войны на Кавказе. «Назначив войско для похода, они поручили его Букдаю и послали его к Тимур-кахалка[882] с тем, чтобы он занял и область Авир»[883]. Этим армия Бату вносила свой вклад в дело покорения Закавказья — именно в это время там оперировал корпус Чормагана.

Мэнгу подошел к Киеву с юго-востока, с направления, на котором монголы в предыдущем году уничтожили пограничные крепости и станы «своих поганых», десятилетиями защищавшие Переяславское и Черниговское княжества от нападений кочевников. Как сообщает Ипатьевская летопись: «Меньгуканови же пришедшу сглядать град Кыева, ставшу же ему на оной стране Днепра, во градка Песочного, видив град удивися красоте его и величеству его, присла послы свои к Михаилу и ко гражанам, хотя и[884] прельстите, и не послуша»[885]. Поскольку Мэнгу осаждал аланский укрепленный город Магас еще в начале 1240 г. (он пал в феврале 1240 г.), то он подошел к Киеву (по летописи — зимой «6748 г.», т. е. 1239/40 г.) не ранее конца февраля — марта 1240 г. Для рекогносцировки он остановился на левом берегу Днепра («на оной стороне», «у градка Песочна»[886]). Разведав переправы и не получив согласия на добровольное подчинение Киева власти монголов, корпус Мэнгу ушел из Руси.

О начале последней кампании Батыя на Руси в 1240 г. сохранилось очень мало сведений в русских источниках — они сводятся к статье Ипатьевской летописи об осаде Киева и его взятии монголами, а также упоминанию даты падения города в других летописях. Археология кое-что добавляет к ним, но все же недостаточно. Согласно всем этим данным, картину последнего похода объединенных сил всех Чингисидов можно представить только в общих чертах (кроме осады и взятия Киева). Поэтому очень важным является указание Рашид ад-Дина на направление главного удара — «осенью… царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа черных шапок»[887]. Поскольку города-крепости и станы «черных клобуков» на левобережье Днепра были разрушены в 1239 — начале 1240 г., то единственной нетронутой их областью было Поросье, которое с XI в. было главной базой этих тюркских федератов Руси (достаточно вспомнить, что там был специально построен город Юрьев, нынешний город Белая Церковь, где была учреждена епископская кафедра для миссионерской деятельности среди «черных клобуков», и ввиду важности этой задачи в летописях ей уделяется несоразмерное внимание[888]). Название главного города Поросья — Торческ также говорит о том, что «свои поганые», т. е. торки, печенеги, берендеи, ковуи и прочие, давно и прочно укоренились там, жили вперемежку с русским населением, перенимая их веру и некоторые черты быта, в то время как русские многое заимствовали от своих тюркских соседей и союзников. Поэтому именно в Поросье находилась упомянутая РД «страна русских и народа черных шапок».

Данные археологии подтверждают, что города-крепости и селища в Поросье подверглись удару на уничтожение. Археологические разведки 1954 г. дали материал по 23 таким городищам, запустевшим в первой половине XIII в., 13 из них на Роси и 10 на Россаве[889]. Полностью были раскопаны городки на Княжьей горе и горе Девица (Нижняя Рось), в них была обнаружена сходная картина — найдены десятки и сотни единиц вооружения (сабли, мечи, булавы, наконечники копий и стрел), большое количество кладов (это указывает на гибель населения, не вернувшегося за своими захоронками) и десятки фрагментов скелетов и полных костяков, разбросанных в беспорядке. Найденные монеты и печати позволили точно датировать гибель городищ концом 1230-х гг. Вывод археологов — города пали в результате осады и штурма, защитники оказали яростное сопротивление и почти все погибли[890]. Исследование всей полосы расселения «черных клобуков» на Киевщине показали полный разгром Поросья, города по рекам Рось и Россава частью погибли и не восстановились впоследствии, частью покинуты жителями и уничтожены. В некоторые часть жителей позднее вернулась, туда, где в округе имелись хорошие условия для укрытия от кочевников, где «леса, овраги, реки, болота укрывали от татарской конницы»[891]. По пути к Киеву монголы разрушили «многочисленные города и феодальные замки, прикрывавшие подступы к столице (Витичев, Василев, Белгород и др.)», окрестности Киева были опустошены «вплоть до Вышгорода и Городца»[892].

Эти данные археологии до сих пор не были подкреплены письменными источниками. Возможно, относительно взятия монголами Юрьева и Торческа имеются известия в 1-м жизнеописании Субэдэя в ЮШ. Рассказ о событиях года синь-чоу имеет ряд интересных деталей, которые скорее всего относятся ко всем годам Батыевых нашествий на Русь: «В год синь-чоу (с 13.02.1241 г. по 1.02.1242 г.) Тай-цзун отдал повеление чжуванам, Бату и прочим, пойти карательным походом на владетеля народа русских Юрия-бана[893]. Ему было нанесено поражение, город Торск[894] был окружен, но не взят. Бату подал доклад [каану], [чтобы] прислали Субэдэя руководить сражением. Субэдэй набрал войско из хабичи[895], гэрун-ко’уд[896] и прочих, [из числа которых] каждый пятидесятый человек последовал за ним. [Субэдэй] в одном сражении захватил Юрия-бана, выдвинулся вперед, атаковал Торск и за три дня овладел им, полностью взял тех русских, что относились [к его населению]»[897]. Первая часть записи («Тай-цзун отдал повеление чжуванам, Бату и прочим, пойти карательным походом на владетеля народа русских Юрия-бана. Ему было нанесено поражение, город Торск был окружен, но не взят») относится к зиме 1237/38 г., когда Субэдэй был при Бату, в отличие от конца 1238 г. и всего 1239 г., когда Субэдэй был отправлен Бату в экспедиции против мордвы и других восставших против монголов народов.

В том же месте биографии Субэдэя, где упоминается город «Ту-ли-сы-гэ», который был взят, только когда Субэдэй привел на помощь к Бату свои войска, набранные из обслуги кочевых ставок монгольских князей и нойонов, а также других покоренных монголами людей («Субэдэй набрал войско из хабичи, гэр-ун ко’уд и прочих»), речь идет о 1240/41 г. Указанные действия Субэдэя, согласно известной нам очередности событий, могут быть отнесены только ко времени после 1239 г. А зависимые от монгольских нойонов хабичи и гэр-ун ко’уд — это в первую очередь люди, набранные среди кипчаков, булгар, буртасов, саксинов, башкирдов, мордвы, марийцев и чувашей, покоренных в 1236–1238 гг. Так, о мордовских князьях на службе татар сообщают и русские летописи[898]. Чтобы правильно оценить известие ЮШ о хабичи-«подчиненных» и понять, кто именно в них входил, надо посмотреть на события в Поволжье и в предкавказских степях в 1238/39 г., где важную роль играли Субэдэй и Мэнгу. Судя по хронологии событий, именно там Субэдэй их и набрал. Механизм включения сил завоеванных народов Булгара описан Юлианом: «Во всех завоеванных царствах они без промедления убивают князей и вельмож, которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление. Годных для битвы воинов и поселян они, вооруживши, посылают против воли в бой вперед себя»[899]. Итак, очевидец говорит, что монголы брали в свое войско представителей завоеванных стран — Саксина, Булгара, Мордовии, Мари, Чувашии и Башкирии. О покорности монголам некоторых князьков тех мест говорят Джувейни (выше цитировался его текст о взятии Булгара[900]) и Рашид ад-Дин: «Пришли тамошние вожди Баян и Джику, изъявили [монгольским] царевичам покорность»[901].

Таким образом, происхождение «подчиненных» в войске Субэдэя, покорявшего Европу, достаточно разъяснено приведенными данными источников — монголы еще раз сумели использовать народы Поволжья, Прикамья и половецкой степи в качестве дополнительного ресурса, с помощью которого восполнили потери от похода на Русь. Кроме того, об участии мордвы в походе в Европу упоминает и Рубрук: «К северу находятся огромные леса, в которых живут два рода людей, именно: Моксель, не имеющие никакого закона, чистые язычники. Города у них нет, а живут они в маленьких хижинах в лесах. Их государь и большая часть людей были убиты в Германии. Именно Татары вели их вместе с собою до вступления в Германию, поэтому Моксель очень одобряет Германцев, надеясь, что при их посредстве они еще освободятся от рабства Татар… Среди них живут другие, именуемые Мердас, которых Латины называют Мердинис, и они — Сарацины»[902].

Итак, Субэдэй, «иже взя Болгарьскую землю»[903], о чем знали даже в Киевской земле в 1240 г., привел пополнение из Поволжья и Приуралья не ранее 1240 г. Значит, события, когда был взят «Ту-ли-сы-гэ», относятся к походу на Русь в 1240 г., т. е. к осени этого года, когда монголы прошли через землю черных клобуков. А именно там находится город Торческ, название которого и транскрибировано китайскими иероглифами как «Ту-ли-сы-гэ»[904]. Упомянутый же в этом месте биографии «Е-ле-бань» скорее всего результат совмещения разных русских собственных имен, непонятных китайским переводчикам документов монгольской канцелярии, которые в итоге создавали искаженные переводы монгольских летописей, часто с запорченными местами (этими китайскими переводами и пользовался Ван Юнь, не знавший монгольского языка).

Ввиду вышесказанного, приходится каждый раз тщательно разбираться с приводимыми «транскрипциями» русских имен/топонимов. Так, «Е-ле» вполне соответствует передаче имени «Юри», а в событиях на Руси монголы сталкивались со множеством как «Юриев»-людей (князей), так и городов «Юрьевых», перемешавшихся в передаче разных событий и потом дополнительно искаженных в переводах. Поэтому вполне можно предположить, что помимо вполне установленного Торческа, Субэдэй также взял и город Юрьев, который имелся в Поросье и который монгольский хронист воспринял как ранее упомянутого человека, с похожим именем («Юрия-бана»), в итоге превратившегося в китайской транскрипции в совершенно уже неузнаваемого «Е-ли-бань».

Помимо лингвистического соответствия: «Ту-ли-сы-гэ» = Торски(й), т. е. Торческ, и неразличимости для китайских сводчиков ЮШ очередного «Юрия», под которым на самом деле фигурирует город Юрьев, переданный знаками «Е-ли-бань» (которые примелькались китайским переводчикам и авторам по другим местам монгольских документов в так сказать «русском досье» монгольской канцелярии, где во множестве имелись транскрипции «Е-ли»-«Юриев», переданных этими же знаками), мы видим также соответствия и историческим событиям 1240 г. На это есть еще один ценный намек в тексте цз. 121 ЮШ (т. е. в 1-м жизнеописании Субэдэя) — там сказано, что Субэдэй не уничтожил «русских того племени» (т. е. русских «Е-ли-бань»), а «забрал всех». Дело в том, что из оседлых народов монголы уводили не «всех», а только немногих — ценных ремесленников, мастеров и т. п. А вот из кочевников монголы забирали как раз всех (за исключением единиц — т. е. родовых князьков, которых обычно уничтожали), что хорошо обосновал Г. А. Федоров-Давыдов[905], тем самым пополняя работниками свое кочевое хозяйство (говорил ведь тот же Субэдэй русским князьям перед Калкой, что монголы «пущени на холопы и на конюси свое»[906]), а монгольское войско — помощниками, иногда даже и воинами. В Юрьеве, Торческе и округе в Поросье жил именно такой народ, там было кого брать именно для нужд конного монгольского войска, шедшего дальше на запад — т. е. черных клобуков, они же «свои поганые» русских летописей.

Взятый монголами Торческ так и не возродился. Археологи предполагают, что раскопанное в 38 км от города Белая Церковь, между селами Ольшанница и Шарки, огромное (свыше 90 га) городище XIII в. является его остатками[907]. Развалины Юрьева, крупного города Русской земли, долго привлекали взгляды проезжавших через эти пустынные земли русских людей. После монгольского погрома исчезло старое порубежье Руси со степью. Там селились небольшими островками выжившие «черные клобуки» да отчаянные русские люди. И все они были во власти новых хозяев — татар.

Таким образом, введение в научный оборот дополнительного письменного источника о событиях в 1240 г. в землях «своих поганых» дает возможность лучше оценить события этой последней кампании Батыя и Субэдэя на Руси. Роль Субэдэя в ней оказывается привычной для него — ему поручено, как это не раз было в его карьере, «разобраться» с тюркскими народами, не желавшими подчиниться монголам. Не было ли одной из причин того, почему Субэдэя отозвали к Бату в 1240 г., еще и то, что в кампании против Руси и ее тюркских федератов понадобились и военные способности, и дипломатическая ловкость последнего. Судя по данным ЮШ, ему пригодилось и то, и другое — одни города Поросья он уничтожал, другие ему сдавались, так что он смог набрать достаточное количество новых подданных кочевой империи монголов и увести их с собой. Избежавшие этой участи черные клобуки все же остались в Поросье[908]. Но среди них, обескровленных монгольским погромом, значительно быстрее пошли процессы христианизации и ассимиляции с русскими. К XV в. можно говорить об окончании этого процесса, население этих мест все больше становится известным как «казаки», т. е. свободные люди по-тюркски.

Покончив с сопротивлением черных клобуков, в конце осени 1240 г. соединенные силы Чингисидов под командованием Бату подошли к Киеву и осадили его. Оборона города была в руках тысяцкого Дмитра Ейковича. Два предыдущих года в Киеве продолжалась борьба за власть — бежавший в 1239 г. «пред Татары в Угры» черниговский князь Михаил Всеволодович освободил Киевский стол, который немедленно захватил смоленский князь Ростислав Мстиславович, а его, в свою очередь, изгнал из Киева галицкий князь Даниил Романович. Но Даниил Галицкий, получив под свой контроль Киев, не перебрался в него со своими полками, а оставил город на своего тысяцкого, который был вынужден опираться только на ресурсы самого Киева. А у Батыя были «силныи воеводы Урдю[909] и Байдар, Бирюи, Каидан, Бечак и Меньгу и Кююкь[910], иже вратися, уведав смерть канову и бысть не от роду же его, но бе воевода его перьвыи — Себедяи богатур и Бурунъдаии багатырь, иже взя Болгарьскую землю и Суждальскую, инех бещисла воевод»[911]. Их тумены действительно были «в силе тяжце», которые «много множьствомь силы своей и окружи град и остолпи си»[912].

Осада Киева была достаточно долгой, укрепления города подавлялись большим количеством камнеметов, «бес престани бьющим». По сведениям Псковской 3-й летописи, монголы взяли Киев 19 ноября 1240 г., но южнорусское и владимиро-суздальское летописание указывают Николин день, 6 декабря. По захваченному городу растеклись отряды монголов, которые грабили и убивали — «от мала до велика вся убиша мечем»[913]. Проезжавший через Киев зимой 1245/6 г. Плано Карпини пишет о городе: «Теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей они держат в самом тяжелом рабстве»[914]. Он также замечает, что осада Киева была долгой, а его жителей монголы перебили[915]. Раскопки М. К. Каргера в Киеве в основном подтвердили эти сведения.

После падения Киева монголы двинулись на Волынь и Галич. Сам Батый с основными силами направился к Колодяжину и Данилову (бассейн реки Случь), а отряды «проходили облавой туман за туманом все города Владимирские и завоевывали крепости и области, которые были на [их] пути»[916]. В Никоновской летописи также говорится, что по пути «в Угры» Батый «много множество бесчисленно Русских градов взять, и всех поработи»[917]. После штурма защитники с населением уничтожались (Райки, или Райковецкое городище, Колодяжин, Каменец и Изяславль), некоторые сдавались или даже делались добровольными помощниками монголов (болоховские города Деревич, Губин — «оставили бо их Татарове, да им орют пшеницю и проса»[918]). Некоторые крепости монголы так и не смогли взять (Кременец, Данилов и Холм).

Несмотря на героическое сопротивление защитников укрепленных линий на Случи, Верхнем Тетереве и Горыни, состоявших из городков-крепостей «райковецкого типа», монголы прошли в глубь Волыни. Центром ее был город Владимир (ныне Владимир-Волынский), «большой и сильно укрепленный город, с мощными деревянными стенами и башнями»[919]. Об его осаде в летописях не имеется подробностей, ясно только, что город был взят штурмом: «Батыю… приде к Володимеру и взя и копьемь и изби и не щадя»[920]. Раскопки польских археологов в 30-х гг. XX в. показали, что центр города покрыт слоем угля и пепла в 30 см с разрозненными костяками со следами ударов холодного оружия, железными наконечниками стрел, черепами со вбитыми железными гвоздями[921]. Сражение за город приняло ожесточенный характер и длилось достаточно долго, почему завоеватели подвергли жителей города особо жестокой расправе.

Взятие Владимира ознаменовалось важным событием во внутримонгольской политике — от Бату в Монголию ушли Гуюк и Мэнгу. Решение об их отзыве было принято Угэдэем в Каракоруме в начале или середине 1240 г.[922] Причину их отзыва называют анналы правления Угэдэя в ЮШ: «[Угэдэй] дал высочайший указ Гуюку отозвать войска для отдыха и пополнения»[923]. Но известие об этом пришло в Европу значительно позднее, во всяком случае еще во время осады Киева тумены Гуюка и Мэнгу были в составе армии Бату. Помимо приказа каана было, видимо, и столкновение мнений о целесообразности продолжения похода дальше на запад. Во всяком случае имеется аргументированное предположение у В. Л. Егорова, что поход в Польшу и Венгрию «Бату предпринял по собственной инициативе», а не в соответствии с решением общеимперской власти[924]. Уход туменов части Чингисидов, несомненно, уменьшил силы монгольской армии.

Армия Бату была также ослаблена потерями в ходе четырехлетней войны. Ведь только за счет действий русских войск и упорного сопротивления городов-крепостей монголы понесли чувствительные потери в походах 1237–1240 гг. Эти потери пополнялись, помимо поволжских народов, также и за счет кипчаков, чья родовая аристократия вырезалась, а они сами включались в состав туменов[925]. Но эти пополнения могли залатать потери в строю только тех туменов, что остались у Бату после ухода Гуюка и Мэнгу. Поэтому общую численность его армии, которая пришла в Центральную Европу, можно оценить как не превышающую 90–100 тыс. человек.

От Владимира монголы двинулись тремя корпусами — один, с Байдаром во главе (считается, что у него было 3 тумена[926]), пошел через Берестье[927] в Польшу и Чехию, два других — в Венгрию, один из них через Карпаты (его вел сам Бату вместе с Субэдэем), а второй, под командованием Кадана[928], пошел на юг, через Молдавию в Семиградье. События этого похода уже были частично освещены в главе II, поэтому ограничусь тут сообщением основных фактов касательно боевых действий монголов в Центральной Европе.

До Галича эти два корпуса — Бату и Кадана — дошли вместе. Галич был ими взят за три дня[929] (летописи пишут очень скупо, отмечая, что Батый разгромил «тако же и град Галичь», как и Владимир), и уже от него их движение в Венгрию пошло раздельно. В Ипатьевской летописи сообщается, что идти в Венгрию «не стряпая» посоветовал Батыю взятый в плен киевский тысяцкий Дмитр Ейкович[930]. Понятно, что Батый и сам собирался туда идти, а советы тысяцкого, видимо, касались сведений о снежной ситуации на перевалах в Карпатах, которая сильно зависит от погоды в разные времена года.

В Польшу тумены Байдара пришли через Малую Польшу, на этом пути разорив Люблин, Завихвост, заняли Сандомир после сражения под Турском, где 13 февраля 1241 г. было разбито малопольское ополчение[931]. Попытка остановить монголов перед Краковом в боях при Хмельнике (18 марта) и Торчком (19 марта) окончилась разгромом краковской дружины (воеводы Владислава Клеменса) и сандомирского полка (воеводы Пакослава и кастеляна Якуба Ратиборовича)[932]. Поляки на себе убедились, что полевые сражения всегда в пользу монголов, которые стремились в них уничтожать противника, чтобы занять лишенные защитников города. Так и здесь, после боев под Хмельником и Вельким Турском, они легко овладели Поланцем и Вишлецем, а 22 марта ими был занят Краков. Но их попытка устроить облаву в Шлёнской земле провалилась — отряд Бахату был отражен от Вроцлава, поэтому они ограничились грабежом некоторых земель Мазовии и Куявии[933].

На помощь Вроцлаву должны были отправиться польское войско князя Генриха и вспомогательный отряд чешского короля Вацлава, их соединение планировалось у Легницы. Но монголы опередили на один день — 9 апреля 1241 г. в поле к югу от Легницы они наголову разбили польско-германское войско князя Генриха, а его самого убили. В это время основная группировка монголов громила Венгрию и Бату призвал корпус Байдара присоединиться к нему. В мае монголы Байдара были уже в Моравии, откуда двинулись в Венгрию.

Главные силы армии Бату навязали венграм полевое сражение. В итоге 11 апреля 1241 г. они разбили главные силы Венгерского королевства при реке Шайо (или Сайо, в долине Мохи). Бату атаковал лагерь противника с севера, а корпус Субэдэя с юга. Оказавшиеся в окружении венгерские войска не проявили достаточной стойкости. Часть их упорно сражалась (за мост, где монголы понесли чувствительные потери), другая побежала. По свидетельству Фомы Сплитского, разгром венгерского войска был чудовищным. Согласно сведениям из биографии Субэдэя в ЮШ, в этой битве участвовали все основные (кроме Байдара) военачальники этого похода в Европу — Бату, Орда, Шибан, Кадан, Субэдэй и Бахадур (Бахату).

Интересен взгляд на это решающее сражение со стороны монголов, содержащийся в жизнеописании Субэдэя: «Прошли через горы Карага[934] и напали на владетеля народа мадьяр — короля. Субэдэй был в авангарде, вместе с чжуванами Бату, Хулагу, Шибаном и Каданом, продвигаясь по отдельным пяти дорогам. В войсках говорили так: „Войско короля исполнено силы, не сможем легко продвигаться“. Субэдэй выдвинул отличный план — заманить его [короля] войско к реке Хонин. Войска всех князей находились в верхнем течении, [где] мелководье и лошади могут перейти вброд, кроме того посередине имелся мост. В нижнем течении вода глубокая, Субэдэй хотел связать плоты для скрытной, подводной, переправы, выводящей в обхват врага сзади. Не [дождавшись] переправы, чжуван [Бату] первым перешел вброд реку для сражения. Войско Бату стало бороться за мост, но вместо того, чтобы воспользоваться [им], утонул каждый тридцатый из [числа] воинов, вместе с ними погиб его [Бату] подчиненный полководец Бахату. Сразу после переправы чжуван, ввиду увеличивающегося войска врага, захотел потребовать возвращения Субэдэя, с запозданием рассчитывая на него. Субэдэй сказал так: „Ван желает вернуться — [пусть] сам возращается. Пока я не дойду до города Пешт на реке Дунай — не вернусь!“ — и помчался к городу Пешт. Все князья тоже пошли [к городу], вследствие чего [вместе] атаковали, захватили его и вернулись назад. Все князья пришли на сбор, и [там] Бату сказал так: „Во время сражения у реки Хонин Субэдэй опоздал помочь, был убит мой Бахату“. Субэдэй ответил так: „Чжуван хотя знал, что в верхнем течении мелководье, все равно завладел мостом, чтобы переправиться и сразиться, не узнав, что я в нижнем течении [еще] не завершил связывание плотов. А сегодня знай себе говорит — я опоздал, и думает, что именно в этом причина“. Тогда Бату тоже уяснил [как было дело]. Позже, на большом сборе, пили кобылье молоко и виноградное вино. Говоря про события во время похода на короля, [Бату] сказал так: „Все, что захватили в то время — это заслуга Субэдэя!“»[935]. Это уникальное по подробностям описание сражения и сопутствующих ему действий и разговоров высшего монгольского командования.

Силы венгров были сравнительно небольшими, как сообщает Рубрук: «Венгерский король имеет, самое большее, не свыше 30 тысяч воинов»[936]. Оценка эта была высказана в 1256 г., уже после погрома, но и во время нашествия далеко не все силы венгров были мобилизованы — рыцарское ополчение проигрывало монголам в этом отношении. Но для решающей битвы при Шайо к королю Беле IV успел подойти с войском брат, хорватский герцог Коломан (Кальман), и их объединенная армия могла достигнуть 60 тыс. (цифра, конечно, преувеличена средневековым хронистом). Разгром этих сил был решающим для дальнейшей судьбы кампании — после Шайо монголы приступили к облаве беззащитной страны (были взяты Варадин, Арад, Перг, Егрес, Темешвар[937]). Для этого был выделен значительный корпус Кадана. Он прошел огнем и мечом от Пешта до Адриатики. Сам же Бату отправился в Словакию и Чехию — перед его туменами пали Банска Штявница, Пуканец, Крупина (в Словакии), а также Опава, Бенешев, Пржеров, Литовел и Евичко (в Чехии)[938].

Максимальное продвижение монголов на запад было зафиксировано в апреле 1242 г., когда они вышли к Адриатике. Воевавшие там монгольские отряды, рассыпавшись на отдельные мелкие подразделения, потеряли свою ударную силу, были уже не в состоянии брать крупные города, а только занимались грабежом их окрестностей. Начавшийся отход на плодородные пастбища Паннонии для устройства там постоянной базы монгольской конницы, как это планировал Бату еще осенью 1240 г., завершился уходом из Центральной Европы навсегда. Дело в том, что монголы не смогли остаться в Венгрии из-за пришедшей вести о смерти 11 декабря 1241 г. каана Угэдэя. Отозванный ранее из Европы Гуюк стал опасным конкурентом в борьбе за власть, а то обстоятельство, что он враждовал с Бату, торопило последнего занять более выгодные позиции ближе к Центральному улусу. Поэтому для учреждения своей ставки Бату решил вместо самого западного края выбрать Поволжье, середину Дешт-и-Кипчак. Туда он и двинул свои войска из Центральной Европы — на обратном пути от низовьев Дуная. Туда же, для встречи там с Бату, прибыл и корпус Кадана. Он прошел с Адриатики через Болгарию, эту последнюю жертву монгольского нашествия в Европу.

Заключение

Уже в 1243 г. Батый принимал первых русских князей, прибывших в Орду с выражением покорности и просьбами об утверждении на столе своих княжеств. Первым появился у него Ярослав Всеволодович, за ним сразу и другие князья. По сообщению русских летописей, Батый высказал ему свою волю, волю предводителя чудовищной по силе военной машины, только что разгромившей Русь и Центральную Европу: «„Ярославе! Буди ты старей всем князем в Русском языце“. Ярослав же возвратися в свою землю с великой честью»[939]. Так русский князь, точнее великий князь Владимирский, владевший самым сильным на тот момент столом Руси, признал сюзеренитет хана, а тот принял от него присягу и наделил ярлыком на владение Русской землей. Тут есть сходство с западноевропейским оммажем, но Батый действовал в координатах собственной культуры. Он признал Ярослава старейшиной правящего рода Руси (ака) и сделал владетелем зависимой от Монгольской империи страны, отвечающим за нее в целом. В его обязанности входило соблюдение исполнения повинностей такой территории, в свою очередь, хан воздерживался от новых нашествий на уже «собственные» земли и даже мог оказать помощь от нападений извне. Подобные вассальные владетели зависимых от Монгольской империи территорий, например Кореи, в юаньских документах титулуются чжуванами. Именно поэтому другие русские князья, узнав о происходящем, не могли не прибыть в Орду — они рисковали остаться без подтверждения прав на собственные земли. Их теперь могли теснить и разорять как татары, так и признавшие власть Монгольской империи другие русские князья.

Впрочем, договоренности русских князей с Батыем еще не означали полной ясности. Батый сам был владетелем только части империи, улуса его отца Джучи (точнее, его западной половины), а окончательно статус Ярослава Всеволодовича и других русских князей утверждался в Каракоруме. Туда в 1245–1246 гг. едут и Ярослав Всеволодович, его сыновья и племянники, да и другие русские князья. Увиденное и услышанное ими там — сила и могущество империи, вид других царей и князей с половины мира, прибывших за подтверждением своего вассального положения (армянские и грузинские владетели, хорезмские, иранские и малоазиатские эмиры и султаны, киданьские, чжурчжэньские и китайские феодалы), величие подвластной монголам территории, которую они могли обозреть в своем путешествии в орду каана, все это сильно повлияло на их понимание международной ситуации вообще и места Руси в этом мире, в частности.

От русских князей власти империи (как Каракорума, так и ее улуса Джучи) требовали исполнения повинностей, раскладываемых на подобные, автономные по внутреннему управлению страны — денежно-товарную дань («выход» в русских летописях), обеспечение продовольствием и транспортными средствами (кони, фураж, телеги) проезжающих монгольских послов или транзитных войск, иногда могли потребовать выставить вспомогательные войска. Для разверстки повинностей на Русь прибыли переписчики («численники») — в 1252 г. началась общеимперская перепись и «Битикчи Берке[940] внес в реестр количество дворов и населения русских», а в 1257 г. «[Мэнгу] сделал Китая, сына зятя каана Лачина, даругачи по умиротворению и охране порядка у русских»[941]. Летопись уточняет: «Приехаши численици, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязанскую и Муромскую и ставиша десятники, и сотники, и тысящники, и темники и идоша Ворду»[942]. Именно в этом понимании используются в летописи «десятники, сотники, тысячники, темники», это не командиры военных подразделений, а количество дворов (или «сох» в русском варианте), разверстанных на сотни, тысячи и десятки тысяч (например, в Китае также использовались одни и те же слова для обозначения и начальника подразделения в 100/1000/10 000 человек, и для названия единицы обложения повинностями для 100/1000/10 000 дворов).

Исполнение повинностей, наложенных монголами, легло тяжелым бременем на основательно разоренные нашествиями «Батыева погрома» русские земли. Кроме того, среди русских князей, пусть и понимавших силу монголов, не могло не быть чувства униженности и бессилия. Очень хорошо это описано в Ипатьевской летописи в рассказе о поездке в орду Батыя князя Даниила Галицкого, где он выполнил положенные ритуалы покорности и удостоился похвалы от хана. «„Ты уже нашъ же Тотаринъ, пии наше питье“. Он же испивъ, поклонился по обычаю ихъ… О злее зла честь Татарьская — Данилови Романовичу, князю велику, обладившу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемь, со братомь си инеми странами — ныне седить на колену и холопом називається, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь Татарьская!»[943]

Различные походы монголов на подвластные русские земли (до периода внутренних усобиц в империи и в самом улусе Джучи — войны Берке с Хулагу, соперничества ханов Золотой Орды с Ногаем и т. д.) в литературе объясняют различными причинами, в первую очередь связанными с неисполнением русскими князьями своих обязанностей перед ордынской властью. Например, причины Неврюевой рати 1252 г. часто связывают с борьбой русских князей друг с другом за власть и их апелляциями к монгольскому сюзерену о «неисправности» или даже «измене» противника. Но представляется, что это взгляды, вольно или невольно, но отражающие точку зрения русского историка, привыкшего смотреть через призму всей русской истории и великодержавия нашей страны в последние три века ее истории. А ведь по состоянию на 1252 г. Русь соприкасалась только с малой частью огромного улуса Джучи (который сам был только четвертью от всей Монгольской империи), где самые богатые и населенные земли были в Поволжье, на Кавказе и Хорезме. Другое дело, что в указанный период Батый явно испытывал затруднения в средствах и искал их где только мог, поэтому, может быть, стоит рассмотреть причины нашествий на Русь с этой точки зрения? Ведь ограбить дальние и слабо интегрированные с землями собственно улуса Джучи земли Руси[944], причем под любым предлогом, могло показаться выходом — такие вещи для первых поколений монгольских завоевателей не казались чем-то особенным[945].

Нахождение Руси в составе гигантской евразийской империи, конечно, имело свои и положительные стороны — для торговли, возможности обмениваться идеями и изобретениями разных, часто очень далеких друг от друга культур[946]. Определенная стабильность была достигнута в межкняжеских отношениях, поскольку имелся верховный арбитр, власть которого была абсолютна. Но последнее было недолговечным, да и не сильно полезным, как в случае очередной ордынской рати. А появившиеся противоречия как внутри империи, так и внутри улуса Джучи вскоре втянули и русские земли в войны и нашествия, причины которых от Руси не зависели и не были ее проблемами, а были проблемами чужой и внешней для нее Монгольской империи. Распад де-факто Монгольской империи в 1260-х — 1270-х гг. сократил силы монгольских улусов (которые стали воевать друг с другом), а внутри них нарастали усобицы и борьба за власть между различными группировками размножившихся Чингисидов (ведь каждый из них формально имел права на ханство). Их следствием стали такие события, как борьба золотоордынских ханов с Ногаем конца XIII в. и распад ильханата Ирана с «великой замятней» в Золотой Орде в середине XIV в. Но пока, во второй половине XIII в., силы были не равны, понадобилось еще около столетия развития и укрепления Руси, с одновременным нарастанием негативных тенденций в государственном устройстве Золотой Орды, чтобы консолидировавшие свои военные силы княжества северо-востока Руси смогли выйти на Куликово поле против войск половины удела Батыя внутри улуса Джучи.

Принятые сокращения

ЗОИ — «Золотая Орда в источниках»

ИА — «Исторический архив»

ИЛ — Ипатьевская летопись (см. ПСРЛ, т. 2)

ЛЛ — Лаврентьевская летопись (см. ПСРЛ, т. 1)

МИА — «Материалы и исследования по археологии СССР»

МЛ — «Мэн-да бэй-лу»

Н1Л — «Новгородская 1-я летопись»

ПЛДР — «Памятники литературы Древней Руси»

ПСРЛ — «Полное собрание русских летописей»

РД — Рашид ад-Дин «Сборник летописей»

СС — «Сокровенное сказание» (см.: Козин С. А.)

ТИМ — «Тайная история монголов», см. СС

ХШ — «Хэй-да шилюэ»

ЦШ — «Цзинь ши»

ЦЮВ — «Цюань Юань вэнь (Полное собрание литературных текстов Юань)»

ШУЦЧЛ — «Шэн-у цинь-чжэн лу (Записки о личных походах Священно-воинственного [Чингисхана])» (см.: Палладий. Старинное китайское сказание о Чингисхане)

ЮДЧ — «Юань дянь-чжан»

ЮШ — «Юань ши»

Источники и литература

На русском языке

Армянские источники о монголах. М.: Изд-во восточной литературы, 1962

Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах в Восточной Европе // Исторический архив, т. III. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1940

Анонимный грузинский «Хронограф» XIV века. М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 2005

Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М.: Изд-во АН СССР, 1963

Буниятов 3.М. Государство Хорезмшахов-Ануштегинидов (1097–1231 гг.). М.: Наука, 1986

Буниятов 3.М. Комментарий // Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны). М.: Восточная литература, 1996

Вернадский Г. В. О составе Великой Ясы Чингис Хана. Les editions Petrópolis, Bruxelles, 1939.

Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Л.: Изд-во АН СССР, 1934

Воробьев М. В. Чжурчжэни и государство Цзинь, М.: Наука, 1975

Воробьев М. В. Культура чжурчжэней и государства Цзинь. М.: Наука, 1983

Восточный Туркестан в древности и Раннем Средневековье. Хозяйство, материальная культура. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1995

Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Гордлевский В. А. Государство Сельджукидов Малой Азии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941

Грушевський М. С. Історія України-Руси. Т. 2. Киев: Наукова думка, 1992

Добродомов И. Г. О половецких этнонимах в древнерусской литературе // Тюркологический сборник 1975. М.: Наука, 1978

Довженок В. О. Сторожевые города на юге Киевской Руси // Славяне и Русь. М.: Наука, 1968

Довженок В. О. Среднее Поднепровье после татаро-монгольского нашествия // Древняя Русь и славяне. М.: Наука, 1978

Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.: Наука, 1985

Золотая Орда в источниках. Т. I. Арабские и персидские сочинения. М., 2003

Золотая Орда в источниках. Т. III. Китайские и монгольские источники. М., 2009

Золотая Орда в источниках. Т. IV. Сочинения европейских авторов. М., 2021

Золотая Орда в источниках. Т. V. Армянские источники, М., 2019

Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования Небесное процветание. Кн. 2. М.: Наука, 1987

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Чарли, 1997

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М.: Высшая школа, 1967

Каргер М. К. Древний Киев. Т. 1. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1958

Карпини Джиованни дель Плано. История монголов // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1957

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси. Л.: Наука, 1976

Кирпичников А. Н. К оценкам военного дела средневековой Руси // Древние славяне и Киевская Русь. Киев: Наукова думка, 1989.

Книга Марко Поло. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1955

Книга сеунчей 1613–1619 гг. // Памятники истории Восточной Европы. Т. 1. М.-Варшава: Археографический центр, 1995

Козин С. А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. под названием Mongrol-un niruca tobciyan. Юань чао би ши. (Монгольский обыденный изборник). Введение, перевод, тексты и глоссарии. Т. 1. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941

Коновалова И. Г. Ал-Идриси о странах и народах Восточной Европы: Текст, перевод, комментарий, М.: Восточная литература, 2006

Крадин Н. Н., Скрынникова Т. Д. Империя Чингис-хана. М.: Восточная литература, 2006

Кузеев Р. Г. Происхождение башкирского народа, М.: Наука, 1974

Кучера М. П. Переяславское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975

Кушкумбаев А. К. Институт облавных охот и военное дело кочевников Центральной Азии. Кокшетау, 2009

Кычанов Е. И. Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1995

Кычанов Е. И. История тангутского государства. СПб., 2008

Кычанов Е. И. Очерк истории тангутского государства. М.: Наука, 1968

Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. Л.: Наука, 1987

Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. СПб.: Университетская книга, 2001

Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. М.: Наука, 1984

Материалы по истории сюнну. М.: Наука, 1968

Матфей Парижский. Великая хроника // Матузова В. И. Английские средневековые источники IX–XIII вв. М.: Наука, 1979

Мелихов Г. В. Установление власти монгольских феодалов в Северо-Восточном Китае // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси // МИА № 77. М.: Изд-во АН СССР, 1958

Мункуев Н. Ц. Заметки о древних монголах // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М.: Наука, 1965

Мункуев Н. Ц. Комментарий // Мэн-да бэй-лу (Полное описание монголо-татар). М.: Наука, 1975

Мэн-да бэй-лу (Полное описание монголо-татар). М.: Наука, 1975

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1940

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950

арх. Палладий. Комментарий архимандрита Палладия Кафарова на путешествие Марка Поло по Северному Китаю. СПб., 1902

арх. Палладий. Си ю цзи, или Описание путешествия на Запад // Труды членов Российской Духовной миссии в Пекине. Т. 4. Пекин, 1910

арх. Палладий. Старинное китайское сказание о Чингисхане. Шэн-ву-цин-чжэн-лу (Описание личных походов священно-воинственного). Перевод с предисловием и примечаниями // Восточный сборник, вып. I. СПб., 1877

арх. Палладий. Старинное монгольское сказание о Чингисхане // Труды членов Российской Духовной миссии в Пекине. Т. 4. Пекин, 1910

Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М.: Художественная литература, 1981.

Панкратов Б. И. Изучение восточных языков в Китае в период династии Мин (1368–1644)// Страны и народы Востока. Вып. 29. СПб.: Петербургское востоковедение, 1998

Панкратов Б. И. Переводы из «Юань-чао би-ши» // Страны и народы Востока. Вып. 29, СПб.: Петербургское востоковедение, 1998

Пашуто В. Т. Борьба народов нашей страны за независимость в XIII–XV вв. // Страницы боевого прошлого: Очерки военной истории России. М.: Наука, 1968.

Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII в.). М.: Гос. изд-во политической литературы, 1956

Пашуто В. Т. Монгольский поход в глубь Европы // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950

Петрушевский И. П. Поход монгольских войск в Среднюю Азию в 1219–1224 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Петрушевский И. П. Рашид ад-Дин и его исторический труд // Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Ч. 1. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952

Петрушевский И. П. Состояние сельского хозяйства в Иране в XIII — первой половине XIV в. // Из истории стран Ближнего и Среднего Востока. Ученые записки ЛГУ № 195. Л., 1956

Плетнева С. А. Половецкая земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975

Плетнева С. А. Половцы. М.: Наука, 1990

Полное собрание русских летописей:

Т. 1. Лаврентьевская летопись. М.: Изд-во восточной литературы, 1962;

Т. 2. Ипатьевская летопись. М.: Изд-во восточной литературы, 1962;

Т. 10. Патриаршая или Никоновская летопись. М.: Наука, 1965;

Т. 15. Рогожский летописец. Тверской сборник. М.: Наука, 1965;

Т. 17. Западнорусские летописи. СПб., 1907;

Т. 23. Ермолинская летопись. Русские летописи. Т. 7. Рязань, 2000;

Т. 26. Вологодско-пермская летопись. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1959;

Т. 30. Владимирский летописец. М.: Наука, 1965;

Т. 36. Сибирские летописи. М.: Наука, 1987

Псковские летописи, т. I. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941

Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153 гг.). М.: Наука, 1971

Пэн Да-я, Сюй Тин. Краткие сведения о черных татарах, публикация Линь Кюн и Н. Ц. Мункуева // Проблемы востоковедения, 1960 г., № 5

Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М.: Изд-во Московского университета, 1977

Рапов О. М. Русские города и монгольское нашествие // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М.: Изд-во Московского университета, 1983

Раппопорт П. А. Военное зодчество западнорусских земель X–XIV вв. // МИА. № 140. Л.: Наука, 1967.

Раппопорт П. А. Очерки по истории русского военного зодчества // МИА. № 52. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1956.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1960

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. III. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1946

Рубрук. Путешествие в восточные страны // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1957

Рыбаков Б. А. Куликовская битва // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М.: Изд-во Московского университета, 1983

Рыбаков Б. А. Стольный город Чернигов и удельный городок Вщиж // По следам древних культур. Древняя Русь. М.: Гос. изд-во культурно-просветительной литературы, 1953

Садр ад-Дин Али ал-Хусайни. Сообщения о сельджукском государстве. Сливки летописей, сообщающих о сельджукских эмирах и государях. М.: Наука, 1980

Свистунова Н. П. Гибель Южносунского государства // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Седова М. В. Ярополч Залесский. М.: Наука, 1978

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1893

Сун Цзы-чжэнь. Стела на пути духа его превосходительства чжуншулина Елюй [Чу-цая] // Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М.: Наука, 1965

Татищев В. Н. История российская. Т. 3. М.-Л.: Наука, 1964

Терентьев-Катанский А. П. Материальная культура Си Ся. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1993

Толочко П. П. Древняя Русь. Киев: Наукова думка, 1987

Толочко П. П. Киевская земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975

Толочко П. П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. Киев: Абрис, 1999

Устюжский летописный свод. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М.: Изд-во Московского университета, 1966

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200–1304. М.: Прогресс, 1989

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. М.: Индрик, 1997

Хорошкевич А. Л. Русь и Крым: от союза к противостоянию. М.: УРСС, 2001

Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана. М.: ACT, 2004

Храпачевский Р. П. Монгольские и китайские источники XIII–XIV веков о Восточной Европе// Российские и славянские исследования. Т. 2. Минск: Белорусский государственный университет, 2007

Храпачевский Р. П. К вопросу о первоначальной численности монголов в Улусе Джучи // Труды Международных нумизматических конференций «Монеты и денежное обращение в монгольских государствах XIII–XV веков».

IV МНК. Болгар 2005 — V МНК 2006. М.: Институт востоковедения РАН — Нумизматическая литература, 2008

Храпачевский Р. П. Черные клобуки в первой половине XIII в.: опыт комплексного изучения источников // «Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 3(53) сентябрь 2013»

Храпачевский Р. П. Юаньские источники XIII века о походах монголов на Русь и Восточную Европу // «Комплексный подход в изучении Древней Руси. Материалы X Международной конференции». М., 2019

Храпачевский Р. П. Отражение монгольских первоисточников XIII века в династийной истории «Юань ши». На материале походов монголов на Русь и в Восточную Европу // Древнейшие государства Восточной Европы.

2021 год: Восточная Европа и мир ислама. К юбилею Татьяны Михайловны Калининой. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2021

Черепнин Л. В. Монголо-татары на Руси (XIII в.) // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977

Чулууны Далай. Монголия в XIII–XIV веках. М.: Наука, 1983

Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави Сират ас-сул-тан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны). М.: Восточная литература, 1996

Школяр С. А. О китайских огнеметных аппаратах XI в. // Вопросы филологии и истории стран советского и зарубежного Востока. М.: Изд-во восточной литературы, 1961

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная артиллерия. М.: Наука, 1980

Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Книги I–VI): Текст, перевод, комментарий. М.: Памятники исторической мысли, 2004

На китайском и японском языках

Ван Го-вэй Мэн-да бэйлу цзяньчжэн// Посмертное собрание сочинений господина Ван Цзин-аня из Хайнина. Т. 37. Чанша: Шанъу иньшугуань, 1940 (王國維 蒙韃備錄箋證 / 海寧王靜安先生遺書, 第37冊, 長沙: 商務印書館, 1940)

Ван Го-вэй Хэй-да шилюэ цзяньчжэн (Исследование и комментарий к «Кратким известиям о черных татарах») // Посмертное собрание сочинений господина Ван Цзин-аня из Хайнина. Т. 37. Чанша: Шанъу иньшугуань, 1940 (王國維 黑韃事略箋證 / 海寧王靜安先生遺書, 第37冊, 長沙: 商務印書館, 1940)

Ван Юнь Да Юань гуанлу дафу пинчжан чжэнши улян-ши сянь мяо бэймин (Мемориальная стела прежнего храма предков высшего сановника Великой Юань, начальника департамента политических дел [Центрального имперского секретариата], бывшего из рода урянхай) // «Полное собрание юаньских текстов», т. 6. Нанкин: Цзянсу вэньцзи чубаньшэ, 1999 (王惲, 大元光祿大夫平章政事兀良氏先廟碑銘, 全元文, 第6冊, 南京: 江蘇古籍出版社, 1999)

Ли Синь-чуань Цзянь-янь илай чао-е цзацзи (Различные официальные и неофициальные записи о [событиях], произошедших с периода правления Цзянь-янь). Пекин, 2010, «Чжунхуа шуцзюй чубань» (李心傳 建炎以來朝野雜記, 北京: 中華書局出版, 2010)

Ляо ши (История династии Ляо), Пекин: Чжунхуа шуцзюй чубань, 2013 (遼史, 北京: 中華書局出版, 2013)

Хэй-да шилюэ (Краткие известия о черных татарах) // Хайнин Ван Цзин-ань сяньшэн ишу (Посмертное собрание сочинений господина Ван Цзинаня из Хайнина). Т. 37. Чанша: Шанъу иньшугуань, 1940 (海寧王靜安先生遺書 第37冊, 長沙: 商務印書館, 1940)

Цзинь ши (История династии Цзинь). Пекин: Чжунхуа шуцзюй чубань, 2005 (金史, 北京: 中華書局出版, 2005)

Чжунго цзюньши ши (История военного дела Китая). Т. 2. Пекин: Цзефанцзюнь чубаньшэ, 1986 (中國軍事史, 第2冊, 北京: 解放軍出版社, 1986)

Юань дянь-чжан (Установления династии Юань). Тяньцзинь: Тяньцзинь гуцзи чубаньшэ, 2011 (元典章, 天津: 天津古籍出版社, 2011)

Юань ши (История династии Юань), Пекин: Чжунхуа шуцзюй чубань, 1997 (元史, 北京: 中華書局出版, 1997)

Юань ши цыдянь (Энциклопедический словарь по «Юань ши»), Шанхай: Шанхай цзяоюй чубаньшэ, 2002 (元史辭典, 上海: 上海教育出版社, 2002)

Юй Цзи Мэнгу Тоба гун сяньин бэй мин (Мемориальная надпись стелы кладбища предков господина [из рода] монгольских Тоба) // «Полное собрание литературных текстов Юань». Т. 27. Нанкин: Фэнхуан чубаньшэ, 2004 (虞集, 蒙古拓拔公先塋碑銘, 全元文, 第27冊, 南京: 鳳凰出版社, 2004)

Юй Цзи Цзюйжун цзюньван шицзибэй (Стела заслуг рода цзюньвана Цзюйжун) // «Полное собрание литературных текстов Юань». Т. 27. Нанкин: Фэнхуан чубаньшэ, 2004 (虞集, 句容郡王世績碑, 全元文, 第27冊, 南京: 鳳凰出版社, 2004)

Янь Фу Шуми Цзюйжун У-и ван бэй (Стела ‘Воинственно-непоколебимого вана Цзюйжун‘, [члена] Верховного тайного совета) // «Полное собрание литературных текстов Юань». Т. 9. Нанкин: Цзянсу вэньцзи чубаньшэ, 1999 (閻復, 樞密句容武毅王碑, 全元文, 第冊 9, 南京: 江蘇古籍出版社, 1999)

Яо Суй Хуан Юань Гаочан Чжун-хуй ван шэньдаобэй мин (Эпитафия стелы на пути духа Гаочан-вана августейшей Юань, с [почетным именем] «Верный и милостивый») // «Полное собрание юаньских текстов». Т. 9. Нанкин: Цзянсу вэньцзи чубаньшэ, 1999 (姚燧, 皇元高昌忠惠王神道碑銘, 全元文 第9冊, 南京: 江蘇古籍出版社, 1999)

Яо Суй Цзыдэ дафу Юньнань син-чжуншушэн ю-чэн цзэн Бин-чжун Чжи-дэ Вэй-юань гунчэнь кайфу итунсаньсы тайши шанчжуго Вэйго-гун ши Чжун-цзе Ли-гун шэньдаобэй (Стела на пути духа господина Ли, достигшего добродетели старшего сановника, первого вице-канцлера передвижного имперского секретариата Юньнань, посмертно пожалованного [званиями] «Руководствующийся верностью, Владеющий добродетелью, Величественный и дальновидный» заслуженный сановник, Его превосходительство, равный трем высшим, наставник государя, высшая опора государства и [титулом] гуна Вэйго, с почетным посмертным именем «Верный и образцовый») // «Полное собрание юаньских текстов». Т. 9. Нанкин: Цзянсу вэньцзи чубаньшэ, 1999 (姚燧,資德大夫雲南行中書省右丞贈秉忠執德威遠功臣開府儀同三司太師上柱國魏國公諡忠節李公神道碑, 全元文, 第9冊, 南京: 江蘇古籍出版社, 1999)

Мори Macao Касательно племен таммачи при династии Юань // Научный бюллетень Северной Азии, 1944, № 3 (護雅夫 元朝 於 探馬赤部族 // 北亞細亞學報, 3 (1944))

Мураками Масацугу Касательно значения термина тоуся при династии Юань // Научный бюллетень Монголии, 1940, т. 1 (村上正二 元朝 於 投下 意義 // 蒙古學報, I (1940))

На западноевропейских языках

Ata-Malik-Juvaini. The History of the World Conqueror / Trans. by J. A. Boyle, Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1958

Bretschneider E. Medieval Researches from Eastern Asiatic Sources, 2 vols. London, 1910.

Hsiao Ch’i-ch’ing. The military establishment of the Yuan dynasty. London: Harvard University Press, 1978.

Olbricht P., Pinks E. Meng-Ta pei-lu und Hei-Ta shih-lueh. Chinesische Gesandtenberichte liber die friihen Mongolén, Asiatische Forschungen. Bd. 56. Wiesbaden, 1980.

The Mongol Mission. Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries, N. Y.: Sheed and Ward, 1955.

Togan A. Z. V. The Composition of the History of the Mongols by Rashid Ad-Din // Central Asiatic Journal. Vol. 7. № 1. 1962.

Хронология основных событий

1155 — рождение Темучжина

1167 — смерть его отца Есугай-баатура

1168 или 1169 — попадание Темучжина в зависимость от тайчжиутов

1178 или 1179 — освобождение от тайчжиутов, начало активной деятельности Темучжина

1183 — меркитский набег и плен жены Темучжина

1185 — победа Темучжина и Чжамухи над меркитами, рождение Джучи

1184 — рождение Чагатая

1186 — уход Темучжина от Чжамухи, рождение Угэдэя

1187–1188 — происходит присоединение к Темучжину нескольких монгольских обоков

1189 — избрание Темучжина выборным ханом рядом его родовичей

1190–1191 — устройство своего улуса Темучжином, битва при Далан-Балчжутах

1196 — разгром татар Мэгуджин-Сеульту, Тогорил становится Ван-ханом

1197 — расправа Темучжина с Сэчэ-беки и Тайчу; его поход на тункаитов, подчиненных брата Ван-хана Чжаха-Гамбу

1198 — Ван-хан разбил меркитов, первые трения с Темучжином

1200 — разгром тайчжиутов Темучжином

1201 — Чжамуху избирает Гур-ханом часть степных нойонов, Ван-хан в союзе с Темучжином побеждает коалицию Чжамухи

1202 — разгром и уничтожение татар осенью, начало трений с Ван-ханом

1203 — разрыв и борьба Чингисхана с Ван-ханом и Чжамухой, гибель Ван-хана

1204 — разгром найманов, окончательная консолидация власти в степи в руках Темучжина

1205 — первый внешний поход монголов — набег на Си Ся

1206 — Великий курултай, Чингисхан — каан

1207 — первый большой поход самого Чингисхана за пределы монгольской степи и поражение тангутов, присоединение «лесных народов»

1208 — присоединение ойратов к государству Чингисхана, разгром меркитов и убийство их вождя Токтая, найманский Кучулук-хан бежит к каракитаям

1209 — уйгуры добровольно принимают власть Чингисхана, война с Си Ся

1210 — добровольное подчинение карлуков Арслан-хана, разрыв с Цзинь

1211 — начало войны с Цзинь, военная катастрофа чжурчжэней

1213 — монголы овладели 862 городами Цзинь

1214 — мирный договор с Цзинь, в котором чжурчжэни признают за Чингисханом право быть императором-кааном

1215 — в апреле взят Пекин (Средняя столица Цзинь)

1217 — Мухали назначен наместником в Северном Китае, разгром монголами остатков меркитов, подавление мятежа туматов

1218 — поражение Кучулук-хана, Отрарская катастрофа, решение о войне с хорезмшахом, отправка корпусов Чжэбэ и Джучи в Туркестан

1219 — начало войны с хорезмшахом в сентябре

1220 — взятие Отрара, Бухары, Самарканда и Хорезма, в конце декабря умирает хорезмшах Мухаммед ибн Текеш

1221 — весь Мавераннахр в руках монголов, они переносят операции в Хорасан и Иран

1222 — монголы в Афганистане, в ноябре они доходят до Инда, тумены Чжэбэ и Субэдэя проходят через Кавказ в Северное Причерноморье и разбивают аланов и половцев

1223 — в мае Чжэбэ и Субэдэй разбивают русско-половецкое войско на Калке

1224 — смерть Чжэбэ, Чингисхан доходит до Индии, но поворачивает назад в Центральный улус

1225–1226 — возвращение Чингисхана в Центральный улус и начало войны с тангутами

1227 — смерть Чингисхана 25 августа, и гибель тангутского государства Си Ся

1227–1229 — регентство Толуя, младшего сына Чингисхана

1229 — избрание кааном Угэдэя в сентябре, рейды монголов в Поволжье, неудачные попытки захватить Булгар

1230 — начало последнего этапа войны против Цзинь

1231 — в августе погибает последний упорный враг монголов султан Джелал ал-Дин Манкбурны

1231–1232 — война в Корее, подчинение ее как вассала Монгольской империи

1232 — новый поход на волжских булгар

1234 — уничтожение чжурчжэньской империи Цзинь, первый курултай с советом по направлениям дальнейшей экспансии

1235 — второй курултай, решивший начать большой поход на Запад

1236 — начало Великого Западного похода; набеги на Сун и карательный рейд в Корею, гибель Булгара и других поволжских городов

1237 — взятие монголами Рязани 21 декабря, в самом конце декабря они придвигаются к Коломне

1237–1240 — Батыево нашествие на Русь

1238 — Москва взята монголами 20 января, в марте монголы ушли на юг после разгрома русского войска на реке Сить 4 марта, в конце обратного пути уничтожив Козельск; осенью поход на восставших мордву, ясов-аланов и черкесов; заключение мира с Сун

1239 — война с аланами; погром Черниговского и Переяславского княжеств; 26 декабря монголы взяли Сурож (Судак) в Крыму

1240 — осенью последний поход Батыя на Русь, взятие и разгром Киева

1241 — смерть Угэдэя в декабре и начало почти пятилетнего междуцарствия

1241–1242– нашествие монголов в Центральную Европу — Польшу, Венгрию, Чехию и вплоть до Адриатики и Болгарии

1243 — первые русские князья едут к Батыю в орду за ярлыками на княжение

1245–1246 — русские князья в Каракоруме, окончательное оформление отношений Руси с монголами после Батыева погрома

1246 — крупный рейд на Сун, которым командуют Субэдэй и Чаган

1248 — смерть Субэдэя. Разрыв Гуюка и Бату, смерть Гуюка предотвращает войну между ними, новое междуцарствие

1251 — выбор Батыем Мэнгу как нового каана, решение Мэнгу-каана покорить Сун

1252 — Неврюева рать на Руси, война с Сун

1253–1257 — общеимперская перепись, «численники» на Руси в 1257 г.

1255 — смерть Бату, его на столе в Сарае сменяет сын Сартак

1256–1257 — смерть Сартака и сменившего его сына Улагчи, в конце года (или в начале 1258 г.) ханом Золотой Орды становится Берке

1258 — взятие войсками Хулагу Багдада, казнь халифа и конец Багдадского халифата

1259 — смерть Мэнгу и междоусобица в Центральном улусе

1260 — одновременное избрание двух каанов, начало развала мировой империи монголов

1262 — война ильханата монголов в Иране с Золотой Ордой

1262–1263 — имперские даньщики на Руси избиваются, власти Золотой Орды не вмешиваются в это

1264 — Хубилай одерживает в Китае и Монголии победу над Ариг-Бугой в борьбе за престол великого хана

1265 — смерть Хулагу в январе, его на престоле ильханата заменяет сын, Абага-хан

1266 — смерть Берке, Золотая Орда рвет отношения с нелегитимным кааном Хубилаем, начало 40-летней усобицы Хубилая и потомков Угэдэя за власть в Центральном улусе

1267 — Менгу-Темур, хан Золотой Орды, чеканит собственную монету, т. е. объявляет себя ханом, независимым от каана в Каракоруме

Иллюстрации

Церемония гвардии. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Осада монголами Багдада в 1258 г. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Конное преследование. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Монгольский конный лучник. Иранский рисунок, XIV в.

Погоня за противником. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Двор монгольского хана. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Придворные монгольского хана. Миниатюра в рукописи «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, XIV в.

Монгольские воины и зверства монголов. Миниатюры в «Великой хронике» Матфея Парижского, XIII в.

Лагерь в степи. Иранская миниатюра, XV в.

Битва при Легнице. Миниатюра из «Жития св. Ядвиги», XIV в.

Битва при Легнице. Миниатюра из «Жития св. Ядвиги», XIV в.

Монголы преследуют короля Белу IV. Миниатюра из «Венгерской иллюстрированной хроники», XIV в.

Вторжение монголов в Венгрию в 1285 г. Миниатюра из «Венгерской иллюстрированной хроники», XIV в.

Хан Золотой Орды. Фрагмент «Каталонского атласа 1375 г.»

Караван в степи. Фрагмент «Каталонского атласа 1375 г.»

Разорение Рязани Батыем. Лицевой летописный свод XVI в.

Осада Козельска. Лицевой летописный свод XVI в.

Князь Ярослав Всеволодович перед ханом Батыем. Лицевой летописный свод XVI в.

Примечания

1

Чжурчжэни, создавшие в начале XII в. на территории Северного Китая империю Цзинь (1125–1234 гг.), происходили от тунгусо-маньчжурских народов, издавна живших охотой.

2

Обзор такой литературы см.: Крадин Н. Н., Скрынникова Т. Д. Империя Чингис-хана. М.: Восточная литература РАН, 2006.

3

Не является исключением и предыдущая книга автора «Военная держава Чингисхана» (Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана, М.: ACT, 2004), задуманная в 2002 г. как своего рода мини-энциклопедия по истории государства Чингисхана и его первых преемников. В этих рамках она требовала привлечения как можно большего числа разнообразных источников. С того времени автором был учтен ряд замечаний, сделаны новые переводы источников и найдены новые сведения в них, а также исправлены и дополнены некоторые выводы и результаты исследования источников, уточнена степень их достоверности.

4

Цит. по: Юань ши, Чжунхуа шуцзюй чубань. Пекин, 1997 (кит.), стр. 51.

5

Часто используемое в литературе сообщение монаха Юлиана (1237 г.): «Говорят, что в войске вместе с ними пребывают двести сорок тысяч рабов-неединоверцев, а также сто тридцать пять тысяч отборнейших мужей-единоверцев, стоящих в строю» (цит. по: Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII–XIV вв. о татарах в Восточной Европе // ИА, том III. М.-Л., 1940, стр. 90) надо воспринимать критически. Разумеется, армия Батыя не могла достигать таких цифр. Если Юлиану эту цифру сообщил «посол» монголов, то это дезинформация, несущая тем не менее и реальные факты: цифра 135 тыс. воинов-монголов почти совпадает с численностью так называемых «монгольских» войск всей империи (а не войск одного Бату), роспись которых была зафиксирована после смерти Чингисхана и сохранена в сочинении Рашид ад-Дина. Подробнее см. далее, в гл. I.

6

Эти документы в большинстве своем сохранились, разумеется, не в своем натуральном виде, а как их списки (цитирования), созданные для различных нужд и сохраненные в текстах заинтересованных лиц. Механизм такого сохранения объясняется ниже — на примере Юань. Наличие недавно изданного в КНР огромного компендиума «Цюань Юань вэнь (Полное собрание литературных текстов Юань)», далее — ЦЮВ, позволяет привлекать юаньские тексты конца XIII — начала XIV в., где сохранены сведения из канцелярии монгольских первых каанов, начиная с Чингисхана и Угэдэя.

7

В редком случае современного событиям хрониста, добросовестность которого проверена и не вызывает сомнений, а его сведения персонализированы (т. е. даны точные ссылки на источник информации), возможно привлечение его данных для иллюстраций и т. п. Одним из примеров такого хрониста был Ибн ал-Асир (умер в 1232/33 г.).

8

В жизнеописании уйгура Тататунги в составе ЮШ подробно рассказывается о таком решении Чингисхана (там он называется Тай-цзу — по его храмовому имени в династии Юань): «Тататунга, человек из уйгур. По природе был умен и сообразителен, отлично рассуждал и беседовал, глубоко познал отечественную письменность. Найманский Таян-хан ценил его и сделал наставником, поручив ведать золотой печатью и налогами. Тай-цзу пошел походом на запад, и Найманское государство погибло. Тататунга взял за пазуху печать и бежал. Его сразу поймали. Государь стал расспрашивать [его] так: „Народ Таян-[хана] весь перешел ко мне, так зачем ты нес с собой печать?“ [Тататунга] ответил так: „Подданный [знает свой] долг!..“ Государь сказал так: „Верный и почтительный человек!“ — и спросил, для чего используется эта печать? [Тататунга] ответил так: „Она используется для подтверждения подлинности [указов хана] по всем делам, когда взимаются налоги и назначаются люди [на должности]“. Государь одобрил это… Государь спросил его так: „Хорошо ли ты знаешь письменность родной страны?“… и приказал после этого [Тататунге] обучить царевичей и князей крови писать на своем языке уйгурскими буквами», цит. по: Юань ши… стр. 3048. Есть в ЮШ известия и о других уйгурских учителях при дворе Чингисхана — например, об уйгуре Кара-Икачибере и его сыне как об учителях Чингисидских царевичей рассказывается в их жизнеописаниях в ЮШ (там же, стр. 3046).

9

Цит. по: Козин С. А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. под названием Mongrol-un niruca tobciyan. Юань чао би ши (Монгольский обыденный изборник). Т. 1. Введение, перевод, тексты и глоссарии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941, стр. 159–160. Далее цитирование «Сокровенного сказания» производится по этому изданию в переводе С. А. Козина.

10

В составе ЦЮВ сохранился текст крупного юаньского чиновника и историографа Юй Цзи (1272–1348 гг.), где говорится: «Совершались при этом официальные записи [деяний] под знаменами дракона и стягами солнца с луной (т. е. под знаменами монгольского каана. — Р. Х.), делались собрания [записей об] его [т. е. императора] подвигах и свершениях, которые [хранились] в золотых сундуках в каменных палатах. Меры секретности [по отношению к ним] были чрезвычайно жесткими, посторонним императорскому дому было нельзя ни получить, ни даже увидеть или узнать [их содержание]», цит. по: Юй Цзи. Мэнгу Тоба гун сяньин бэй мин (Мемориальная надпись стелы кладбища предков господина [из рода] монгольских Тоба) // «Полное собрание литературных текстов Юань» т. 27. Нанкин, 2004 (кит.), стр. 405.

11

Наиболее полно их результаты представлены в следующих двух работах: Храпачевский Р. П. Юаньские источники XIII века о походах монголов на Русь и Восточную Европу // «Комплексный подход в изучении Древней Руси. Материалы X Международной конференции». М., 2019; Храпачевский Р. П. Отражение монгольских первоисточников XIII века в династийной истории «Юань ши». На материале походов монголов на Русь и в Восточную Европу // «Древнейшие государства Восточной Европы. 2021 год: Восточная Европа и мир ислама. К юбилею Татьяны Михайловны Калининой». М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2021.

12

Он был участником миссии Плано Карпини к монголам. Его собственный рассказ о ней (записан в 1247 г.) см. в The Mongol Mission. Narratives and Letters of the Franciscan Missionaries in Mongolia and China in the Thirteenth and Fourteenth Centuries. N. Y.: Sheed and Ward, 1955.

13

Цит. по: Оуян Сю. Удай шицзи (Записи по истории Пяти династий) // Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. М.: Наука, 1984, стр. 11.

14

В основополагающем конфуцианском трактате «Лунь юй», в разделе «Осуществлять правление» (посвящен проблемам государственного управления и обучения элиты для этих целей) утверждается как один из основных критериев познания жесткое требование Конфуция о необходимости полагаться исключительно на реальные факты и отказа от фантазирования: «…научить ли тебя, как определять знание? Если знаешь что-либо, полагай, что знаешь; а если не знаешь — полагай, что не знаешь. Это и есть знание» (Лунь юй, гл. Вэй чжэн, 17).

15

Уже в период Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.) была выдвинута концепция «и и чжи чжи» («руками варваров управлять ими»), ставшая основой для многовековой стратегии отношения Китая к окружавшему его кочевому миру. Политика использования одних кочевых народов против других требовала постоянного отслеживания ситуации среди них и должна была покоиться на регулярной и хорошо поставленной разведке, именно это имел в виду Оуян Сю в приведенном выше пассаже.

16

Вот перечень только тех официальных посольств к монголам (и их даты), от которых дошли до нашего времени письменные документы: 1220 г. — посольство Чжао Хуна; 1221/22 г. — посольство Угусунь Чжундуаня; 1233 г. — посольство Цзоу Шэнь-чжи (в его составе и был Пэн Да-я в качестве «чиновника по составлению официальных бумаг»); 1236 г. — второе посольство Цзоу Шэнь-чжи (в его составе был Сюй Тин в качестве секретаря миссии). О существовании еще целого ряда миссий мы знаем по упоминаниям в источниках того времени (см.: Bretschneider E. Medieval Researches from Eastern Asiatic Sources. London, 1910).

17

Это устоявшееся русское название памятника. Его оригинальное монгольское название «Монгол-ун ниуча тобчиян (Тайная история монголов)».

18

Букв. «Секретная история династии Юань». Это китайское название для транскрибированного китайскими иероглифами монгольского текста СС и его сокращенного китайского перевода.

19

Букв. «правдивые записи», их в старом Китае составляли особые чиновники шигуань (департамент истории), которые были обязаны ежедневно фиксировать в этих шилу события царствования императора на протяжении всей его жизни. По существовавшим законам эти записи нельзя было ни посмотреть, ни изменить. На их основе составлялись официальные истории правивших Китаем династий — такова была традиция, установившаяся после Сыма Цянь и Бань Гу, написавших первые две династийные истории в Китае (из 24 «официальных историй», созданных за всю его историю).

20

Цит. по: Панкратов Б. И. Изучение восточных языков в Китае в период династии Мин (1368–1644) // Страны и народы Востока, вып. 29. СПб.: Петербургское востоковедение, 1998, стр. 113. Печатные экземпляры словаря «Хуа-и и-юй» (7 экз. издания 1389 г.) и 41 лист из минского печатного издания 1380-х гг. «Юань-чао би-ши» были найдены в 1933 г. на старых складах «Нэйгэ даку» на территории императорского дворца. Их лично видел и изучил Б. И. Панкратов в Пекинской библиотеке в 30-х гг. XX в.

21

См. Чулууны Далай. Монголия в XIII–XIV веках. М.: Наука, 1983, стр. 15.

22

Он же Жэнь-цзун по храмовому имени, правил в 1312–1320 гг. См. Юань ши… стр. 3309.

23

Букв. «законы/установки государя». Название дифань представляет жанр китайских наставлений императорам, но тот факт, что данный «Дифань» переводился на китайский язык с монгольского языка, указывает на то, что привычным для китайцев названием был обозначен официальный монгольский документ, а не китайское сочинение. Поэтому это скорее всего транскрипция монгольского слова «дэбтэр» в персидской огласовке «дефтер», т. е. именно то сочинение, которое цитирует Рашид ад-Дин, — «Алтан дефтер». Это название было транскрибировано такими китайскими иероглифами, которые к тому же имели определенный смысл, сходный со смыслом исходного монгольского документа, — ведь «Алтан дэбтер» тоже содержал как назидания монгольским ханам, так и законы, по которым они должны были править.

24

Там же. «Тобчиян» по-монгольски «краткая история», ср. с названием СС по-монгольски «Монгол-ун ниуча тобчиян».

25

Коллегия историографов (или «департамент историографии»), ведавших записями шилу (см. выше сноску 1 на стр. 9) и составлением династийных хроник. Была существенной частью государственного аппарата во всех государствах старого Китая. См. Юань ши, стр. 3310.

26

Юань ши… стр. 3311.

27

Чулууны Далай… стр. 15.

28

Есть и другая точка зрения (см. Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах М.: Наука, 1965, стр. 163–165) — возможно, что ШУЦЧЛ было написано раньше, чем «Шэн-у кай-тянь цзи», примерно в 1294 г. Однако аргументы в пользу этого предположения могут считаться лишь отражением факта бытования более раннего варианта работы Чагана по описанию деяний Чингисхана и Угэдэя, т. е. собственно ШУЦЧЛ, которое было потом переработано в «Шэн-у кай-тянь цзи».

29

Его можно кратко описать таким образом: юаньские историографы, служившие в историографическом департаменте Центрального имперского секретариата (шигуань), писали докладные записки императорам о необходимости тех или иных видов увековечивания заслуг деятелей прошлого (или в виде присвоения им посмертных рангов и титулов, или разрешения на создание мемориальных стел различных видов — это обычно делалось по прошениям их сыновей/внуков, ставших крупными чинами в Юань), для чего они собирали из архива монгольской канцелярии сведения о них (с последующим переводом на китайский язык) и писали справки (наверх — или императору, или какому-либо иному высшему органу управления Юань) об их карьерах и послужных списках (в качестве мотивировочной части для принятия решения или самим императором или Центральным имперским секретариатом etc); такие справки потом хранились в архивах как самих историографов, так и историографического департамента, а затем, при необходимости, поднимались для создания тех или иных видов новых мемориальных надписей (например, уже для следующего поколения потомков указанных лиц — ведь в Юань существовала система наследования должностей и военных чинов); в результате таких процедур сведения монгольских первоисточников первой половины XIII в. сохранялись в новых записях, которые затем оказывались доступными и другим юаньским авторам (т. е. достаточно широко тиражировались и так сохранялись). Подробнее см.: Храпачевский Р. П. Отражение монгольских первоисточников XIII века… стр. 518–520.

30

Здесь — жанр старой китайской литературы, жизнеописания знаменитых людей эпохи.

31

Цит. по: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952, стр. 266.

32

Цит. по: Петрушевский И. П. Рашид ад-Дин и его исторический труд // Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1, стр. 23.

33

Там же, стр. 35–36.

34

Togan A. Z. V. The Composition of the History of the Mongols by Rashid Ad-Din // Central Asiatic Journal. Vol. 7. № 1. 1962. P. 63–71.

35

Или наоборот — более детальные описания событий.

36

Этот «Рассказ…», полностью или частично, входит в состав СС, РД, ШУЦЧЛ и ЮШ.

37

Например, у потомков братьев Чингисхана, ведь версии их родовых преданий, известные по монгольским летописям XVII–XVIII вв., значительно расходятся с версией вышеназванного «Рассказа о Чингисхане» у РД или Джувейни.

38

См. критическое исследование сообщения РД о так называемых «4000 человек» улуса Джучи: Храпачевский Р. П. К вопросу о первоначальной численности монголов в Улусе Джучи // Труды Международных нумизматических конференций «Монеты и денежное обращение в монгольских государствах XIII–XV веков». IV МНК Болгар 2005 — V МНК 2006. М.: Институт востоковедения РАН, Нумизматическая литература, 2008. Найденное внутри текста РД противоречие между текстами в различных разделах «Сборника летописей» помогло реконструировать первоначальный текст первоисточника (путем текстологического анализа разночтений в этих фрагментах) и определить, что численность монголов в уделе Джучи была не менее 65–70 тыс. человек, а не пресловутые «4000 монголов».

39

Кроме «Юань дянь-чжан» это были такие сборники официальных документов Монгольской империи и Юань — такие, как «Да Юань тун-чжи (Всеобщие законы Великой Юань)», до наших дней дошла его часть под названием «Тун-чжи тяогэ (Кодифицированные положения Всеобщих законов)», а также громадная компиляция «Цзин-ши дадянь (Всеобщее собрание законов, управляющих миром)» (была окончена весной 1331 г., состояла из 894 цзюаней, до нашего времени дошли некоторые ее части, а также предисловия к каждому из ее разделов). В «Тун-чжи тяогэ» много пересечений с ЮДЧ, а кроме того, ее основной состав документов — это эксцерпты и абстракты из развернутых текстов документов из состава «Цзин-ши дадянь», которые, к сожалению, не сохранились. В этом главная ценность «Тун-чжи тяогэ» для исследователей. «Цзин-ши дадянь» же широко использовалось авторами ЮШ, которые часто просто копировали тексты оттуда с минимальным их редактированием.

40

Первое сочинение Су Тянь-цзюэ датируется 1334 г., в нем 70 цзюаней, содержащих различные литературные документы эпохи Юань — стихи, доклады, предисловия (в частности, к «Цзин-ши дадянь»), различная эпиграфика, в частности тексты надгробных стел и т. д. Второе — состояло из 15 цзюаней с 47 биографиями знаменитых чиновников Юань. Оба сочинения дошли до наших дней.

41

Таких, как, например, огромное, из 165 цзюаней, собрание сочинений Ван Юня (1227–1304 гг.), знаменитого поэта и историка той эпохи, или сборник Тао Цзун-и «Шо-фу» (напечатан около 1366 г., сохранился до наших дней).

42

Цит. по: Храпачевский Р. П. Юаньские источники XIII века… стр. 218.

43

Сун Лянь (1310–1381 гг.) и его заместитель Ван И (1322–1373 гг.) возглавляли работу минской историографической комиссии, которой было поручено императорским указом написать династийную историю Юань в начале 1369 г. В ее первоначальном составе, кроме Сун Ляня и Ван И, было еще 16 человек — это были как собственно авторы (каждый из них писал свою часть текстов для разных разделов ЮШ), так и редакторы-составители (компиляторы) уже написанных частей. Высший надзор над их работой в качестве цензора-редактора осуществлял канцлер Ли Шань-чан. Когда первоначальный вариант был признан недостаточным и неполным, то работа над ЮШ была продолжена и к ней было дополнительно привлечено еще 15 человек. В новом, расширенном составе комиссия Сун Ляня собралась 3 марта 1370 г. В результате ее работы в течение четырех с половиной месяцев были дописаны новые цзюани и завершена вся остальная работа над данной династийной историей. Имена всех этих сотрудников нам известны по докладу Ли Шань-чана императору. К сожалению, нам неизвестно, какие именно части ЮШ кем из них писались и редактировались.

44

Эта комиссия путем произвольного толкования исказила до неузнаваемости большинство собственных имен, терминов и понятий, происходивших из монгольского, тюркского и иных языков, а также топонимы вне собственно Китая.

45

Аланы (асы) — предки осетин.

46

Подробные характеристики данных источников излагались неоднократно во многих доступных изданиях, поэтому считаю нецелесообразным подробно останавливаться на них в настоящем очерке.

47

По некоторым данным, Чжао Хун не был ханьцем, а происходил из «инородцев». Очевидно, это помогало ему в миссиях к приграничным племенам.

48

Мэн-да бэй-лу (Полное описание монголо-татар. М.: Наука, 1975.)

49

Он был «чиновником по составлению официальных бумаг» при китайской миссии, т. е. делопроизводителем этой миссии. Это было его официальное положение, но, вероятно, в его функции входили и другие, неофициальные задания и распоряжения правительства Сун.

50

Цит. по: Хэй-да ши-люэ // Хайнин Ван Цзин-ань сяньшэн ишу (Посмертное собрание сочинений господина Ван Цзин-аня из Хайнина), т. 37. Чанша: Шанъу иньшугуань, 1940 (кит.), стр. 29б–30а.

51

Хэй-да… стр. 30а. «Дневник похода на север», равно как и другие официальные дневники южносунских миссий к монголам в 1230-х гг., к сожалению, до нас не дошел.

52

В сочинениях армянских авторов Григора Акнерци, Киракоса Гандзакеци, Смбата-спарапета и сирийца Бар Эбрея (Григория Абульфараджа), непосредственно общавшихся с монголами на самой западной границе их продвижения в 30–60-х гг. XIII в., зафиксирован целый ряд примет быта и привычек монголов, настолько удивительных для европейцев, что те, видимо, не рискнули их описывать (в отличие от армянских и сирийских авторов). Зато на другом краю Монгольской империи — на ее крайнем востоке — их отметили Пэн Да-я и Сюй Тин. Например, про деревянные стремена у монголов кроме ХШ пишет еще Бар Эбрей.

53

Именно его кисти принадлежит основная часть сведений ХШ о военном деле, разведке и планах монголов. Вклад Сюй Тина несколько скромнее — он в основном комментировал указанные сообщения Пэн Да-я, хотя и не без ценных к ним дополнений и уточнений.

54

«Важнейшее по части управления при трех царствованиях в конце династии Сун», южносунский источник второй половины XIII в.

55

Шу — древнее название Сычуани.

56

Перефразированный китайский чэнъюй (вид пословицы/идиомы), означающий «упорное преодоление препятствий в своем деле».

57

Цит. по: Ван Го-вэй. Хэй-да шилюэ цзяньчжэн (Исследование и комментарий к «Кратким известиям о черных татарах») // Посмертное собрание сочинений господина Ван Цзин-аня из Хайнина, т. 37. Чанша: Шанъу иньшугуань, 1940 (кит.), стр. 32а–32б.

58

Там же.

59

Пэн Да-я, Сюй Тин. Краткие сведения о черных татарах, публикация Линь Кюн и Н. Ц. Мункуева // Проблемы востоковедения, 1960, № 5.

60

Он опубликован вместе с текстологическим комментарием и примечаниями в: Золотая Орда в источниках, т. 3. Китайские и монгольские источники. М., 2009. Далее — ЗОИ, т. 3.

61

Старомонг. «баатур», в совр. халха-монгольском баатр, т. е. «сильный воин, богатырь». Также звание-титул в державе Чингисхана и позже, в Монгольской империи. Далее по тексту он приводится в той форме, которую фиксируют документы на китайском языке, синхронные событиям середины XIII в.

62

Ими были: 1. Тарханы (лица, имевшие различные виды феодального иммунитета — полученные в качестве пожалования от каана, вплоть до права на свой удел). 2. Владельцы наследственных уделов по праву главы (вождя) монгольского племени или обока (точнее те из них, которые и при Чингисхане сохранили свое положение, будучи его сторонниками со времен начала его восхождения к власти, они же были и первыми тарханами). 3. Члены «золотого рода», их свойственники и прочие родственники, получившие уделы от каана в качестве особого пожалования.

63

Хэй-да… стр. 18а, текст Пэн Да-я.

64

Мэн-да… стр. 67.

65

Хэй-да… стр. 15а, текст Пэн Да-я.

66

Мэн-да… стр. 67.

67

Цит. по: Hsiao Ch’i-ch’ing. The Military Establishment of the Yuan Dynasty. L.: Harvard University Press, 1978, p. 7.

68

Темник — командир тумена, т. е. подразделения номинально в составе 10 тыс. воинов (по исходному значению этого тюрко-монгольского термина). В китайских источниках он назывался ваньху (букв. «10 тыс. дворов»).

69

Здесь и далее в тексте цитаты «Великой Ясы» в ЮШ используется китайский термин цзячжан, который имел в старом Китае вполне определенный смысл — глава десятки («цзя»), единицы круговой поруки в 10 человек. Использование этого знака китайскими переводчиками монгольских указов не случайно — как ниже сообщается, и сотники, и десятники по «Великой Ясе» отвечали за нарушения солидарно со своими подразделениями. В других же местах ЮШ десятник обычно называется пайцзытоу.

70

Юань ши… стр. 33. Отметим, что там же приведены нормы наказаний и для тысячников, нарушающих воинские порядки.

71

Так в ЮШ назывался период правления Чингисхана.

72

Юань ши… стр. 2507.

73

Хэй-да… стр. 15а, текст Пэн Да-я.

74

В «Сань-чао бэй-мэн хуй-бянь (Компиляция клятвенных договоров с Севером [в течение] трех правлений)», цзиньском источнике конца XII в., говорится: «Чжурчжэни со времени начала возникновения [их государства] руководили конницей, все воины которой представляли собой отряды по 50 человек в каждом. Впереди были 20 человек, полностью одетых в крепкие доспехи и держащих в руках пики и палицы, а сзади — 30 человек в легких доспехах и действовавших луком со стрелами», цит. по: Ван Го-вэй. Хэй-да шилюэ цзяньчжэн… стр. 18а. Кроме того, в Цзинь существовали конные отряды войск дю (записывались именно тем иероглифом, который использовал Пэн Да-я в своем тексте) — они состояли в основном из монголоязычных племен, (в т. ч. киданей), разных племен тюркского происхождения (онгутов и проч.) и тунгусо-маньчжурских народностей, которые занимались по большей части охраной северных границ Цзинь. Возможно, Пэн Да-я так хотел подчеркнуть схожесть увиденных им полусотен монгольской армии с цзиньскими конными отрядами дю, состоявшими из тех же кочевых племен. Собственно, к 1233 г. эти войска дю давно перешли на сторону монголов — уже в 1215 г. они служили Чингисхану, и только очень небольшая их часть осталась верной Цзинь.

75

Хэй-да… стр. 15б, текст Пэн Да-я.

76

Так в переводе С. А. Козина. В оригинальном монгольском тексте СС использовано это слово во мн.ч. — baatud.

77

Кешиктен — это ед. ч. от кешиг (название гвардии Чингисхана), т. е. «гвардеец». Цит. по русскому переводу С. А. Козина: Сокровенное сказание… стр. 144. Отметим, что в китайском переводе фрагмента СС китайские переводчики XIV в. немного иначе поняли роль этой тысячи батуров: «[Чингисхан] поручил командовать Архай-Хасару одной тысячей храбрых воинов, отобранной [им], которые в мирное время исполняли обязанности сменной охраны, а во время военного похода этим храбрым воинам было приказано исполнять обязанности авангарда», цит. по: арх. Палладий. Старинное монгольское сказание о Чингисхане // Труды членов Российской Духовной миссии в Пекине, т. 4. Пекин, 1910, стр. 49.

78

Юань ши… стр. 2525.

79

См., например, в ЮШ: «[Гуюк] указал каждой сотне монгольских кибиток передать одного человека на службу у батуров», цит. по: Юань ши… стр. 39.

80

Хашар (букв. «толпа») — пленные и подневольные люди, захваченные в ходе военных действий и использовавшиеся во всех армиях Центральной Азии на тяжелых работах. Монголы заставляли часть хашара идти в бой с оружием в руках впереди собственно монголов. Чтобы отчаявшиеся люди не повернули оружие против них, хашар охраняли самые умелые и ловкие воины, способные на корню пресечь бунт.

81

Хэй-да… стр. 18а, текст Пэн Да-я.

82

Эта эпитафия входит в собрание сочинений знаменитого южносунского поэта Лю Кэ-чжуана (1187–1269) «Хоу Цунь сяньшэн да цюань-цзи», цз. 141. Цит. по: Ван Го-вэй. Хэй-да шилюэ цзяньчжэн… стр. 16а.

83

Мэн-да… стр. 74.

84

Хэй-да… стр. 76, текст Пэн Да-я. Бичэчэ — это китайская транскрипция тюрк. — монг. слова битикчи, т. е. «писарь».

85

Турхаут — это ед. ч. от названия дневной сменной гвардии турхах, составлявшей дневную часть кешига. Т. е. это гвардеец дневной сменной гвардии.

86

Сокровенное сказание… стр. 169.

87

Там же, стр. 168 и 169–170.

88

См.: Мункуев Н. Ц. Заметки о древних монголах // Татаро-монголы в Азии и Европе, 2-е изд. М.: Наука, 1977.

89

Там же, стр. 394.

90

Там же, стр. 394–396.

91

Хэй-да… стр. 25а, текст Сюй Тина.

92

Китайский термин ху, т. е. податная единица «двор, семья», используется китайскими авторами ЮШ в отношении аналогичной кочевнической единицы учета, т. е. кибитки.

93

Юань ши… стр. 2508.

94

Сокровенное сказание, стр. 168.

95

Тай-цзу — храмовое, посмертное имя Чингисхана при династии Юань.

96

Юань ши… стр. 2511.

97

См.: Юань ши… стр. 2978.

98

Там же, стр. 2979.

99

Согласно ей численность собственно монголов достигла в первой половине XIII в. порядка 1,5 миллиона человек, а максимальное число воинов, которых они могли выставить, — до 250 тыс. человек (см.: Мункуев Н. Ц. Заметки о древних монголах… стр. 395–398).

100

Хэй-да… стр. 23а, текст Пэн Да-я.

101

Китайская транскрипция для слова «Чингис».

102

Хэй-да… стр. 23а, текст Сюй Тина.

103

См.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952, стр. 266.

104

Здесь мы принимаем эту цифру как общую интегральную оценку, более или менее точно определяющую численность монгольских кибиток, несмотря на существующие проблемы с критикой данного источника, которая не входит в цели данной работы и является темой другого специального исследования автора. Тем не менее в данной работе будем придерживаться пока этой традиционной цифры.

105

Юань ши… стр. 2518.

106

В тексте ХШ стоит термин тоусян, который впервые зафиксирован у киданей в форме тоуся. Наиболее вероятно, с точки зрения наших знаний по лингвистике среднекитайского языка и его заимствований из алтайских языков, что тоусян (равно и его вариант написания тоуся) является транскрипцией слова тархан (консультация профессора О. А. Мудрака), которое потом прижилось в китайском языке в значении «командир отряда кочевой конницы».

107

Хэй-да… стр. 23а, текст Пэн Да-я.

108

Там же.

109

Там же, стр. 21а–21б, текст Сюй Тина. Под «погибшими государствами» в тексте ХШ, как правило, подразумеваются государства тангутов и чжурчжэней.

110

В тексте го-жэнь, т. е. букв. «люди государства [Чингисхана]», тут имеется в виду собственный улус основателя Монгольского государства — Чингисхана, поскольку речь в этом абзаце ЮШ идет о времени «с начала» существования его государства. Таким образом, тут говорится о собственно монгольских родах и племенах, которые возглавляли как он сам, так и его предки, до Кабул-хана включительно.

111

См.: Юань ши… стр. 2518. В тексте ЮШ используется китайская транскрипция таньмачи, которая на самом деле передает звучание ‘таммачи’ (taman ’ + ci — показатель агента действия). Это понятие происходит от древнетюркского таман, означавшего титул знатных лиц в окружении кагана. Его заимствовали кидани, монголоязычный народ, создавший империю Ляо, многие установления которой были унаследованы монголами Чингисхана. В Ляо слово тама означало эскорт, охрану императора или других знатных лиц (членов императорской семьи, высших сановников). Позднее в мусульманских улусах империи круг народов, годных для включения в состав войск таммачи или просто тама, был расширен их ханами уже за счет местных жителей.

112

Тарханами назывались лица, особо пожалованные ханом за заслуги. Они получали в собственность кибитки простолюдинов, места для кочевания и ряд привилегий — не платили налоги, освобождались от других повинностей. Они, таким образом, становились владельцами своего рода удела, как и собственно Чингисиды. Про это упоминается и в ХШ: «Всякий — от татарского правителя, незаконных цариц, царевичей, принцесс, [членов] рода правителя и ниже — имеют определенные границы [владений]. Все их простонародье отдает в качестве чайфа скот, коней, оружие, работников, баранину и кобылье молоко, потому что татары распределили управление землями в степи и с каждого [такого удела] отдается чайфа» (Хэй-да… стр. 11a — 11б, текст Сюй Тина). Сюй Тин тут не разобрался, что владельцы уделов получали от подвластных людей подати и отработку повинностей (чайфа) и лишь потом выделяли из них долю в пользу государства, причем иногда они освобождались специальными тарханными ярлыками каанов. Сюй Тин не знал этих подробностей и считал, что все собираемые на территории удела подати сразу шли в государственную казну.

113

См.: Мори Macao. Касательно племен таммачи при династии Юань // Научный бюллетень Северной Азии, 1944, № 3; Мураками Масацугу Касательно значения термина тоуся при династии Юань // Научный бюллетень Монголии, 1940, т. 1.

114

Сокровенное сказание, стр. 140.

115

Там же, стр. 168.

116

Подробные исследования о сути войск таммачи и о роли тоусянов/тоуся как владельцев особых кочевых уделов и владений — тарханов, имевших различные иммунитеты от ханской власти, провели японские исследователи Мори Macao и Мураками Масацугу в указанных выше работах. Чтобы дать представление о том, как они пришли к этому выводу, приведу свое аналогичное наблюдение над источниками. Из описаний войск таммачи (в текстах указов каанов, приводимых в трактате «Войска» в ЮШ) становится известно, что они принадлежали владельцам уделов (или тарханам) в качестве их личных войск, т. е. набирались из людей, принадлежащих их уделам/тарханствам. Предельно ясно это изложено в цз. 99 ЮШ, где изложены все распоряжения высших властей империи касательно 5 подразделений войск таммачи, от момента их создания и до последних по времени указов: «В начале государства Мухали получил повеление Тай-цзу — взять под свое начало четыре (тут описка, в других местах везде стоит 5. — Р. Х.) тарханства (тоуся), [состоящих из обоков] чжалаир, уруут, мангут и нохай, и чтобы Алчжар, Болод, Суундай, Булга-батур и Кокэ-Буга впятером командовали войсками таммачи [этих тарханств, соответственно]. В 3-м году [девиза правления] Чжун-тун (1263 г.) Ши-цзу (Хубилай. — Р. Х.) установил для [войск] таммачи пяти тарханств (тоуся) генеральную администрацию монгольских войск таммачи. В 16-м году [девиза правления] Чжи-юань (1279 г.) эти войска [т. е. таммачи] были распущены, а каждый [их воин] отправился в собственное тарханство (тоуся) нести соответствующие повинности. В 19-м году [девиза правления Чжи-юань] (1282 г.) [император] дал приказание направить [из тарханств] служить в войсках [таммачи], как и ранее. В 21-м году [девиза правления Чжи-юань] (1284 г.) Верховный тайный совет подал доклад императору, чтобы все эти войска таммачи пяти тарханств подчинить Восточному дворцу (т. е. наследнику престола. — Р. Х.)», цит. по: Юань ши… стр. 2526. Как видим, авторы указов называют эти части войсками «таммачи пяти тарханств», т. е. для них таммачи — это и есть войска тарханств, причем находившихся в юрисдикции «генеральной администрации» именно «монгольских войск».

117

Надо признать, что буквальное следование пассажу РД: «Ляшкар-тама бывает тот, которого назначают [командовать] войском, уволив из тысячи и сотни, и посылают в какую-либо область, чтобы [он и вверенное ему войско] там постоянно находились» (цит. по: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1952, стр. 99), в части понимания фразы «уволив из тысячи и сотни», привело и автора настоящей работы к неправильным выводам касательно сути войск таммачи (или тама) в первом издании своей книги «Военная держава Чингисхана». В настоящей же книге я солидаризируюсь с мнением Мори Macao, Мураками Масацугу и Сяо Ци-цина, добавив собственные наблюдения над текстами юаньских источников и записок Пэн Да-я и Сюй Тина касательно данного вопроса.

118

См.: Hsiao Ch’i-ch’ing… p. 137.

119

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 269.

120

арх. Палладий. Старинное монгольское сказание… стр. 104.

121

Текст доклада сохранился в сборнике юаньских официальных документов (указов, эдиктов) «Юань дянь-чжан (Установления династии Юань)», цит. по: Юань дянь-чжан. Тяньцзинь: Тяньцзинь гуцзи чубаньшэ, 2011 (кит.), стр. 961.

122

Система личных войск с уделов и владений постепенно отменялась и трансформировалась в Юань после междоусобных войн середины 1260-х гг.

123

Мухали (1170–1223 гг.) ко времени появления у монголов Пэн Да-я уже умер. Его положение и титулы унаследовал его единственный сын Бо’ол. Упоминаемый в тексте ХШ «Чалавэнь» (так передано в ХШ монгольское имя ‘Чалаун’) — это на самом деле Тас, старший внук Мухали, первый сын Бо’ола, как это сообщается в списке сыновей Бо’ола: «7 сыновей: старший — Тас, следующий за ним Сугулчак… Тас, [его] первое имя — Чалаун» (Юань ши… стр. 2937). Его упоминание у Пэн Да-я не случайно — Бо’ол умер за 5 лет до прибытия к монголам Пэн Да-я, т. е. еще в 1228 г. Поэтому в 1233 г. титулы Мухали и его сына Бо’ола унаследовал как раз Тас, он же ‘Чалавэнь’. Упоминание о некоем «покровительстве» Чалауну-Тасу со стороны Мухали является весьма точной информацией — в жизнеописании Таса в ЮШ говорится, что он с детства отличался большими способностями и его дед Мухали видел в нем достойного продолжателя своего рода. Видимо, это было связано со слабым здоровьем единственного сына Мухали — Бо’ол умер в возрасте 31 года, и Тасу пришлось стать его преемником в 17 лет (Юань ши… стр. 2937–2938). Как и выше, название данного тарханства (тоусян) тут дано по имени его первого получателя и основателя, т. е. Мухали.

124

Шимо Есянь (в ЮШ его киданьская фамилия Шимо часто приводится в ее китайском эквиваленте — Сяо, поэтому его потомки нередко упоминаются под фамилией Сяо) командовал Черной армией, сформированной из китайцев и киданей, перешедших на сторону монголов. Причем снабжалась она за счет специально выделенных ей и прикрепленных для этих целей дворов китайского податного населения. Шимо (Сяо) Чжалар после смерти отца возглавил ее и участвовал ее силами в осадах многих городов, где широко применялась китайская камнеметная техника. Особо выделены в жизнеописании Чжалара его заслуги во взятии крепко защищенных ворот Жэньхэмэнь при осаде Кайфына в 1232–1233 гг. (Юань ши… стр. 3543), т. е. как раз во время пребывания Пэн Да-я у монголов. А согласно сведениям из «Цзинь ши» известно, что каждая стена и каждые ворота Кайфына во время этой осады находились под длительным и массированным обстрелом большого числа камнеметов. Поэтому в зоне ответственности Чжалара, очевидно, были и значительные силы китайских камнеметчиков, что, видимо, и отмечено Пэн Да-я в настоящем тексте.

125

Елюй Ахай — потомок киданьского императорского рода, рано перешел к Чингисхану и был у него на крупных должностях. Очерк о нем см. в главе III.

126

Елюй Тухуа — младший брат Елюй Ахая, крупный военачальник Чингисхана, тархан. Очерк о нем см. в главе III. Пэн Да-я здесь сообщает о самом Елюй Тухуа, а не об его сыне Елюй Чжугэ, так как скорее всего Пэн Да-я в 1233 г. не мог знать в Каракоруме о смерти Елюй Тухуа, случившейся примерно в это время в Северном Китае.

127

Шимо Мингань (1164–1216 гг.) до перехода к Чингисхану был доверенным лицом чжурчжэньского главнокомандующего Ваньянь Цзюцзиня. Очерк его биографии см. в главе III.

128

Дагэ — передача монгольского слова «дарга», фонетического варианта слова «даруга» («даругачи»); см.: Мункуев Н. Ц. Комментарий // Мэн-да бэй-лу. (Полное описание монголо-татар). М.: Наука, 1975, стр. 161–162.

129

Лю Бо-линь (1149–1221 гг.) перешел к монголам в 1211 г. при осаде Вэйнина, в котором он был тысячником — командующим обороной. Цит. по: Хэй-да… стр. 23а.

130

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 274.

131

Хань — это самоназвание китайцев, от него образовано и русское название этнонима «ханьцы». Но монголы XIII–XIV вв. под ханьцами часто подразумевали всех жителей тогдашнего Северного Китая, т. е. подданных империи Цзинь — киданей, чжурчжэней и самих китайцев. Случаи монгольского понимания «ханьцев» будут оговариваться особо.

132

Юань ши… стр. 3542.

133

Юань ши… стр. 33.

134

Позднее, после междоусобных войн 1260-х гг., состав монгольских тысяч и туменов стал заметно меняться, причин тому было несколько — от сокращения численности монголов в их составе и утверждения системы наследования должностей в войсках до изменений в военном деле, потребовавших меньшие подразделения для большей гибкости их применения. В Центральном улусе (Юань) реформы структуры сотен, тысяч и туменов приходятся на конец 1260-х — середину 1270-х гг. В трактате «Войска» в цзюани 98 ЮШ реформированная система описана так: «Темники, тысячники и сотники подразделялись на высших, средних и низших [каждые, соответственно]. Темник носил золотую пайцзу с [изображением] тигра. Верх пайцзы был в виде припавшего к земле тигра, голова которого была украшена жемчужинами, при этом было или 3 жемчужины, или 2 жемчужины и 1 жемчужина — [соответственно] степени ранжирования [темников: высшего, среднего или низшего]. Тысячник [носил простую] золотую пайцзу, а сотник — серебряную пайцзу. Если темник или тысячник погибал в бою, то его дети или внуки наследовали [его] ранг, а если умирал от болезни — тогда [его дети или внуки] опускались на один ранг ниже. Если цзунба или сотник умирал от старости или темник перемещал [его] на другую должность, то обе [эти должности] не подлежали наследованию. Это правило вскоре было отменено, позже не стало [различий между] старшими и младшими, все равно [наследовали] из поколения в поколение свои должности. Только если кто-то признавался виновным в преступлении, тогда [наследование должности] отменялось» (Юань ши… стр. 2508).

135

Юань ши… стр. 2507.

136

Сокровенное сказание, стр. 158.

137

Там же, стр. 174; также — Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 151–152.

138

Сокровенное сказание, стр. 175.

139

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 266.

140

Карлуки — тюркская народность в Восточном Туркестане.

141

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 163.

142

См.: арх. Палладий. Старинное китайское сказание о Чингисхане. Шэн-ву-цин-чжэн-лу (Описание личных походов священно-воинственного) // Восточный сборник, вып. 1. СПб., 1877, стр. 191.

143

Идикут — титул владетелей уйгуров.

144

Юань ши… стр. 17.

145

См.: Петрушевский И. П. Поход монгольских войск в Среднюю Азию в 1219–1224 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе, 2-е изд. М.: Наука, 1977, стр. 137.

146

Про это упоминается в жизнеописании его сына Мир-ходжи (Юань ши… стр. 3226).

147

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 198.

148

Там же, стр. 163.

149

Юань ши… стр. 3000.

150

О цифре 62 тыс. см. подробнее: Храпачевский Р. П. Военная держава… стр. 173–174. Из оставленных для Мухали войск по состоянию на 1217 г. собственно монголов было только 13 тыс. (Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 179), остальные были онгуты (они же «белые татары») — их было 10 тыс. человек (см. там же) и формирования из населения завоеванных областей Северного Китая (на них соответственно приходится 39 тыс. человек).

151

Перс. «командир полка», в армии хорезмшаха командир конного отряда в 500 и более всадников.

152

См.: Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны). М.: Восточная литература РАН, 1996, стр. 93. Далее — ан-Насави…

153

Т.е. кидани, переселившиеся в 20-х гг. XII в. в Среднюю Азию и создавшие на территории междуречья Амударьи и Сырдарьи, а также на части Восточного Туркестана государство Западное Ляо. Их также называют кара-кидани (каракитаи).

154

ан-Насави… стр. 83.

155

См. Буниятов 3.М. Государство Хорезмшахов-Ануштегинидов (1097–1231 гг.) М.: Наука, 1986, стр. 137.

156

ан-Насави… стр. 83; Буниятов 3.М. Государство Хорезмшахов… стр. 145.

157

Иначе — Чманкатуке. Битва состоялась в июне 1243 г., последовавшее в ней сокрушительное поражение сельджуков предопределило господство монголов почти над всей Малой Азией и частично Сирией.

158

Цит. по: ЗОИ, т. 5, стр. 29–30.

159

См. в жизнеописании Ши Тянь-ина: Юань ши… стр. 3526. Там же, выше, сообщается, что Ши Тянь-ина принял на службу Мухали и данные события относятся к периоду 1216–1217 гг.

160

Там же, стр. 3527.

161

См. указ от 1265 г. в разделе «Военные дворы» в составе «Юань дянь-чжан», цит. по: Юань дянь-чжан… стр. 1164.

162

Под 1221 годом в жизнеописании Шимо Бодера сказано: «[Мухали] приказал воинам войск [Шимо Бодера] устроить военное поселение, то есть — то пахать землю [в мирное время], то сражаться [во время войны]», Юань ши… стр. 3576. В данном месте использовано стандартное в китайских текстах описание системы военных поселений, издавна существовавших в Китае. При монголах она была модифицирована — если по классической китайской системе на землях военных поселений работали сами члены семей воинов (чтобы обеспечивать себя всем необходимым продовольствием и иными продуктами сельского хозяйства и ряда ремесел), то монголы приписывали к военным поселениям зависимых людей и рабов, которые собственно и работали на семьи военных.

163

Так, в жизнеописании Шимо Есяня говорится, что в 1219 г. «последовал высочайший указ (т. е. указ Чингисхана. — Р. Х.) выделить „Черной армии“ [земли для] военных поселений во всех [следующих] округах: Чжэньдин, Гоань, Тайюань, Пинъян, Си[чжоу], Цзи[чжоу] и Кэлань», см. Юань ши… стр. 3543.

164

См. трактат «Войска» в ЮШ: «Сразу после умиротворения Центральной равнины (т. е. Сев. Китая — Р. Х.), направили служить простой народ [Китая] в качестве [пеших] ратников. Они стали ханьскими войсками. Кроме того, учитывая бедность и богатство [дворов] в качестве критерия [призыва], дворы, дающие по одному человеку [каждый], назывались военными однодворками; если 2–3 двора совместно давали одного человека, то [один из них] являлся регулярным военным двором, а остальные являлись вспомогательными военными дворами. А также, при взятии в расчет совершеннолетних мужчин, обычно от 20 совершеннолетних тяглых отдавался один в ратники… если брать в расчет дворы, то от 20 дворов отдавался один в ратники, при этом такой, что находился [в возрасте] от 20 лет и старше. Если семьи воинов являлись [семьями] богатых торговцев с большим оборотом торговли, то брались [от каждой] еще один ратник — эта [повинность] называлась „экстраординарные солдаты“… Еще брались ремесленники в качестве войск, которые назывались „мастеровые войска“», Юань ши… стр. 2508.

165

Юань ши… стр. 2516.

166

См.: Юань дянь-чжан… стр. 1693–1694.

167

См.: Юань ши… стр. 2594–2595.

168

В ЮШ есть несколько жизнеописаний тангутов, участвовавших в походе на Русь, страны кипчаков и алан в 1235–1241 гг. Тангут Шири-гамбу (в китайской транскрипции — Сили-цяньбу) не просто отличился при взятии Рязани, но даже имел небольшое подразделение под своим началом (Юань ши… стр. 3011).

169

Данные приведены по результату подсчета количества таких подразделений китаистом Г. В. Мелиховым, см.: Мелихов Г. В. Установление власти монгольских феодалов в Северо-Восточном Китае // Татаро-монголы в Азии и Европе, 2-е изд. М.: Наука, 1977.

170

См., например, жизнеописание Лю Миня в ЮШ — он в возрасте 12 лет попал в плен к монголам, Чингисхан взял его на воспитание в свою гвардию-кешиг, там он за 2 года «выучил государственный язык», т. е. монгольский, а потом «мог понимать языки разных народов… государь очень хвалил его и дал [монгольское] имя Учугэн» (Юань ши… стр. 3609). Про кипчаков тоже есть прямое свидетельство в ЮШ — в жизнеописании кипчака Шидура (?–1298 г.) сказано про его отца Тусуна (родился в 1200-х гг.), что он «был зачислен в реестр монгольских войск», см. Юань ши… стр. 3238.

171

ПСРЛ, т. 2, стб. 782.

172

Юань ши… стр. 2978.

173

Храмовое имя Мэнгу-каана при Юань.

174

Юань ши… стр. 3038.

175

См. в ЮШ жизнеописания кипчаков Жалчек-батура и Тутука, кангла Аймаура, аланов Николая, Анхуса, Матарши и Ильи-батура (Юань ши… стр. 3031, 3037, 3039, 3131, 3204, 3212).

176

ПСРЛ, т. 1, стб. 465.

177

Т.е. половцев или кипчаков, куманы (Cuman, Coman) — это их латинское название, которым их называли в Европе.

178

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1940, стр. 54.

179

Рутены — это средневековое латинское название русских в Европе.

180

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. М.: Индрик, 1997, стр. 107.

181

Китайский вариант транскрипции прозвища «отчигин» в имени Темугэ-отчигина, младшего брата Чингисхана.

182

Китайский вариант транскрипции имени Чагатая, 2-го сына Чингисхана.

183

Хэси — китайское название страны тангутов.

184

Хэй-да… стр. 24б–25а, текст Пэн Да-я.

185

Там же, стр. 25а, текст Сюй Тина.

186

Там же, стр. 25а, текст Пэн Да-я.

187

Сокровенное сказание, стр. 192.

188

Мэн-да… стр. 78.

189

1 чи равнялся 10 цуням (1 цунь = 3,2 см), т. е. около 32 см.

190

Тексты в круглых скобках в цитатах из ХШ принадлежат Пэн Да-я. В оригинале они были набраны мелкими иероглифами и представляли собой примечания Пэн Да-я к тем местам его записок, которые требовали, по его мнению, разъяснений для китайского читателя.

191

Вариант: уйгурских. Дело в том, что в ХШ, как и в других китайских текстах того времени, термины хуйхуй, собственно «мусульмане», и хуйху, т. е. вообще-то «уйгуры», были взаимозаменяемыми и только из контекста можно установить, о ком конкретно идет речь. В данном месте говорится о саблях образца, принятого у хуйхуй. Т. о., речь идет скорее всего о каком-то стандартном типе клинка, распространенном в Западном крае, т. е. в Центральной и Средней Азии, западнее границ собственно Китая, так как, по тогдашним китайским географическим представлениям, именно Западный край был общим местом пребывания как хуйхуй, так и хуйху.

192

Хэй-да… стр. 18а–18б, текст Пэн Да-я.

193

Точное значение ши сунского периода нам неизвестно, но известно его более позднее значение — 71,6 кг (1 ши равнялся 120 цзинь, а 1 цзинь в то время был примерно равен 0,6 кг). Более ранние значения (ок. 30 кг) относятся к периоду Цинь-Хань, т. е. за 1500 лет до Чжао Хуна, а потому неприемлемы. С большой степенью вероятности можно считать, что значение ши в 71,6 кг близко к реалиям XIII в.

194

Хэй-да… стр. 16б, текст Пэн Да-я.

195

Т.е. над государством хорезмшахов, что позволяет датировать камень не позднее чем 1225 г.

196

Хэй-да… стр. 18б, текст Пэн Да-я.

197

Карпини Джиованни дель Плано. История монгалов // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1957, стр. 50.

198

Книга Марко Поло. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1955, стр. 212.

199

Там же.

200

Там же.

201

Цит. по: Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. Хозяйство, материальная культура. М.: Восточная литература, 1995, стр. 374.

202

Рубрук. Путешествие в восточные страны // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М.: Гос. изд-во географической литературы, 1957, стр. 144.

203

Карпини… стр. 50.

204

Хэй-да… стр. 18б, текст Пэн Да-я.

205

Там же, стр. 21а, текст Пэн Да-я.

206

Сокровенное сказание, стр. 101.

207

Карпини… стр. 50–51.

208

Хэй-да… стр. 17б, текст Пэн Да-я. Китайская мера веса в 1 цзинь — это около 0,6 кг.

209

Там же, стр. 18б, текст Сюй Тина.

210

Мэн-да… стр. 78.

211

О редкости кожаного доспеха, не говоря уже о железных латах, красноречиво говорит эпизод, сохраненный в жизнеописании тогдашнего командира вспомогательного корпуса китайских войск Ши Тянь-сяна: во время тяжелой для монголов осады Дунпина в 1221 г., когда войска командующего монгольской армии Уера потерпели неудачу, Ши Тянь-сян вызвался не в очередь пойти на штурм, вместо самого Уера, и тогда наместник Чингисхана и главнокомандующий «Мухали обрадовался, вручил [Ши Тянь-сяну] кожаный доспех и еще дал надеть вместе с ним свой собственный железный панцирь, так что [Ши Тянь-сян] вступил в ожесточенный бой без перерывов», цит. по: Юань ши… стр. 3488. Как видим, у командира 12-тысячного корпуса не оказалось хорошего доспеха, а лишний железный панцирь был только у главнокомандующего монголами Мухали, в то время второго человека после самого Чингисхана. Кстати, в тот раз монголы так и не смогли взять город штурмом, и Дунпин в итоге сдался сам после начавшегося голода (там же, стр. 2933).

212

Цит. по: Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. М.-Л., 1934, стр. 43.

213

Кирпичников А. Н. К оценкам военного дела средневековой Руси // Древние славяне и Киевская Русь. Киев: Наукова думка, 1989, стр. 144.

214

Матфей Парижский. Великая хроника // Матузова В. И. Английские средневековые источники IX–XIII вв. М.: Наука, 1979, стр. 138.

215

арх. Палладий. Си ю цзи, или Описание путешествия на Запад // Труды членов Российской Духовной миссии в Пекине, т. 4. Пекин, 1910, стр. 158.

216

Карпини… стр. 36.

217

Армянские источники о монголах. М.: Изд-во восточной литературы, 1962, стр. 34.

218

Карпини… стр. 34.

219

Цит. по: Вернадский Г. В. О составе Великой Ясы Чингис Хана. Bruxelles: Petrópolis, 1939, стр. 46. Билик — тюрк. «изречение, мудрые слова, афоризм», РД в «Джами ат-таварих» приводит подборки биликов различных ханов, сохраненных в памяти современников, а также в их записях (например, у Джувейни, текст которого цитирует в данном случае Г. В. Вернадский).

220

Китайские наблюдатели не видели или видели единичные случаи, чтобы монголы забивали свой крупный рогатый скот для пропитания, — в основном они пользовались его молоком, мясо же они получали в ходе охот или от мелкого скота (баранину). Чжао Хун пишет: «Для утоления голода и жажды [они] пьют только кобылье молоко. Обычно молока от одной кобылы достаточно для насыщения трех человек. Дома или вне дома пьют лишь кобылье молоко или режут овцу на продовольствие. Поэтому в их стране у кого есть одна лошадь, непременно есть шесть-семь овец» (Мэн-да… стр. 69). А в ХШ говорится: «Я, Сюй Тин, пробыв в степи более месяца, ни разу не видел, чтобы татары убивали крупный рогатый скот для еды» (Хэй-да… стр. 5б). Оба они также описывают охоту у монголов как важнейшее их дело по обеспечению себя продовольствием.

221

Карпини… стр. 34.

222

Мэн-да… стр. 66–67.

223

Хэй-да… стр. 6б, текст Пэн Да-я.

224

Там же, стр. 16б, текст Пэн Да-я.

225

Там же, стр. 15б, текст Пэн Да-я.

226

Роль коллективной охоты как основного способа воинской подготовки у центральноазиатских кочевников вообще и у монголов в частности подробно исследована в работе: Кушкумбаев А. К. Институт облавных охот и военное дело кочевников Центральной Азии. Кокшетау, 2009.

227

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 262.

228

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 260.

229

Карпини… стр. 52.

230

Там же.

231

Цит. по: Кычанов Е. И. Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир. М.: Восточная литература РАН, 1995, стр. 230.

232

Хэй-да… стр. 15б, текст Пэн Да-я.

233

Там же, стр. 21а, текст Пэн Да-я.

234

Там же, стр. 29б, текст Пэн Да-я.

235

Тарбаганы (степные сурки) до сих пор считаются деликатесом у халха-монголов.

236

Мэн-да… стр. 68–69.

237

В то время 1 ли был равен примерно 570 м.

238

Т.е. холощеными жеребцами. Любопытно, что в русском языке этот специальный термин для холощеных жеребцов является заимствованием из монгольских языков — общемонгольское слово morin означает во всех монгольских языках лошадь вообще, тогда как собственно холощеный жеребец назывался особым словом — акта, при этом конюхи во времена Чингисхана именовались актачи (см. СС), что подтверждает сообщения ХШ о меринах как основе монгольского конного состава.

239

Т.е. у такого колодца помещались одновременно не более 4–5 коней — за один подход к нему, соответственно далее идет описание дисциплинированности монгольских коней, которые сменяют друг друга у колодца и не устраивают борьбу за воду.

240

Хэй-да… стр. 17a–17б, текст Сюй Тина.

241

Ци — китайское понятие для духа, жизненных сил организма.

242

Хэй-да… стр. 16б–17а, текст Пэн Да-я.

243

Там же, стр. 18б, текст Пэн Да-я.

244

Там же, стр. 16б, текст Пэн Да-я.

245

Там же, стр. 21а, текст Пэн Да-я.

246

Юань ши… стр. 2931.

247

Хэй-да… стр. 21а, текст Пэн Да-я.

248

Хэй-да… стр. 22а–22б, текст Пэн Да-я.

249

Сяо Ци-цин приводит такие описания боевых качеств сунских солдат из собственно сунских авторов: «Образованные люди страны рассматривают ношение оружие как бесчестье… и никто из них не способен ездить верхом и стрелять, или имеет какое-либо знакомство с военным делом» — и окончательно характеризует армию Сун так: «Все звания армии Сун были в основном заполнены голодающими беженцами, бродягами, люмпенами или преступниками, иными словами — людьми, которые были оторваны от сельского хозяйства обстоятельствами или ушли из него в результате поляризации в структуре сельскохозяйственного землевладения. Практика содержания их на всех возможных должностях, плохая подготовка и бездельничанье создали недисциплинированную и неэффективную армию» (Hsiao Ch’i-ch’ing… p. 6–7).

250

Юань ши… стр. 2933.

251

Есть весьма любопытное описание Яном Длугошем (1415–1480 гг.) обычной для татар манеры боя, которое в сжатом виде суммирует вышеназванные тактические приемы монголов (позже — татар Золотой Орды). Длугош сделал его в своей капитальной хронике «Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae (Анналы, или хроники великих королей Польши)», где использовал рассказы своих старших родственников и знакомых — участников боев с татарами, в том числе сражавшихся в битве на Ворскле (в середине августа 1399 г.): «Способ же ведения войны, какой употребляют Татары, полностью отличен от такового у других народов. Бой они ведут с расстояния — описывают полукруг и метают стрелы в неприятеля, будь то наступая на конях, будь то отступая назад или при отвороте. Также часто убегают притворно, дабы противника, неосторожно увлекшегося азартной погоней, приветить ударом либо внезапно его окружить. Вместо труб используют в бою литавры. Обыкновенно в самом запале битвы покидают поле, дабы быстро ее начать заново. И когда почувствуете себя побеждающим, тем больнее они дадут вам испытать поражение», цит. по: ЗОИ, т. 4, стр. 245.

252

Хэй-да… стр. 22а–22б, текст Пэн Да-я.

253

Цит. по: Панкратов Б. И. Переводы из «Юань-чао би-ши» // Страны и народы Востока, вып. 29. СПб.: Петербургское востоковедение, 1998, стр. 62.

254

Там же.

255

Фома Сплитский… стр. 108–109.

256

Хэй-да… стр. 20а–20б, текст Пэн Да-я.

257

См.: у ан-Насави… стр. 101.

258

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 177.

259

арх. Палладий. Старинное китайское сказание… стр. 182.

260

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 163.

261

Хэй-да… стр. 22б, текст Пэн Да-я.

262

Там же, стр. 21а, текст Сюй Тина.

263

Вот полная цитата из его отчета: «Когда же войска находятся на войне, то если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, и если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один или двое, или больше смело вступают в бой, а десять других не следуют, то их также умерщвляют, а если из десяти попадают в плен один или больше, другие же товарищи не освобождают их, то они также умерщвляются.», см. Карпини… стр. 49.

264

Юань ши… стр. 3488.

265

Хэй-да… стр. 15б, текст Пэн Да-я.

266

Мэн-да… стр. 67.

267

Хэй-да… стр. 18б, текст Пэн Да-я.

268

Карпини… стр. 52.

269

В «Цзянь-янь и-лай чао-е цза-цзи» («Различные официальные и неофициальные записи о [событиях] периода правления Цзянь-янь»), сочинении южносунского министра Ли Синь-чуаня (1167–1243 гг.), сказано: «[Когда они] передвигают войска, то связывают узелки из травы в качестве условных [знаков]. Гонец с быстротой искры передает [их] или переломленные дощечки, на которых вырезаны насечки, соответствующие числу [воинов]. Каждый [гонец], получивший такую половинку, встречаясь с передвигаемым войском, совмещает [половинки] бирок для доказательства [полномочий]», цит. по: Ли Синь-чуань. Цзянь-янь и-лай чао-е цза-цзи, Чжунхуа шуцзюй чубань. Пекин, 2016, стр. 849.

270

В ЮШ неоднократно приводятся сообщения о связях Ханбалыка с удаленными улусами империи. С Золотой Ордой практиковались отправки гонцов и различного рода даров по системе имперских ямов (см., например: Юань ши… стр. 2906).

271

Переведено с текста «Мэн-да бэйлу», опубликованного: Ван Го-вэй. Мэн-да бэйлу цзяньчжэн // Хайнин Ван Цзин-ань сяныпэн ишу, т. 37, стр. 15а.

272

У Пэн Да-я сюаньчай упоминается именно в таком контексте: «Их [черных татар] чиновники незаконно называются [следующими титулами]: либо гован… либо сюаньчай» (Хэй-да… стр. 14б).

273

Слово сеунчи/севенчи (seunci/sevinci) имеет ясную этимологию как от тюрк. «суюн», так и от монг. «суу», восходящих к общеалтайскому словарному фонду. В тюркских языках суюн означало «счастье, удача», а в старомонгольском языке словом суу обозначали такие качества человека, которые удачно было бы переводить как «харизма» (в частном значении это слово означало также божественные, «августейшие» качества хана — в основном это касалось Чингисхана и его потомков — великих ханов). Для ранней Монгольской империи, а потом и ее улусов (Золотая Орда, ильханат хулагуидов и т. д.) термин сюаньчай (сеунчи) имел весьма широкие семантические пределы — от собственно посла, вестника до представителя хана с обширными полномочиями.

274

«В Крымском ханстве название „сююнчя“ (сеунча, сюунча, суюнча) приобрело смысл и пожалования за добрую весть, и приветствия, а в своем вторичном значении закрепилось исключительно за гонцами — вестниками сеунчей», цит. по: Хорошкевич А. Л. Русь и Крым: от союза к противостоянию. М.: УРСС, 2001, стр. 268.

275

Книга сеунчей 1613–1619 гг. // Памятники истории Восточной Европы, т. I. М. — Варшава: Археографический центр, 1995.

276

Хэй-да… стр. 20б, текст Сюй Тина.

277

ан-Насави… стр. 99.

278

Там же, стр. 101.

279

Хэй-да… стр. 21а, текст Сюй Тина.

280

Юань ши… стр. 604.

281

Там же, стр. 2198.

282

Там же, стр. 881.

283

Хэй-да… стр. 20б, текст Сюй Тина.

284

Там же, стр. 21а, текст Сюй Тина.

285

От монг. ‘тор’ — ‘сетка, силки’, с суффиксом агента действия — чи, т. е. торчи — букв. ‘ловящий сеткой/силками’.

286

Речь идет о верительных бирках с числовой информацией, например о численности войск. Числа же представлялись на бирках в виде системы зарубок. Сюй Тин их описывает как «маленькие дощечки, длиной в 3–4 цунь. Их надрезают по четырем углам. К примеру, посылают за десятью лошадьми, тогда надрезают десять зарубок. В общем, надрезают только их [предметов] число…», цит. по: Хэй-да… стр. 8а–8б. Ван Го-вэй там же поясняет: «Вышеуказанные маленькие дощечки — это в точности древние верительные бирки [китайцев]».

287

В тексте ХШ использовано сочетание хо-пу, букв. «костер-станция», в нем применяется знак пу, использующийся для обозначения промежуточных станций для дистанций ямской и прочей эстафеты.

288

Хэй-да… стр. 20б–21а, текст Пэн Да-я.

289

Большое историческое произведение в форме анналов — от древности до современности авторов этого сочинения, которое писали на протяжении многих лет Сыма Гуан, Лю Шу, Чжао Цзюнь-си, Лю Бинь и Фань Цзу-юй, оно было окончено в конце 1084 г.

290

Т.е. остановили боевые действия.

291

В тексте хо-пу — тот же термин, что использован и в ХШ.

292

ЗОИ, т. 3, стр. 101.

293

Армянские источники о монголах… стр. 14.

294

Цит. по: Кычанов Е. И. Очерк истории тангутского государства. М.: Наука, 1968, стр. 124.

295

См.: Терентьев-Катанский А. П. Материальная культура Си Ся. М.: Восточная литература, 1993, стр. 118.

296

Там же.

297

Там же; Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 125.

298

Терентьев-Катанский А. П. Материальная культура… стр. 118.

299

Название камнеметов с метательными рычагами.

300

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 118.

301

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная артиллерия. М.: Наука, 1980, стр. 52–53.

302

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 120.

303

Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования Небесное процветание. Кн. 2. М.: Наука, 1987, стр. 148–149.

304

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 118.

305

Там же, стр. 124.

306

Там же, стр. 125.

307

Там же, стр. 257.

308

Там же, стр. 124.

309

Чжунго цзюньши ши (История военного дела Китая), т. 2. Пекин, 1986, Цзефанцзюнь чубаньшэ (кит.), стр. 124. Хайчэн находился на севере совр. уезда Чжанъесянь пров. Ганьсу, а Динчжоу — совр. г. Динъюаньин (кит.), он же по-монгольски Баян-Хото, что в Нинся-Хуэйском Автономном районе КНР.

310

Там же.

311

Юань ши… стр. 13.

312

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 150.

313

Там же.

314

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952, стр. 143.

315

Кычанов Е. И. Жизнь Темучжина… стр. 149.

316

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 257.

317

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 150.

318

Чжунго цзюньши ши… стр. 124.

319

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 150.

320

Карпини… стр. 58.

321

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная… стр. 253–254.

322

Юань ши… стр. 14.

323

арх. Палладий. Комментарий архимандрита Палладия Кафарова на путешествие Марка Поло по Северному Китаю. СПб., 1902, стр. 22.

324

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 298.

325

Чжунго цзюньши ши… стр. 125.

326

Юань ши… стр. 3010.

327

Там же.

328

Причем в тексте ЮШ с жизнеописанием Алмугая, где сказано, что Чингисхан «расспрашивал Алмугая о способах нападения на крепостные стены», употреблена глагольная форма многократного действия.

329

Чжунго цзюньши ши… стр. 125.

330

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 299.

331

Юань ши… стр. 14.

332

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 299.

333

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1… стр. 144.

334

Чжунго цзюньши ши… стр. 128.

335

Юань ши… стр. 14.

336

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 300.

337

Юань ши… стр. 14.

338

Тут скорее всего попытка описать горючие смеси китайских огнеметов, использовавших в своих смесях разные масла (Школяр С. А. О китайских огнеметных аппаратах XI в. // Вопросы филологии и истории стран советского и зарубежного Востока. М.: Издательство восточной литературы, 1961, стр. 165–166), известные в Европе как «греческий огонь», действие которых далее описано достаточно точно — неугасимость водой и т. д. Возможные редкие случаи добычи жира для их создания в опустошенных местностях из трупов могли поразить воображение очевидцев и надолго остаться в памяти как постоянная практика страшных завоевателей.

339

Карпини… стр. 54.

340

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная… стр. 55.

341

Там же, стр. 53.

342

Там же, стр. 54.

343

Там же, стр. 56.

344

Позднее у монголов династии Юань зафиксированы камнеметы с 15 шестами.

345

Цит. по: Воробьев М. В. Чжурчжэни и государство Цзинь. М.: Наука, 1975, стр. 206.

346

Школяр С. А. О китайских огнеметных аппаратах… стр. 165–166.

347

Воробьев М. В. Чжурчжэни… стр. 206.

348

Цит. по: Воробьев М. В. Культура чжурчжэней и государства Цзинь. М.: Наука, 1983, стр. 67.

349

Воробьев М. В. Чжурчжэни… стр. 209.

350

Там же, стр. 208.

351

Там же, стр. 209.

352

Чжунго цзюньши ши… стр. 129.

353

Юань ши… стр. 17.

354

Там же.

355

Цит. по: Цзинь ши. Пекин: Чжунхуа шуцзюй чубань, 2005 (кит.), стр. 386. «Цзинь ши» — это официальная история династии Цзинь, она с середины XIII в. писалась бывшими цзиньскими историками (на основе цзиньских архивов), а потом юаньскими историографами; опубликована в 1343 г. по указу юаньского императора Тогон-Тэмура.

356

Цзинь ши… стр. 402. В «Цзинь ши», изданной при Юань, монголы и монгольские войска официально назывались «войска Великой Юань» (или просто «Великой Юань», а реже — при цитировании цзиньских документов — «северные войска»). Следует также заметить, что описываемое событие произошло за 20 дней до самоубийства последнего императора Цзинь (таковым он был всего один день) и полного занятия монголами Цайчжоу, последнего местонахождения двора цзиньских императоров. Но все это уже было скорее ритуальным концом — за несколько дней до сдачи Ван Жуя монголы обрушили западную стену Цайчжоу и заняли его значительную часть (там же). Оставшиеся дни до 9 февраля 1234 г. (официальной даты гибели Цзинь) были уже агонией Цзинь, т. е. эта империя фактически прекратила свое существование к концу января 1234 г.

357

Хэй-да… стр. 18б.

358

Подробнее см.: Храпачевский Р. П. Военная держава… стр. 209–237.

359

Требюше с противовесами в собственно Китае стали использовать позже — их принесли туда монголы из Средней Азии, почему в Китае они и стали называться хуйхуйпао — «мусульманское орудие», или сиюйпао — «орудие Западного края».

360

Цит. по: Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси. Л.: Наука, 1976, стр. 76.

361

Там же.

362

Хэй-да… стр. 18б.

363

Юань ши… стр. 3535.

364

Там же, стр. 3537. Следует отметить, что «Талахунь» — это на самом деле китайская транскрипция монгольского имени «Таргун» (таргун по-монгольски «жирный, толстый»). Т. е. данный чжурчжэньский специалист был отмечен пожалованием монгольского имени, что тогда было формой награды и отличия в государстве Чингисхана и его преемников.

365

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная… стр. 215, 231.

366

ЗОИ, т. 3, стр. 99.

367

Хэй-да… стр. 18б.

368

Он был личным секретарем наследника последнего хорезмшаха Джелал ад-Дина.

369

См.: ан-Насави… стр. 93.

370

Школяр С. А. Китайская доогнестрельная… стр. 51–52.

371

Юань ши… стр. 3535.

372

ан-Насави… стр. 132.

373

Там же.

374

Школяр С. А. О китайских огнеметных аппаратах… стр. 165.

375

По-арабски «ан-наффатун», см.: Садр ад-Дин Али ал-Хусайни. Сообщения о сельджукском государстве. Сливки летописей, сообщающих о сельджукских эмирах и государях. М.: Наука, 1980, стр. 51–52, 123.

376

Буниятов 3.М. Комментарий // Шихаб ад-Дин Мухаммад ибн Ахмад ан-Насави. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны). М., 1996, стр. 326.

377

ан-Насави… стр. 94.

378

Юань ши… стр. 3563.

379

Мэн-да… стр. 67.

380

Кычанов Е. И. Очерк истории… стр. 125.

381

Мэн-да… стр. 67.

382

Хэй-да… стр. 18б.

383

Там же, текст Пэн Да-я.

384

Мэн-да… стр. 67.

385

ан-Насави… стр. 91.

386

Юань ши… стр. 3011.

387

Характеристика этого текста Яо Суя приводится далее, в главе IV. Вот как там Яо Суй изложил указанный момент: «взяв с собой 10 человек бесстрашных воинов (это юаньско-китайское название батуров. — Р. Х.), тихонько вступил на [осадную] лестницу и взобрался на парапет [крепостной] стены, живыми притащил 11 человек [в плен] и великим криком возвестил: „Город разбит!“. [Остальные] войска, как муравьи, облепили [стены] и поднялись наверх, после чего овладели [городом]», цит. по: Яо Суй. Цзыдэ дафу Юньнань син-чжуншушэн ю-чэн цзэн Бин-чжун Чжи-дэ Вэй-юань гунчэнь кайфу итунсаньсы тайши шанчжуго Вэйго-гун ши Чжун-цзе Ли-гун шэньдаобэй (Стела на пути духа господина Ли, достигшего добродетели старшего сановника, первого вице-канцлера передвижного имперского секретариата Юньнань, посмертно пожалованного [званиями] «Руководствующийся верностью, Владеющий добродетелью, Величественный и дальновидный» заслуженный сановник, Его превосходительство, равный трем высшим, наставник государя, высшая опора государства и [титулом] гуна Вэйго, с почетным посмертным именем «Верный и образцовый»), «Полное собрание юаньских текстов», т. 9. Нанкин, 1999 (кит.), стр. 649.

388

ан-Насави… стр. 91.

389

Там же, стр. 94.

390

Там же, стр. 131–132.

391

Садр ад-Дин Али ал-Хусайни… стр. 62, 67.

392

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 201.

393

Т.е. мусульманское городское население.

394

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 201.

395

ЗОИ, т.1, стр. 28.

396

ан-Насави… стр. 91.

397

Там же.

398

Хэй-да… стр. 18а.

399

Мэн-да… стр. 67.

400

ан-Насави… стр. 110.

401

Там же, стр. 79–80.

402

Н1Л, стр. 76.

403

Юань ши… стр. 2979.

404

Аннинский С. А. Известия… стр. 88.

405

ЗОИ, т. 1, стр. 17.

406

Хэй-да… стр. 18б, текст Пэн Да-я.

407

Там же. А также ср. с данными «Цзинь ши», согласно которым каждая стена и каждые ворота Кайфына во время осады в 1233 г. находились под длительным и массированным обстрелом большого числа камнеметов.

408

Юань ши… стр. 3010.

409

Т.е. знак военачальника высокого ранга — уровня командира нескольких тысяч или темника (см. Юань ши… стр. 3010).

410

Юань ши… стр. 3563.

411

Юань ши… стр. 2514.

412

Т.н. «мастеровые войска» также включались в общую систему войск империи, их описание тоже присутствует в трактате «Войска» в составе ЮШ, причем в связке именно с «войсками камнеметчиков». См. в Юань ши… цз. 98.

413

Для иллюстрации всех возможностей монгольского осадного искусства выбраны эпизоды из монгольского похода в Европу в 1240–1242 гг. Сделано это по причине как большего количества данных источников, так и по причине значительного числа укрепленных городов и замков (т. е. большей плотности укреплений в Европе по сравнению с другими землями). Хотя в Закавказье имелось не меньше укреплений, причем в гористой и сложной рельефом местности, но зато до нас дошло намного меньше свидетельств синхронных источников и авторов с описаниями осадных приемов монголов. Тем не менее для полноты картины приведем эти немногие сообщения. Так, Григор Акнерци (? — после 1273 г.) сообщает о событиях 1235–1236 гг.: «Они сначала взяли Шамхор, близ Гандзака, взятого ими ранее; взяли Зугам, Кархерц, Теревен, царскую резиденцию — Гардман, сильную крепость — Ергеванк, Мцнаберд; взяли посредством орудий (пиликван) укрепленный замок Тавуш, местопребывание Султана; взяли Терунакан и Нор-берд», где пиликван — это армянское заимствование, означающее осадное орудие, обычно это «катапульта», но также и вообще «машина (осадная)» (см. ЗОИ, т. 5, стр. 25–26 и 64). О том, что эти крепости нельзя было взять без правильной осады с применением всех осадных приемов говорит и изумление армянских современников, считавших Нор-берд и другие крепости «неприступными», но которые монголы при этом брали «без труда». См., например, у Вардана Аревелци (? — 1271 г.) о тех же событиях: «в руках Татар находились уже: Тавуш, Катцарет, Терунакан, так называемый Ергеванк, Матцнаберд, принадлежавший Асхартану из царского рода Кюрике, Нор-берд — собственность царя Васака, непобедимая крепость Кавазин, знаменитая крепость Гаг с областью, построенная царем Гагиком, где находился славный, известный целому миру монастырь св. Саргиса с крестом и церковью, построенной и освященной св. вардапетом Месропом и переводчиком армянским, стоящей на вершине Гага и господствующей над широким и безграничным полем. Этого мало: Татары захватили уже многие другие крепости и пещеры, вырытые в скалах, бывшие в лесах, в лощинах и долинах многих областей, деревень и селений. Все это в короткое время без малейшего труда перешло в руки Татарам» (ЗОИ, т. 5, стр. 137–138).

414

Цит. по: Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153 гг.). М.: Наука, 1971, стр. 30.

415

Аннинский С. А. Известия… стр. 85.

416

Цит. по: Раппопорт П. А. Очерки по истории русского военного зодчества // МИА № 52. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1956, стр. 141.

417

Там же, стр. 124–125, 144.

418

«Пороки» — это древнерусское обобщающее название осадных орудий — как таранных, так и метательных (происходит от древнеславянского пракъ, т. е. «праща», см. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам, СПб., 1893, стр. 1212–1213).

419

ПСРЛ, т. 2, стб. 634–635.

420

Цит. по: Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси // МИА № 77. М., 1958, стр. 18.

421

ПСРЛ, т. 1, стб. 462.

422

ПСРЛ, т. 10, стр. 108.

423

Там же.

424

Раппопорт П. А. Очерки по истории… стр. 158.

425

Н1Л, стр. 76.

426

Цит по: Довженок В. О. Сторожевые города на юге Киевской Руси // Славяне и Русь. М.: Наука, 1968, стр. 42.

427

Там же.

428

См.: Раппопорт П. А. Военное зодчество западнорусских земель X–XIV вв. // МИА № 140. Л., 1967, стр. 173.

429

См. Седова М. В. Ярополч Залесский, М.: Наука, 1978, стр. 71, 125, 127.

430

Раппопорт П. А. Военное зодчество… стр. 173.

431

Цит. по: Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М.: Высшая школа, 1967, стр. 496.

432

Там же.

433

Там же.

434

ПСРЛ, т. 2, стб. 786.

435

См.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II. М.: Изд-во АН СССР, 1960, стр. 39.

436

ПСРЛ, т. 2, стб. 782.

437

Там же.

438

Там же, стб. 786.

439

Там же.

440

Там же.

441

См.: Пашуто В. Т. Монгольский поход вглубь Европы //Татаро-монголы в Азии и Европе, 2-е изд. М.: Наука, 1977, стр. 216–217.

442

Там же.

443

Фома Сплитский… стр. 111.

444

Там же.

445

Там же, стр. 116.

446

Пашуто В. Т. Монгольский поход… стр. 219.

447

Фома Сплитский… стр. 116.

448

Пашуто В. Т. Монгольский поход… стр. 220.

449

Фома Сплитский… стр. 116.

450

Пашуто В. Т. Монгольский поход… стр. 219, 221.

451

Там же.

452

Там же, стр. 221–222.

453

Фома Сплитский… стр. 119.

454

Там же.

455

См.: Материалы по истории сюнну. М.: Наука, 1968, стр. 18.

456

В настоящей книге не рассматривается период набегов монголов на оседлых соседей на предгосударственном этапе развития монгольского социума. Цели тогдашних войн не совпадали с теми, которые стали присущими государству Чингисхана, поскольку они не выходили из обычной парадигмы существования кочевников — обмен товарами с оседлыми народами был для них жизненно необходим. И в случае прекращения торговли грабительский набег на соседей — это тоже обмен, но только неэквивалентный, — был для кочевника так же легитимен, как и торговля.

457

Цит. по: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957, стр. 220.

458

Хэй-да… стр. 9а, текст Сюй Тина.

459

Сокровенное сказание… стр. 143.

460

Юань ши… стр. 12.

461

Хэй-да… стр. 21а.

462

Юань ши… стр. 33. Это положение «Великой Ясы» можно сопоставить с сообщением Плано Карпини о законах монголов: «Если кто-нибудь открывает их замысел, особенно когда они хотят идти на войну, то ему дается по заду сто ударов таких сильных, насколько может дать их крестьянин большой палкой» (Карпини… стр. 36).

463

Тэмочжэнь — китайская транскрипция для Темучжин, настоящего имени Чингисхана.

464

Хэй-да… стр. 26а, текст Пэн Да-я.

465

Там же, стр. 26б, текст Сюй Тина.

466

Юань ши… стр. 25.

467

В рассказе о походе монголов на Русь Рашид ад-Дин пишет, что монголы начали идти «облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся [на пути], брать и разрушать» (см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39).

468

Юань ши… стр. 2978.

469

Ход этих кампаний подробно изложен в: Храпачевский Р. П. Военная держава… стр. 279–372.

470

Карпини… стр. 45.

471

Там же, стр. 49.

472

Хэй-да… стр. 20б.

473

Там же, стр. 25а.

474

Юань ши… стр. 2517.

475

Цит. по: Петрушевский И. П. Состояние сельского хозяйства в Иране в XIII — первой половине XIV в. // Из истории стран Ближнего и Среднего Востока. Ученые записки ЛГУ № 195. Л., 1956, стр. 70–71.

476

Там же.

477

Юань ши… стр. 15.

478

Там же, стр. 16–17.

479

Там же, стр. 166.

480

Букв. «ждать ветра», идиома, означающая карьеристов и тщеславных людей.

481

Юань ши… стр. 2969.

482

Там же.

483

ан-Насави… стр. 77–79, 95–96.

484

ЗОИ, т. 1, стр. 37.

485

ПСРЛ, т. 2, стб. 745.

486

Хэй-да… стр. 20а–20б.

487

Там же, стр. 20б, текст Сюй Тина.

488

Там же, стр. 26б, текст Сюй Тина.

489

Т.е. Чингисхан.

490

В тексте ЮШ использована китайская идиома (букв. «держа палочки в зубах»), означающая беззвучное и осторожное движение воинов.

491

Юань ши… стр. 2960.

492

Цит. по: Ли Синь-чуань. Цзянь-янь илай чао-е цзацзи (Различные официальные и неофициальные записи о [событиях] произошедших с периода правления Цзянь-янь). Пекин, 2010 (кит.), стр. 848.

493

Аннинский С. А. Известия… стр. 88.

494

Там же, стр. 81.

495

Одним из таких купцов был известный Махмуд ал-Хорезми (Ялавач). Он выступал в качестве посла Чингисхана к хорезмшаху: «Султан велел привести Махмуда ал-Хорезми ночью одного, без других послов. Он сказал ему: „Ты — хорезмиец, и не может быть, чтобы ты не питал к нам дружеского расположения и склонности“. Он обещал ему награду, если тот скажет ему правду о том, о чем он его спросит, и отдал ему из своего браслета драгоценный камень в знак верности обещанию. Султан поставил перед ним условие — быть соглядатаем при Чингиз-хане. По доброй воле или из страха он дал согласие на то, чего от него требовали» (см. ан-Насави… стр. 73). Заметим, что Махмуд ал-Хорезми (или иначе — Махмуд Ялавач, причем это значащее прозвище — «ялавач» по-тюркски «посол») в этом случае снабдил хорезмшаха дезинформацией относительно реальной силы Монгольского государства и его армии.

496

Цит. по: Гордлевский В. А. Государство Сельджукидов Малой Азии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941, стр. 115.

497

Чжунго цзюньши ши… стр. 124.

498

Хэй-да… стр. 18а, текст Пэн Да-я.

499

Хэй-да… стр. 18а, текст Сюй Тина.

500

Юань ши… стр. 76.

501

Мэн-да… стр. 69.

502

Хэй-да… стр. 19б, текст Пэн Да-я.

503

Там же, стр. 21а, текст Сюй Тина.

504

Там же, стр. 11б, текст Сюй Тина.

505

Там же, стр. 21б, текст Сюй Тина.

506

Там же, стр. 19б, текст Пэн Да-я.

507

Юань ши… стр. 155. Исправляю тут заодно неверное понимание данного пассажа в статье: Кычанов Е. И. Сведения «Юань ши» о завоевании Руси монголами// Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки, вып. 18, СПб.: СПбГУ, 1999, стр. 164, где китайская транскрипция слова «батур» (拔都 ба-ду) была понята.

508

Пэн Да-я тут приводит отрывок из раздела «Шань» трактата «Бин-фа (Законы войны)» Сунь-цзы. Перевод Н. И. Конрада всего пассажа: «Тот, кто умеет вести войну, два раза набора не производит, три раза провианта не грузит; снаряжение берет из своего государства, провиант же берет у противника. Поэтому у него и хватает пищи для солдат».

509

Т.е. Чингисхана, речь тут идет о войне с хорезмшахом в 1218–1221 гг.

510

Юань ши… стр. 4156.

511

В жизнеописании Чинкая сказано, что в 1211 г. он стал во главе созданного на Алтае города, населенного 10 тыс. пленными цзиньцами, в основном ремесленниками и мастерами (см. Юань ши… стр. 2963).

512

Он участвовал в походе на Русь. В русских летописях его называют Бурундай, подробнее см. в следующей главе.

513

Субэдэй — знаменитый монгольский полководец Чингисхана и Угэдэя (его жизнеописания находится в цз. 121 и 122 ЮШ). В следующей части главы даны основные сведения его биографии.

514

Тэмодай из ХШ и Тэмудай-хорчи из ШУЦЧЛ, о котором пишет Ван Го-вэй в своем комментарии к ХШ («Тэмудай-хорчи и есть „Тэмодай“ данного [т. е. ШУЦЧЛ] источника», Ван Го-вэй. Хэй-да шилюэ цзяньчжэн… стр. 24б), являются, очевидно, одним лицом, которого надо отождествить с чжалаиром Тэмуртаем из жизнеописания его сына Ауругчи в цз. 131 «Юань ши». Согласно этому жизнеописанию, Тэмуртай был во времена Угэдэя крупным военачальником и ему подчинялись большие контингенты собственно монгольских войск. Кроме того, «Цзинь ши» упоминает ‘главнокомандующего Тэмодая’ как командира монгольских войск, первыми подошедших к Кайфыну в 1232 г. А по сведениям ЮШ, Тэмуртай командовал по особому приказу Угэдэя отдельным корпусом (или армией), составленным из пяти монгольских родов «урууд, манхуд, икирэс, хунгират и чжалаир», и был руководителем так называемого «походного имперского секретариата (син-чжуншушэн)» в Хэнани (Юань ши… стр. 3190). Если сравнить эти данные с известиями «Основных записей» правления Угэдэя и жизнеописаний Субэдэя в ЮШ, то можно заключить, что в 1232–1233 гг. Тэмуртай хотя и был командующим армией, но при этом находился в оперативном подчинении Субэдэя как руководителя всей кампании против Цзинь.

515

О Тачаре, что «ныне именуется Бэньчжань», ниже приводится отдельный очерк биографии. «Аньчар» же — это китайская транскрипция монгольского имени Алчжар. Этот монгольский полководец, согласно его жизнеописанию в «Юань ши» (цз. 122), был из рода Тоба, одного из владетельных домов тохунь/тоюйхунь (тогон), монголоязычной народности, проживавшей в Ордосе (по сообщению «Удай шицзи», см.: Оуян Сю Удай шицзи… стр. 264), и очень рано присоединился к Чингисхану в ходе борьбы последнего за гегемонию в монгольской степи. После провозглашения Чингисхана великим ханом (в 1206 г.) он стал ближайшим помощником Мухали и затем участвовал в его кампании по завоеванию Северного Китая, в ее ходе командовал крупными отрядами и проводил серьезные военные операции. В период нахождения у монголов сунской миссии, где был и Пэн Да-я, Алчжар участвовал под началом Субэдэя в осаде Кайфына в 1232–1233 гг. (Юань ши… стр. 3007). Сведения ЮШ о жизни Алчжара базируются на документах XIII в., которые были использованы юаньским историографом Юй Цзи, написавшим в начале 1340-х гг. большой текст «Мемориальная надпись стелы кладбища предков господина [из рода] монгольских Тоба», где привел выдержки из этих документов (см. Юй Цзи Мэнгу Тоба гун… стр. 405–406). Текст Юй Цзи и был положен в основу жизнеописания Алчжара в ЮШ.

516

Хэй-да… стр. 23а.

517

Мункуев Н. Ц. Комментарий… стр. 133.

518

Сокровенное сказание… стр. 114.

519

Подробнее об этой дате см.: Храпачевский Р. П. Военная держава… стр. 96.

520

Сокровенное сказание… стр. 161.

521

Юань ши… стр. 2930. По-монгольски кулюк — это выносливый конь (мн. ч. кулюд), переносно — герой, храбрец. Авторы ЮШ приводят транскрипцию этого монгольского выражения и поясняют, что «это то же самое, что по-китайски „четыре героя“» (там же).

522

Там же.

523

Там же.

524

Там же.

525

Юань ши… стр. 17.

526

В тексте син-шэн, вообще-то сокращение от син-чжуншушэн, «передвижной имперский секретариат», филиал Центрального имперского секретариата (чжуншушэн) и его орган в провинциях, одновременно и структура центрального управления в них. Но в данном месте это анахронизм — в указанное время эти учреждения еще не были созданы, их организация относится не ранее чем к 1231 г., когда впервые был учрежден чжуншушэн — очевидно, Мухали учредил какие-то органы управления в завоеванных землях (или просто использовал цзиньские структуры с помощью тех чиновников, которые перешли на сторону монголов), которые в более поздних документах названы привычным китайским термином. Именно такая практика подтверждается сообщением трактата «Все чины» в ЮШ: «Те цзиньцы, что перешли на сторону [монголов], по этой причине служили им в [следующих] должностях: тех, кто правил провинциями или командовал войсками, — их назначали управлять провинциями и командовать войсками, теми же, что и раньше» (см.: Юань ши… стр. 2119).

527

Юань ши… стр. 2932.

528

Юань ши… стр. 22.

529

Китайцы и монголы по традиции учитывали в длительности жизни также и время вынашивания ребенка, поэтому реально Мухали прожил 53 года.

530

Юань ши… стр. 2936.

531

В настоящее время автором готовится к выходу работа, посвященная биографиям Чжэбэ, Субэдэя и некоторых других полководцев Чингисхана. На базе тщательного анализа источников (учитывая монгольские и юаньские первоисточники из ЦЮВ) там предпринята попытка реконструкции событий их жизни и деятельности. Некоторые материалы из этой работы используются в настоящем кратком очерке их биографий.

532

В литературе иногда ошибочно утверждают, на основании одного сообщения в «Сокровенном сказании», что Чжэбэ еще был жив в 1231 г. Но это плод недоразумения из-за ошибки сводчиков СС. Данное сообщение в § 272 СС (насчет участия Чжэбэ), что «Огодай-хан, в год Зайца (1231), выступил в поход на Китай, Чжебе был отправлен передовым. Огодай-хан сразу же разгромил Китадскую рать и, ломая ее как сухие сучья, перешел через Чабчияльский перевал», — это ошибка составителя т. н. «Летописи Угэдэя» (третьей части в составе СС). Точнее — это использование автором этой, третьей части компиляции всех частей СС, шаблона описания успешного похода Чингисхана в 1211 г. (взятого из второй части СС — т. н. «Летописи Чингисхана») для описания похода его сына Угэдэя в 1231 г. как столь же успешного, что и у его отца 20 годами ранее. Для этого автором СС был взят из § 247 СС (где рассказывалось о походе 1211 г.) костяк его информации, причем практически с дословным цитированием и только с некоторой перефразировкой. Именно поэтому, при таком дословном переносе имя Чжэбэ по ошибке и оказалось также и в § 272. Достаточно сравнить приведенную фразу с тем, что написано в § 247, чтобы увидеть этот прием автора СС: «В год Овцы Чингис-хан выступил в поход против народа Китад… выслал далее передовой отряд под командою Чжебе… до самого Чабчияла пошло такое истребление, что кости трещали словно сухие сучья» (см. Сокровенное сказание… стр. 179 и 192). События походов войск Угэдэя на Цзинь в 1231 г. и в следующие пару лет хорошо задокументированы в цзиньских и монгольских (юаньских) источниках. В частности, в них есть перечни всех монгольских полководцев на всех направлениях ударов монголов по остаткам земель Цзинь в эти годы. Имя Чжэбэ среди этих упоминаемых в источниках командующих отсутствует, зато нередко его вспоминают в связи с его бывшими подчиненными, достигшими успехов и сделавшими карьеру. Таким образом, хотя в указанных источниках Чжэбэ еще помнят, но уже как знаменитого в прошлом полководца, а не как действующего командующего (см., например, жизнеописания его подчиненных Бучжира и Нюрге-батура в Юань ши… стр. 3021).

533

арх. Палладий. Старинное китайское сказание… стр. 156; Юань ши… стр. 4.

534

Мэн-да… стр. 61.

535

См. рассказ о Сорхан-Шире и его сыновьях, помогавших освободиться Темучжину: Сокровенное сказание… стр. 92–94; Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1… стр. 173.

536

Юань ши… стр. 4.

537

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 90.

538

Сокровенное сказание… стр. 123.

539

Интересно отметить, что в юаньских текстах понятие авангарда войск обычно передается словом «острие».

540

Например, в 1204 г. он опять вместе с Хубилаем находится в передовом отряде-дозоре, чтобы вовремя обнаружить найман — сражение с ними должно было окончательно выявить победителя в войне за гегемонию в степи (см.: Сокровенное сказание… стр. 144).

541

См.: Цзинь ши… стр. 2189.

542

Цзинь ши… стр. 2190.

543

Подробный рассказ об этом см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 180–183.

544

Они отнесены к монголам, поскольку кидани сами монголоязычная народность, а кроме того — Елюй Ахай и Елюй Тухуа встали под стяг Чингисхана еще до создания единого Монгольского государства. Т. е. они были равноправными участниками его создания вместе с другими монгольскими нойонами — даже с формальной точки зрения, так как имели статус тарханов.

545

Юань ши… стр. 3549.

546

Там же.

547

Там же, стр. 3550.

548

Там же, стр. 3532.

549

арх. Палладий. Старинное китайское сказание… стр. 191.

550

Китайская транскрипция имени Мухали, см.: Мэн-да… стр. 60.

551

Юань ши… стр. 3543.

552

Китайский историк XIX в., автор важного сочинения «Мэн-у-эр шицзи (Исторические записки о монголах)».

553

Юань ши… стр. 3543.

554

Источники этих жизнеописаний, как это очевидно из их текстологических исследований, не пересекались — звучание имени Субэдэя там транскрибировано не только разными иероглифами, но даже иначе произносящимися (допустимым было бы использование разных, но одинаково читающихся иероглифов). Тем не менее содержание их не только сходно, но и не имеет особых противоречий. Они разнятся только степенью полноты описаний событий — одни события и факты описаны полнее в первом жизнеописании, чем во втором, а другие события — полнее во втором, чем в первом жизнеописании. Это доказывает высокую достоверность разных и не зависящих друг от друга первоисточников обоих жизнеописаний. Причем о первоисточнике для первого жизнеописания нам известно точно — это стела храма предков Субэдэя и его потомков (о ней см. далее по тексту).

555

Т.е. с учетом вновь найденных или изданных текстов — как, например, с текстом стелы храма Субэдэя, эстамп с которой был сделан кем-то из поклонников поэта еще при династии Мин. Наличие в более полных собраниях сочинений дополнительных текстов Ван Юня, а также воспроизведение эстампов со стел с его текстами, все это было желанной целью для приобретения китайскими состоятельными коллекционерами. Именно это и позволило дойти до наших дней многим его текстам, в том числе и данной стелы.

556

Сокровенное сказание… стр. 107.

557

Там же, стр. 96.

558

Юань ши… стр. 2975. Все эти данные генеалогии Субэдэя из цз. 121 «Юань ши» взяты из текста Ван Юня, см.: Ван Юнь. Да Юань гуанлу дафу пинчжан чжэнши улян-ши сянь мяо бэймин (Мемориальная стела прежнего храма предков высшего сановника Великой Юань, начальника департамента политических дел [Центрального имперского секретариата], бывшего из рода урянхай) // «Полное собрание юаньских текстов», т. 6. Нанкин, 1999 (кит.), стр. 382–383.

559

Например, знаменитый соратник Чингисхана Хубилай, из обока барулас, тоже имел двойное имя Хубилай-Худус, но чаще всего в СС использовалась только первая часть его имени (см.: Сокровенное сказание… стр. 107).

560

Вообще-то Субэдэй и Чжэльмэ, как и брат последнего, т. е. Чаурхан-Субеетай-баатур, наверняка состояли в родстве, пусть с нашей точки зрения и далеком. Дело в том, что в жизнеописании Субэдэя говорится об основателе его рода Нельбе: «Что касается Нельбе, [то он] родил Бохудука, который всем был известен как чжэлима (тут передача китайскими иероглифами монг. Чжэльмэ. — Р. Х.). Что касается чжэлима, то по-китайски это слово означает — „человек, составляющий планы и стратегии“», цит. по: Юань ши… стр. 2975. То есть Чжэльмэ, тоже носивший имя, означающее «человека, составляющего планы и стратегии», просто был назван в честь прозвища его, общего с Субэдэем, далекого (в 4-м поколении) предка.

561

Юань ши… стр. 2975.

562

Т.е. он служил в составе гвардии Чингисхана — кешиге. Это становится понятным при сопоставлении с текстом жизнеописания Баяна (цз. 133 в ЮШ), где говорится: «Отец — Ходудук, в качестве сына-заложника был вместе с Тай-цзу в походе на Хэси. Тай-цзу учредил войска из сыновей-заложников, которые назывались турхах. Поэтому Ходудука сделали сотником в войсках турхах», цит. по: Юань ши… стр. 3224–3225. Как известно, турхах/турхауд был составной частью кешига — его дневной сменой. Поэтому «сыновья-заложники» это просто синоним для кешиктенов, т. е. членов кешига.

563

Юань ши… стр. 2975.

564

В СС среди событий 1204–1205 гг. помещен фрагмент с описанием похода Субэдэя на меркитов, но это ошибка Хо Юаньцзе (или его сотрудников) при составлении «Юань-чао би-ши» — в тексте СС этот поход датируется просто «годом коровы», каковой приходился и на 1205, и на 1217 г. А этот поход на меркитов был именно в 1217 г., датировка эта весьма точная по РД и другим источникам. Кроме того, в том же фрагменте упоминается и о гибели Борохула, а он погиб именно в 1217 г. Таким образом, при составлении своего учебного текста Хо Юаньцзе в данном месте неверно рассчитал соответствие годов монгольского «звериного цикла» с годами «правления Тай-цзу», т. е. Чингисхана, которые были официальными календарными датами для того периода.

565

Юань ши… стр. 2975.

566

Там же, стр. 2975–2576.

567

Кангар — название родового подразделения канглов. Часть из них, мигрировав на запад, составила костяк племенного объединения печенегов.

568

Т.е. в землях около реки Эмиль, ныне это часть Казахстана.

569

Юань ши… стр. 2976.

570

Там же, стр. 2977.

571

В китайской транскрипции слово сары, т. е. «желтый», передается как са-ли.

572

Цит. по: Кычанов Е. И. История тангутского государства. СПб., 2008, стр. 377.

573

По-китайски значит «Черная река», это китайский вариант названия тангутского города Эдзина (он же по-монгольски Хара-Хото), получившего свое название по реке Эдзин-Гол.

574

Юань ши… стр. 23.

575

Жуй-цзун — это храмовое имя Толуя (4-го сына Чингисхана) при Юань. Так в ЮШ именуется период его регентства с сентября 1227 г. и до лета 1229 г.

576

Юань ши… стр. 2977.

577

У РД сообщается, что это Угэдэй послал Субэдэя и сменившего его на командовании Кокошая (в других местах его имя записывается как Кукдай) с 30-тысячным войском «в сторону Кипчака, Саксина и Булгара», цит. по: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 21. Но тут присутствует анахронизм: так как в СС ясно говорится, что Субэдэя туда отправил еще Чингисхан (см.: Сокровенное сказание… стр. 188–189).

578

Юань ши… стр. 2977.

579

Датируется по записи в анналах правления Угэдэя, см.: Юань ши… стр. 30.

580

Юань ши… стр. 2977.

581

См. подробнее в Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 25–26.

582

Юань ши… стр. 2977.

583

Цзинь ши… стр. 402–403.

584

Там же, стр. 2978.

585

Цит. по: Ata-Malik-Juvaini. The History of the World Conqueror. Trans. by J. A. Boyle. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1958, p. 177.

586

Юань ши… стр. 2956.

587

По мнению Н. П. Свистуновой, монголы осуществили в 1242, 1245 и 1246 гг. на территории этих провинций только «незначительные набеги» (см.: Свистунова Н. П. Гибель Южносунского государства // Татаро-монголы в Азии и Европе… стр. 285). Впрочем, ущерб от них был большой — например, в 1245 г. монголами был целиком вырезан город Тунчжоу.

588

Так, в жизнеописании Чагана в ЮШ ничего не сказано о получении им награды за этот поход — это означает, что в служебном формуляре Чагана не было отмечено никаких достижений в нем. По идущей из древности практике китайской канцелярии такая фигура умолчания почти всегда означала провал дела у фигуранта послужного списка.

589

Юань ши… стр. 2978.

590

Подробнее см.: Мункуев Н. Ц. Китайский источник… стр. 103.

591

Чжуван — «князь крови, великий князь». Среди Чингисидов так называли владельцев уделов — вассальных великому хану стран (княжеств, владений etc.). Так, например, этим титулом в тексте ЮШ называют Батыя, Хулагу, хана Узбека и прочих самостоятельных владетелей. Этим же титулом называли и таких владетелей, как ван Кореи или уйгурский идикут.

592

Юань ши… стр. 2952.

593

Цзинь ши… стр. 2690.

594

Юань ши… стр. 2953.

595

Юань ши… стр. 19.

596

Цзинь ши… стр. 2674.

597

Подробнее см.: Серов В. М. Поход монголов в Корею в 1231–1232 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977.

598

Юань ши… стр. 31.

599

Там же.

600

Там же, стр. 32.

601

В 1229 г. Угэдэй сформировал 3 тумена «ханьских войск» и назначил Лю Хэй-ма темником одного из них и одновременно старшим над другими двумя их темниками — Ши Тянь-цзэ и Чжунси (см.: Юань ши… стр. 3516).

602

«[Он] был решительным воином, обладавшим честолюбивыми помыслами. В год цзя-сюй (12.02.1214–31.01.1215 г.) Тай-цзу привел войска к Бэйкоу, и Сюэ Талахай, который командовал частью в 300 с лишним людей, принес покорность [Чингисхану]. Государь пожаловал ему на пояс золотую пайцзу как начальнику над камнеметчиками и моряками», цит. по: Юань ши… стр. 3563.

603

Все сведения приводятся по его жизнеописанию: Юань ши… стр. 3516.

604

Датировка определяется из Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 167. Хотя версия РД немного иная по последовательности событий, чем в его жизнеописании в цз. 150 ЮШ, но по жизнеописанию Шимо Минганя детали предательства устанавливаются однозначно.

605

Это известно точно из его жизнеописания в ЮШ.

606

В его жизнеописании говорится, что он сдался монголам и ответил на все вопросы Чингисхана, «сразу после чего цзиньцы были разбиты» (см.: Юань ши… стр. 3555).

607

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 173.

608

Юань ши… стр. 3506.

609

Там же.

610

Юань ши… стр. 3507.

611

Юань ши… стр. 2955.

612

Там же, стр. 2956.

613

Тимур-кахалгэ, ущелье в Байсунских горах, по нему проходила караванная дорога из Бухары и Самарканда в Хисарскую долину (см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 217).

614

Юань ши… стр. 2956.

615

«Чаган повел войска к следующему [городу] — Ганьчжоу, в нем был наместником Цзюйе Целюй, отец Чагана. Чаган выстрелом из лука послал ему записку с тем, что хочет встретиться с младшим братом, а брату тогда было 13 лет. [Чаган] сказал, чтобы тот поднялся на стену, на высокое место, чтобы его можно было видеть. [Чаган] отправил посланца с приказом каана, чтобы город сдался утром. Помощник его [отца] Ачжо с еще 36 людьми составил заговор, [они] убили Цзюйе Целюй — и отца, и сына, вместе с ними убили и посланца, совместными силами [они] стали сопротивляться и защищать [город]. [Когда] стены были сокрушены, государь хотел всех их закопать живьем, но Чаган замолвил слово за простой народ, что он не виновен, оставив вину только за [этими] тридцатью шестью людьми», цит. по: Юань ши… стр. 2956.

616

Т.е. хан карлуков, который перешел к Чингисхану вместе со своими войсками в 1210/11 г.

617

Юань ши… стр. 128.

618

ан-Насави… стр. 208.

619

ЗОИ, т. 1, стр. 17.

620

Армянские источники… стр. 23.

621

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 225.

622

Там же, стр. 227.

623

ЗОИ, т. 1, стр. 19.

624

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 226–227.

625

Там же, стр. 227.

626

ЗОИ, т. 1, стр. 19–20.

627

Там же, стр. 21.

628

Отметим тут, что Рашид ад-Дин в описании этого же эпизода пишет в другом месте так: «Джэбэ послал против них Субэдэя с войском, а сам пятью тысячами бахадуров сел в засаду» (см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1… стр. 194–195). Из этого ясно следует, что верховное командование корпусом осуществлял Чжэбэ.

629

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 2… стр. 228.

630

Ныне река Дзегам-чай.

631

Цит. по: Анонимный грузинский «Хронограф» XIV века. М., 2005, стр. 23.

632

В «Юань ши» этнонимы ас и алан используются как взаимозаменяемые.

633

Юань ши… стр. 2969.

634

ЗОИ, т. 1, стр. 26.

635

См.: Н1Л стр. 62; ПСРЛ, т. 2, стб. 740.

636

ЗОИ, т. 1, стр. 26.

637

Юань ши… стр. 2976.

638

Так назывались в русских летописях тюркские федераты русских княжеств — торки, печенеги, берендеи, ковуи и прочие. Другое их название — «черные клобуки» — было им дано из-за их характерных черных шапок — колпаков/клобуков. Они несли пограничную службу, давали легкую конницу в княжеские дружины, получая земли на южных границах «Русской земли», где имелись возможности для ведения кочевого скотоводства.

639

Подробнее см.: Храпачевский Р. П. Черные клобуки в первой половине XIII в.: опыт комплексного изучения источников // «Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 3(53) сентябрь 2013».

640

Н1Л стр. 63.

641

См.: Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М.: Изд-во МГУ, 1966, стр. 71.

642

Скорее всего, это один из притоков Калмиуса в Приазовье — Кальчик, см.: Плетнева С. А. Половецкая земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975, стр. 299.

643

Н1Л стр. 63.

644

ПСРЛ, т. 1, стб. 447.

645

См.: Храпачевский Р. П. Черные клобуки в первой половине XIII в…

646

См.: Плетнева С. А. Половцы. М.: Наука, 1990, стр. 79.

647

В Ипатьевской летописи (далее — ИЛ) упоминается «великыи князь Половецкыи» Басты среди половецких ханов, прибывших в Киев за помощью против монголов (ПСРЛ, т. 2, стб. 741).

648

Н1Л стр. 63.

649

ЗОИ, т. 1, стр. 26–27.

650

ПСРЛ, т. 2, стб. 741.

651

Н1Л стр. 63.

652

Т.е. частоколом, см.: Срезневский И. И. Материалы для словаря… стр. 1259.

653

Н1Л стр. 266.

654

Имеется в виду Кавказ. В тексте первоисточника ЮШ, использовавшегося автором жизнеописания Исмаила, был пропуск — зато в жизнеописании Субэдэя рассказу об этой битве предшествует описание прохода через Кавказ, отсутствующее в данном жизнеописании.

655

Юань ши… стр. 2970.

656

Н1Л стр. 63.

657

ПСРЛ, т. 2, стб. 745.

658

Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. I, ч. 2… стр. 229.

659

ПСРЛ, т. 2, стб. 745.

660

ЗОИ т. 1, стр. 27. Сообщения жизнеописания Исмаила в ЮШ о боях с «владетелем Болгар-балыка» тоже не выглядят победными, они, если учитывать каноны китайских жизнеописаний, где о неудачах главного героя редко пишут прямо, скорее дают понять о неудачной кампании против этого «владетеля» (см.: Юань ши… стр. 2970).

661

У Джувейни он назван «Кукдэй». Кукдай с осени 1229 г. стал единолично командовать данным корпусом, поскольку Субэдэй был тогда отозван в Монголию — когда Угэдэй был признан кааном на курултае в сентябре 1229 г., то он отозвал Субэдэя для решения более важных задач по войне с Цзинь (см.: Юань ши… стр. 2977).

662

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 21.

663

См.: Юань ши… стр. 2977. В ЮШ также представлено жизнеописание кипчака Жалчек-батура. Он попал к монголам в ходе рейда Чжэбэ и Субэдэя — «ведал выпасом коней» у них. Потом служил у Субэдэя и за храбрость стал батуром, а затем и командиром отряда войск батуров (см.: Юань ши… стр. 3031).

664

ПСРЛ, т. 1, стб. 453.

665

Там же.

666

Т.е. тем, собранным Субэдэем из найманов, канглов и прочих народностей, корпусом, который он сдал Кукдаю, после отзыва в 1229 г. в Монголию и Китай.

667

Сокровенное сказание… стр. 191–192.

668

Аннинский С. А. Известия… стр. 90. Тут следует отметить, что это не данные самого Юлиана, а позднейшая приписка на одной из рукописей с текстами посланий венгерских миссионеров, которая основана на сообщении брата Симона Сент-Квентина, изначально сохраненном Винсентом из Бове в его средневековой «энциклопедии» «Speculum maius (Великое зерцало)» от 1264 г. (см. ЗОИ, т. 4, стр. 39 и 231).

669

Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. I, ч. 2… стр. 266.

670

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 75.

671

Подробнее о ней см.: там же; Кирпичников А. Н. К оценкам военного дела… стр. 144; Храпачевский Р. П. Военная держава… стр. 176–178.

672

См. Мункуев Н. Ц. Заметки о древних монголах… стр. 396.

673

Цит. по: Сун Цзы-чжэнь. Стела на пути духа его превосходительства чжуншулина Елюй [Чу-цая] // Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах. М.: Наука, 1965, стр. 78.

674

См.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. II… стр. 18–19.

675

Сокровенное сказание… стр. 191–192.

676

«Завещание» Чингисхана, содержащее стратегический план покорения Цзинь, цитировалось выше (в главе III), также ср. Хэй-да… стр. 26а; Юань ши… стр. 25 (их русские переводы: ЗОИ, т. 3, стр. 78 и 161–163).

677

Ср. у Джузджани: «В каждой иранской области, подпавшей под власть монголов, ему [Бату] принадлежала определенная часть ее, и над тем округом, который составлял его удел, были поставлены его управители» (см. ЗОИ т. 1, стр. 251) и в ЮШ: «Терэл, из найман. Жил в округе Цзянчжоу. Его дед — Бок-Буга, являлся княжеским управителем у цзунвана Бату… [Терэл] с молодых лет служил княжеским управителем — в уделе Бату в Пинъян[фу] округ Сичжоу контролировался Терэлом», цит. по: Юань ши… стр. 3247.

678

Сообщения об этом решении Чингисхана есть у Джузджани и Вассафа, см.: ЗОИ, т. 1, стр. 250–251 и 264–265.

679

См.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 78–79.

680

Он возглавлял орду половцев, принадлежавших к кипчакскому племенному союзу под главенством рода кун и кочевавших в Волго-Уральском междуречье (см.: Юань ши… стр. 3131).

681

Там же. Рассказы в башкирских шежере (родословных) о подчинении части предков монголам, а также наличие среди них рода суун-кыпсак (по-башкирски произносится хъун-кыпсак, что полностью коррелирует с произношением родового названия кунов-кипчаков булгарами в XII в., которое сохранено в русских текстах как *хынъ (см.: Добродомов И. Г. О половецких этнонимах в древнерусской литературе // Тюркологический сборник, 1975. М.: Наука, 1978, стр. 125), подтверждают рассказ жизнеописания Тутука о подчинении части кунов-кипчаков монголам.

682

Источники (Рукн ад-Дин Бейбарс Эльмансури и Ибн Халдун) называют их Дурут (см.: ЗОИ, т. 1, стр. 240–241).

683

Хэй-да… стр. 25а и 26а.

684

Юань ши… стр. 2976.

685

ЗОИ, т.1, стр. 49.

686

Сокровенное сказание… стр. 194.

687

Здесь и далее, это название условное — по именам его командиров: сначала Субэдэя, а потом Кукдая, сменившего его, когда Субэдэй был отозван в Китай. Подробнее см. далее по тексту и в примечаниях.

688

Выше уже упоминалось, что текстологический анализ всех сообщений свода РД, а не только текста одной «Памятки… войск Чингисхана», привел к опровержению устоявшегося в литературе штампа о «4000 монголах Джучи». Т. е. реально на долю джучидов, после раздела всех монгольских войск Чингисхана (после его смерти), достались: 1 «тумен» (из обока генигес под командованием Хунана) и еще 3 «тысячи» (ими командовали Мунгур и Байку). Итого, вышеназванные командующие, полученные джучидами по разделу, могли выставить в общей сложности 13 тыс. «регулярных» монгольских воинов вдобавок к удельным джучидским войскам (т. е. к их войскам таммачи, если вспомнить их название в имперской военной номенклатуре из главы I).

689

См.: Храпачевский Р. П. К вопросу о первоначальной численности…

690

Сокровенное сказание… стр. 176.

691

Джучи, а позже и его сыновья взяли под свою власть тамошних канглов, кипчаков и других тюрков — это следует из данных Ибн Халдуна, Вассафа и Джузджани (см. ЗОИ, т. 1, стр. 240–241, 250, 264–265), а также анализа жизнеописаний тюрков в ЮШ, чьи предки жили на землях, вошедших в улус Джучи.

692

Он был сыном Мутугена, любимого сына Чагатая, погибшего в 1222 г.

693

В СС сначала сказано, что Угэдэй «отправил в поход Бату, Бури, Мунке и многих других царевичей на помощь Субеетаю… При этом на царевича Бури было возложено начальствование над всеми этими царевичами, отправленными в поход, а на Гуюка — начальствование над выступившими в поход частями из Центрального улуса» (Сокровенное сказание… стр. 191–192). Ниже совсем иное: «Царевича Бури до́лжно поставить во главе отрядов из старших сыновей, посылаемых в помощь Субеетаю… отправляются в поход царевичи Бату, Бури, Гуюк, Мунке и все прочие», где уже не выделен главнокомандующий, а перечислены равноправные командиры корпусов (там же, стр. 192). Более того, в другом месте СС уже говорится, что Бату — старший для них всех: «Дело это, как полевое дело, я (т. е. Угэдэй. — Р. Х.) возлагаю на Батыя» (там же, стр. 193). Все это отражает разные временные этапы принятия окончательного решения — сначала на курултае 1234 г. был принят первый вариант, а затем измененный, окончательный, вариант, с компромиссным решением насчет Бури как командующего на период похода выделенных общеимперских сил к границам улуса Джучи — т. е. до подхода к войскам джучидов, после чего это командование уже переходило к Бату (а это уже решение курултая 1235 г.). О том, что главнокомандование переходит к Бату только после прихода к нему этих выделенных общеимперских сил, есть также сообщения юаньских текстов конца XIII — первых лет XIV в.

694

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 37.

695

Т.е. в 1234 г., на первом курултае, где в первый раз назначались силы для похода.

696

В 1235 г., как это сообщает Джувейни, «каан [Угетай] во второй раз устроил большой курилтай и назначил совещание относительно уничтожения и истребления остальных непокорных, то состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью. Поэтому в помощь и подкрепление Бату он [Угетай] назначил [следующих] царевичей…», цит. по ЗОИ, т. 1, стр. 258. Тут следует отметить, что список этих царевичей, приводимый РД, практически идентичен списку у Джувейни.

697

По-монгольски кул тенгиз значит «центральное море», речь тут идет о Каспийском море.

698

Цит. по: Яо Суй. Хуан Юань Гаочан Чжун-хуй ван шэньдаобэй мин (Эпитафия стелы на пути духа Гаочан-вана августейшей Юань, с [почетным именем] «Верный и милостивый») // «Полное собрание юаньских текстов», т. 9. Нанкин, 1999 (кит.), стр. 549.

699

Там же.

700

Яо Суй Цзыдэ дафу Юньнань син-чжуншушэн… стр. 648–649.

701

Первоначально его силы, по ан-Насави, составляли 20 тыс. воинов регулярного монгольского войска плюс ополчение (ан-Насави… стр. 272), это ополчение было из людей его собственного тарханства — Чормаган назван в СС как таньмачи (Сокровенное сказание… стр. 193), т. е. командующим «войсками таммачи». А у РД он назван «ляшкар-тама четырех десятитысячных отрядов» (см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1… стр. 99), т. е. уже с учетом полученного подкрепления в два тумена из общеимперского войска (см. выше, в главе III). По состоянию на конец 1242 — начало 1243 г. в армянских и грузинских источниках также зафиксирована аналогичная цифра общей численности войск Бачу-нойона, в 1242 г. сменившего на командовании Чормагана, т. е. 40 тыс. человек — в битве с сельджуками при Кеседаге (Чманкатуке) в июне 1243 г., см. ЗОИ, т. 5, стр. 71, 187, 189, 264.

702

Сувары — это предки чувашей.

703

Вотяки — старое название удмуртов.

704

ЗОИ, т. 1, стр. 258.

705

Яо Суй Цзыдэ дафу Юньнань син-чжуншушэн… стр. 649.

706

ПСРЛ, т. 1, стб. 460.

707

См. Черепнин Л. В. Монголо-татары на Руси (XIII в.) // Татаро-монголы в Азии и Европе. 2-е изд. М.: Наука, 1977, стр. 191.

708

ЗОИ, т. 1, стр. 258.

709

Т.е. Саксин и Булгар.

710

Аннинский С. А. Известия… стр. 86.

711

Там же, стр. 85–86.

712

Карпини… стр. 57–58.

713

Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. II… стр. 38.

714

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 72–73.

715

Китайская транскрипция кэбишао хорошо передает монгольское название кипчаков — кибчаут, зафиксированное в произношении XIII в. в «Сокровенном сказании» как «kibcaud».

716

Скорее всего тут просто указывается на принадлежность кипчаков к тюркскому миру, так как «мусульмане» в текстах ХШ (как и в других китайских текстах того времени) может означать как уйгур, так и другие народности Туркестана (там названия «мусульмане» и «уйгуры», как правило, взаимозаменяемы).

717

Хэй-да… стр. 26а, текст Пэн Да-я.

718

Там же, стр. 25а, текст Сюй Тина.

719

Место кочевий этой орды описано в юаньских первоисточниках, в частности у Янь Фу: «омывается двумя реками, левая называется Я-и (Яик), а правая называется Е-дэ-ли (Идэль, т. е. Волга)… после чего установили порядок (эвфемизм в китайской традиции, означающий завоевание и полное покорение. — Р. Х.) и поселились там, дав собственное наименование — Кипчак», цит. по: Янь Фу. Шуми Цзюйжун У-и ван бэй (Стела «Воинственно-непоколебимого вана Цзюйжун», [члена] Верховного тайного совета) // «Полное собрание литературных текстов Юань», т. 9. Нанкин, 1999 (кит.), стр. 265.

720

По данным РД и ЮШ бегство Худу произошло в течение 1208 г. В цз. 128 ЮШ (жизнеописании Тутука) так описываются эти события: «Когда Тай-цзу (храмовое имя Чингисхана при Юань. — Р. Х.) отправился воевать меркитов, их владетель Ходу бежал в Кипчак и Инасы принял его. Тай-цзу отправил к нему посла с указом каана, гласящим следующее: „Ты по какой причине укрываешь мишень, на которую я приготовил стрелы? Немедленно верни его, иначе бедствия вскоре коснутся тебя“. Инасы ответил так: „Когда воробей удирает от ястреба, то даже заросли могут [спасти] его жизнь. Разве мое сострадание уступает травам и деревьям?!“», см.: Юань ши… стр. 3131. Данный обмен посланиями был или в 1209, или в 1210 г., с учетом времени, затраченного гонцами обеих сторон на поездки от Монголии до Волги и обратно. Именно в это время Чингисхан столкнулся с угрозой империи Цзинь и начал срочно готовить войска для войны с ней: «Весной года гэн-у, 5-го [от установления правления] (февраль — начало мая 1210 г.), цзиньцы, задумав выступить в поход, возвели укрепление Ушабао… Юньцзи унаследовал престол [Цзинь]… Юньцзи рассвирепел, но пожелал выждать, когда государь (т. е. Чингисхан. — Р. Х.) в следующий раз явится с подношениями, тут-то придет момент его погубить. Государь узнал об этом и потому порвал с Цзинь, увеличил строгости [дисциплины] в войсках, чтобы были готовыми [к войне]», см.: Юань ши… стр. 15. Поэтому ему стало не до Инасы-хана и остатков меркитов еще почти на 7–8 лет.

721

См. жизнеописание Субэдэя, Юань ши… стр. 2975–2976.

722

Ссылка на текст Янь Фу выше, см. сноску 2 на с. 227. Текст Юй Цзи см. в издании: Юй Цзи Цзюйжун цзюньван шицзибэй (Стела заслуг рода цзюньвана Цзюйжун) // «Полное собрание литературных текстов Юань», т. 27, Нанкин, 2004 (кит.).

723

У Юй Цзи говорится: «В год дин-ю (с 28.01.1237 г. по 17.01.1238 г.) Урусман [с Балдучаком], сын и внук Инасы, сами подчинились Тай-цзуну (т. е. Угэдэю. — Р. Х.). При этом Сянь-цзун (храмовое имя Мэнгу-каана. — Р. Х.), получивший [высочайший] приказ повести войска и уже вступивший в их [т. е. потомков Инасы] страну, принял прибывшего с выражениями покорности сына Урусмана Балдучака», цит. по: Юй Цзи Цзюйжун цзюньван… стр. 229. А у Янь Фу про это сказано так: «В год дин-ю (1237 г.) Сянь-цзун, не будучи еще императором, получил приказ [Угэдэя] пойти карательным походом очень далеко. Когда войска приблизились к границе [земель кипчаков рода Тутука], отец господина (в тексте стелы ее герой Тутук именуется как „господин“. — Р. Х.) Балдучак, подняв [свой] род, вышел им навстречу и сдался», см.: Янь Фу Шуми Цзюйжун… стр. 265.

724

ЗОИ, т. 1, стр. 259–260.

725

Даты борьбы с Бачманом, приведенные в ЮШ, являются реконструкцией авторов ЮШ, поскольку в использованных ими первоисточниках (т. е. стела храма предков Судэдэя, текст Ван Юня) этих датировок событий борьбы с Бачманом нет вообще (в тексте Ван Юня просто отсутствуют даты и датирующие указания для событий между 1235 и 1240 гг.). Для закрытия такой большой лакуны в датах авторы ЮШ и дали свои собственные, т. е. приблизительные, даты. Разумеется, они не являются релевантными и аутентичными.

726

В описании «страны Кипчак» в составе большого раздела с «описанием стран» Монгольской империи авторы ЮШ дают такие сведения о ней: «В год цзя-у (1234 г.) Тай-цзун дал повеление чжувану Бату пойти походом на государства Западного края — кипчаков, асов, русских и других. В год и-вэй (1235 г.) также было дано повеление Сянь-цзуну (т. е. Мэнгу-каан по храмовому имени в Юань. — Р. Х.) отправиться походом туда же… В год дин-сы (1257 г.) войска вышли в поход на юг, Китая, сына зятя каана Лачина, сделали даругачи, чтобы привести в повиновение и править [землями] русских и алан. В год гуй-чоу (1253 г.) было внесение в реестр числа дворов и совершеннолетних тяглых у русских и асов», цит. по тексту трактата «География» в цз. 63 ЮШ: см. Юань ши… стр. 1570). Т. е. в «страну Кипчак» монголы записывали также земли русских и алан.

727

Фома Сплитский… стр. 104.

728

Аннинский С. А. Известия… стр. 81.

729

См. Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками //Татаро-монголы в Азии и Европе… стр. 169.

730

ан-Насави… стр. 272.

731

Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. II… стр. 38.

732

Аннинский С. А. Известия… стр. 86.

733

Там же.

734

Цит. по: Татищев В. Н. История российская, т. 3. М.-Л.: Наука, 1964, стр. 230.

735

Оно также зафиксировано в форме «олбурлик» у РД: «Бачмана, одного из бесстыднейших тамошних эмиров, из народа кипчаков, из племени олбурлик», см.: Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 38.

736

Юань ши… стр. 3056.

737

Цит. по: Памятники литературы Древней Руси. ХШ век. М.: Художественная литература, 1981 (далее — ПЛДР), стр. 184.

738

Там же.

739

ПСРЛ, т. 15, стб. 366.

740

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 231.

741

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 84.

742

ПСРЛ, т. 15, стб. 366.

743

Ср. высказывание Чингисхана: «[Величайшее] наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его с корнем и захватить все, что тот имеет; заставить его замужних женщин рыдать и обливаться слезами, [в том, чтобы] сесть на его хорошего хода с гладкими крупами меринов, [в том, чтобы] превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!», цит. по Рашид ад-Дин Сборник летописей т. I, ч. 2… стр. 265.

744

ПСРЛ т. 15, стб. 366.

745

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 232.

746

ПЛДР… стр. 188.

747

Там же.

748

Ныне городище Старая Рязань, в 48 км вниз по Оке от современной Рязани, тогда называвшейся Переяславлем-Рязанским.

749

По русским летописям — за 6 дней. По ЮШ — вообще 7 дней.

750

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 38.

751

Юань ши… стр. 43.

752

ПЛДР… стр. 190.

753

Так, в жизнеописании тангута Шири-гамбу сказано: «Дошли до города Рязань, сильно сражались 7 дней и захватили его», см.: Юань ши… стр. 3011.

754

ПСРЛ, т. 1, стб. 515.

755

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 89.

756

ПСРЛ, т. 2, стб. 779.

757

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 233, 291.

758

ПСРЛ т. 1, стб. 468.

759

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 232.

760

Н1Л стр. 74–75.

761

Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. Л.: Наука, 1987, стр. 113.

762

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 89.

763

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 233.

764

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

765

Там же.

766

ПСРЛ, т. 2, стб. 779.

767

ПСРЛ, т. 1, стб. 515.

768

ПСРЛ, т. 1, стб. 460.

769

ПСРЛ, т. 1, стб. 515.

770

Н1Л, стр. 75.

771

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

772

Н1Л стр. 75.

773

См. Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М.: Изд-во МГУ, 1977, стр. 184. По Татищеву же, его захватили в Москве, но убили во время осады Владимира, когда его братья отказались сдать город (см.: Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 234).

774

ПСРЛ, т. 1, стб. 516.

775

Там же, стб. 461.

776

Исследование дат в Лаврентьевской летописи дает эти числа, см.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М.: Издательство АН СССР, 1963, стр. 109–110.

777

ПСРЛ, т. 1, стб. 461.

778

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 233.

779

Н1Л стр. 75.

780

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 233.

781

ПЛДР… стр. 190.

782

Цит. по: Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Чарли, 1997, стр. 71–72.

783

До Суздаля от Владимира 30 км, это около половины дневного перехода.

784

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 234.

785

Выше, в главе об осадном искусстве монголов, взятие Владимира было подробно рассмотрено.

786

ПСРЛ, т. 15, стб. 369.

787

ПСРЛ, т. 1, стб. 518.

788

ПСРЛ, т. 2, стб. 779. Этот Бурундай отождествляется с Буралдаем из сведений монгольских источников (упоминается в РД и ЮШ).

789

ПСРЛ, т. 1, стб. 518.

790

Т.е. Юрьев-Польский.

791

Т.е. сына Ярослава Всеволодовича (брата великого князя Юрия Всеволодовича).

792

ПСРЛ, т. 15, стб. 369.

793

ПСРЛ, т. 1, стб. 518.

794

ПСРЛ, т. 15, стб. 370.

795

ПСРЛ, т. 10, стр. 109.

796

Так передано у РД имя Всеволода, т. е. великого князя Владимиро-Суздальского Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (отца Юрия и Ярослава Всеволодовичей).

797

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

798

ПСРЛ, т. 15, стб. 370.

799

Н1Л, стр. 76.

800

ПСРЛ, т. 15, стб. 371.

801

См. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200–1304. М.: Прогресс, 1989, стр. 121.

802

ПСРЛ, т. 23, стр. 122.

803

Феннел Дж. Кризис… стр. 121.

804

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 108.

805

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 273.

806

ПСРЛ, т. 15, стб. 369.

807

Находится в ПСРЛ, т. 22.

808

ПСРЛ т. 30, стр. 89.

809

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 96.

810

См. Толочко П. П. Древняя Русь. Киев: Наукова думка, 1987, стр. 146.

811

Устюжский летописный свод. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950, стр. 46.

812

ПСРЛ, т. 10, стр. 109.

813

ПСРЛ, т. 1, стб. 465.

814

Намеренный сговор предполагает переговоры. А они могли идти только в том формате, который признавали сами монголы (см. предыдущую главу), намерения же других владетелей и их культурные традиции монгольских ханов совершенно не интересовали. Такие монгольские, совершенно чуждые ментальности русского христианского князя, ритуалы подчинения и изначального признания своей покорности «поганым» были абсолютно немыслимы для русского социума XIII в. Поэтому домыслы о «сговоре» выдают отсутствие элементарных представлений о фундаментальных различиях в средневековых менталитетах русских князей и монгольских ханов.

815

Н1Л, стр. 74.

816

ПСРЛ, т. 2, стб. 777.

817

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 230.

818

См. Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. СПб.: Университетская книга, 2001, стр. 563–565.

819

См. Грушевський М. С. Історія України-Руси. Т. 2. Київ: Наукова думка, 1992, стр. 249.

820

Рапов О. М. Княжеские владения… стр. 124.

821

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 230.

822

См. Кучера М. П. Переяславское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. М.: Наука, 1975, стр. 134.

823

Татищев В. Н. История российская, т. 3… стр. 233.

824

ПСРЛ, т. 1, стб. 519.

825

Там же.

826

ПСРЛ, т. 15, стб. 370.

827

ПСРЛ, т. 2, стб. 779.

828

ПСРЛ, т. 1, стб. 465 и 519.

829

ПСРЛ, т. 1, стб. 519.

830

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

831

Там же.

832

Там же.

833

Там же.

834

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 110.

835

Его городище находится в 50 км на северо-запад от Брянска.

836

См.: Рыбаков Б. А. Стольный город Чернигов и удельный городок Вщиж // По следам древних культур. Древняя Русь. М.: Гос. изд-во культурно-просветительной литературы, 1953, стр. 114–115.

837

См. Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (Книги I–VI): Текст, перевод, комментарий. М.: Памятники исторической мысли, 2004, стр. 363.

838

Т.е. чуть больше 30 км (см. ПЛДР… стр. 204).

839

См. Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (ХШ в.), М.: Гос. изд-во политической литературы, 1956, стр. 154, 156.

840

Дело происходило в апреле 1238 г.

841

Цит. по: Рапов О. М. Русские города и монгольское нашествие // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М.: Изд-во МГУ, 1983, стр. 86.

842

ПСРЛ, т. 2, стб. 781.

843

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

844

Т.е. собрали совет (др. — рус. съвѣтъ).

845

ПСРЛ, т. 2, стб. 781.

846

ПСРЛ, т. 1, стб. 522.

847

Вспомним тут обычное «княжее непособие», сформулированное на века в чеканных строках Автора «Слова о полку Игореве»: «Усобица князем — на поганыя погыбе, рекоста бо брат брату: „се — мое, а то — мое же!“ И начаша князи про малое, „се великое“ молвити, и сами на себя крамолу ковати, а погании со всех стран прихождаху с победами на землю Рускую».

848

См.: Толочко П. П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. Киев: Абрис, 1999, стр. 168.

849

Рыбаков Б. А. Куликовская битва… стр. 8.

850

ПСРЛ, т. 1, стб. 461.

851

Ср. с рассказом о Бачмане в анналах Мэнгу-каана в ЮШ: «[Мэнгу] участвовал в карательных походах и войнах, неоднократно совершал удивительные подвиги. Однажды [он] напал на племя кипчаков, а их главарь Бачман убежал на остров в море. Государь узнал [об этом] и поспешил двинуть войска, чтобы прийти в его земли. Как раз в это время задул сильный ветер, воды моря ушли, и это мелководье можно было перейти вброд. Государь обрадовался и сказал так: „Таким образом Небо открывает путь для меняі“ Поэтому [Мэнгу] перешел в наступление, перебил весь тот народ и схватил Бачмана. [Мэнгу] повелел ему [Бачману] бить земные поклоны. Бачман сказал так: „Я являюсь владетелем страны, и разве стал бы любыми путями искать спасения? Мое тело не имеет горба (идиома, означающая `я не верблюд`. — Р. X.) и разве от стояния на коленях он появится?“ [Мэнгу] тогда повелел посадить его в тюрьму. Бачман сказал охранявшему [его] так: „Я спрятался в море, от рыб не отличишь, однако в конце концов был пойман — Небо [так решило]! Сегодня уже подошел срок вернуться воде, войско должно быстрее возвращаться“. Государь узнал об этом и вскоре отозвал армию для отдыха, но вода уже подошла, и последние войска переправлялись вплавь», цит. по: Юань ши… стр. 43. Любопытно, что почти в том же виде, даже с упоминанием сравнения с верблюдом, рассказ о Бачмане сохранился в башкирских родословных (шежере), см.: Кузеев Р. Г. Происхождение башкирского народа… стр. 173.

852

ЗОИ, т. 1, стр. 260.

853

Т.е. зимой 1238/39 г.

854

Рашид ад-Дин. Сборник летописей т. II… стр. 39.

855

В 1252 г. Мэнгу-каан сделал распределение уделов среди Чингисидов. Берке, как брат Бату, главного двигателя избрания Мэнгу на престол каана, получил удел на Кавказе (см.: Юань ши… стр. 45).

856

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 38.

857

Там же.

858

ПСРЛ, т. 1, стб. 470.

859

ПСРЛ, т. 15, стб. 374.

860

ПСРЛ, т. 10, стр. 115.

861

ПСРЛ, т. 17, стр. 22.

862

ПСРЛ, т. 2, стб. 781.

863

Т.е. зимой 1239/40 г.

864

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

865

Юань ши… стр. 36.

866

Как уже упоминавшиеся владетель города алан Арслан и князь Ханхус (см.: Юань ши… стр. 3204).

867

Николай пришел к монголам с 30 воинами, а Урдамур — с десятью (см.: Юань ши… стр. 3037, 3284).

868

Такие, как Илья-батур, который «последовал за своим владетелем и перешел на сторону [монголов]» корпуса Мэнгу. Илья-батур совершил удивительный подвиг, когда вслед за Мэнгу-кааном отправился на юг Китая воевать Сун: «Однажды, выбравшись на охоту, встретил тигра в ущелье. [Илья-батур] спешился и схватился в рукопашную [с ним], тигр широко раскрыл пасть и хотел разорвать его, но [Илья-батур] рукой на ощупь попал в пасть, потащил за язык и так, держа, снял с пояса нож и зарезал тигра. Государь был восхищен его мужеством, наградил 50 лян золота, отдельно учредил отряд из асов и назначил его командовать этим войском», цит. по: Юань ши… стр. 3208).

869

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

870

Пашуто В. Т. Героическая борьба… стр. 156.

871

ПСРЛ, т. 2, стб. 782.

872

Тут — «их».

873

ПСРЛ. т. 2, стб. 782.

874

ПСРЛ, т. 17, стр. 22.

875

Псковские летописи, т. I. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941, стр. 12.

876

ПСРЛ, т. 1, стб. 469.

877

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 114.

878

Сокровенное сказание… стр. 194–195.

879

Там же, стр. 195.

880

Юань ши… стр. 2977–2978.

881

ПСРЛ, т. 2, стб. 781.

882

Букв. «Железные ворота», имеется в виду Дербент.

883

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 39.

884

Т.е. «их».

885

ПСРЛ, т. 2, стб. 782.

886

Там же.

887

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 44–45.

888

Толочко П. П. Киевская земля… стр. 49.

889

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 118.

890

Там же, стр. 119.

891

Довженок В. О. Среднее Поднепровье после татаро-монгольского нашествия // Древняя Русь и славяне. М.: Наука, 1978, стр. 79.

892

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 120.

893

В тексте ЮШ стоит транскрипция «Е-ле-бань». Скорее всего речь идет о великом князе Владимирском Юрии Всеволодовиче. Возможно, его именуют венгерским титулом «бан», что могло быть связано с событиями в Венгрии, весьма значимыми для Субэдэя. Монголы проходили в Венгрию через «Русский перевал» (ныне Верецкий), и киевский тысячник Дмитр подталкивал их к этому. Все это, учитывая также связи с Венгрией западнорусских земель, вполне могло привести монголов к подобному титулованию русского князя. Возможно также и объяснение, связанное с тем, как у РД назван Юрий Всеволодович — «Ванку Юрке», тогда «бан» является вариантом этого неясного по происхождению наименования.

894

В тексте жизнеописания — «Ту-ли-сы-гэ чэн», т. е. «город Торск» (ср. с названием Торческа в русских летописях как «Торьский»). Это или Торжок, что почти подходит под китайскую транскрипцию, но не совпадает по времени и по фактологии, так как Торжок был взят в 5 марта 1238 г.; или это название Козельска — искаженное и замененное именем другого города из событий 1241 г. (см. ниже в тексте), у которого монголы простояли 2 месяца в 1238 г. Факт этой неудачи был монголам настолько памятен, что удостоился отдельного рассказа у РД, передавшего монгольское предание об этих событиях. Возможно, в дошедшем до сводчиков ЮШ варианте жизнеописания Субэдэя, названия русских городов (Козельска и других) было искажено или испорчено, сохранив в конце только характерное для русских городов окончание на — ск, и потому было ими заменено на одно, наиболее часто упоминающееся, название города со сходным окончанием, т. е. Ту-ли-сы-гэ. Это тем более вероятно, что события кампаний 1237/38 и 1240/41 гг. в данной годовой записи объединены механически. Ведь аналогичный сдвиг в хронологии Западного похода есть и в жизнеописании сына Субэдэя Урянхатая, находящемся в составе 1-го жизнеописания Субэдэя в ЮШ. При сравнении с первоисточником, текстом стелы храма предков Субэдэя (написан Ван Юнем в январе 1295 г.), становится очевидным, что в документах монгольской канцелярии, которыми Ван Юнь пользовался, не было ни датировок (для периода 1235–1240 гг.), ни правильных транскрипций русских имен и топонимов. Это и приводило к ошибкам и искажениям у авторов 1-го жизнеописания Субэдэя в ЮШ.

895

От монг. xabcigur — «подвластный, находящийся под феодальным протекторатом» (см.: Владимирцов Б. Я. Общественный строй… стр. 172), здесь — китайская транскрипция его формы xabci. Таким образом, хабичи — это одна из разновидностей зависимых людей в кочевой ставке ханов или нойонов. В ЮШ этот термин нередко упоминается, но не объясняется прямо.

896

В тексте це-лянь-коу, транскрипция монг. gerun ko’ud — стяжение от < gerun kobegud, букв. «сыновья при юрте» по-монгольски. Это тоже одна из разновидностей феодально-зависимых людей у монгольских нойонов, ее тюркский эквивалент ев-оглан (см., например, у РД в Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. I, ч. 1… стр. 195).

897

Юань ши… стр. 2978.

898

ПСРЛ, т. 9, стр. 211; ПСРЛ, т. 10, стр. 27.

899

Аннинский С. А. Известия… стр. 87.

900

ЗОИ, т. 1, стр. 259.

901

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 38.

902

Рубрук… стр. 110.

903

ПСРЛ т. 2, стб. 784.

904

В китайских транскрипциях XIII–XIV вв. звук «р» передавался через слоги, начинающиеся с «л», т. е. «Ту-ли-сы-гэ» передавал рамку следующих согласных — Т-р-с-г/к, так как тюркское q могло передаваться и как «к», и как «г». Собственно говоря, такая транскрипция «Т-р-с-к» неплохо соотносится и с древнерусским «Торьскы(и)», как в летописях иногда записано название города Торческ.

905

См. Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники… стр. 233–234, 247.

906

Н1Л, стр. 62.

907

Толочко П. П. Кочевые народы… стр. 49.

908

Топонимика и археология Поросья это подтверждают (см.: Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники…; Довженок В. О. Среднее Поднепровье…).

909

Орда — старший брат Бату.

910

Т.е. Байдар, Бури, Кадан, Бучек, Мэнгу и Гуюк, автор ИЛ довольно правильно записал их имена, почти с минимальными искажениями.

911

ПСРЛ, т. 2, стб. 785.

912

Там же, стб. 784.

913

ПСРЛ, т. 1, стб. 470.

914

Карпини… стр. 47.

915

Там же.

916

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 45.

917

ПСРЛ, т. 10, стр. 117.

918

ПСРЛ, т. 2, стб. 792.

919

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 126.

920

ПСРЛ, т. 2, стб. 786.

921

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы… стр. 127.

922

Рашид ад-Дин. Сборник летописей, т. II… стр. 40.

923

Юань ши… стр. 36. Яо Суй в своем тексте 1308 г. сообщает об этом еще более определенно: «на следующий год (1241 г.), последовал высочайший указ об отзыве войск на отдых и пополнение», см. Яо Суй Цзыдэ дафу Юньнань син-чжуншушэн… стр. 649.

924

Цит. по: Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.: Наука, 1985, стр. 27.

925

Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники… стр. 233–234; см. также жизнеописание кипчака Тутука: Юань ши… стр. 3131–3132.

926

Пашуто В. Т. Героическая борьба… стр. 163.

927

Современное название — Брест.

928

См. Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950, стр. 222.

929

Толочко П. П. Кочевые народы… стр. 179.

930

ПСРЛ, т. 2, стб. 786.

931

Пашуто В. Т. Монгольский поход… стр. 216.

932

Пашуто В. Т. Героическая борьба… стр. 164.

933

Там же.

934

В тексте ЮШ дана транскрипция этого названия как Ха-цза-ли шань, что расшифровывается как «горы Карага» (присутствует метатеза знаков цза-ли <-> ли-цза). Т. е. это горы Карпаты, отделявшие средневековое Венгерское королевство от польских и трансильванских земель, откуда монголы проникли в Венгрию. Карпаты, под названием «горы Караку» (ср. с «горы Карага»), известны у ал-Идриси (автор XII в.): «Обе эти реки текут с горы Караку, она отделяет страну Ункариййа (Венгрия) от страны Булуниййа (Польша) и земли ал-маджус», цит. по: Коновалова И. Г. Ал-Идриси о странах и народах Восточной Европы: Текст, перевод, комментарий. М.: Восточная литература РАН, 2006, стр. 112, 148–150).

935

Юань ши… стр. 2978.

936

Рубрук… стр. 194.

937

См. Пашуто В. Т. Борьба народов нашей страны за независимость в XIII–XV вв.// Страницы боевого прошлого. Очерки военной истории России. М.: Наука, 1968, стр. 21.

938

Пашуто В. Т. Героическая борьба… стр. 169.

939

ПСРЛ, т. 1, стб. 470.

940

Хотя его имя пишется теми же знаками, что и имя брата Бату, это не Чингисид. Его звание битикчи, т. е. чиновника на службе хана, прямо на это указывает.

941

Оба сообщения из ЮШ дают нам взгляд на события из монгольского имперского центра, сохранившиеся в юаньских архивах (см.: Юань ши… стр. 46 и 50).

942

ПСРЛ, т. 1, стб. 474–475.

943

ПСРЛ, т. 2, стб. 807–808.

944

Монголы почему-то были уверены, что на Руси есть серебряные рудники и русские богаты серебром. См., например, рассказы Марко Поло и Ибн Баттуты (ЗОИ, т. 1, стр. 141; Книга Марко Поло… стр. 226–227).

945

Ведь предлагал же на полном серьезе монгольский военачальник Беде еще в 1230-х гг. превратить богатые земли Китая в пастбища вместо получения огромных доходов от развитого там хозяйства.

946

Впрочем, и такой обмен был, но скорее в сторону, далекую от Руси — например, полк русских воинов был в гвардии юаньских императоров (подборку сведений о русских при Юань см.: ЗОИ, т. 3, стр. 205–207, 215–216), а вот китайских мудрецов и изобретателей на Руси не было отмечено в XIII–XIV вв. Зато имперские и ордынские откупщики налогов на Руси бывали и были хорошо известны населению.

Content

Роман Храпачевский
Армия монголов периода завоевания Древней Руси

Предисловие ко 2 изданию

Введение

1. Используемый метод

2. Обзор основных источников

2.1. Внутренние источники

2.2. Внешние источники

Глава I. Основные характеристики армии монголов первой половины XIII в.

1. Организационная структура монгольской армии

1.1. Структура монгольской армии и ее подразделения

1.1.1. Основа монгольской армии и ее иерархия

1.1.2. Структурные подразделения монгольской армии

1.2. Система призыва

2. Численность и состав войск

2.1. Мобилизационный потенциал монголов

2.2. Состав армии монголов — ее «монгольские» и «немонгольские» части

2.3. Численность войск Монгольской империи

2.3.1. Численность монгольской, т. е. конной армии

2.3.2. Численность, состав и применение вспомогательных частей из числа оседлых народов

2.3.3. Общая численность войск Монгольской империи

2.4. Дислокация армий Монгольской империи

3. Вооружение и подготовка личного состава. Система коневодства

3.1. Вооружение, амуниция и конское снаряжение

3.2. Боевые качества монгольских воинов

3.3. Конный состав армии монголов

4. Тактика, разведка и связь. Организация бивачно-караульной службы

4.1. Основные тактические приемы монгольской армии

4.2. Управление войсками в бою и связь

4.3. Тактическая разведка, караульно-сигнальная служба и организация биваков и лагерей

4.3.1. Организация тактической разведки

4.3.2. Караульно-сигнальная служба и устройство военных лагерей

Глава II. Осадные технологии

1. Начальный этап освоения осадного искусства монголами

2. Осадные технологии монголов первой трети XIII в.

2.1. Заимствования в ходе войны с Цзинь

2.2. Мусульманские заимствования

3. Осадные орудия и машины на вооружении монгольской армии

4. Осадная толпа (хашар)

5. Обзор применения монголами осадных приемов

6. Крепости Европы, взятые монголами

Глава III. Стратегия и планирование. Полководцы

1. Стратегия и военное планирование

1.1. Система военного планирования

1.1.1. Военные советы и основные стратегии

1.1.2. Оперативные группировки и стратегические передислокации

1.1.3. Стратегия изматывания

1.1.4. Стратегия непрямых действий

1.2. Стратегическая разведка

1.3. Снабжение и материальное обеспечение войск

2. Полководцы

2.1. Монголы

2.2. Китайские, тангутские и чжурчжэньские полководцы на службе монголов

Глава IV. Великий западный поход: цель — кипчаки, аланы, Булгар, Русь и Восточная Европа

1. Военный опыт монголов до 1235 г.

2. Великий Западный, или «Кипчакский», поход армии Бату в Восточную Европу

Заключение

Принятые сокращения

Источники и литература

Хронология основных событий

Иллюстрации

Примечания