Петр Ильинский

Век Просвещения

© Ильинский П.О., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

Пролог

Приговоренных к смерти было двое, они стояли в тесном кругу солдат и ждали своего часа. Один, изможденный калека, опирался на грязную деревяшку, которая заменяла ему левую ногу. Был он бледен, космат, с гноящимися, воспаленными, но жгуче злыми глазами, в портах, подпоясанных ослабшей волосяной веревкой. Несмотря на скрученные за спиной руки, одноногий держался прямо, поминутно дергался и даже задирал караульных. Те же, по-видимому, получили приказ довести калеку до плахи живым и стоячим, поэтому в ответ на его жалкие прыжки только сжимали беднягу прикладами до предпоследнего вздоха, а потом отпускали, чтобы через минуту-другую он снова принялся за свое. Впрочем, мучиться караульным оставалось недолго.

Вторым смертником был русоволосый юноша, совсем мальчик, в чистом, по чти опрятном платье. Правая часть его лица была обезображена многоцветным кровоподтеком, и он все время норовил повернуться к толпе боком, словно стесняясь. Но тут же снова растерянно оглядывался и застывал, глядя на сложенные неподалеку виселичные бревна. Руки у него оставались свободными, и он безостановочно крестился, едва шевеля сухими узкими губами. Согласно только что зачитанному высочайшему указу, основная масса осужденных – чуть не до сотни – была помилована: смерть заменялась кнутом. Счет назначенных ударов шел на десятки – значит, выживут почти все. А потом – каторга.

Люди на площади дружно прокричали «ура!», кинули вверх промасленные картузы и, жадно толкаясь, расположились вокруг помоста для бичевания. Лежака было три – по разные стороны плахи, чтобы избежать обычной в таких случаях давки. Рядом стояли кадки с водой, из которых готовно высовывались рукоятки охочих до работы длинников.

Прозвучала хриплая команда, ударили барабаны, и подручные палачей скопом набросились на тех, кто стоял поближе, не сумев забраться вглубь жалкой, смердящей кучки преступников. Осужденные упирались, кричали, умоляли погодить, им разводили руки, резко били в живот или в зубы, бросали навзничь, привязывали к лежакам, кнутобойцы делали шаг назад и звучно размахивались…

Ближе к полудню в толпе начали сновать разносчики – торговля шла бойко: и семечками, и сушеными яблочками. Зрители поначалу одобрительно свистели и улюлюкали и отвечали на вопли нестройным эхом, но скоро утомились, и, дружно жуя и отплевываясь, стали откровенно ждать главного. Постепенно над площадью повисло молчание. Пахло мясом и нечистотами. Казалось, палачи желали угодить заскучавшей толпе – кнуты стали вздыматься все ниже, а удары никто толком не отсчитывал. Под конец преступники поднимались с помоста сами и голосили громче положенного. «Правильно, значит, скумекали, – говорили в рядах, – если уж быть сечену, то последними идти надо к мастерам заплечным, на закуску им доставаться. Ох, тертые калачи – и здесь вывернулись». Легонько понукая штыками, счастливчиков заставили присоединиться к остальным арестантам, многие из которых недвижно лежали на грязном тряпье с напрочь разодранными спинами.

Струи воды окатили плаху, ей дали немного просохнуть, и плотники споро застучали топорами. Солнце уже начало садиться, когда по толпе прошло какое-то движение. «Раз, два – взяли!» – небольшая крепкая виселица, сработанная как по заказу, уверенно встала в самом центре помоста, равно видная отовсюду – даже с самого дальнего края широкой площади. Снова забили барабаны. Усердный глашатай опять попытался прокричать приговор. «За предерзостное. Смертоубийство. Злостный разбой. Богохульное деяние. И сверх того, поношение и оскорбление. Смертною казнью…» Солдаты подтолкнули обреченных. Мальчик пошел сам, а калеку пришлось подколоть штыком, в этот раз уже по-настоящему. Он рванулся в сторону, но не тут-то было – в руках начальника караула оказалась хорошо заметная на фоне близившегося заката крученая бечева, и одноногий, едва не падая, странными скачками двинулся за ним. Взойдя на плаху, он, кажется, смирился со своей участью и не перечил, когда ему надевали петлю. И вдруг взвыл, взвился звериной прытью, заорал на всю площадь что-то ужасное, непонятное, и захлебнулся, когда расторопный ефрейтор умело засадил ему прикладом в самую оконечность тулова.

Мальчик стоял на скамье, вытянувшись как по струнке, он с готовностью продел шею в веревку и поцеловал поднесенный крест. Толпа его, видимо, жалела, да и пребывала в более добром настроении, не то что утром, когда радостно приветствовала объявление о казни, которую заслужили все пойманные и изобличенные бунтовщики. «Ах, – раздавалось то и дело, – каков, скажи, жребий. Не по правде, ребята, ему помирать, не за свои грехи». Тут изнывавший от боли калека оступился и, по-обезьяньи дернув ногой, повалил набок смертную скамью. Палачи посмотрели на офицера-распорядителя – он недовольно махнул рукой, тогда они ловко скакнули, схватили приступку и окончательно отволокли ее в сторону. Одноногий тяжело обвис в петле, только плечи слегка дрогнули и расправились, чтобы сразу опуститься и застыть. В противоположность ему, юноша схватился за шею и стал изо всех сил раздирать затянувшуюся на ней веревку. Ноги его плясали во все стороны, задирались, из-под штанин обильно потекла жидкость. «Ай, срам!» – внятно сказал кто-то из глубины толпы. Ни один из зрителей не двинулся с места. Площадь окоченела и внимательно наблюдала за действом. Никто не решался громко дышать или, тем более, сплюнуть налипшую на губах шелуху.

Калека не доставил зрителям никакого удовольствия: скончался мгновенно, почти без агонии. Мальчик же мучился не меньше десяти минут: подтягивался на веревке, срывался, корчился, хрипел, глаза его выкатывались, тело выгибалось.

Офицер отвернулся и, постукивая ножнами по сапогу, ходил по краю помоста, иногда поглядывая на солнце. Палачи смотрели на умирающего юношу с видимым интересом.

Наконец он сорвался в последний раз и начал затихать. Еще несколько подергиваний, потом у него крупно задрожали пальцы на обеих руках, и все кончилось. Подручные тут же вскочили на козлы, и начали снимать трупы. Снова грянули барабаны, и помилованных преступников повлекли в острог.

Толпа стала понемногу расходиться – многие знали, что ввечеру на торговой площади, той самой, что на полдороге к южной заставе, накроют столы и выкатят бочки. Оставаться без угощения никто не хотел. Дарового дадут, и вволю, только успеть надо и зевать не след. Оттого сам собою прибавлялся шаг, сбивались в кучки старинные знакомцы, а то и шапочные – локтями сцепимся, плечи сдвинем и своего не упустим. Вместе толкаться сподручнее, иначе и затоптать могут. Оголодал народ за последние месяцы-то, озверел малость.

Казалось, за версту разносится запах снеди, дышит по ветру, выбив затычки, сладкая брага. Кто-то утверждал, что будут даже медяки кидать горстями честному народу христианскому, по всем четырем углам, прямо из мешков казначейских, в размах пышным веером. Ему не верили, и правильно делали. Не сподобное нынче время и не гораздо важная оказия. Наш брат не дурак, знает, что такое лишь по большим праздникам бывает или после громких побед батальных над злохитрым супостатом. Так что ври, ври, песья башка, да не завирайся.

Повесть первая. Несколько неровных холмов на самом берегу полноводной реки

1. Записки о России (первая тетрадь, среднего размера, почерк ровный, по-французски)

Я отношусь к тем редким счастливцам, которые могли воочию узреть грозные события, что настигли самый окоем Европы, ее плавный, уходящий за горизонт и никем не преодоленный край. Ледяная пустыня – отнюдь, terra incognita – тоже неверно. Россия бездонна, но это не значит, что ее нельзя познать. Я там был, я там жил, я готов свидетельствовать. Я видел русских в битве и бунте, торжестве и скорби – я стоял рядом, я соучаствовал. Я был иностранцем, но не посторонним. Я жил их жизнью и чуть не умер той смертью, которой были унесены их многие тысячи.

Впервые я повстречался с русскими более тридцати лет назад и после этого провел в их стране не один десяток весен. Поэтому имею право сказать: нет нации, о которой бы обитатели просвещенных стран были так плохо осведомлены. Оправдать это можно лишь тем, что русские еще тоже себя не знают – они только начали постигать мир и определять свое место в нем. Так и тянет сравнить их с народами, судьба которых хорошо известна, прикинуть, сколь долгий путь предстоит северной империи и сколь сложный. Но удержусь: вспомню сегодняшний день и признаю, что любые пророчества тщетны. Неужели зритель может снисходительно вложить реплики в уста актеров еще не написанной пьесы? И вчера разве ведали мы, упоенные гордыней, просвещенные и умудренные, что за напасть придет в наш собственный дом?

Иные могут задаться вопросом, почему сейчас, когда нас окружают невиданные и неслыханные бедствия, мне пришло в голову рассказать об отдаленных землях и давних событиях? Отчего я взялся за этот труд и изо всех сил пытаюсь довести его до конца? Какого доказательства я алчу так упорно, какого наказания страшусь, проводя вечера за конторкой при блеклом свете дурных свечей? Кто водит моим пером – ангел или бес? Что питает мою чернильницу – блаженство вдохновения или прихоть соблазна?

Не знаю. Если честно, мне трудно представить читателя этой книги, тем более покупателя. Да и сам я ныне не отдал бы и гроша за образы чужой памяти и сентенции не первой свежести, за скрупулезное сообщение об исчезнувшем прошлом. Впрочем, не буду лукавить – я могу дать сразу несколько ответов на вопрос: «Зачем вы пишете, сударь?» – но, если позволите, отложу их на потом. Удовлетворитесь самым простым: мне хочется вспомнить свою молодость, дела и битвы, в которых мне довелось участвовать, тайны, к которым выпало прикоснуться моим пальцам и глазам.

И вдобавок: я тщусь надеждой, что когда прекратится нынешняя вакханалия, у выживших и тех, кто им будет наследовать, прибавится смирения и мудрости. Пусть они громогласно проклянут грешных предков – лишь бы не забыли ничего, не прельстились теми же демонами! Иначе эта ненасытная гекатомба – здесь меня охватывает особенная горечь – еще и напрасна. Скажу честно, я не в силах отказаться от упования на грядущую справедливость, на возмездие и суровую благодать. Я надеюсь, что потомки выучат назубок наши преступления, что ужаснутся зверствам алчных отцов и подлостям слабых дедов. Тогда, возможно, они будут с большим вниманием смотреть на окружающий мир, слушать ближних, внимать соседям, оглядываться по сторонам и перестанут упиваться своим мнимым первенством.

Не здесь ли ядовитый корень наших напастей – в гордыни, трубящей о превосходстве трех-четырех народов над остальными? В само собою ясном разумении, что миром правят несколько держав – одни цивилизованные, – а другие дикие, и суть верчения истории и политического движения сфер в неминуемой победе первых над вторыми. Поскольку те, верша чужую судьбу, действуют по высшей правде, а эти – по извращенной похоти, одни всегда благи, другие – неуклонно порочны.

Итак, я буду рассказывать о своей молодости. Я не сделал карьеры, скорее наоборот, поэтому мои зрелые годы, за одним исключением, интереса не представляют. Тянул лямку, заботился о семье, когда она у меня была, думал о будущем, копил деньги на старость, искал удобства, даже покоя. Не то на заре моего вхождения в мир. Я был легче на подъем, привыкал к любым оборотам фортуны и не боялся перемен. Беззаботность – вот мать настоящих свершений, их никогда не осилит человек со скучной душой. Слушайтесь своих желаний, внимайте сердцу – и вам не придется ни о чем жалеть. Тогда я не знал этого девиза, но жил по нему. К тому же мне повезло. Или… Нет, скорее, все-таки повезло.

Да, меня зовут очень просто, проще не придумаешь. И действительно, имя, которое вы, возможно, видите на обложке этой скромной книжицы – мое. Я не скрываю титула или герба – у нашей семьи никогда не было ни того, ни другого, она веками жила без гордости и стыда. Я дам издателю адрес, и, если вы захотите убедиться в истинности моего рассказа, – милости прошу. Мне незачем и не от кого таиться. По профессии я лекарь, нет, к сожалению, не врач, а только лекарь. Или – к счастью? Ведь именно из-за этого недостатка в образовании мне всю жизнь удавалось оставаться свидетелем, не становясь действующим лицом. Да, конечно, сейчас я в полной отставке. Иначе откуда бы взять столько времени для сочинительства?

Теперь, совсем кратко – о себе. Не ждите на этих страницах моей биографии: она была бы интересна немногим. Я вырос в небольшом городе, почти деревне, на востоке Лотарингии, на границе земель королевских и герцогских, и хотя родной мой язык – французский, пусть не самой лучшей закваски, но по-немецки я тоже говорил с детства. Однако никогда не изучал его толком, с грамматикой в руках, поэтому многие мои словесные обороты не раз приводили в смущение людей венского или геттингенского разлива. Знал бы я, когда и где мне пригодится наречие соседнего села! Однако прервусь, ведь в сей мысли довольно банальности – любой из нас плохо осведомлен о своем будущем. И часто, в благоговении оглядываясь назад, мы можем только преклониться пред всесильной волей Господней.

Отец мой, вечная ему память, содержал аптеку, единственную в том славном городке из трех с половиною улиц, а потому жил неплохо, знал толк в хороших книгах и рейнских винах, конечно, не самых дорогих. Само собой разумеется, он собирался передать свое дело мне. Других наследников не было, старшая сестра моя вышла замуж за стряпчего из соседнего города и уехала, когда он получил место при муниципальном суде. Теперь она жила в столичном предместье и виделась с нами не чаще раза в год. Матушку свою я не помнил, отец же мой предпочел содержание верной экономки новой женитьбе, так что и с этой стороны юридических сложностей не намечалось. Все было определено заранее, и я тому хоть и не восторгался, но отнюдь не противился. Однако мой дорогой родитель допустил ошибку, столь распространенную среди относительно успешных, но не слишком предусмотрительных людей – он хотел, чтобы сын пошел дальше его самого. И, накопив денег, послал меня в университет набираться ума и манер. Как же заблуждался мой достойный родитель! Ведь в обители мудрости я окончательно распрощался с аптекарскими планами, которые и до того, признаюсь, посещали меня не слишком часто. Хватило одной случайности, чтобы, столкнувшись с первыми же перипетиями на моем земном пути, я бросился вперед, прочь, и все дальше от деревенской аптеки. И ни разу меня не посещало желание повернуться спиной к открывавшемуся миру и вернуться за отеческий прилавок.

В Страсбурге я учился на медицинском факультете – вот еще одна малая подробность, призванная доказать, что я не самозванец. Но не доучился, и снова не могу сказать при этом ни «увы», ни «слава богу». Обыкновенная юношеская оплошность, шалость, вовсе не зловредная, но раздутая силою неблагоприятных обстоятельств – сейчас уже неважно, какая именно, скажу лишь честно: жалкая, незначительная и, самое главное, поправимая, – вынудила меня срочно покинуть одновременно строгий и суматошный, навеки зависший в пограничье город, с которым я уже начал свыкаться.

Куда направить свои, высокопарно говоря, стопы, а точнее, хоть и несколько фигурально, – быстро мелькающие пятки? Сомнений не было. Конечно, в Париж. Тем паче, моя сестра обитала совсем неподалеку от столицы и могла при случае помочь советом и делом (замечу, что такового случая ей так и не представилось, да и разыскивала она его не слишком тщательно). Но даже не будь у меня сестры, почти парижанки, этот вопрос не мог быть решен иначе. Где еще юному беглецу-недоучке может представиться шанс сделать карьеру, завести роман и найти в уличных отбросах драгоценный камень? Магический блеск нимба святой Женевьевы влек меня так же, как многие тысячи румяных от глупости бедолаг. Да, я был ничуть не умнее нынешней молодежи, и не стыжусь в этом признаться. Ведь уважения заслуживает не гений от рождения, в ком пребыла воля Божья, а тот, кто поначалу ни в чем не превосходил других, но сумел развиться со временем, кто питался собственным опытом, а не праздно убивал год за годом в жалобах на превратности судьбы.

Итак, Париж. Не стану повторять то, что описано не раз, и перьями много лучшими. Зачем вам мои восторги и разочарования, неотличимые от восторгов и разочарований других, ведь столько людей попали туда примерно в моем возрасте и при сходных обстоятельствах. Думал ли я о том, чтобы покорить столицу мира? Если честно, нет – мне надо было выживать, и все. Лучшее лекарство от грез – поиск хлеба насущного. Тем более, что этим чаще всего приходится заниматься не в покоях, а на помойке.

Отбросов в великом городе и впрямь пузырилось предостаточно, особенно в тех местах, где я был вынужден искать приют. И вот какова сила молодости – вместо того, чтобы сойти с ума от ужасающей мусорной вони, я на всю жизнь утратил к ней чувствительность, как потом выяснилось, с пользой для себя. Тем более, деваться было некуда. Стеснять сестру я не желал, да и жила она в двух часах ходьбы от Нотр-Дам – совсем не там, где хотелось обитать вашему покорному слуге. Конечно, я первым делом нанес ей визит, и был при этом полон неясных, но отчетливо радужных ожиданий, впрочем, быстро испарившихся. Опять же, обычное дело: наивный провинциал и столичная родственница. Были ли близки в детстве, уже не помню. Наверно, нет. Встреча оказалось скомканной – ее муж то вбегал в залу, то хлопал дверьми, сославшись на срочные дела, громко выговаривал единственной служанке и беспрестанно негодовал на постоянную задержку жалованья. Был очень доволен моему уходу и на прощание радушно притянул меня к судейской груди. Надо сказать, что отец предупреждал меня о чем-то подобном, но, будучи чрезмерно поглощен собой и своими страсбургскими приключениями, я не расслышал его трезвые намеки.

Ну что ж, разве мало в Париже убогих мансард? Я быстро нашел жилье и вскорости перестал бояться узких и склизких лестниц с траченными перилами. Средств у меня было с гулькин нос, и поначалу я расходовал их достаточно благоразумно. Да и этим скудным пенсионом я был обязан великодушию родителя, хотя мое вынужденное бегство (и тем более, причина оного) не могло его обрадовать. Я же, чувствуя себя виноватым, обещал тратить сию небольшую сумму со сколь возможно великой экономией и поклялся найти способ продолжить образование, в которое уже вложено столько сил.

О дальнейшем вы можете догадаться, ведь назидательные романисты отнюдь не всегда лгут. Я легкомысленно откладывал все на завтра и послезавтра и непременно ожидал добрых известий о том, не улеглось ли совсем некое пустяковое дело, из-за которого я много часов ехал в почтовой карете, плотно надвинув шляпу на лицо и даже утратив с перепугу свойственный молодости аппетит. Но новостей не было, и это меня полностью деморализовало. Учиться я бросил, даже не начав, деньги постепенно прожил, а отца больше года кормил пылкими обещаниями и умеренно лживыми письмами. Наконец, разозленный моими увертками, он потребовал доказательств возвращения к медицинским штудиям, в точности указав, куда, когда и к кому я должен явиться для вступительных испытаний, а до той поры прекратил высылку и без того скромного пособия. К сестре же я за все время пребывания в столице сподобился зайти раз или два – поздравить с церковными праздниками, но и этого хватило, чтобы отбить у меня даже малейшую мысль о помощи от добрых родственников.

Самое грустное – мне нечего вспомнить о тех унылых днях. Мое безделье было во всех отношениях бесплодно, из него нельзя извлечь никакого урока. Я не кутил и не развратничал, не воровал и не побирался. Я вел скудную и неинтересную жизнь, бесцельно скользя по уличным нечистотам от тусклого рассвета до мерзлого заката. И вот деньги кончились, а зарабатывать их я не умел. Оставалось покориться и привести реальность в соответствие с собственным враньем. Со дня на день мне должны были отказать от каморки в три шага длиной, и что потом?

В отчаянии от накативших цепей несвободы я с трудом привел платье в порядок, и, ненавидя весь белый свет, поплелся в Сорбонну, искренне желая, чтобы мне сразу дали от ворот поворот. Почему, спросите вы, – неужели у меня был припасен еще какой-нибудь выход? Если желать, а в силу отсутствия должной подготовки, еще и ожидать провала, то не лучше ли воздержаться от неизбежного позора? И выдумать душещипательную историю, посыпать голову пеплом, нарисовать в письме отцу достоверные портреты истинных виновников несчастья: злобного профессора в облаках перхоти, либо, на худой конец, въедливого крючкотвора-ассистента с изъеденными кислотой ногтями?

Однако для решительного отчета родителю требовались подробности и правдоподобные мелочи, выдумать которые я, по отсутствию опыта и таланта, был не в состоянии. Вдобавок, я пообещал себе – и сумел сдержать слово, – что в этот раз не опущусь до прямой лжи. Она бы и не помогла: рассерженный моим поведением, отец мог навести справки через знакомых или даже прислать запрос в университет. Поэтому я приготовился пройти через все унизительные инстанции и выслушать многочисленные аргументы «против», дабы потом скрупулезно расцветить ими грядущую эпистолу в родные пенаты. Но в университетском зале меня подстерегал крутой поворот судьбы.

2. Служба (почерк не меняется)

С самого начала все пошло по непредвиденному руслу. Меня не пытались подвергнуть перекрестному допросу, тщательно проверить скудные познания уличного самозванца – наоборот, каждый мой ответ просто принимался к сведению, как вполне адекватный, и тут же заносился в некий формуляр. Будучи этим крайне удивлен, я по нескольким обрывочным замечаниям постепенно уяснил причину столь мягкого обращения к соискателям медицинской степени. Невероятно, но в последние годы по всему королевству набралось совсем немного желающих корпеть над микстурами, разделывать трупы и заглядывать в рот покрытым розовой сыпью пациентам. Версальские же указы то и дело требовали врачей: в колонии и армию, порты и пограничные заставы. Как я теперь понимаю, обсуждать было нечего, только подчиняться. Лекари нужны – значит, лекари будут. Испечем, повернем два раза с боку на бок, вручим диплом – и ногой под зад. Иди, исцеляй страждущих как умеешь. Может, повезет: выживешь, загубишь не слишком многих, и даже деньжат заработаешь.

Одновременно считалось, что охрана здоровья королевских подданных – материя важная и требующая неукоснительного исполнения. Поэтому всевозможные ордонансы следовали один за другим, только успевай поворачиваться. Ни одну науку, кроме разве финансовой, артиллерийской да крепостной, не жаловали подобным вниманием. Но и понятно, отчего за ней приключился такой высокий надзор. Страх – единственно он двигал сановными рескриптами, открывал двери высоких кабинетов, вовремя прикладывал печати на расплавленный сургуч. Нет сильнее чувства у человека, почти нет, и министры поддаются ему ничуть не меньше нашего брата. Держава, сколь ни мощная или обустроенная, живет одним лишь страхом владетельных частных лиц, выдаваемым за государственные интересы.

В этом случае они совпадали – такое бывает. Голод или мор в стране не нужен ни королю, ни последнему бродяге. Но в отличие от болезней, голод редко проникает за дворцовые стены… Конечно, черной немочи тоже можно поставить заслоны, но только из живых людей. Кто-то был должен первым встретить незваную гостью из дальних стран, если она, не ровен час, захочет заглянуть во владения нашего всемилостивейшего монарха. Тогда старики еще помнили страшный мор в Марселе, случившийся по нерадивости береговых служб, которые пропустили в гавань левантинский корабль, несший в своем чреве пятнистую летучую смерть.

Сейчас же наши суда сновали по всем океанам, везли солдат, поселенцев, иноземные дары, трофеи, многоликие диковины, а по дорогам старушки Европы тоже мельтешили потоки людей и слишком часто их пути пересекались посреди la belle France. Негоцианты, искатели приключений, наемники, бродяги, поденные рабочие, нищие, пилигримы, сутяги, поэты, проповедники – все они проезжали через Париж. Великая столица пожирала одних, отталкивала других, ее ворота без устали работали на вход и выход. А по пятам незримо шли смертоносные поветрия, самые нежеланные гости нашего блистательного королевства. Отказать им от двора – трудная задача, даже для версальской стражи. Бледный посланник не спешивается у позолоченных ворот. Думаю, его величество прекрасно помнил – точнее, наверняка знал из рассказов, как почти в одночасье потерял деда, отца и старшего брата. Вот и прямой государственный резон к производству знахарей с дипломами: нужно, чтобы у каждой пограничной заставы стоял бедолага-врач и досматривал, досматривал, досматривал. А если дойдет до худшего, он же и умрет первым, разве лишь успеет поставить себе точный диагноз.

Итак, оказалось, что продолжить обучение легче легкого, и его даже не обязательно доводить до конца и писать диссертацию: лекари и фельдшеры были чуть ли не нужнее врачей, и к тому же гораздо меньше стоили. Отрывочное чтение дешевых изданий римских классиков не позволило мне окончательно забыть латынь. Поэтому дальнейшее было предсказуемо. Заполненный формуляр без малейших помех отправился в массивный скрипучий шкаф и тут же затерялся среди пожелтевших бумаг с узорной каймой. Кто-то из ассистентов быстро и поверхностно меня проэкзаменовал прямо в углу большой библиотечной залы, не стесняясь присутствия корпевших над книгами коллег (гордость не позволила мне отвечать хуже, чем я мог), после чего я был произведен в вольнослушатели с правом дальнейшего перехода в полноправные студенты. Замечу, что, как выяснилось несколько позже, фельдшерские познания я тогда уже превосходил, а до лекаря немного не дотягивал. Учиться нужно было года два-три, а потом меня ждало место в тусклом портовом карантине, где-нибудь в Сете или, в лучшем случае, неподалеку от Бордо.

Я совершенно упал духом и почти уже побрел к выходу, но тут в зале неожиданно возник изысканно одетый господин среднего возраста, коллега и приятель тех профессоров, которые только что вполуха следили от соседних конторок, как оценивается степень моей вовлеченности во врачебную премудрость. С первых же слов стало понятно, что достойный кавалер наносит визит своей альма-матер в связи с долговременным отъездом по важному делу, связанному с каким-то правительственным поручением. Обо мне тотчас забыли, а я, ничуть не радуясь неожиданной отсрочке – служители, должные окончательно зафиксировать необходимые формальности и внести меня в списки будущих жрецов Асклепия, при появлении гостя встали в почтительную и недвижную позу, – тихо прислонился к стене и чуть не завыл от отчаяния. Вовсе не от ненависти к своей будущей профессии, а оттого, что, как казалось, надо мной произвели акт грубого насилия. Это был плач униженной жертвы – не больше, но и не меньше. Однако застывший было от моего горя мир продолжал вращаться. Постепенно я, помимо воли, стал прислушиваться к оживленному разговору почтенных эскулапов, который те вели, надо признать, на довольно приличной латыни, звучно и с видимым удовольствием выплескивая ее друг на друга.

Вскоре стало понятно, что визитер недавно получил почетное, но хлопотное назначение и что его дорога лежит на другой конец Европы, в столицу империи, долгое время бывшей нашим главным соперником на континенте. Борьба эта то затухала, то опять яростно разрасталась, и так без конца, десятилетие за десятилетием. Одна за другой шли жестокие битвы, да что там – целые войны. Впрочем, как раз в те годы наши отношения неожиданно наладились. Скажу честно, я по молодости лет не интересовался политикой и не имел никакого понятия о подробностях и подоплеке тогдашних событий.

Профессора жарко поздравляли давнишнего соученика, но в то же время прохладно выражали беспокойство по поводу предстоящего ему нелегкого пути и сложной официальной миссии. Кажется, они ему все-таки завидовали. Тот не спорил: поздравления принимал, а на слова о тяготах кивал согласно и с пониманием, даже добавлял кое-что от себя, не теряя, впрочем, важности и даже некоторой, как я успел заметить, надутости щек.

«Да, вот еще, – донеслось до меня, – какая незадача: мой ассистент Тома – помните его, славный малый – свалился два дня назад с какой-то хворью. Долго терпел, никому ни слова, но как слег, так пошло-поехало. Ничего не ест, дыхание дурное, сыпь по всему телу, лихорадка… А откладывать отъезд невозможно. И без того затянули из-за этих дрязг с казначейством, мне говорили, министр очень недоволен. Придется оставить беднягу в Париже. Что поделать… Честно говоря, он совсем плох – не знаю даже, поправится ли. Надо искать замену, вот только времени в обрез. Если, паче чаяния, у вас, дорогие господа, есть кого порекомендовать мне в услужение, буду рад. Хотя вряд ли такой должностью можно соблазнить умелого фельдшера. Думал даже нанять кого-нибудь из простых, лишь бы не воровал да содержал в исправности аптечку и инструмент. Закинул удочку среди челяди: может, у кого есть дельный знакомый или родственник, особо если нуждается? Пустое! Народ чересчур туп да косен – боится заграницы как огня. Я решил не канителиться, только время потеряю. Может, найду в пути, хотя бы даже крестьянина – среди них, знаете, попадаются смышленые. Выкручусь как-нибудь. Да и платить много не могу: государственное жалование, сами знаете, особенно с нынешней войной. Сколько? Хм, ну разве что…» – он назвал цифру и почему-то оглянулся по сторонам. Наши глаза встретились, я поклонился и услышал размер своего будущего заработка.

Впрочем, картина, обрисованная сановитым врачевателем, меня нисколько не заинтересовала. Он же осведомился, кто я таков, экзаменовавший меня ассистент услужливо притиснулся к нему и прошептал что-то на ухо. Кавалер благожелательно кивнул и сделал мне знак, повелевавший приблизиться. Он задал мне еще два-три вопроса, приказал рассказать о себе, а потом, не задерживаясь, небрежно спросил, слышал ли я, о чем только что говорилось в зале? Я кратко повторил сведения, несколько минут назад занесенные в мой формуляр, снова поклонился и учтиво ответил, что да, слышал, и что присоединиться к такой важной миссии было бы для меня чрезмерно высокой честью, поскольку обстоятельства семейные, а также слово, данное дорогому родителю… Он, не дослушав, сказал, что, судя по акценту, я происхожу из мест, граничащих с империей, и что мог бы особенно… И тут же прервал себя, не желая уговаривать нижестоящего и тем терять лицо перед коллегами. Несколько мгновений все молчали, а потом он начал церемонно прощаться. Я скромно отступил в сторону.

После отбытия кавалера служитель, отчего-то глядя на меня весьма снисходительно, завершил канцелярские формальности, связанные с моим зачислением, и объявил, что с завтрашнего дня я могу являться на лекции. Не знаю, почему, но в этот момент меня охватила острая тоска, которая еще больше усугубилась, когда я вышел из мрачного старинного здания на необычно яркое парижское солнце, в первую минуту ослепившее меня и заставившее застыть на месте.

– А, снова вы, молодой человек! – рядом стоял давешний посланник. – Так расскажите, какими судьбами вас занесло в Париж. Вы один? Где столуетесь? Какие болезни вас больше интересуют – внутренние или наружные?

Я старался отвечать осторожно, вежливо, но крайне аккуратно, опасаясь выдать истинную причину моего переезда в столицу. Он слушал меня несколько отстраненно, словно потеряв всякий интерес. Но потом спросил о чем-то еще, затем, глядя в сторону, спросил снова. «Жаль, – он перебил меня в какой-то момент, когда я начал изнемогать под грузом собственных выдумок и, кажется, раз или два уже запутался, – для вас бы это было хорошей возможностью. Во всех отношениях. Но заставить вас я не могу. Впрочем, отбываем мы только завтра, так что, если передумаете…» – и он назвал адрес своего особняка. Я облегченно поблагодарил, раскланялся и постарался поскорее скрыться.

Домой идти не хотелось. Сердце стучало от возбуждения и подгоняло меня вперед. Я был ошеломлен необходимостью принимать столько важных решений за такой короткий промежуток времени. К тому же мысль о том, что наутро нужно будет приниматься за учение, саднила мое нутро, и я вдруг подумал, что предложение важного незнакомца вовсе не так уж худо. Но нет, покидать Париж, непонятно зачем – и на сколько времени, в каком качестве?..

Я ступил на свою лестницу только к вечеру, и тут меня ожидало известие, наполнившее мою душу холодом. Оказывается, пока я пребывал в обители мудрости, на съемную квартиру явились полицейские, подробно расспрашивали обо мне и обещали прийти снова. Хозяйка же, не будь дура, под этим предлогом – не забудьте, я ей порядочно задолжал – конфисковала мои нехитрые пожитки и соглашалась отдать их только если я расплачусь с ней до последнего денье. Она отлично рассчитала – пойди я на нее жаловаться, меня бы точно арестовали.

Я не мог поверить своим ушам: в письмах отец уверял, что мой проступок прочно забыт, хотя появляться в родном городе он мне пока не советует. И вот – такой зловещий поворот! Я клял себя, что так долго тянул с поступлением в университет, и что позволил своим делам прийти в такой упадок. Возможно, проведи я эти месяцы среди студентов, у меня бы уже были заступники в Париже, а сейчас… Тут я сразу вспомнил дипломатического врачевателя и, поразмыслив, рассудил, что у меня нет другого выхода, кроме как принять его предложение. По пути к указанному мне давеча дому, я окончательно убедил себя, что в нашей сегодняшней встрече был перст судьбы, и, страшась узнать, что место уже занято, сначала ускорил шаг, а потом побежал, несколько раз споткнувшись и с головы до ног измазавшись в нечистотах.

Я подошел к воротам глубокой ночью, но за ними слышался шум: там не спали, собираясь в дальний путь. Я постучал в круглый щит подвешенным молотком, и скоро в железном окошке появился свет факела, а затем чье-то смутное лицо, которое обрушило на меня потоки всевозможной ругани. Я униженно это перетерпел и попытался назвать свое имя. Открывать не хотели, тогда я, малодушно изгибая поясницу, подробно объяснил, в чем дело. Окошко в воротах с лязгом захлопнулось, и я услышал тяжелую поступь удалявшихся шагов. Затем все стихло. Я стоял на пустой улице, изгнанный отовсюду, без кола и двора, преступник на грани приговора, и молился, чтобы мне сопутствовала удача. Прошла целая вечность, прежде чем я услышал скрип открывающегося засова. Меня впустили и в мерцании коптящего светильника указали на мешок прелой соломы: «Завтра хозяин с тобой разберется».

Но завтра до меня никому не было дела. Несколько слуг сновали взад и вперед, забивая разным скарбом дилижанс почтового образца, и не желали отвечать на мои вопросы. Впрочем, когда им вынесли еду, то одна порция оказалась уготована на мою долю, и я с жадностью на нее набросился. Затем мне, в числе прочих, приказали приторочить к запяткам кареты какой-то необыкновенно тяжелый сундук, потом из дома поступило еще одно распоряжение, требовавшее совместных усилий, и еще одно. Вскоре я оказался включен в общую работу и воспринял это с неожиданным облегчением. Когда ближе к вечеру хозяин наконец-то вышел во двор, то я был уже совсем запарен и почти забыл о начальной цели своего прихода.

«А, молодой человек, – обронил он, проходя мимо. Я даже не шелохнулся – на моей голове дожидалась погрузки полная корзина аптечного стекла. – Мне сказали, что вы согласились к нам присоединиться. Рад, очень рад. Надеюсь, что перемена в вашем расположении произошла от полезных размышлений, а не от внезапно возникших неблагоприятных обстоятельств. Domina omnium et regina ratio, не правда ли? Работайте хорошо, и вы не раскаетесь в своем выборе». Я порадовался, что он ни в коей мере не нуждался в продолжении беседы и, постукивая тросточкой по булыжникам, прошел куда-то дальше, наверно, отдавать самые последние визиты. Ночью мы покинули Париж.

Вот так я был нанят в штат французского посольства, которое под охраной целого взвода драгун – при виде их формы, начищенного оружия и знаков государственной власти у меня отчего-то защемило сердце – отправилось в Вену с деликатной и чрезвычайно важной миссией. Цель ее была неизвестна никому, кроме моего нового хозяина, что, конечно, не мешало слугам судачить о ней чуть ли не каждый вечер (впрочем, только после того как лошади были распряжены и накормлены). Уже в дороге я узнал, что в случае необходимости наш путь будет лежать много дальше, совсем на край цивилизованного мира – в Петербург.

3. Историческая обстановка (та же рука, почерк становится чуть крупнее)

Тогда, если помните, разгоралась война, объединившая недавних злейших врагов – нашего короля и австрийского императора, точнее, императрицу, особу во всех отношениях достойнейшую и любимую своим народом. Третьей в этом союзе была императрица русская, дочь великого Петра. Означенная монархиня, статная, красивая женщина, к старости стала все больше времени уделять высокой политике, занятию, за редчайшими исключениями, лицам ее пола вовсе не свойственному по самой природе. В конце концов, она оказалась настолько поглощена государственными заботами, что стала преждевременно недомогать, и умерла в возрасте, который, например, для мужчин сходного положения является цветущим. Мне довелось увидеть ее, пусть мельком, поэтому я знаю, о чем веду речь. Ведь правду говорят, что перед самой смертью на челе у человека проступает вся его жизнь. Сие верно и в отношении царей, может быть, даже больше, чем кого-либо еще.

Кстати, из тогдашних коронованных особ я удостоился лицезреть только повелительницу России. Но можно ли было рассчитывать на большее? Понятно, что к свите нашего короля или цесарской фамилии меня бы не подпустили на пушечный выстрел – я не вышел ни чином, ни происхождением, ни даже внешностью, которая у меня обыкновенней обыкновенного. Вы удивлены, что я об этом упоминаю – не глупец ли? Однако в России все обстоит иначе, особенно в столице, которая, правду сказать, заметно отличается от остальной страны.

Там никто не пребывает в благостном европейском покое, с головой погруженный в привычную заводь, зная, чего ожидать завтра и послезавтра и в следующем месяце, и так до гробовой доски. Любой сколько-нибудь стоящий российский житель обязательно мечется между дворцами и тюрьмами, мертвецкими и банкетными залами. И я тоже вкусил от этого горько-сладкого блюда, приправленного силами превыше человеческих. Потому случилось так, что покойная императрица прошла перед моими глазами – да, на самом закате своей жизни.

Чуть спустя я оказался поблизости от двух наследников царственной покойницы: несчастного племянника и его великой жены, единственной монархини нашего времени, способной сравниться с мужами и героями прошлых дней. Итого я, француз-провинциал, лекарь-недоучка и беглый преступник, за свою жизнь узрел лицом к лицу трех императоров, и все – русские. Скажу честно, этим могут похвастаться только немногие тамошние сановники. Какова ирония, вы не находите? Хотя нашего последнего короля я тоже видел, но незачем доказывать, что зрелище это было совсем другого рода. К тому же, если следовать урокам моих учителей логики, то придется заключить, что королем он тогда, на площади у эшафота, почитаться уже не мог. Не то – русские цари. По мановению их руки не просто срывались с места сотни клевретов – нет, поворачивалась махина из миллионов голов. Даже люди, никогда не слышавшие имен их величеств, напрочь меняли свою жизнь, как поднятые ветром мельчайшие пылинки, сами не понимая, как сильно разворачивался их крест судьбы оттого, что державная рука указала налево или направо.

Трудно вообразить, насколько разными были эти три правителя, но одно их объединяло, оставляло печать на поступках, словах, движениях: они царили, царствовали по-настоящему, ежедневно выбирая жребий себе и своей стране. Да, это не всегда к добру, и я думаю, вас не надо убеждать в пагубности монархического слабоволия. Но, поверьте, я видел и обратное. Кто взнуздал себя, укротит и других. Короли часто отнюдь не безрассудны, а их фавориты совсем не бездарны. Другое дело, что спесивость и тупость сильных мира сего виднее и опаснее, чем у вашего соседа-бакалейщика. Но при этом они непременно пытаются доказать обоснованность своего возвышения: себе, людям и Всевышнему. Осознают выпавшую им роль и стараются сыграть ее как можно лучше, ибо, подобно предшественникам, хотят оставить след на бумаге и камне, поскольку только слава бессмертна в людской молве. Правда, ныне подобные соображения бесплодны. Думаю, на нашей земле теперь долго не будет никаких королей и тем более императоров. А также их тщеславных любимцев, алчных родственников и внебрачных детей. Только я не уверен, что это к лучшему. Просто их заменит кто-нибудь еще. Власть всегда влечет людей, и почему-то среди них очень редко встречаются праведники.

Прошу прощения за чересчур злободневное отступление. Я все-таки решил его не вычеркивать. Ведь – недавно пришло в голову – одним из предметов моего повествования является верховная власть. И я настаиваю на своем праве давать оценки, жаловать героев лавровыми венками признательности и горькими порицаниями разочарованности. Если хотите, даже читать мораль. Да, я считаю, мемуаристы могут, более того, должны читать мораль читателям – иначе зачем браться за перо? Пусть я не занимал высоких должностей, не сидел в собраниях избранных, а всего лишь был рядом с сильными, теми, кому Господь вручил тяжелое право миловать и казнить, взыскивать и награждать. Но когда прошедшее отдалилось и приобрело неожиданную выпуклость и отстраненность, то стало казаться, что мои свидетельства могут быть важны. Какие-то вещи из памяти не исчезают и их необходимо выпустить на свободу. Возможно, я просто искал оправдание тому зуду, что сначала точил меня и томил, а потом заставил испортить не одну кипу писчей бумаги.

Впрочем, почти все важные персоны, с которыми меня сводила судьба, ныне пребывают в ином мире или удалились от дел. За одним, наиболее значимым исключением. Поэтому сразу расставлю точки над «и». Несмотря на домыслы, кои потоками размазывают по бумаге бурлящие желчью пасквилянты, я полагаю, что Ее царствующее Величество совершенно не в чем упрекнуть. Наоборот, стоит преклониться перед настойчивостью, решительностью и государственной ревностью мудрой повелительницы севера. И хоть отнюдь не все ее слуги были одинаково усердны, но она умела выбирать лучших и заменять негодных. Будь правитель подобных талантов дарован нашей несчастной стране… Но прикусываю язык – что толку жалеть о невозможном.

Да, можно рассуждать о мелких деталях, изыскивать крупицы редких неудач новой Семирамиды, но главное направление ею было избрано верно и, что удивительно, с самых молодых лет. С очевидностью не поспоришь. Пусть фернеец не всегда бывал прав и слишком часто предпочитал скольжение пахоте, но здесь он как раз не ошибся, хоть судил о России по газетным отчетам да просмотренным цензурою письмам. Думаю даже, что льстивая велеречивость его панегириков лишь отчасти лицемерна, он действительно понимал, с какой сверхъестественной громадой имеет дело, с какой силищей. И преклонялся перед ней.

Легко ли десятилетиями вести такую махину через пучину треволнений, не имея права ни на единую ошибку, на самую ничтожную погрешность? И сколь же гибко, сколь же уверенно и неброско шла она, и как, подобно тончайшему стеклу, ничем не замутнено совершенное ею, без малейших примесей и червоточин! Возможно, я чего-то не ведаю, но ни одно очевидное или преднамеренное прегрешение этой великой, не побоюсь громкого слова, государыне нельзя поставить в вину. Не всплескивайте руками и не верьте низкой клевете – при желании многим противоречивым событиям можно найти логичное объяснение, которое только послужит преумножению чести Ее Величества. И да, я не сомневаюсь в собственной правоте.

4. Время учения (почерк снова успокаивается)

Вернемся же теперь в ту повозку, что сорок лет назад везла меня через Европу по широкому, плотно наезженному тракту, расхоженному не одной тысячью солдатских сапог. Погода выдалась хорошая, и посольскому анабасису ничто не мешало. Мы медленно продвигались сначала через наши, а потом имперские земли. Стояла весна, и жизнь, как говорится, была прекрасна. Ни о какой политике я не думал и ничего в ней не понимал. Сейчас, конечно, я могу предположить, каковы в тот момент были планы королевских министров, какие замыслы вынашивали наши нежданные друзья-австрийцы, но тогда мою голову занимали совсем иные материи. Поскольку меня интересовал только один предмет – я сам. Не правда ли, вы знакомы с таким состоянием неоперившейся души?

Мое настроение улучшалось с каждым днем. Чем дальше, тем больше я приходил в полный восторг от радикальной перемены жизненных обстоятельств и необыкновенного путешествия, избавившего меня от стояния за студенческой конторкой и от еще одной, совсем малоприятной перспективы. Поэтому ваш покорный слуга изо всех сил старался угодить новому патрону и даже штудировал учебники из его обширного медицинского багажа, когда выпадала очередь сторожить посольский скарб. Все-таки я был лишь слугой дипломатического эскулапа и поэтому должен был делить обыденные повинности с остальными дворовыми. За счастье – это я понимал уже тогда – надо расплачиваться. И без малейшего ропота вертелся как белка в колесе. Без работы мой хозяин – как выяснилось, главный врач посольства, по своему положению почти равный самому послу – не оставался почти ни на день. Забегая вперед, замечу: в России врач-иностранец бывает важнее посла, он часто вхож в места, недоступные для обычных дипломатов. В Версале об этом, кажется, знали.

Я быстро и безболезненно привык к своей роли: таскал тяжелый саквояж с инструментами, следил за покупкой санитарных средств, подносил полотенца, подавал и забирал инструменты. Нет, я не испытывал никакого унижения – напомню, я вовсе не дворянин, и к тому же получал за эту службу деньги. А если вспомнить свои чувства досконально и высказаться начистоту, то мне все нравилось. Я находился при деле, более того, в моих услугах была нужда, и мою должность мог исправить далеко не каждый.

При этом вся ответственность ложилась на патрона, я только ассистировал, внимательно слушал и следовал инструкциям с наивозможнейшей точностью, тютелька в тютельку. Пинцет подать под левую руку, скальпель вложить в правую, а сейчас забрать пинцет, заменить его на малые щипцы. Теперь забрать щипцы и приготовиться к перевязке. Хорошо плыть по течению, когда ты умеешь грести. Исполнять приказания, тем более разумные – что может быть лучше для спокойствия души? Пусть иногда я совершенно сбивался с ног – хозяин мой не чурался лишних денег и принимал пациентов на всех остановках, вскрывая нарывы и пуская кровь любому, кто мог за это заплатить, – но все равно ваш скромный автор не мог поверить своему внезапному счастью.

Отцу я написал с дороги, мы ехали через Страсбург и я был этим обеспокоен. Меня могли узнать, оповестить городскую стражу. Я старался вести себя как ни в чем не бывало, дабы не вызвать подозрений в нашем караване, и отговорился от похода в кабак, сославшись на нехватку денег. Все обошлось: посланник спешил переправиться на австрийские земли, и мы провели в городе только три дня. Я замотал лицо шарфом, отпросился у патрона и ненадолго навестил отчий дом. Кто бы сказал мне тогда, что в следующий раз я окажусь в нем через долгие годы, когда никого из родных уже не будет в живых. Впрочем, с высоты прожитых лет могу изречь: человеку не надобно знать свое будущее, у него и без того хватает забот.

В цесарских владениях к моему хозяину тоже то и дело обращались с разными жалобами, искали советов, особенно на длительных стоянках, в больших городах. Постепенно он перестал стесняться моего присутствия даже при весьма приватных разговорах, возможно потому, что не подозревал о моем знании немецкого. Когда мне в голову пришла эта мысль, я некоторое время терзался – не надо ли сообщить о данном обстоятельстве патрону, но потом понял, что ему будет неприятно известие о совершенной им ошибке, и промолчал. Задним числом могу сказать, что это был первый зрелый поступок, сделанный мною в жизни. К сожалению, всего их насчитывается с гулькин нос, если не меньше.

Слова, брошенные офицерами, почтмейстерами, губернскими советниками, а особенно их женами, постепенно оседали в моей голове и в один прекрасный день неожиданно сложились в стройную и удивившую меня самого картину. Стало ясно, что цели будущей войны, способы ее ведения, само отношение к ней необыкновенно различались по обе стороны границы. Это был ошеломительный политический вывод, сделанный вдруг, без долгих размышлений. Но пригодиться мне он никак не мог.

После Зальцбурга мы стали чаще менять лошадей и в конце пути останавливались только по воскресеньям. Судя по всему, руководство миссии торопилось прибыть к цесарскому двору, однако после въезда в столицу империи, вселения в боковой флигель посольского дворца и распаковывания многочисленных сундуков темп жизни снова замедлился. По-видимому, высокая дипломатия не любила чрезмерных скоростей. Впрочем, во время длительного пребывания в Вене мой немецкий, и до того не такой уж плохой, стал для вашего покорного слуги почти родным, и это оказалось очень кстати, поскольку месяца через три судьба моя повернулась еще раз. К лучшему, к худшему? Теперь уже и не знаю.

В столицу империи прибыла депеша с новыми инструкциями из Версаля. Военная ситуация решительно изменилась, а вместе с ней подлежали коррекции и обязанности нашего посланника (я слышал о сногсшибательных газетных известиях, но будучи занят интрижкой с одной милой прачкой, которая с природным изяществом заворачивала в подол мои скромные сбережения, не обратил особого внимания на новости с батальных театров). Да, сейчас я с легкостью могу сообщить вам, какую армию разгромил тогда прусский король. Однако зачем переписывать из чужих книг даты сражений и условия соглашений между державами? Подробности, параграфы, стрелки на картах – подножный корм для историков. Но для меня – того, каким я был осенью 1756 года, – это были не вполне интересные дела из высоких политических сфер, меня к тому же совсем не касавшиеся. С кем воевать – решают короли. Ах да, я должен теперь сказать «решали», это будет, что называется, соответствовать духу эпохи, но почему-то такая замена мне кажется чуть преждевременной.

Великие дела вершатся помимо нас. Если хотите поспорить, то возьмите Писание и перечитайте, ну, хотя бы деяния царей Иудейских. Нет, не нам, не отмеченным никакой печатью, определять судьбы народов, вести армии, открывать новые земли. Только печалиться незачем. У Господа несчетное число забот и столько же слуг. Так вот, известие о том, что теперь-то война неизбежна, меня нисколько не взволновало. Но вместе с дипломатической эстафетой нас нагнал старый ассистент патрона, который чудесным образом сумел победить смертельную болезнь, и это тут же внесло в мою жизнь предчувствие решительных перемен.

За месяцы, проведенные в Вене, я несколько раз успешно ассистировал хозяину по ходу случаев, связанных, скажем так, с патологиями средней степени сложности, и неожиданно обнаружил в себе способность предсказать последовательность действий, которые он должен был выполнить для излечения того или иного пациента. Сначала меня это позабавило, а потом заставило задуматься. Выводы из происшедшего я сделал поверхностные и радикальные, можно даже сказать, наивно-хирургические. Если вкратце: я проникся несоразмерным уважением к собственным познаниям в медицинском ремесле и стал подумывать о том, чтобы зарабатывать им на жизнь. Да, я был нагл и самонадеян, а кто в этом возрасте недооценивает себя? Разве что монахи да каторжники.

Было очевидно, что господин посольский доктор испытал немалую радость, узрев своего давнего и бывалого напарника. Возможно, он даже ощущал известные угрызения совести, будучи вынужден оставить его в Париже чуть не на смертном одре. Тот же ни единым вздохом не выражал ни малейшего упрека, не напоминал ни о чем, что могло быть расценено как бестактность, и украдкой всячески выказывал полную преданность своему благодетелю. Невооруженным глазом было легко разглядеть, что их связывают отношения настолько тесные, насколько они могут быть между высшим и низшим, верным слугой и великодушным патроном: такое, как вы знаете, водилось и в Древнем Риме. Да и, скажу откровенно, несмотря на мое резвое продвижение в практических навыках, старый фельдшер был опытнее и умелей недоучившегося студента. Скоро я почувствовал, что занимаю чужое место. Сначала мы ассистировали попеременно, но через неделю-другую хозяин стал вызывать меня в процедурную, только если ему была нужна еще одна пара рук.

Не хочу сказать о патроне ничего плохого: он ощущал некоторую ответственность за мое бытие в чужой стране и вовсе не стремился прогнать ставшего лишним недоучку. Кажется, он даже мне несколько симпатизировал и с одобрением следил за моими скромными успехами на врачебном поприще. Однако посольские расходы продолжали расти: война не снижает цен. А в те годы наше правительство с трудом оплачивало и самые ответственные поручения, наоборот, их почетность служила залогом того, что те, на кого они возложены, не будут мелочиться и внесут свою долю, только бы добиться искомого результата. Считалось даже, что таковой взнос должен, как бы точнее выразиться, соответствовать престижности назначения и важности поставленной задачи.

Я не хотел чересчур стеснять того, кому и так был немало обязан, и подумывал, не отказаться ли от жалования, но роман с прачкой продолжал требовать финансовых вложений, пусть, не буду от вас скрывать, очень и очень умеренных. Все же она была настоящая женщина – и ждала подарков, капризно требовала бессмысленных трат и прочих знаков внимания. И больше всего на свете я жаждал ублаготворить возлюбленную, ибо, сейчас уже не помню как ворвавшись в мою жизнь, страстная венка ее полностью заполонила.

Поэтому, несмотря на неудобство своего положения, я решил не форсировать события. Меня не гнали – и ладно, платили – и слава богу. Обычно столь неприхотливы лишь завзятые неудачники, но здесь все было наоборот. В ту зиму меня грела и занимала одна лишь любовь. Не могу сказать, что я был тогда совсем неопытен и невинен, вовсе нет. И что же? Связь, начавшаяся легко, даже прозаично, постепенно затянула меня в клочковатый вихрь. Не желая наскучить деталями, скажу лишь, что объект моего вожделения был ко мне благосклонен, но переменчив, и не давал ни заскучать, ни понежиться в томном блаженстве счастливого победителя. Жил я как во сне или как в бреду – выбирайте сами.

Границы между днем и ночью стирались, недели одна за другой проплывали у меня меж пальцев. Сомнамбулически, растопырив руки, я шагал по самому краю пропасти и почти ни о чем не думал. По-видимому, именно это принято называть словом «страсть». Обязанности свои я, впрочем, по-прежнему честно исполнял, оставаясь чем-то вроде второго ассистента. Однако ходики высших сфер, наконец, повернулись, и передо мной встал сложный вопрос душевного свойства: дела направляли моего хозяина еще дальше, на самый восток, в Петербург. Об этом нам – прислужникам всех мастей, включая кучеров, чистильщиков одежды и поварят, – с некоторой торжественностью объявил посольский дворецкий, присовокупив, что высокое начальство рассчитывает на то, что мы продолжим достойно выполнять свой долг перед его величеством и любимой родиной, после чего дополнил эту сентенцию небольшим количеством наградных. Мои сотрапезники тут же отправились пропивать нежданный подарок фортуны в какое-то цыганское подворье, а я в изумлении застыл, не зная, куда податься. Купить еще один подарок прачке и броситься в по-прежнему гостеприимные объятия – но не нужно ли будет тогда известить ее о том, что нам предстоит расставание? В эту ночь я никуда не пошел. А на следующий вечер явился без подношения – и не встретил взаимности.

Дни летели, а я продолжал находиться в замешательстве. Хотя к тому времени я оказался прилично вымуштрован и, будучи в постоянных раздумьях, содержал инструмент патрона в полном порядке и являлся к началу приема минута в минуту. Более того, когда слепая удача и моя неожиданная расторопность помогли нам выпутаться из одной хирургической процедуры, складывавшейся не самым лучшим образом, то показалось, что эскулап-дипломат посматривает на меня с одобрением. Старый помощник и до этого не баловал вашего покорного слугу излишним вниманием, а с некоторых пор едва говорил со мной, разве что в хозяйском присутствии и исключительно по профессиональной надобности. Неужели я, сам того не желая, начал выигрывать соревнование за ассистентское место?

Только это не отменяло ни один из вопросов, а лишь заостряло их. Если мне прикажут ехать в Россию, то смогу ли я, посмею ли отказаться? Что подсказывает чувство долга, кого я обязан предпочесть – женщину или родину? Да и негоже бросать карьеру, начавшуюся под знаком столь многих счастливых случайностей. Тогда, делал я нехитрое логическое заключение, придется оставить возлюбленную. Тут у меня начинало въедливо сосать под ложечкой и перехватывало дыхание.

Осесть в Вене, но в качестве кого? Ответа не было, однако, опьяненный страстью, я склонялся к последнему и даже думал упасть патрону в ноги и просить его о рекомендации для поступления на местный медицинский факультет. Скажу больше – я был уверен, что теперь с легкостью сдам все требуемые экзамены, за год-полтора доберу необходимые курсы, после чего останется только выбрать тему для диссертации, а работать над ней можно без отрыва от врачебной практики. С каждым днем такая перспектива казалась все привлекательнее. Пусть бегающие глаза прекрасной смуглянки продолжали бросать меня то в жар, то в холод, еще неделя-другая, и я бы открылся ей, смею верить, получил полную поддержку и твердо стал на путь, который привел бы меня к заслуженному положению венского семейного доктора – и не в самом худшем предместье. Рискну предположить, что клиентура у меня создалась бы солидная: я все-таки был французом, а на представителей нашей нации есть мода в любой профессии и в любой стране мира. Вероятно даже, и сегодня я бы жил много покойнее и радостнее. Но что о том рассуждать! Грань между устроенностью и неприкаянностью я так и не переступил.

Не вдаваясь в излишние подробности, выскажусь кратко и без обиняков. Чернобровая и гибкая, украшенная тяжелой копной буйно курчавившихся волос прачка-венгерка, засучивавшая рукава столь же деловито, сколь расстегивавшая юбку, горячо шептавшая в минуты страсти непонятные слова, шипуче скользившие наружу из-за мелких желтоватых зубов, разбила мое сердце, несмотря на известный опыт, все-таки еще нежное и юное. Сделала она это по-ухарски беззаботно, в единый миг и, как мне тогда казалось, окончательно. Что именно произошло, не имеет значения, вы слышали сотни таких же историй, и моя ничуть не интереснее других. Вы же не хотите, чтобы я опустился до общеизвестных фигур речи и поведал вам про рассеченную ударом судьбы горемычную грудь покинутого любовника, его опустошенную душу и прочая, прочая. Важны не чувства, а поступки, и сейчас нас интересует, что именно случилось вследствие моей жалкой любовной катастрофы.

Ошарашенный и подавленный, я без дела бродил по шумной, разряженной, даже пышной, несмотря на собиравшуюся случиться войну, Вене, и, подобно множеству молодых людей в моем состоянии, был привлечен гулом, доносившимся с вербовочного пункта. Конечно, у меня и в мыслях не было становиться солдатом армии ее всемилостивейшего величества, особы, впрочем, во всех отношениях наидостойнейшей, заслуживающей бесчисленных похвал и самой доброй памяти. Упомяну кстати, что за несколько дней до этой оказии хозяин уличил одного из слуг в мелкой краже и хорошенько отделал его той самой парадной тростью, с которой я впервые увидел его в здании Сорбонны. Наутро опозоренный воришка пробрался в людскую и поведал всем, что записался в имперские гренадеры (а роста он вправду был порядочного), не забыв похвастаться обещанной ему круглой суммой, положенной каждому новобранцу. Тогда это оставило меня совершенно равнодушным.

Теперь же, превозмогая жестяную барабанную дробь и гнусные крики батальонного зазывалы, я разговорился со средних лет поручиком в топорщившемся по швам черно-белом мундире и узнал, что имперским войскам потребны не одни рядовые. В частности, недавно выявилась значительная недостача младшего врачебного персонала, поэтому им прилично платят и содержат на офицерском довольствии. Также поручик рассказал, в какой департамент военного ведомства обратиться и какие бумаги представить для подтверждения своего лекарского мастерства. Рассказываю так подробно, чтобы вы не думали, что я решил изменить свою жизнь прямо там, на месте. Нет, я думал еще целых два дня и только потом испросил аудиенции у патрона, где во всем признался и попросил помощи.

На удивление, хозяин отнесся ко мне более чем снисходительно. Возможно, он был рад неожиданному разрешению назревавшего конфликта между своими помощниками.

Во всяком случае, я не заметил горести в его взгляде – скорее всего, намечавшееся производство в настоящие ассистенты мне только померещилось. Патрон вел себя воистину благородно: выдал денег на месяц вперед и позаботился выправить ряд документов и рекомендательных писем, которые подробно описывали мое вежество в вопросах медицины. Короче говоря, снабдил всеми бумагами, какие только могли компенсировать отсутствие у меня врачебного диплома, которого, забегая вперед, скажу, я так и не получил. Даже осведомился, считаю ли я себя уже в силах общаться с пациентами на немецком, ведь многие рекруты с окраин империи и сами-то знают его с пятого на десятое. Я ответил утвердительно, причем был весьма тронут – такого внимания я и вообразить не мог. Впрочем, оказалось, что мне есть, чем отплатить за проявленное по отношению ко мне участие. Патрон признался, что давно собирает материал для трактата об организации медицинской службы в военных условиях, и спросил, не мог ли бы я оказать ему в этом содействие. Разумеется, я отвечал утвердительно и обещал писать краткие отчеты из действующей армии и пересылать их по условленному адресу. Это было самое меньшее, чем я мог его отблагодарить.

5. Дневник – и не только (неразобранная папка с перепутанными листами, по-русски)

Ай какие думы в голове у тебя, Василий, какие, можно сказать, задушевные мысли! Дай-ка лучше себе по рукам, пальцы прищеми, да побольнее, чтобы место свое знали, не хватали что ни попадя. Опасное, очень опасное дело в нашей отчизне дневник вести. Не надо, не надо следов оставлять – такие сочинения до добра не доводят. Даже, скорее, подводят, то есть подведут. За милую душу подведут, а потом подтащат и еще дадут. Хм, каламбур получился, штука французская. Да, одна беда с писаниной этой – выкрадут, подсмотрят, донесут. Свои же собственные друзья-товарищи, между прочим, собутыльники ласковые, да приметливые.

Однако записи сотрудников Преобразователя – небось, не по памяти составлены? Значит, не тряслись бумагу марать соколы-то старинные. Или тряслись и все равно марали? И что – теперь оные труды повсеместно книжно изданы, даже наперегонки, и к чтению высочайше дозволены. А великий-то государь был крутенек, не чета дочери, многая ей лета. Нашел бы какие потайные листки – раз, и на дыбу. Доказывай потом с вывороченными руками, что не было у тебя никаких умыслов да замыслов.

Ноне-то не так. Милейшая, можно сказать, эпоха стоит на дворе. Не феврали, а сплошные июни да майи, нежный ветерок да солнышко душистое. А тогда все тряслись, как бы не оплошать, не разгневать отца-то отечества делом глупым или недеянием леностным. К концу жизни он уж и не разбирал – кто прав, кто виноват: раздавал по полной. Только треск стоял да стружка дымилась. Нашкодили – получайте: хрясть и в масть. Не церемонился, одним словом. Ну и верно, с нашим народом только таким макаром и можно борщ варить. Суровость потребна изрядная, да и кнут кой-когда надобен. Правильно, народ, он туп, ни к чему не ревнив, и без ремня вострого пребывает в болотной косности и емелиной дури. Не запряги его шкипер наш в три узды, не пришпорь безжалостно до пены буйной да кровищи изрядной – и посейчас гордый росс на печи бы лежал, лапу грыз с голодухи. И мы бы жили-маялись в грязи вязкой, бедности нескладной и великом незнании о всяких высоких материях. Никаких тебе политесов, короткополых камзолов, усадеб с полтыщей вечноотданных крепостных и балов императрицыных, на которых страсть сколько бывает дам с голыми шеями, и некоторые премиленькие.

Так что нечего бояться, Василий Гаврилович, хочется – пиши. С оглядкой, да с присказкой. Лишнего бумаге не доверяй, а тишком додумывай. Оторви от бумаги перо, договори про себя мысль долгую – так, и вслух не сказав, все запомнишь и никого не обидишь. К тому ж время нынче относительно спокойное – кому о нем интерес случится среди ближнего и дальнего потомства? Не то у отцов – полмира прошли, какую державу сокрушили! Мы против них – что лягушки встревоженные. Но зачем тогда бумагу портить? А хотя бы так, сыновьям да внукам для вразумления, потомству от прародителя на добрую память. И мудро, в подражание царю Соломону, и богоугодно. Господь, он мудрость любит, привечает, в Писании об этом не раз сказано. А можно и по-другому обернуть: труд этот невидный самому на пользу идет. Иной раз как перечтешь и кое-что припомнишь, заскребешь черепушку-то, да и поступишь по-незнаемому, на новый лад. Из сего прямым путем заключается, что бумагомарание – не блажь есть, а мысль совершающаяся, перетекающая в мысль запечатленную. Посему любой писатель – не бездельник, а человек думающий. И даже как пером карябать бросает, то мыслить перестает не всегда.

Значится, приступим, помолясь. Что у нас сегодня? Получены известия от армии, находящейся во владениях прусского короля, и не просто по дальнему ободу, а во самой их, так сказать, глубине. Новости самые благоприятные. Пишут: солдаты бодры, офицеры исправны, генералы, как водится, мудры и проницают замыслы неприятеля в малейших подробностях. Здесь, правда, надобна пауза и краткий отскок в сторону. И перо ненадолго отложим, как уговаривались.

Между нами, в столице давно понимать перестали, зачем эта война и к чему. Конечно, открыто никто не скажет, даже промежду своих, а вот по отдельным словам, взглядам да косым намекам – очевидно, как на духу: ни один не знает, не ведает, не разумеет и разуметь отказывается. Скажете, высшие государственные соображения, многосоставные да тайные, не всякому сподручны? Возможно, спорить не буду, воля ваша. Только ежели соображения такие высокие, что никому не вместительны, даже тем, кто не из последних болтунов будет и о государстве родном не первый год печется, то возникают известные сомнения: да существуют ли вообще те соображения, в чем они могут содержаться и нет ли тут, скорее, нашей обычной глупости? Кою великий царь, к самому сердечному сожалению, целиком в российской стороне извести не сумел.

Вот начнем запросто, без экивоков, но и без лукавства. Генералы у нас, прости Господи, ни к черту. Про мудрость лучше бы не начинали, тут – как шаром покати. Бравости много, особливо на плацу, а поковыряй, так сплошная гниль. Правда, откуда ж им взяться, проницательным распознавателям прусских замыслов? Столько лет воевали только с ближними и известными соседями. Сперва с салтаном – и того графа Миниха давно уже в вечную ссылку отправили. А он хотя бы команды знал и правила походные, да красиво рукой указывал с коня в яблоках – все не так мало, особо в сравнении если. Народу положил тьму-тьмущую, но зато славу России принес, а солдат-то у нас, чай, хватает, не оскудеем. И помощников его всех тоже – кого повыгнали, кого в отставку с рядовым награждением. Потом, конечно, было лучше, когда опять со шведом бодались за Финляндию-то. Так ведь нет больше с нами Петра Петровича: умре, вечная память, знатный был вояка, породистый. Вот и остались либо старичье промокательное, что еще нарвскую баталию помнят, либо служаки парадов пригородных: войск не видали, лошадей в рысь не пускали, пушек побаиваются, горла нет, отвага умеренная. Стыдоба одна, великий государь, небось, в гробу ворочается своем, Петропавловском, – так то на другом берегу, никому, кроме караульных, не слышно.

Сначала генерал-фельдмаршал – как принял командование, так и закручинился, впору лечить от черной меланхолии. Где он свой чин сыскал, в каких битвах, о том умолчу. Да и хотел бы сказать, раструбить по миру – не смог бы, сколько ни тужился, ибо баталий тех никто не ведает. Но все ж из семьи видной, воспитания изрядного и не остолоп последний, а при нем знающие люди. Думали, обойдется. Как же, обошлось! Выпустили гуся с лисицей сражаться. Да и вслед ему понеслось от Высочайшей Конференции указов видимо-невидимо, и все такие велелепные, многоречивые. Пока до конца дочитаешь, начало забыл. Пунктов легион, и не все между собой складные. И не понять, какие рекомендации выполнять строго, а какие отложить. Посему он в ответ: тоже речисто и тоже кудряво. А что при этом происходит на боевых театрах, каковы ближние планы и стратегические цели, уяснить невозможно.

Вот спроси у любого министра из самых главных, куда и зачем двигается наша доблестная армия и в чем состоит глубокий умысел господина фельдмаршала? Кому ведомо, наступает ли он, как велено, или же, наоборот, отступает? Из донесений много не почерпнуть: кто их читал, только голову затуманил и досаду усугубил. Что в начале депеши уж куда ясней, то в последних строках затемнено дочерна. То он форсирует, то контрманеврирует, то проводит глубокий охват, то выставляет заграждения и окапывается в несколько линий. То все солдаты, слава богу, здоровы и крепки духом, то через два дни, оказывается, полвойска мается животом да нарывами. А он, тюфяк разлапистый, искренне так рапортует и печать прикладывает: дескать, хоть и имеется от Петра Великого повеление, чтобы солдат в пост мясом кормить, но я того устава соблюсти не осмеливаюсь.

Не зря говорят, что откровенность хуже воровства. Да, король бы такого вояку давно под кригсрехт отдал, а то расстрелял бы перед строем для пущего научения, ну а наши глаза отводят и делают вид, что так надо. Стало быть, что им нужно – дело или одна видимость? Или еще какой-нибудь интерес имеется? И главное, кого боятся? А здесь отвечу, не скрою: друг дружку боятся и будущего нашего, чего скрывать, совершенно непредсказуемого. И никто из членов высокочтимой Военной Конференции, попади он в те же щи, лучшего бы не удумал. И сие им прекрасно известно, тоже скажу без утайки. Наоборот, миленочки рады были прямо-таки несусветно: пущай генерал-фельдмаршал, бедовая голова, за всех отдувается, позорится. А если вдруг вывезет растяпу Пресвятая Богородица, то и тут не пропали бы, примазались за здорово живешь. Вообще, чужие заслуги – самая лакомая пища.

И ведь случилось: вышли из леса полки королевские с утра пораньше, никого не спросившись, и сразу в бой, как обухом по голове. Чуть всю армию в капусту не порубили драгуны прусские, как овец, загнали наших прямиком в болото. Если бы резерв вдруг по своей воле в бой не ринулся, через лес и обоз собственный продравшись, тут бы досрочный конец православному воинству и настал. Могли в одночасье закончить войну на том поле туманном, да спаслись, неведомо как, и даже с честью, канонаду праздничную в столице объявили, перебудили народ светлой ночью. Говорят иные, гаубицы-де выручили секретные. Не знаю, пушки-то, они сами не стреляют.

Только все ж командир наш после этого палку чуток перегнул со своими фортелями, марш-бросками взад-вперед да скороспелым отходом на квартиры зимние. Видать, настропалил его кто ложно. Дескать, плоха матушка донельзя, день ото дня ожидаем страшного. Особо еще великий князь – ох, не радовался победе нежданной, а ходил мрачнее мрачного, как съел какой сморчок грустный да горький. Ну, решил тут фельдмаршал играть в большой политик, брать крупный банк – и опростоволосился. Благодетельница жива-живехонька, а он – под суд и в крепость. За трусость и неисполнение. Получилось, всем на удивление, почти как при государе-отце: виноват – ответь. Оно, правда, верно, в каземат подземный и за меньшие вины угодить можно, так что зарекаться от того негоже, все под богом ходим. И хучь конечно, злорадствовать – грех, а таки скажу – поделом. Жалко, видный он из себя был, и не совсем на голову барабанистый, а все равно – поделом.

6. Армия (продолжение первой тетради)

Ход сражения гораздо лучше виден из лагеря, а не боевого построения. И его результат тыловые службы знают раньше всех, иногда сразу после первых выстрелов. Санитары и маркитантки прозорливее штабных наблюдателей. Пусть у нас нет подзорных труб и ординарцев-вестовых, но кадровым воякам нас переплюнуть не просто. Господа офицеры, выпускники академий и знатоки топографии, строители редутов и расчетчики огня, не обижайтесь – это святая правда. Не нужно быть Александром Великим или Сократом: простые умозаключения подвластны даже хлипким умам штатского или, скорее, полуштатского сброда.

Если вокруг не осталось караульных – плохой знак, в ход пошли последние резервы. А уж каковы у нас резервы, мы, слава богу, знаем. Что их, зря сразу в битву не бросили, а, наоборот, задержали подальше от передовой? Молодец на молодце, с бору по сосенке. Их от рукопашной на пушечный выстрел держать надо, тогда, может быть, устоят, пока будет чем стрелять. Скоро, скоро, вернутся из схватки наши милые храбрецы, доблестный лейб-запасной полк имени эрцгерцога не-помню-как-звать-его-высочество, половина без ружей, вторая половина без пулевых сумок, чтоб легче драпака давать, за ветки в лесу не цепляться.

Даже больше того скажу: и до битвы уже многое ясно. Оттого еще на рассвете, в серой дымке вязкого тумана, перед рассыпчатым гулом предутренней канонады посещают умудренных людей разные предчувствия, чаще неприятные. А откуда взяться другим, если фураж целыми телегами гниет или разворовывается, а охранение к нему не выставлено, если твоя колонна то густеет, то распадается на дороге змеящейся цепью и просительно вытягивается к каждой встречной деревне. Нет порядка на марше, не будет и во время сражения. Праздно слоняющиеся посреди бивуака солдаты, бессмысленно горящие хутора – вот верный признак грядущей конфузии. Хотя все может перемениться в одно мгновение, такова военная фортуна. Имеет свои прихоти и не чужда непредсказуемости. Смелый бросок заштатной части спасает от разгрома армию, неудачный маневр гвардейской конницы губит многочасовые усилия тысяч храбрецов и разбивает планы, которые в палисандровых кабинетах и мраморных канцеляриях годами вынашивали лучшие головы Европы.

Впрочем, правда и то, что для нас, обозных крыс, битва разворачивается совсем по-другому, нежели у окопавшихся в редутах пехотинцев или занявших выгодную высоту батарейцев. Мы никуда не движемся, не наступаем, не держим оборону, а только работаем в поте лица и видим то, что находится в двух шагах. Да, широтою обзора тут похвалиться трудно, но опытному взгляду этого достаточно.

Только почему я никогда не мог найти книги, где бы война была похожа на то, что я видел своими глазами? Увы, ни одно историческое описание не отражает свидетельства моей памяти. По-видимому, они не годятся для настоящих ученых трудов. Это верно – разве можно целиком охватить, понять событие, частью которого ты был? Что знает горох о приготовлении супа? Все же я осмеливаюсь дать показания. Битва – это множество необратимо развороченной человеческой плоти. Во-первых. Битва – это труд, часто неблагодарный. Во-вторых. Битва – это бессилие людское перед собственными грехами. За двадцать четыре часа мы успеваем нарушить все заповеди, и по многу раз. Это в-третьих.

Сначала, вскоре после первых артиллерийских разрывов и треска залпов начинают поступать раненые в сопровождении санитаров. Их немного, они лежат на носилках, почти все в сознании, и обычно молчат. Ранения только пулевые, у тех, кого посекло ядрами да картечью, не бог весть сколько шансов добраться до нас и еще меньше выжить. Затем потерь становится больше, появляются раны резаные и колотые, мы не успеваем перевязывать, над поляной поднимается крик, стоны, наши руки обрастают чужой кровью… Потом, в одночасье, совсем никого нет. Значит, дело перешло к рукопашной, сейчас все решится. Либо назад потянутся торопливые колонны изможденных, окровавленных пехотинцев и мы разбиты, либо своим ходом в госпиталь придет еще несколько десятков, и на лицах последних раненых сильнее боли будет расстройство – ведь им не удастся принять участие в преследовании и дележе трофеев.

В ночь после поражения нашему брату-лекарю самый лучший отдых: больше ничего не будет, и ты остался жив. Тяжелораненые вместе с пленными достались неприятелю, пусть он с ними управляется. Одних пользует, других бросает. За все спросится с него, не с нас. Нет никого уязвимей перед Господом, чем победитель в честном бою. Наша же работа закончена, мы сворачиваем лазарет, держим в порядке подводы и отступаем на заготовленные рубежи, перегруппировываемся. До завтра к нам даже с поносом никто не придет.

В случае успеха все иначе, хлопот полон рот, не уснуть, не присесть. До утра в госпиталь подтягиваются сотни и тысячи легкораненых, еще недавно разгоряченных, вовремя не искавших помощи, а теперь близких к истощению и даже смерти. Часто на поле самых решительных побед погибает гораздо больше людей, чем при бегстве, после до невозможности горьких разгромов. Когда историки, проанализировавшие все частности обстановки, топографии и погоды, пишут, что блестящая виктория отчего-то не была стратегически использована столь недавно торжествовавшей армией, они забывают подсчитать тех, кто погиб не в самом бою, а чуть спустя, через день-два. В отличие от побежденных, победители умирают негромко, в бесконечном санитарном обозе – от заражения крови, лихорадки, несварения желудка – и никогда не входят в официальный список потерь. Иногда их хоронят сослуживцы, а чаще похоронная команда, она же делит имущество покойных – единственную память, которую бедолаги оставляют на свете. Сперва меня от этого коробило, но потом я привык и теперь, глядя на старую табакерку, вспоминаю одного, а проводя пальцем по острию заскорузлого охотничьего ножа, – другого из своих менее удачливых коллег. Оба, кстати, умерли не от боевых ран – для того, чтобы заразить кровь, сойдет и острый сук, а болотная водица может вывернуть внутренности наизнанку ничуть не хуже свинцовой ягоды. Стоит ли сейчас об этом рассказывать, стоило ли тогда наследовать полузнакомым мертвецам? Не знаю. Война несправедлива, это я понял очень скоро. Но не решился что-либо поменять. Ни в себе, ни в том, что окружало меня. Или не захотел? Тоже не могу ответить.

Все-таки в той войне были правила – жесткие, порой жестокие, но постепенно становившиеся хотя бы предсказуемыми. Я знал, чего ожидать назавтра и даже через три дня. И вся армия знала, любой лейтенант мог бы стать командующим и той и другой стороны. Да что там, оба противоборствующих лагеря очень даже сносно разучили партитуру кампании, пусть в самых общих чертах, и не отступали от своего урока ни на один шаг. Война напоминала хорошо поставленный балет, наподобие тех, что так любил в жгучей молодости величайший из европейских королей. Только танцевали мы в сапогах, не всегда сухих, но, несмотря на это, наши движения были стройны и упорядочены, диспозиции сочинялись глубокой ночью, под утро доставлялись в части, а те уже двигались, не задумываясь, как во сне, соединялись, расходились, перестраивались и рассредоточивались. Солдаты, заученно двигаясь, словно автоматы, выполняли одну за другой сложные фигуры полевого артикула, не понимая их смысла. И правильно: за солдата думает тот, кто умнее. Сержант расскажет все, что понял из офицерского ора, а долг офицера – орать покороче и как можно лучше выполнить штабной приказ. Только тогда живые картины сольются в единый рисунок и многоходовая композиция достигнет необходимого совершенства.

Признаюсь, мне часто казалось, что война – это странная игра, наподобие шахмат, в чем-то сложнее, а в чем-то много проще. Управлять людьми легче, чем пешками: за один ход можно передвинуть не одну фигурку стойкого пехотинца, а мириады послушных солдат. Полководцы фехтовали друг с другом, только не в зале, не в экзерциргаузе, а на песке или траве, как на пикнике, под открытым небом. Искали, где удобнее – никто не стремился в болота или овраги. Кто искуснее, кто топорнее, генералы салютовали и выходили в круг, поочередно делали выпады и рипосты, парировали и пропускали удары, платили жизнями белых шашечек за свои ошибки и отнимали жизни черных в случае удачной комбинации, словно набирали очки во время игры в мяч. Кровожадности ни в ком из них не было, по крайней мере, в тех, кто командовал нами или нам противостоял. Наоборот, часто в их действиях заранее сквозили обреченность (в случае грядущего поражения) или скука (в случае победы), как будто они все знали заранее. От них это настроение передавалось офицерам, а потом солдатам. Впрочем, было одно исключение, и с него я начну свой рассказ.

7. Две баталии (первая тетрадь переваливает за середину)

Уже в первые армейские дни, прислушиваясь к разговорам бывалых имперских служак, я узнал, что наши генералы побаиваются прусского короля именно потому, что он на них не похож, что его поведение и решения не может предугадать ни мудрый, ни опытный. Однако поначалу эти опасения не подтвердились, хотя, когда поздней весной мы выступили в поход, до нас сразу дошли слухи о тяжелом бое, который имперским войскам пришлось выдержать под Прагой. Тем не менее, говорили, что город отважно защищается и что на нашей стороне вся Европа и даже русская императрица, которая послала в Пруссию тысячи диких степных всадников, и что король будет вынужден повернуть назад, дабы спасти население восточных провинций от грабежей и насилий. Поэтому настроение в войсках было бодрое. Все понимали, что у союзников, то есть – нас, заметный перевес в силах, и батальный успех – дело времени.

Задачей армии было прийти на помощь силам, запертым в Праге. Это нам объявили как-то под утро, с надлежащей торжественностью, разукрашенной сводным полковым оркестром. Планов у командования существовало ровно два, и они оба были в подробностях известны каждому рядовому (я уж не говорю о маркитантках). Либо немедленно отвлечь противника от города, вынудив его на сражение в открытом поле, либо перейти к позиционным маневрам, опять-таки всячески стесняя противника и затягивая время, дабы, в конце концов, привести его к мысли о снятии осады.

Мы медленно продвигались по совершенно незнакомой мне стране, полной бедных и тесно застроенных деревень, совсем непохожих на наши или немецкие, с покосившимися плетнями и жирным запахом неубранных нечистот. Хотя войска оставляли за собой еще большие груды дерьма – я слышал, что местные жители забрасывают его землей и на следующий год используют взамен навоза.

Мужчины с обвислыми усами вяло торговались с обозными фуражирами о молоке и зерне, чумазые дети выпрашивали подачки у солдат и норовили стянуть любую приглянувшуюся им безделку. Женщины, впрочем, были, как правило, светловолосы и приятны в обращении, но об этом я расскажу в другой раз. Мне сообщили, что так дело обстоит у почти всех славянских народов: мужчины ленивы, дети неопрятны, а женщины хороши собой. Да, это были славяне, в той местности их живет больше других. И русские тоже относятся к таковым, хотя среди них немало татар, черемисов, мещеряков, башкир и других народов, о которых большинство европейцев даже не слышало. Это было одним из моих недавних открытий – я воочию увидел эскадрон, сопровождавший важную эстафету в расположение цесарской армии, и поразился, как много среди наших союзников азиатов: широкобровых и безволосых, косоротых и узкобородых, сливавшихся в одно целое со своими задумчивыми конями и тусклыми саблями.

Еще в Вене я понял, что нахожусь на самом краю цивилизованного мира: слишком разительно толпа на распластанных по-имперски улицах отличалась от страсбургской или парижской, так много было на людях цветастых костюмов, так часто попадались навстречу плоские неевропейские лица – морщинистые славянские, заостренные восточные и смуглые африканские. Сначала я различал их только по цвету, но постепенно стал узнавать другие характерные черты, скрывающиеся в углах губ и ушных раковинах. И уже в первом походе я познакомился со славянами поближе – в армейских рядах их было предостаточно, да и путь нашего войска пролегал напрямик по землям богемским и моравским, не слишком богатым и живописным, но населенным приветливым и искренне союзным императору народом.

Обращусь сейчас к отрывку из моего дневника, писанного примерно в то самое время. К сожалению, у меня не хватило умения вести его с нужным постоянством. Узнайте же, каков я был и насколько мои тогдашние суждения похожи на ваши нынешние. «На родине моей эти нации и посейчас известны недостаточно. Славяне приняли христианство давно, но по-прежнему необразованны, за исключением немногих дворян и клириков. Книг на их языках, помимо Священного Писания, почти нет, и затем, чтобы получить образование, им необходимо выучить какой-нибудь европейский язык, чаще всего немецкий. Следы германской воли видны невооруженным глазом, особенно в городах, и выгодно контрастируют со славянской распущенностью. Немцы живут там с незапамятных времен, впрочем, как и евреи, а наиболее ухоженные из тех земель принадлежат императору. Замечу, что, несмотря на сложное и, признаю это, неравное положение, которое богемцы, мораване и их сородичи занимают в империи, присяге своей они верны и доблестно защищали главный город провинции Прагу от прусского короля. После благополучного исхода нашей кампании император был очень доволен их поведением и отметил его в особенном благодарственном рескрипте. Вообще, при надлежащем водительстве упомянутые нации, в особенности богемцы, а в меньшей степени поляки, их северные соседи, однажды даже призвавшие к себе на трон французского принца, могли быть лет за двести введены в культурный мир и окончательно приняты в семью народов Запада. Такая задача представляется в высшей степени благодетельной, ибо не надо забывать, что по своему положению данные народы призваны защищать Европу от турецких и татарских нашествий, поэтому их ни в коем случае нельзя оставлять на произвол судьбы».

Встреча с неприятелем произошла неожиданно, совсем незадолго до летнего солнцестояния. Стояла прекрасная погода, видимость была отменной, больше, чем на четверть лье. Мы занимали позицию на холмах, изогнувшихся неглубокой дугой, зная, что король будет вынужден еще на марше подставить нашей артиллерии оголенный фланг и проводить перестроение под прицельно ложащимися ядрами. А если противник, отклоняясь, пройдет мимо наших укреплений, то его тыл окажется незащищенным и уязвимым для контрудара. Поэтому королю придется изменить направление движения, уйти глубоко в сторону, заняться маневрированием, а нам, в свою очередь, контрманеврированием, и так далее, может быть, до осени. Однако с самого утра прусская армия начала подходить и продолжала бестрепетно маршировать по всему периметру наших позиций. Я находился в ближайшем тылу и тщетно ждал поступления первых потерь почти до полудня. Несмотря на нескончаемый грохот пушек, с точки зрения лазаретного хирурга, битва никак не начиналась. Затем в войсках возникло движение: один за другим полки двинулись на правый фланг, потом послышался треск выстрелов и крики «ура!». Появились раненые. Они рассказывали, что пруссаки продолжали идти маршем вдоль передней линии, пытаясь охватить нас справа, но под ураганным огнем не довели задуманное до конца, развернулись в сторону холмов и пустились во фронтальную атаку. Было очевидно, что предпочтительная позиция и невозможность успешного руководства войсками, находящимися на марше, делают нашу победу практически неизбежной.

Так и вышло. Судя по радости командования и количеству наград, которое оно на нас немедленно вылило, никто не ожидал, что все получится так легко. «Так вот, какова она, эта война», – думал ваш покорный слуга, распорядившись похоронами нескольких десятков горемык, попавших под прусские пули, и уже высмотрев себе на одной из соседних подвод пригожую и совсем не пожилую старьевщицу, недавно лишившуюся покровителя-ефрейтора, не устоявшего перед гнилостной горячкой. Мой неминуемый частный амурный успех был отражением успеха стратегического, армейского. Мы с победой в ранце шли вызволять Прагу, а королевская армия в беспорядке отступала. Преследовать ее даже не было необходимости.

Лето в богемской столице прошло отменно. На довольствие нельзя было пожаловаться, на отсутствие развлечений тоже. Прага, кстати, похожа на европейский город, в нем много камня, есть даже украшенный обильными статуями проезжий мост между рынком и старой крепостью. Но это понятно: там ведь испокон веку обитало немало немцев. Некоторые императоры даже безвылазно жили и умерли в обширном и величественном замке на левом берегу, господствующем над рекой и торжищем. Хотя мне объяснили, что с этим покончено уже больше ста лет, когда после длительной войны столицей окончательно стала Вена.

Следующая кампания началась осенью. Опять-таки планы командования были известны всему личному составу вплоть до последней обозной мухи. Союзные войска с трех сторон неотразимо двигались в Пруссию, и вопрос состоял только в том, когда и на каких условиях король капитулирует? И сумеем ли мы вернуться в Вену еще до Рождества? И сколько наградных пожалует императрица армейскому люду? Я совершенно не задумывался, что стану делать в случае заключения мира. Военная жизнь мне успела понравиться, тем более меня недавно представили к следующему чину, и я стал почти ровней младшим офицерам. Походка моя почему-то сразу изменилась, а голос стал громче. С летних квартир я снимался в самом приподнятом расположении духа. Страшно не было. В конце концов, a la guerre, comme a la guerre. За прошедшие месяцы я обвыкся, пообтерся и уже знал, как избегать целого роя опасностей, от которых меня поначалу уберегло одно чудо.

Кажется, подобные чувства обуревали многих моих сослуживцев. Поэтому марш проходил если не быстро, то уверенно. Нехотя, как бы для выполнения немного надоевшей работы с заранее известным результатом, мы выступили в поход и вскоре оказались в Силезии, обладание которой, как известно, послужило причиной тогдашней войны. Все шло по плану. Города не сопротивляясь, без размышления распахивали ворота, и бургомистры один за другим выносили ключи нашим генералам.

Не хотел бы прибегать к избитому сравнению, но это до известной степени напоминало длительную загородную прогулку с той лишь разницей, что перед каждым бивуаком необходимо было устроить отхожие места на несколько тысяч человек. И тут, как гром среди ясного неба, пришло известие о страшной катастрофе, которая постигла мощнейшую западную группировку союзников. В нее входили только отборные части, наши и австрийские (надеюсь, вы простите меня за путаницу, ведь я продолжал, как и ныне, оставаться французом). Так вот, объединенные силы этой блистательной коалиции, которыми командовали наилучшие полководцы изощренных в марсовых забавах наций, были наголову разбиты прусским королем, внезапно появившимся на другом конце Европы.

Обстоятельства произошедшего разнились в зависимости от рассказчика, но все соглашались, что предсказать такой поворот дела не мог никто. Наоборот, по начальным признакам исход сражения должен был быть самым благоприятным. Мало-помалу, узнавая поступавшие со всех сторон новые и новые подробности, я не мог отделаться от странного чувства: как будто я это уже видел, слышал. Говорили, что пруссаки неожиданно оказались совсем близко от союзных армий, что затеяли какое-то перестроение и, закончив его, немедленно бросились в атаку. Но отчего-то, вместо того, чтобы быть рассеянным артиллерийскими залпами вовремя изготовившихся батарей, противник, почти не неся потерь, продолжал свое стремительное движение и, воткнувшись острым клином на всю глубину фронта, вызвал полное смятение не только в имперских войсках, но и в наших, закаленных покрепче здешнего и уже много лет не проигрывавших ни одной битвы в пешем строю.

С каждым днем доходило все больше печальных известий: упоминали тяжелые потери и почти целиком утраченную артиллерию. О поражении говорили беспрерывно: на привалах, ночлегах, даже на марше. Настроение в армии ухудшалось, и я это, возможно, понял одним из первых, будучи по недостатку персонала произведен в должность батальонного хирурга. Хотя нет, не стану себе льстить, я уяснил происшедшее много позже, задним числом восстанавливая и анализируя ход событий, а тогда только поражался, как неимоверно выросло число заболевших совсем не военными, но обычными для поздней осени простудными хворями.

Армия по-прежнему двигалась вперед, но каждый следующий переход давался нам все тяжелей. Потом вдруг пришло распоряжение о выдаче усиленного довольствия, включая спиртное, и солдаты повеселели. Неожиданно мы вышли на удобную, как будто специально предназначенную для лагеря позицию, очень быстро окопались и обустроили укрепления по всему фронту. Природные редуты, к тому же усиленные работой тысяч людей, выглядели неприступно, и от сознания безопасности из наших рядов полностью испарился упадок духа. Вскоре разведка донесла о приближении королевских войск. Их уже никто не боялся.

Почему-то я плохо помню свою вторую битву и боюсь, что ничего толком о ней рассказать не смогу, а она-то как раз вошла во все учебники военного дела. Только скомканные, неровно обрезанные картины всплывают у меня в голове, словно мясистые гроздья матового тумана, засевшего в неглубоких ложбинах, неравномерно устланных влажной с ночи травой.

Рано утром, еще до рассвета, я неожиданно проснулся от оглушающей тишины, мертвого безмолвия, напугавшего меня в невразумительно ужасном сне. Наспех одевшись, я почему-то вздумал отправиться осматривать позиции и постепенно уходил все дальше от своей перевязочной станции. Караульных не было видно – наверно, я оказался в самом центре нашего расположения. Вдруг заиграли горны, и из палаток начали выходить и вставать в ружье измятые спросонья солдаты. Совершенно позабыв о дисциплине, я и не думал поворачивать обратно. Звенели разбираемые из козел мушкеты, слышалась приглушенная ругань капралов, но я ни на что не обращал внимания, как будто не имел никакого отношения к происходящему. Словно кто-то тянул и тянул меня вперед. Возможно, это был ангел смерти.

Наконец, движимый каким-то болезненным, неостановимым любопытством, я, ни от кого не скрываясь и не спускаясь в ходы сообщения, добрался почти до самых первых рядов, разглядел неровно построенные батальонные каре и изготовленную к битве батарею, смотревшую тонкими жерлами за нависший горизонт. Здесь меня заметил офицер, бежавший вдоль заряжавшей ружья пехотной линии, и громко ругаясь приказал убираться. Я вздрогнул, опомнился, увидел вокруг оперившиеся штыками полки и побежал назад, к своим обозникам.

Теперь мне кажется, что, бросив последний взгляд в низину, откуда должно было придти неизведанное и для многих смертельное сегодня, я успел разобрать уже знакомую картину: грязные комья низких облаков и гладкие квадраты марширующих в разные стороны пруссаков, статных пехотинцев, оттягивающих при движении носки сапог, как будто они находятся не в силезском поле, а на плацу в центре Берлина. Невообразимое зрелище, которое могло бы поразить человека невоенного, но я-то к тому времени прекрасно понимал разницу между войной и маневрами. Было ясно, что еще мгновение – вздернутся пушечные шеи, качнутся при отдаче колеса и весь этот искусственный парад будет изорван картечью, распадется на кровавые клочья и песчаные брызги. И все равно – он внушал какой-то страх, завораживал, вселял не испытанное доселе оцепенение.

Да, спустя секунду я с радостью подчинился приказу, сдобренному упоминанием моей матери, и через несколько минут снова увидел лазаретные палатки. Долго не мог отдышаться, но слушал – и слышал. Очень скоро и почти одновременно раздались пушечные разрывы и победные крики. Почему-то только с одного фланга. После недолгой паузы шум перепрыгнул ближе, потом еще ближе, но по-прежнему доносился только с одной стороны. Удар – ядро легло шагах в сорока, и я невольно присел. Обозные лошади нестройным хором заржали, дернулись, но не двинулись с места: их стреножили крепко, без фокусов. И тут же пошли, нет, побежали, не в лазарет, не на перевязку, не ко мне – мимо, все быстрее и быстрее понеслись спотыкающиеся, ничего не соображающие раненые. Еще несколько минут, их стали обгонять невредимые, но тоже бледные солдаты в растрепанной форме. Они кричали что-то о конной атаке с фланга и о том, что прусские гусары никого не щадят. Я сразу понял, что мы разбиты.

За эту битву я был тоже награжден, потому что, перевязывая тех, что свалился неподалеку от нашего расположения, не успел дать приказ об отходе и, чуть ли не один в целой армии, не покинул поле битвы. На подводах было в изобилии льняных и хлопковых повязок, корпии, жгутов, бидонов с маслом, дегтем, скипидаром – я использовал все.

Нет, я не хвалюсь. Чем здесь хвалиться, я ведь ничего не понял, ничего не заметил. Ни на что не обращал внимания. Мое поле зрения сузилось до минимума – я видел одни лишь окровавленные лохмотья и изувеченные конечности. И моя жизнь могла оборваться в любую минуту. Всем нам, оказавшимся на небольшой поляне, зажатой еловыми рощицами, просто повезло. Передние ряды прусских гренадеров остановились совсем рядом, хоть не буду лгать, говоря, что уже различал их разгоряченные лица и дым пламеневших штыков. Но загробный ветер донесся до меня много явственнее, чем при близких разрывах ядер. А я ведь даже не увидел прославленной конницы Зейдлица, искрошившей в этот день не одну сотню имперских пехотинцев. И вот тяжелый дух смерти был так близок, но гренадеры оборвали шаг и встали: носки врозь, каблуки вместе, как на параде. Не оттого, что устали или решили проявить великодушие – просто их вовремя догнал спасительный для нас приказ.

Прозвучала неразборчивая отрывистая команда, и все сразу кончилось. Королю не было нужно наше уничтожение, а только унижение, которого мы вкусили вдосталь – и в серую ночь после разгрома, когда паниковавшие солдаты палили друг по другу, и в долгие дни беспорядочного отхода, стоившего нам больше людей, чем любая битва. Солдаты болели, умирали, отставали, дезертировали. Офицеры пили и бранились между собой, часто без повода до крови лупили подчиненных. Было много самоубийств. Мои ноги беспрерывно мерзли, и я все время думал о том, чтобы, наконец, выспаться. В конце концов, меня охватила полнейшая апатия, я ничего не хотел и утратил желание жить. Здесь отступление прекратилось, и мы встали на зимние квартиры. Городок был завалящий, но пригодный для сносного существования. Я отогрелся, завел на стоянке небольшую интрижку с содержательницей местной пивной и постепенно снова привык к военному бытию.

Можно сказать, что именно так я стал бывалым солдатом – через поражение. Ведь победы ничему не учат. И марши тоже. Я выжил, поэтому приобрел кое-какие знания. Привык, закалился, очерствел. Научился выполнять долг настолько, чтобы не потерять уважение к себе, но не чересчур, дабы по возможности не лишиться жизни. Мундир прирос к моей коже, и я не ощущал от этого никакого неудобства. Более того, без него я чувствовал себя не в своей тарелке, почти что голым.

Как будет дальше идти война? Когда закончится и кто в ней победит? Подобные вопросы меня занимали меньше всего. Я научился жить лишь сегодняшним днем – уверяю вас, так много легче. Хотя во время попоек с коллегами мы не раз обсуждали предстоящую кампанию, но только поверхностно, потому что, если по правде, углубляться в данный предмет никто не желал. Отчего? Не скрою и этого. Всех нас объединяло одно чувство, которому я тоже поддался. Это был непонятный, совершенно иррациональный страх перед королем, перед еще одной встречей с ним на поле боя, гнетущая невозможность понять, предугадать то, что он сделает, вытворит на этот раз. Не правда ли, неприятель поступил мудро, не пытаясь нас окончательно уничтожить, не рискуя поставить проигравших в отчаянное положение и тем вернуть храбрость обреченным. Наоборот, нас провели по грязи носом и оставили в покое, – лежать в хлюпкой вонючей луже без сапог и даже портянок. Можно бы встать, отряхнуться, но нет – на имперские войска, независимо от того, участвовали они в битве или нет, вдруг опустилась всепроникающая оторопь, нас покинул кураж, без которого не завоевываются женщины и не выигрываются сражения. Даже на вновь прибывшее пополнение упала тень недоделанности, неполноценности, от которой мы никак не могли избавиться. Вы скажете: такие предметы должны тревожить сон полководцев, а не мелкой сошки в стоптанных сапогах. Не знаю. Если так, то, может быть, мы заразились сомнениями от самих генералов: сначала адъютанты, повара и вестовые, затем полковники и батальонные, ординарцы и унтер-офицеры, а потом уже вся армия, до последнего пехотинца в расползающейся форме с чужого плеча.

Мне кажется, оттого в той войне было столько маневров. Полководцы союзных держав, обладавшие силами гораздо значительнее прусских, уступали королю в гибкости и быстроте мышления и скорее хотели взять его на измор, нежели испытать судьбу в громокипящей генеральной баталии. Потому война продолжалась так долго, поэтому она закончилась ничем. Да, при имперских дворах требовали победы, слали яростные приказы командующим, и тем приходилось волей-неволей идти на сближение с неприятелем и, тяжело вздыхая, писать диспозиции для завтрашнего сражения. Но, слава богу, мы по большей части имели дело не с королем, а с кем-то из его генералов, и они, судя по всему, ничуть не отличались от наших. Поэтому все шло по шаблону. Вот так я очень скоро научился предугадывать исход битвы еще до ее начала. И ошибся потом только один раз.

Однако главное на войне – не сражения. Они случаются редко и решающего значения не имеют. Основное содержание войны – это переходы и марши, сборы, разбивка стоянок, поиск фуража, дождь и постоянное желание сна в тепле. Ну и конечно, извечная необходимость ставить нужники как можно дальше от источников питьевой воды. И столь же извечная невозможность этого добиться. Да, людей с расстройством желудка я лечил больше, чем раненых. И хоронил тоже больше. Потому солдаты так охотно идут в бой – надеются, что он последний, решающий. Что им поражение или победа? Удастся выжить – вот настоящее везение, ведь вдруг назавтра кончится война? Вдруг какая-то сторона, наконец, проиграет окончательно?

Главное для солдата на войне – не победить, а уцелеть. А офицер, пуще того генерал или тем более главнокомандующий – наоборот, жаждет отличия, успеха, алчет безусловной виктории, точного рапорта, неотчуждаемой награды и честной отставки, редко когда славы. Самые страшные душегубы – из последних. Ведь честолюбец – вот убийца искренний и умелый. Пылкий и отважный. Неразборчивый. Но это относится не только к военным, тщеславный врач отправляет на тот свет не хуже мечтающего о победном параде полководца. В этом мне тоже пришлось убедиться. Однако я опять тороплюсь. Впрочем, я ведь обещал, что стану писать не о себе, а о том, чему был свидетелем. Поэтому так стремлюсь вперед, к рассказу о том, чего не видел никто.

8. Господин негоциант

Генри Уилсон, во всех отношениях почтенный, но вовсе не старый коммерсант, британский подданный и младший компаньон торгового дома «Сазерби, Брекенридж и Уилсон», был человеком обстоятельным, но немного ленивым. Таковой грех он за собой хорошо знал и объяснял сию склонность, совсем незначительных размеров и заметную только наметанному английскому оку, своим долгим петербургским сидением и тем, что сидение это ему с годами начинало нравиться. В то же время, на фоне остальных петербургских коммерсантов, а в особенности самих русских, он мог почитаться за неустанного трудягу – и успевал гораздо больше, чем любой, даже негоже употребить здесь такое слово, «делец». Если честно, то большинство конкурентов этого названия не заслуживали. В сонном, вечно темном и продрогшем городе сэр Генри был почти чемпион. Даже если работал в день всего лишь часов пять-шесть. «А больше, – то и дело повторял он про себя, – и не нужно. Вредно для здоровья, портит баланс внутренних гуморов. А главное, в этой стране подобное поведение бесполезно. Непродуктивно, sic. Деятельность разумного человека должна продлевать его жизнь, а не укорачивать. Поэтому самое важное – в любую погоду ходить на прогулки и не злоупотреблять алкоголем. Соблюдать гигиену, следить за отоплением и не менять любовниц слишком часто – это нервно, хлопотно и обременительно с финансовой точки зрения. И здоровье тоже может пострадать, my dear lords, вот так».

Нельзя не признать, что умозаключения достойного мистера Уилсона были логичны, обоснованы и подкреплены серьезной доказательной и экспериментальной базой. И сам прекрасный сэр это отлично знал, отчего находился в полной гармонии с собственной персоной. К сожалению, того же нельзя было сказать об окружающем его мире, с неприятной закономерностью порождавшем одну напасть за другой. Вот и сегодня пронесся очередной и, как уверяли уже несколько человек, полностью достоверный слух о тяжелой болезни императрицы. А ведь ее последствия могли радикально изменить несколько пошатнувшееся в последнее время положение британских подданных.

«Может ли слух быть достоверным?» – поражался милейший сэр Генри. И отвечал: в России, пожалуй, да. Хотя нигде двор не блюдет столько секретности, сколько здесь. Потому официальных сообщений обычно нет, тем паче своевременных, а слухов сколько угодно. В том числе и правдивых. Только от кого хранятся эти, с позволения сказать, тайны? Ведь кроме иностранцев, врачей здесь нет, а лейб-медик ничего серьезного не предпримет, не собрав очередной консилиум. Поэтому новости из царицыной спальни известны в посольствах уже на следующий день. Сами же русские, даже ответственные и высокопоставленные, остаются в полнейшем неведении. Оттого всегда предпочитают действию медлительность – как бы, упаси боже, не ошибиться. Но чтобы не быть обвиненным в бездействии, изо всех сил увиливают и вертятся, вертятся и увиливают. Все в поту, а стоят; запарились, а ничего не сделали.

Почтенный коммерсант давно прекратил развлекаться, задавая какому-нибудь русскому знакомцу каверзный внутриполитический вопрос, правдивый ответ на который был ему самому, в отличие от подопытного, хорошо известен, например, из старых лондонских газет. Впрочем, бывало так, что собеседнику, в силу служебного положения, полагалось лгать – тут уж цена розыгрыша невелика. Но чаще чиновник, иногда лицо весьма важное, действительно не знал истины, и все равно лукавил и выдумывал вовсю, дабы, как полагал, не упасть в глазах иноземца.

В торговой фирме, возившей по миру масло, пеньку, деготь, воск, лес, пушнину и перья, компании не самой крупной, но известной и уважаемой, господин Уилсон отвечал за восточное, в данном случае, российское направление. Брекенридж работал на другом краю света – в североамериканской массачусетской колонии, а Сазерби координировал их действия из Лондона. Поэтому уроженец Бристоля, давно покинувший родной город и всего за пятнадцать лет дослужившийся от младшего клерка в Сити до полноправного компаньона, любую неудачу на здешнем фронте воспринимал как личную. Оттого он и перебрался сюда, в худо-бедно мощеное гнилыми досками болото, чтобы твердо держать руку на пульсе санкт-петербургского филиала. И вот – на тебе!

Война эта сэру Генри положительно не нравилась. Как говорят русские, все наперекосяк. Во-первых, нарушился едва состоявшийся союз России с Англией, значительно облегчивший разнообразные торговые сложности. Во-вторых, после того как столько денег из казны его Вестминстерского величества утекло в казну русскую (и немало, как достоверно знал опытный коммерсант, осталось в карманах некоторых державных чинов), можно было ожидать некоторого ослабления поборов, и именно в отношении лиц британского подданства. Теперь на этом стоял большой крест. В-третьих, степень доступности многих товаров изменилась – все шло в армию. Точнее, должно было идти, но гораздо больше терялось и разворовывалось. Налаженные пути и проверенные схемы работали с большими перебоями. Выходить на новых людей или, тем более, пытать счастья в сделках с тороватыми интендантами сэр Генри не хотел – опасно, можно не разобраться, кто кому покровительствует, и здорово ошибиться.

К тому же подобные комбинации – инструмент одноразовый. Да, бывает: неожиданно появляется партия добротного товара, можно броситься по-кошачьи, при известной ловкости и удаче снять жирные сливки, радостно перекреститься и ждать следующего случая. Знаем, слышали – так обделывают дела в Индии да Турции. Пожалуйста, пусть живут как знают. Ему же нужна работа бесперебойная, тем более что война скоро кончится, надо будет возвращаться на круги своя. «Вот и получилось, – не раз говорил себе мистер Уилсон, – усмехаясь над стаканом чая с контрабандным ромом, попал я в самый что ни на есть русский переплет: что-то надо срочно предпринимать, а все же лучше выждать».

Правда, вот хорошо: пришли вести, что англо-ганноверская армия на континенте то ли сдалась французам, то ли полностью эвакуировалась. Ничего, мы где-нибудь в другом месте свое возьмем. Не хватит у галлов сил на колонии, ох, не хватит, и денег им тоже взять неоткуда. Обижало, правда, отсутствие какой бы то ни было храбрости у герцога Камберленда, послушно подписавшего довольно позорную, что скрывать, конвенцию, но с этим горячий патриотизм почтенного господина Уилсона мог примириться. Ганноверскую династию он не особенно любил.

По совокупности же все новости непреложно означали, что непутевый берлинский король остался со всей Европой один на один, и посему дни до его капитуляции можно пересчитать по пальцам. «В два счета все кончится, – думал сэр Генри. – Русская армия даже толком не успеет залезть в Восточную Пруссию, тем более с этакой-то скоростью. Знаем мы, видели эти маневры. Союзники, конечно, ничем не поделятся, надуют и наплюют, пойдут на сепаратный, как тогда, с турками. Уж Кенигсберга здешним лапотникам не видать во веки вечные».

Впрочем, и с ближайшего фронта известия поступали во всех отношениях утешительные: несмотря на слащавую выспренность официальных депеш, было ясно, что русские успешно выдержали первое столкновение с пруссаками и продолжали двигаться дальше, а в довершение австрийцы, выбив короля из Чехии, успешно занимали Силезию. Ну а если и этого мало для оптимизма – шведы вторглись в Померанию. «Не сегодня-завтра, не сегодня-завтра…» – дважды повторил про себя мистер Уилсон.

И все равно, где-то глубоко, на грани желудка и пищевода, коммерсантскую утробу терзало малоосновательное, нелогичное, но явное неудовольствие злободневным политическим ландшафтом. «Словно стая собак эти монархи», – неожиданно для себя подумал сэр Генри. Подобно многим своим соотечественникам, он был человек с определенными демократическими наклонностями.

9. Слобода ткацкая

Утро в Москве выдалось холодное и чересчур мокрое, как об эту пору редко бывает – почитай, никогда. Воздух резал глотку, загонял обратно под рогожу. «Не спать, не спать», – привычно повторял себе Еремка, ища впотьмах кадку с водой. Едва не споткнулся, но нащупал ее и погрузил голову до самой шеи, и терпел колючий ожог, повторяя про себя, как учили мастера: «И один, и два, и три, и четыре». Наконец, когда уже перед глазами полетела мутная рябь, откинулся назад и хрипло, с клокочущим свистом, вдохнул что было силы. Пробормотал «Отче наш», как всегда, без остановки – грех, приходской священник такого не любит. Но что ж поделаешь, работа не ждет!

И сразу в блеклом свете из слюдяного окошка прошлое вспомнилось, а будущее нарисовалось. Начинался день, дай бог, не хуже прежних. «Благословен буди! Святый, Крепкий, помилуй нас!» И чтобы лучше прежнего – о том просить не надобно, Господь все решит и что надо ниспошлет. Будем трудиться в поте лица своего и зарабатывать хлеб насущный, как от века завещано. Не роптать, а молиться, не выпрашивать, а благодарить. Ну, с богом, пошли!

Вылетев на улицу, Еремка таки споткнулся о хитрый корень и чуть не упал, широкими прыгучими шагами перескакивая лужи да рытвины. Брешут иные люди, что в тридевятом царстве да тридесятом государстве, там, где кисельные реки да молочные берега, есть к тому же дороги ровные, камушек к камушку, по которым можно ходить, под ноги не глядючи, а, наоборот, взирая вперед и прямо встречным девкам да честным людям в самое лицо. Но сие, что и говорить, сказка. Может, живет такое чудо за морями-океанами, только никто его не видел, да еще чтоб в родный дом вернуться и рассказать с подробностями. И не станем о том печалиться: чужие чудеса нам не в помощь.

Пока же поспешал Еремка на работу, на Большой суконный двор, и торопился, чтоб не опоздать. Он, благослови Боже покойных родителей и родителей их родителей, был человеком вольным, не казенным мастеровым, вечноотданным, а потому жил отдельно, от мануфактуры вдали, и никому ответа ни в чем не давал. Обитал дома, в старой, еще дедовой хибаре вместе с сестрой Натальей, зятем Семеном и выводком племянников. Всего-то места, что сени, горница да спаленка, но свое, не чужое. Куском хлеба не попрекнут, на улицу не выгонят, а в ненастный день и плечо подставят. Ну, не хоромы, а все-таки не на голове друг у дружки, как фабричные, и без лая. Семейство. Был еще один брат, старшой, Арсением звали, но его в армию свели, поскольку бобылем остался, растяпа. И канул на веки вечные, может, и не увидеться боле. Двадцать пять лет – не шутка. Но ежели уцелеет, руки-ноги сбережет и выйдет в отставку почетную, тем паче в чинах унтер-офицерских, – всяк ему завидовать будет, с государевой-то пенсией и рассказами о странах небывалых да делах невиданных.

Пришла от него одна весточка о прошлом годе, а с тех пор ничего не слышно. Инвалид принес, с покореженным лицом, из армии боевым калечеством уволенный. Товарищи ему таких записочек, писарем правленных, целый ворох надавали. Ходит теперь, разносит их, кормится помаленьку. Ни малейшей крохи он не знал, кто да куда да откуда, толком сказать не мог. А в письме том всего две строки, приходской Еремке разобрать помог. Дескать, жив-здоров, чего и вам желаю, и молитесь за меня, грешного, как я за вас. Но давно это было, а судьба солдатская, она, известное дело, переменчива.

Говорят, ныне в неведомых странах, за лесами, за морями, воюют наши соколики, но не с туркой басурманской, как по давнему обычаю положено, а у немчуры в северных землях порядок наводят. Поссорились, дескать, меж собой тамошние графья, вот мы их и мирим по христианскому добротолюбию. А иные вредные полковники не хотят, чтоб по справедливости, вот и потребна для их вразумления военная силушка. Очень даже понятная каша. Ведь окромя такого распорядка, чего с ними воевать? Еремка этих немцев кажный день видел, и были они незлобные, работящие. Речь развалистая, грубого помола, голоса треснутые, щеки завсегда складно побритые – ни страха от них, ни интереса. Жили, правда, в особицу, но это уж давно повелось, не нам судить. Не хотят – и ладно, насильно мил не будешь. Так-то оно и лучше, без раздоров и задирательств. Вера-то у них духом опасная, смутная, не наша, хоть не басурмане они, а в тот же раз и не родные, не православные.

Пусть так, тишайше: у нас свое, у вас – свое. Да и то – случались теперя такие немцы, что не боялись и не гнушались, ставили дома прямо в городе, только сперва все вымеривали да прикидывали, и чтобы им непременно сруб был ровным-ровнехонек. Потом брали всякие клинья да веревки и иной какой инструмент и тем же регулярным макаром подводили крышу и резали двери. Стояли эти дома по слободам чисто и стройно, с широкими окнами, словно иноземцы, что в неведомые края заглянули и страсть как диковинам тамошним удивились. И оттого застыли, болезные, заморозились, ни согнуться не могут, ни головы повернуть.

Только ежели взаправду – хороши были те дома необычные, тянуло Еремку к ним сердечное любопытство. А почему, сам не знал. Неладно это, должно быть, дурной приворот. Не зря говорится: от добра добра не ищут. Коли есть свой край – на чужое гляделкой не зыркай и пасть не разевай. И так на Суконном дворе всяк Еремке в лицо завидовал, а особливо в вечную крепость приписанные, до гроба яремники. А в остальном им крутьба общая, не покладая рук от рассвета до заката, поскольку не сказать, чтобы работа безмерная, ткацкая да фабричная, легкостью славна. Народу тьма, света мало, пыль клубами, кругом стук, гам, и так без продыху до самой ноченьки. Те мужики, что годков по двунадесять, а то и пятнадцать там погорбатились, завсегда терпели разные недомогания, обычаем долго крепились, не показывали виду, потом, когда уже было невмочь, сходили с лица, с тела, сказывались больными и оставались, порой стонучи, лежать по хижинам, землянкам да жилым рядам, сгрудившимся за оградой Двора. Часто потом уже и не поднимались, скреблись в углах или по стенам, на боковых лавках, даже тряпицей не огороженных, рази только изредка ковыляли до ведра и обратно. Их прощали, не гнали, щами не обделяли. Понимал народ, вышел страдальцу последний срок: здесь до пятидесяти доживали немногие, а многие и ране надрывались да скукоживались. Все так, никому не избегнуть, рождены мы в этот мир на труды великие да муки жестокие, и да не вопием о том напрасно, бо се есть удел человеческий.

Рядом с угасавшими, гулко заходившимися в протяжном кашле пристеночными, в тесноте и пыльной спертости, среди сладкой гнили и весело шнырявших туда-сюда мышей рождались дети, опора наша, работнички. Ох, пряхи-ткачихи позорные, ох, естество наше аспидное. Вот так: Бог взял, Бог дал.

По воскресеньям служил Еремка в церкви, иначе сказать – был на побегушках. С утра мотался по пономарским поручениям, чистил батюшке рясу, выносил прихожанам жестяной кубарь для милостыни. Работал споро, ничего не путал, отдыха не просил. После службы садились духовные за трапезу с богатыми прихожанами – Еремка опять тут как тут, кому вина подлить, кому рушник подать. Вертелся изо всех сил, только что через голову не прокатывался. И дьякон, и сам поп были им довольны, привечали, лаской баловали, без куска не оставляли. Тем здоровья и поднабрался, никакая хворь не берет, тьфу-тьфу-тьфу, сгинь, нечистая сила. Да вот еще: отец Иннокентий читать его научил по складам, и псалтирь ветхую преподнес в назидание. Вот это подарок так подарок, руки за него целовать мало!

Оттого Еремке в доме почтение, особливо в праздники: сядет вся семья рядком, племяши притиснутся поближе плечико к плечику, слушают, а Еремка им нараспев читает священные песни Давида, царя Израилева. Особо любил он ту, что написана была, когда бежал Давид от Авессалома, сына своего. Хоть и коротка она, но трогательна, прямо страсть. Слезы у Еремки проступали в голосе, когда зачинал он: «Господи! Как умножились враги мои!» И остальные псалмы, что сразу за этим следуют, читал без перерыва, пока мочи хватало. Отец Иннокентий рассказал: они тогда же писаны, потому и горестны столь, оттого царь иудейский и утомлен вельми в воздыханиях и ночь каждую омывает свое ложе слезами изобильными. Печалуется, значит, от бед душевных.

И это отец Иннокентий тоже объяснил: дескать, сыну на отца руку поднимать – великий грех, но и самому родителю такое от своего чада терпеть – горе смертное, неизбывное. Сие, добавил отец Иннокентий, верно во всех обыкновениях, не только домашних, внутри семьи разбираемых и решаемых. Слово Писания – оно на любой случай применимо и советностью богато. Вот, к примеру, тяжкий грех человеку восставать против властей, а грех крайний – пойти на самого богоспасаемого монарха, коий своим подданным все равно что родной отец. И как монарх есть помазанник Божий, обязан он для благополучия и законности государства таких бунтовщиков покарать наисуровейше, но сердце его при этом болью обливается за непутевых деточек своих, с пути сбившихся.

Это Еремке было очень даже понятно. Он, когда Дашку или Сергуньку хлестал за разное шелопутство – не сам по себе, только по сестринской просьбе, – тоже жалел племяшей, сдерживал руку, послабже старался. Но и без урока нельзя, детское баловство спускать – только во вред, отыграется потом в лихую годину. Нет раскаяния без наказания, прощения без епитимьи. Такова, говорил отец Иннокентий, заглавная максима нашего бытия.

На Дворе Еремка работал второй год, свела его туда сестра, как только в возраст вошел. Да больше и некуда – остальные мануфактуры еще хуже, многие и с законом не в ладах: бумаги не выправлены, кажный день не знаешь, что назавтра будет. Сбегут ли хозяева ненадежные, нагрянут ли полицейские, вовремя не подкупленные, и устроят конфискацию? В одном разе – жалования не видать. И в хорошие-то времена задерживают, тянут до праздников. Хотя верно – платят неподзаконные лучше, чем в казенных мануфактурах, нужны им, фабрикантам, работники умелые, неплохой они, видать, с нашего труда и пота барыш наваривают.

Давеча, сказывают, указ им вышел – запрет на покупку работных людей: чтобы нанимали вольных, не скаредничали, деньгу не зажимали. Напряглись купчины, затрясли мошнами-то – подавали государыне сказку: дескать, разрешить им крепостных людей обретать по-прежнему. Скинулись на круг, посылали выборных в Петербург челом бить. Но не позволила матушка. Знает заступница, много среди мануфактурщиков разных злыдней, кому человек – как товар: вымотать его – и в помойку подзаборную, а на смену свежего, неистраченного. Так хороший хозяин со своими дворовыми в жисть не поступит. Верно, не все фабриканты столь жестоковыйны, но ежели под их волю закон принять – совсем защиты не будет у горестного люда. Потому все же лучше иметь дело с казной: и прижимиста она, и увертлива, а такого обмана никогда не выписывала. Есть над ней высшая власть и надзор государственный – перед ним всяк начальник преклоняется, чрезмерного озорства сторонится.

Еремка работу свою блюл, старался. Не дите, чай, знает, почем лохань пота. Мал медяк, да в хозяйстве пригодится, лишним не будет. А работа – она и есть работа, дело привычное, надо не выбирать, не рядиться, не искать, где лучше, и, поперед всего, не отлынивать да радоваться, что ввечеру тебе – домой, а не за угол, под мокрую тряпку. И по воскресениям – в церковь, под звоны да перепевы, благостность вкушать неземную и о заботах недельных забывать совершенно. Нет, жизнью своей Еремка был бессомненно доволен. Да спроси его кто, отчего так, не понял бы, о чем речь-то? Чему ж не радоваться! И утро выдалось, он сейчас разглядел, солнечное да забористое. Разбежаться бы да с разгону зарыться в траву с цветочками. Нельзя, однако, всему свое время, жди, значится, престольного праздника. А пока дело такое – тюки тормошить, холсты раскладывать, сушить и к окрасу готовить.

Вот одно только не терпел Еремка на Дворе – крыс. Не, особливого страха не допускал, с чего бы – остромордых и в городе немало, паче всего вокруг трактиров да домов питейных. Только все-таки больно жирные они были при мануфактуре, отменно наглые да расхряпистые, по всем закоулкам шмыгали, за каждой тряпкой хоронились, промеж любых бревен проскакивали, визжали злобно, огрызались зело. Спасибо, на людей не нападали. Хотя, как стемнеет, держался Еремка подальше от стен и ходил с топотом – может, испужаются косозубые, приструнят норов, посторонятся? И то сказать, хуже аспида огненного твари эти окаянные. Не пристукнуть их и не перетерпеть, из земли да грязи множатся легионом, полошатся неуемным писком, нет на них истребления. Одно слово, наказание божеское, иначе и не объять. Небось, за грехи наши посланы, знаемые и незнаемые. То-то и оно, в аду, чай, похлеще будет. Потому не озорничать надо в жизни этой, а робить, прощение вечное вымаливать. Вот уже скоро Двор, сейчас вступим в него и приложимся к трудам нашим безоглядным. «Только пока – чуток поменьше бы этих крыс, миленький Господи! Помилосердствуй, не плоди их пуще мочи!»

Так молился Еремка, а если по-взрослому – Еремей, Антипов сын, Степанов, Курского прихода обитатель и житель, Большого суконного двора вольный работник, удивительно ярким осенним московским утром перепрыгивая раскидистые лужи на главной слободской улице. Хоть кое-где и были заботливыми людьми положены досточки – ан нет, мы так не умеем, осторожно и рядком, нам бы с кочки на кочку, с уступа на камешек, вверх да вперед, вперед и вверх.

10. Удача (первая тетрадь, почерк становится немного нервным)

Второй год войны дался мне легче первого. Все повторилось с астрономической точностью, словно новые акты баталий в славянских землях были расписаны в небесах по старому лекалу. Весной король выбил имперцев из Силезии и вторгся в Моравию. Мы контрманеврировали, держась на почтительном отдалении от пруссаков. Ни я, ни весь личный состав цесарских вооруженных сил ничего не имел против, больше того, в разговорах между собой солдаты единодушно одобряли мудрость главного командования. Я еще не знал, что это – невиданная редкость для любой армии. Фуража хватало, погода стояла отменная, мягко шуршавшие леса скрывали запахи нечистот, оставляемых многотысячным войском. Умирать было незачем. Подозреваю, что нашими генералами тоже управляли мысли вовсе не самоубийственные. Однако поговаривали, что всему военному совету доставлял большое неудобство начальник конницы, человек амбициозный и неугомонный.

В самый разгар лета, когда марши наконец прекратились, а осажденная королем моравская крепость, по слухам, доблестно держалась, честолюбивый кавалерист преодолел сопротивление штабных и настоял на выделении ему отдельного корпуса с целью, говорилось в приказе, «решительных диверсий, дабы неприятеля в неудобстве держать постоянно». Ясно было, что первое и самое знатное неудобство выйдет нашему брату, особенно тем бедолагам, чьи части припишут к «диверсионному корпусу». Конечно вы догадались, что сказалось мое иностранное происхождение и отсутствие высоких заступников – меня немедля отрядили в летучий лазарет, приданный генералу-удальцу.

Проклиная все на свете, я покинул живописный богемский городок, где не без некоего комфорта сумел к тому времени обосноваться при стационарном госпитале, и, трясясь по жаре в больничной повозке без рессор, начал раздумывать об оставлении службы. Да, мне определенно нравилось носить форму и, пользуясь французской речью, иметь успех среди диких пейзанок, многие из которых отличались необузданностью нрава и экзотической красой, столь не похожей на приглаженную европейскую. Но, к сожалению, в те дни, даже часы, пришло понимание: для австрийцев я навсегда останусь чужим. Никто не скажет этого в открытую, меня будут встречать улыбки да поклоны, но чины я получу в последнюю очередь, а неприятные поручения – в первую. Между нами говоря, даже в нашем бедном лазарете плелись такие интриги – о-го-го, и я по наивности беспрестанно ступал в разные лужи. Увы, природа решила не одаривать меня политическими талантами.

Впрочем, неожиданный марш-бросок оказался на удивление быстрым и оттого не столь мучительным, несмотря на то, что стремившийся к умножению своей славы командир не давал нам отдыха, удлиняя дневные переходы и предельно сокращая остановки на ночлег. Даже бивуаки мы разбивали не по правилам, подробно прописанным в полевом уставе, а, выставив охранение, валились вповалку, зная, что скоро подъем. Через несколько дней прямо во время движения из головы колонны пришел приказ перестроиться в боевой порядок. Мрачные пехотинцы обходили больничные повозки, на их лицах читалась ненависть и одновременная зависть к нам, обозным червям. В эту ночь было велено костров не разжигать и оставалось лишь надеяться, что охватившая лагерь болотная сырость не сведет на нет все мои скудные запасы отхаркивающей микстуры. Солдат подняли до рассвета, без сигналов, палками. Злые, они построились для атаки и бросились в перистую серую зыбь, плывшую над топкой травой.

Во многом неожиданно для самих себя мы застали врасплох большой прусский отряд. Неприятель спал, я услышал вдалеке прерывистые звуки горна, оборвавшиеся свистящим металлическим всхлипом. Боя толком не было – пожертвовав охранением, переколотым беспощадной от недосыпа имперской пехотой, пруссаки быстро отошли на опушку, потом перестроились и в оборонительном порядке заняли небольшой холм. Немного спустя, оценив разделявшее нас расстояние и дав в сторону леса россыпь гулких и метких залпов, они, не смешав рядов, снялись с места и скрылись за горизонтом. Судя по всему, их командир посчитал, что натолкнулся на наши основные силы, и не имел приказа вступать в бой со значительно превосходящим его по мощи противником. В любом случае отступление неприятеля стало нашей победой.

Больше того, пруссаки оставили в лесу колоссальный обоз. Кажется, это были припасы для целой армии. И вправду, чуть позже я узнал, что встреченный нами отряд двигался к окруженной королем крепости. Не могу объяснить почему, но в этот день капризная девка-удача нежно погладила нас по голове. Вчерашние обозленные козлы отпущения почитали себя счастливчиками – среди трофеев было чем разжиться. Я тоже не мог пожаловаться на скудость добычи: на удивление легко мне удалось разыскать подводы с медицинскими препаратами и распорядиться о придаче их своему лазарету.

Желающих спорить не оказалось – я был чуть ли не старшим из корпусных эскулапов, – и в результате мои больные не страдали от отсутствия целебных снадобий почти целый год. Должен ли я здесь упомянуть, что это не добавило мне любви среди врачей-сослуживцев? Хорошо еще, солдаты нашего полка быстро поняли, каким сокровищем мы обладаем, и в течение многих месяцев держали при моей аптеке бессменный караул, не раз пресекавший попытки грабежа со стороны добрых соседей. А тогда была даже небольшая схватка с венгерскими гусарами, бесцеремонно явившимися требовать своей доли на том основании, что их вклад в перехват прусского обоза стал решающим. Слава богу, совершенно случайно подоспел патруль с кем-то из старших офицеров и обошлось без жертв. Дело замяли – гусары были доблестными вояками и действительно раньше всех бросились на пруссаков. Только сделали это до приказа и, сбив боковые посты, промахнули мимо лагеря, потом долго собирались в полутемном лесу, оказавшись даже позади нашего арьергарда, и оттого, к своей вящей ярости и насмешкам других частей, остались совсем без трофеев.

Через одну-две недели после столь удачного похода нашему отряду снова было приказано выступать. Как я уже упоминал, некоторое время назад неприятель обложил важную имперскую крепость, и теперь ей требовалась срочная помощь. Впрочем, задача перед нами стояла неопределенная – то ли отвлечь, то ли только прощупать противника. Предполагалось, что главные силы двинутся по пятам за нашей диверсионной группой и, в случае удачного стечения обстоятельств, попробуют деблокировать осажденных.

На этот раз не было речи ни о каких заминках: поступил приказ, все прокричали «Слушаюсь!», и мы без проволочек начали выдвигаться. Шли быстро, но с надлежащей осторожностью и в считанные дни оказались неподалеку от вражеского расположения. Снова по рядам пролетела команда о боевом перестроении. Все было выполнено, с минуты на минуту ожидался тяжелый бой. Время напряженно замедлилось, и тут от передовых цепей разнеслась весть: пройдены осадные валы, с гарнизоном удалось наладить связь, и сразу следующая: сражения не будет, прусская армия отошла, взорвав за собой мосты через илистую и мутную реку, на которой стояла крепость.

Почему-то радость успеха омрачалась привкусом неудовлетворенности от победы без боя. К тому же среди личного состава армии немедля разгорелся спор – какое событие стало решающим? Части и конечно же офицеры, как и я, участники давешнего марш-броска, настаивали: отступление противника стало неизбежным после перехвата обоза с жизненно важными припасами. Те же, кто оставался с главными силами, утверждали: осада была снята благодаря тонкому маневру, который только за счет скрытых тактических угроз позволил без единого выстрела вытеснить пруссаков с береговых позиций. Отчего-то никто не спорил о том, надо ли преследовать королевскую армию, истощенную неудачной осадой, лишенную фуража и передвигавшуюся чрезвычайно медленно из-за громадного количества больных и раненых. По крайней мере, так, со слов цыган, говорили местные жители. Однако мы по-прежнему держались на месте, потом планомерно, в соответствии с уставными требованиями, наводили переправу, и не спеша, в несколько приемов, переходили реку. Жара стояла несносная, и у меня было множество пациентов с тепловыми ударами.

Командующий вместе со всем штабом ездил принимать благодарность от гарнизона спасенной крепости. Говорили, что за банкетом опять разразился спор: чьим действиям мы обязаны столь блистательным успехом? Ходили темные слухи о посланных в столицу противоречивых депешах. Удивительно, как быстро все в армии, до последнего возчика обозной телеги, узнают о совершенно секретных и наверняка зашифрованных документах. Впрочем, на этот раз склока в верхах улеглась к взаимному согласию. Из Вены пришел указ с наградами для участников победного рейда, и обиженным не остался никто. Мне тоже выписали небольшое денежное поощрение и перевели в уже следующий чин, после чего я как-то перестал думать об отставке.

Понемногу наша армия начала двигаться вслед за пруссаками, уцепилась за знакомый тракт и еще через несколько недель вышла на те же позиции, которые мы занимали в самом начале кампании. Почти одновременно поступили известия о большом сражении, которое получивший подкрепления король дал русским где-то совсем далеко на севере, в нескольких днях непрерывного пути по течению Одера, широкой и судоходной реки, разграничивающей собственно Пруссию и Бранденбург, – другую область, подвластную нашему неприятелю.

Привыкший к тому, что правды нельзя узнать даже о том бое, в котором сам принимал участие, я поначалу не обращал внимания на доносившиеся до меня несуразности. Однако постепенно они предстали передо мной с абсолютной ясностью. Никто не знал, а чем же, в сущности, кончилась битва? С одной стороны, утверждали, что бой для пруссаков складывался дурно и что король был под угрозой полного поражения, но его спасла вовремя перестроившаяся конница, лобовым ударом разметавшая русскую пехоту. Но с другой стороны, никто не говорил, что русские бежали. Это было удивительно, ведь что такое гусары Зейдлица, идущие в атаку на полном аллюре, многие из нас знали слишком хорошо. И, несмотря на всеобщую уверенность в прусском успехе, нигде не шло речи о том, что русские войска уничтожены или хотя бы наголову разбиты.

Да, после битвы они отошли, но прусская армия их не преследовала. Зная короля, в это было трудно поверить. Если русские отступали, значит, поле битвы осталось за неприятелем. И инициатива была у короля. Почему тогда он дал противнику ретироваться, не воспользовавшись своим преимуществом? Хотя нас он тоже не преследовал после той невероятной и неожиданной победы, которая поставила нашу армию на грань катастрофы. Но ведь мы, в отличие от русских, находились в своих владениях, и тамошние жители не очень жаловали пруссаков. Нашим же союзникам было нечего рассчитывать на дружественность населения, наверняка ими нещадно ограбленного. Особенно после поражения. Ну а если, предполагал я, все тревожные известия неверны и русским каким-то образом удалось перемолоть противника в рукопашном бою, то почему на следующий день они начали отступать? Я понимал, конечно, что эта возможность чисто умозрительна: как могла пехота, тем более слабо обученная, устоять перед лучшей конницей в Европе?

Но больше новостей не было. Мы проводили теплую тягучую осень в тщательных траншейных работах, делая свои позиции все более и более неприступными. Редут примыкал к редуту, продуманно расположенные батареи господствовали над окрестностями. Даже для лазарета нашлось сухое и удобное место, совсем недалеко от родника с питьевой водой. Впрочем, недавно проведенная глубокая разведка утверждала, что противника ожидать не нужно. Король отошел на зимние квартиры раньше обычного. Мало-помалу листья начали желтеть, облака – корчить рожи, бегать друг за дружкой наперегонки и быстро сереть ранними вечерами. Тут я понял, что и эта кампания подошла к концу. Вскоре мы снялись с места и, оставив лагерь, на обустройство которого было положено столько усилий, двинулись зимовать на юг, поближе к границе.

11. Стратегические соображения (много темных пятен – наверно, воск; неразборчиво)

Так, тянется дело военное, и уходят денежки, чем дальше, тем больше – и государственные, и свои. Одних жалко, других – еще жальче. И людишек наших, которых поубивало да покалечило в дальних краях по великой нашей державной надобности, тоже не воротишь. Хоть, конечно, этого добра у нас навалом, всю Европу затоварить можем. Нечего, нечего рожу кукожить да кривлять перед зеркалом, словно цельную луковицу изжевал, любой знает, сие есть святая правда, святее не бывает. С такими-то командирами знатными.

Значит, после, как генерал-фельдмаршала – под суд, то этого назначили, англичана, корку сухопарую. Он, правда, пехотою в жизни не управлял никогда, но с иной стороны – честь по чести англичан, настоящий, хоть и псковский. Чего у нас в Расее только не водится! Статный, служивый – ходит, длинные ноги переставляет, спину не гнет, как аршин проглотил, знает эту, как ее, фортификацию и диспозицию тож, и к тому в довершение, почитай, природный наш, поступил в службу еще при самом бомбардире. Но даже хуже оказался – обманка: с виду всем хорош и в войске уважен, но как грянул грозный бой, так сразу – ах, и удрал. Растерялся, спужался, кто говорит даже – спрятался. Офицеры в крови да в пыли, весь день то под обстрелом, то в штыковой, гусар с полного карьера дважды перетерпели, с трудом гренадер отбили, фланги порублены, фронт стоит, хватились командующего – его ан и нетути. Ввечеру, правда, появился, приказал перестроение и батареям направление огня выдал, дабы неприятеля держать в должном недолете. Утром солнце взошло, огляделись – кругом горы мертвецов, а победы нет. Впрочем, конфузии обратно нема, а было близко. Все равно, скачут, отходят, друг друга винят, ругаются, ябеды тоже пишут – как же без этого? Длинные, подробные, не отвертишься. Мы такой народ – без ябеды прожить не можем, особливо когда повод надлежащий.

Иноземные советники тоже от нас сему искусству научились и ну строчить во все стороны – и своим дворам, и нашему. Тут еще его высочество, к нему первому курьер прискакал, сразу в радость ударился – дескать, король победу одержал, подтвердил, значит, свой великий прусский гений. Но в почти сей же минут во дворец императорский супротивный курьер пожаловал, тоже взмыленный и тоже счастливый: наша, видать, взяла. И немедля высочайший рескрипт состряпали со словесами велелепными, как умеют крысы канцелярские: «Храбро сделанное превосходящему в силе неприятелю сопротивление и одержание места баталии суть такие великие дела, которые всему свету останутся в вечной памяти к славе нашего оружия».

Ну а потом еще и еще курьеры, комиссии, доносы. Выясняется – все помаленьку привирают, ибо обстановка благоприятствует и у каждого интерес особый имеется. Нет поражения, армия в порядке, но и победы нет – все при своих, и добро пожаловать на старые зимние квартиры, как и не было ничего. Обидно, а особливо матушке – тем паче кашель к ней как раз мучительный пристал и доброту ее сердечную совершенно отвадил.

Опять позор, новые рескрипты, отставки, а армия уже далеко – не воротишь. Война, опять же. А какие у нас выборы – никаких. Либо чужой, либо свой. Значит, теперь назначили графа Петра Семеныча. Выехал сразу, правда, и отговорами не игрался – уже спасибо. Что и говорить, фамилия высокая, заслуженная. И лямку тянет издавна, медленно, но исправно, его еще дитем государь учиться посылал, кажись, к тому же самому немцу прусскому. Али голландцу? Хорошо учился, много лет, потом служил беспорочно, отмечен, уважен. Только против короля ему соваться опасливо – как бы не нарваться на полный, что называется, ремиз. А с другой стороны – союзники плачутся, помощи желают. Сикурсу, им понимаешь, вынь да положь.

Да и это ничего, отбились бы от надоедал-то, наобещали бы с три короба, успокоили, выждали, да только сама матушка боя решительного желает пуще любого австрияка. Ух как насолил ей король своими интригами! Говорят, даже спит благодетельница наша оттого не вовсе благостно, все ворочается на перинах воздухновенных, мнет покрывала атласные, одеялы шелковые. Но, если уж совсем без экивоков особливых, то зададимся такой мыслию: а как пруссак носатый, спрашивается, насолил родному отечеству, которое мы должны перед Богом пуще ока от невзгод ненастных беречь, на что и присягу, помнится, давали? Кого другого – это да, спорить не стану – он обманывал самым первостатейным образом. Супротив иных хитрил прямо-таки злостно, некоторых наскоком брал, а к замешкавшимся с ножом к горлу приступал, и не отпущал, пока как липку не обдерет. Большой мастер, одно слово. А вот против нас-то ничего не выкидывал, до самого конца замириться пытался, у англичан деньги вымаливал, чтобы они нам, так сказать, взаймы выписали. Без большого процента, на добрые дела и армейское снаряжение. Хоть британцы и без того нам всегда деньги давать будут, чтоб мы за них, голубчиков, труды ратные принимали, кровь лили. Им самим недосуг – у них сплошные эти, как их, комиссии. И дела их исконно морские, тем живут, на суше пускай уж кто другой постарается. Но даже если и так – почему б за мир не взять золота рассыпчатого, не грешно то, коли без всякой кровушки, а по одной доброте, тем более заимообразно.

Только матушке оные резоны хоть бы хны. Все, что король ни предпримет – для нее сплошной обман и интрига злостная. И императрицу высокодобродетельную венскую он, видишь, аспид, обидел, а поначалу обещал: ни-ни, буду лапочка, увидите от меня одни ласковые нежности. После чего – хвать, и куснул, да побольше. Но вестимо, кто ж в высокой политике соблюдает какие клятвы, особливо самые священные? Прямо детство какое, уши удивляются, когда ловят подобный перезвон. Уж полвека, знамо дело, слова правды не имели мы с той Европы. В глаза – лебезят, а за спиной – предают немедля самым чистосердечным образом, отвернуться не успеешь. Научиться пора, мамочка родная, чай, не маленькая – и чья ты, в конце концов, дочерь будешь? А вот нет, извольте слушать немедленный приказ: всем стать в ружье и маршировать незнамо куда, восстанавливать всемирную справедливость и возвращать Силезию законной владелице. Только почто нам та Силезия? Далека, за горами и лесами не видна, и православных там – как на зайце перьев.

Ой, горюшко мое! Вот за каким бесом, скажи, Гаврилыч, тебя тянет на крамольные мысли? Жизнь не дорога – так хоть детей пожалей, кровиночку родимую. Обещал останавливаться, лишнее додумывать, а не дописывать. Ладно-ладно, еще попробую язык попридержать, будут оказии. Да и здесь – замер вовремя, себе кое-что сказал, а в тетрадь не занес. И вообще на сей выпад собственный могу с легкостью дать рипост и ответствовать, как на духу, безо всякой враки: страшное дело эта бумага – тяжело ей напрямую лукавить, особливо, когда один на один. Кажется, будто и не себе самому врешь, а кому-то иному, словно в воздухе разлитому разуму, понимай, значит – высшей силе. Точно на молитве, право слово. Паче исповеди, прости Господи. Вот оно как получается, сам безо всякого понуждения поверяешь ей и подлинную, и подноготную. Ну, что ж, будем прятать сии листы поглубже да попроворнее и никому о них не сказывать, а пуще всего – милому другу Варварушке, женушке ненаглядной, верной и ласковой. Ах ты, сладость нежнейшая, сердечная моя привязанность и любовь до гробовой доски!

12. Реляция

«…Сим доношу, что армия Вашего Императорского Величества ни одного вершка земли не уступила неприятелю, хотя последний имел на своей стороне не токмо авантаж ветра, но также и превосходные нумера, а особливо многую конницу. После десяти часов непрерывной баталии и изрядной рубки войска наши остались непременно на своем месте, стоя поперек, чтобы неприятелю фронт делать, откуда бы он ни решил свои апроши возобновить. И держались стойко, почти безо всякого исключения.

Когда же наутро прусская кавалерия к желанному расстоянию подъехала и наши легкие войска атаковать хотела, то оные, раздавшись направо и налево, артиллерии место очистили, которою неприятель так встречен был, что в великое смятение и расстройство впал, и с немалым ущербом ретироваться принужден был, и после сей неудачи тревожить нас уж не решался.

Иноземные же советники союзного штаба, Его Высочество саксонский принц Карл, а с ним и генерал граф Сент-Андре, знатно не надеясь на счастливый исход сего дела и заключа худые действия, от наших позиций еще с самого утра ретировались и только ныне обратно в расположение прибыть изволили.

Потери же, по смотру произведенному, представляются весьма значительными, бо во всех полках, что в баталии были, здоровых строевых в каждом состоит не более пятисот человек. Также велик урон армейской казне, из которой совокупно пропало пятьдесят две тысячи девятьсот семьдесят рублей и семьдесят копеек с четвертью.

А впрочем, почти все части войска Вашего Величества, генералы, штаб– и обер-офицеры, а также и солдаты, проявили храбрость изрядную, и я о том не в состоянии Вашему Императорскому Величеству довольно описать, и аще бы солдаты во все время своим офицерам послушны были и вина потаенно сверху одной чарки, которую для ободрения выдать велено, не пили, то бы можно такую совершенную победу над неприятелем получить, какова желательна».

13. Неопределенность

Наискосок, в обход стола. Потом вдоль стены, до окна и обратно. Шесть шагов и еще четыре. Разворот. И еще четыре. Повернуться на каблуках. Стекла заиндевели, ничего не видно. Каков мороз, однако! Из всех щелей тянет. Приказать, чтоб зажгли свечи. Нет, не надо, лучше пока в темноте. А-ах, проклятье! – кулак поднялся и с размаху грохнул по гулко отозвавшейся столешнице.

Сэр Генри находился в дурном, даже чрезвычайно дурном состоянии духа. И не было этому конца и края, совсем как петербургской зиме. Не помогала почти свежая, пришедшая с опозданием всего лишь на три недели лондонская газета, не туманил голову облегчительной терпкостью стакан, и другой, третий, хорошего виски. Даже мелкие удачи вроде отгрузки небольшой партии строевого леса на нейтральный португальский корабль за какие-то смешные – из-за болезни сразу нескольких таможенных чиновников – деньги не могли поднять настроения почтенному коммерсанту. Непонятная война, во-первых, затянулась, во-вторых, мешала торговле, особенно британско-русской. Обычно трудности сэра Генри не пугали – пусть конкуренты плачут, а мы как-нибудь выкрутимся. Но теперь не меньше других уже второй год страдал и он, в том числе от ядовитых писем Сазерби, напоминавшего, что определенные денежные обязательства были выданы по его, мистера Уилсона, настоянию и в расчете на удачные приобретения на российском рынке. Скажем здесь, что сэр Генри давно недолюбливал лондонского сидельца за высокомерность и чрезмерную, на его взгляд, мелочность, отнюдь не сдобренную деловой сметливостью. И вот, хотел бы поставить его на место, возразить доказательно и резонно, а нечем! Завязли, все они по уши завязли в великом европейском безобразии. Самое главное, не было никакой возможности предсказать, когда закончится королевская игра в живых солдатиков, потому что понять, кто и как ее ведет и от чего зависит чей-либо успех или неудача, не представлялось подвластным уму человеческому.

Мистер Уилсон прекрасно знал, что все русские генералы – ну хорошо, почти все – никуда не годятся: ленивы, плохо обучены, осторожны до боязливости. Но странным образом и иноземные офицеры, в том числе его, сэра Генри, почти всамделишный соотечественник, оказались ничуть не лучше. Значит, плоха была вся армия, сверху донизу. Однако при схватке с пруссаками она неизменно выходила победительницей, и, даже столкнувшись с главными силами, возглавляемыми самим королем, смогла с честью выйти из трудного положения. Казалось бы, старое правило: если начальник артиллерии болван, то его батареи стрелять не умеют. Не действовало! Лондонские газеты, правда, считали, что заслуги генерала-англичанина преуменьшаются его недругами при российском дворе, но в данном случае у сэра Генри были лучшие, чем у «Таймс», информаторы и согласиться с рупором Британской Империи он не мог. Позор – не знают, что пишут! Ни малейшей заботы об истине и какой дурной слог!

Хотя, по правде, почтенному коммерсанту было все равно. Его мозг устал, а воображение утомилось. После каждого сражения он начинал сочувствовать победителям и ненавидеть проигравших. Пусть те разгромят этих еще раз и еще, и тогда, быть может… Но нет. Как малые дети, коронованные особы летали на качелях, которые крепко уперлись в землю всеми четырьмя ходулями и не падали. Туда-сюда, туда-сюда. Ни у кого не было прыти схватить удачу за хвост, никто не мог впиться в подставленную противником аорту. Каждая битва казалась решающей, но после первых крикливых депеш, которые коммерсант жадно выхватывал из плотно свернутой в трубку заграничной почты, приходило одно разочарование. Ни одна сторона не могла воспользоваться своими победами, ни одна не бывала вдребезги разбита. Европейские армии словно топтали континент в соответствии со случайными планами, иногда сталкивались, обменивались штыковыми атаками, канонадами, демонстрировали приемы вольтижировки и верховой езды, а потом снова продолжали двигаться в независимых друг от друга направлениях.

Сэр Генри не понимал и, главное, не мог определить логически, путем рационального метода, чего ему теперь хотеть, как действовать, где искать посредничества? С одной стороны, он был теперь подданным почти что враждебной державы – по слухам, Уайт-холл выделил Пруссии неимоверную военную субсидию. С другой – ни у кого не было ни малейшего поползновения расставить точки над «и». По крайней мере, в Петербурге стояла полная тишина. Никто не готовил гневных дипломатических нот, не доносилось даже заиканий о военных действиях против Британии, да и где бы Россия могла такие действия предпринять? С третьей же стороны, принц Брауншвейгский доблестно сражался на континенте с французами – союзниками русских – опять-таки на английские деньги. А в Америке дела шли вообще отменно, и возможно, что скоро все тамошние земли вплоть до устья реки Святого Лаврентия станут доступны для деятельности Брекенриджа, и безо всяких пошлин (не будем скрывать, здесь господина Уилсона посещала легкая зависть). Любопытно, что северная императрица – вот удивительно, при ее-то любви к французским товарам – не особо жаловала Версальский двор, в отличие от Венского, – и совершенно не собиралась каким бы то ни было образом помогать кукарекающим галлам. Сплошной контрапункт и китайская головоломка. Только руками развести да ахнуть, что будет, кстати, вполне по-русски. И что скажешь: каковы союзники, такова и война.

Впрочем, последнее как раз поддавалось объяснению и, будучи деловым человеком, сэр Уилсон это прекрасно знал. Когда твой партнер беспомощен и терпит неудачу за неудачей, ты с ним перестаешь считаться. И он опять подумал про Сазерби. За те годы, что Генри провел в Петербурге, а Брекенридж – в Салеме, лондонский компаньон мог бы принести фирме гораздо больше пользы. Одна только история с векселями гулльского судовладельца… Ведь можно было бы уже почти что уходить на покой, вложиться в бумаги солидных банков, купить дом где-нибудь в Крайстерче, с садом, подумать о женитьбе, наконец. А теперь – вертись, как щука на сковороде. Заключительную фразу этого внутреннего монолога раздраженный коммерсант выговорил по-русски, и сам тому некоторым образом удивился.

Ладно, нечего откладывать неприятные дела в сторону – надо заняться подведением баланса за год. Хоть будешь знать истинную картину, до последнего фартинга. Сэр Генри дважды позвонил в колокольчик и, не дожидаясь прихода слуги, толкнул дверь в спальню. Когда, держа в руках тяжелый гроссбух, он возвратился кабинет и встал к конторке, свечи уже горели. Так, перья на месте, чернильница тоже. Убытки, говорите? Ладно, посмотрим, какие убытки. Скоро, скоро мы вам покажем, где раки… Например, привлекала такая оптимистичная перспектива: Британия безвозвратно завоевывает Новую Францию, а ее союзник-король терпит полное поражение от австрийцев и русских. «И волки сыты, и овцы целы», – опять по-русски пробормотал коммерсант, проверил чернила – не замерзли, отлично – и принялся за очистку перьев, кучно лежавших на крышке конторки.

– Но так, – здесь он погрозил кому-то длинным, бледно-желтым от табака пальцем, который в свою очередь увенчивался дымчатым заскорузлым ногтем, способным сопротивляться даже золингеновским кусачкам, – так не бывает, пресветлейшие сэры и многоуважаемые эсквайры, уверяю вас. Волки всегда в конце концов пожирают овец. Если сумеют уйти от овчарок.

14. Рескрипт

«Нашему вернолюбезному, ныне в дальнем походе находящемуся регулярному и нерегулярному войску.

Одержанная армиею Нашею над королем Прусским победа есть дело руки Всемогущего и Мы с должным благодарением признаваем Его на Нас и Нашу армию щедро излиянную благодать. Оказанная на оной баталии войском Нашим храбрость, неустрашимое мужество есть от самого Провидения непременно указание Его должности и верным знаком, колико Творец в благости неизреченной своей одарил Наш народ похвальными качествами.

За всем тем с матерним благоутробием, взирая на оказуемые добрыми и верными рабами, хотя и по долгу к Нам и любезному отечеству заслуги, и получа верное свидетельство от командующих о похвальном усердии и ревности, с какою храбростью Наше войско на помянутой баталии кровь свою за Нас и отечество проливало, Мы оставить не хотели объявить оному Наше Монаршее и матернее за то благоволение, милость и похвалу, в твердом надеянии, что все и каждый стараться станут дальнейшей и непременной Нашей милости учинить себя достойными.

Но к крайнему сожалению и гневу Нашему, слышим Мы, что в то самое время, когда победа совсем на нашей стороне была, и неприятель, пораженный, в великом смятении бежал, некоторыми своевольными и не наказанными, но мучительнейшей смерти достойными солдатами не токмо голос к отступлению назад подан был, но число сих своевольников так умножилось, что они, отступая, неминуемо и многих других, в твердости еще пребывавших, в бег с собою привлекли, командирам ослушны явились и в то время за мерзкое пьянство принялись, когда их долг, присяга и любовь к отечеству кровь свою проливать обязывала.

Велик и праведен Наш гнев, когда мы только об сем ослушании рассуждаем, оный еще гораздо большим становится, когда притом все пагубные последствия того проступают, но мы об них распространяться не хотим. Каждый солдат теперь, конечно, сам обличается совестью, что, ежели б должность свою исполнял, неприятель, и без того побежденный, был бы совсем истреблен. С трепетом и ужасом долженствует помышлять, что наибольший в нашей армии урон причинен от помянутого ослушания, ибо бегущим же вслед, иные, оставшись на месте, в непоколебимой твердости бесчестный и поносный их побег прикрывали, в смертном бою победу одержали, и славным примером верности своему государю и отечеству служить имели.

Соболезнуем мы матерне о сих храбрых и достойных сынах отечества, конечно увенчанных уже в Царствии Небесном за их ненарушимую верность, но те, кои хотя и неумышленно виновны их кончины, долженствуют болеть и тужить о потерянии своих собратьев и о праведном и неизбежном наказании Господнем, ежели новыми делами отличного к государю своему и отечеству усердия и непоколебимой твердости, прошедшего не загладят, и долженствуют вечно стыдиться и внутренно страдать, коли при первом же случае не докажут, что буде погрешение их и ослушание могло быть несколько однажды вредно, то вдругорядь храбрость их, повелением начальников предводительствуемая, – неприятелю станет несравнимо вредительнее. О благословении же Божьем и помощи Божией меньше сомневаться надлежит, ибо безмерное Его благоутробие ожидает токмо раскаяния, а помогающая всесильная Его десница алчет лишь ревностно и мужественно сражающихся, дабы явить дело Его величия.

Мы не упоминаем здесь точно имена тех, кои гнев Наш заслужили; но сие для того, что их теперь на сей раз всемилостивейше прощаем в твердом ожидании, что каждый согрешение свое уже признает, искренне раскаивается и решительно предприял или кровью своею его омыть, или мужеством и примерною верностью и безмольным начальству послушанием, превышаясь над пороком, удостоиться равной от Нас милости, благословения и похвалы».

15. Особый отряд (почерк снова успокаивается)

Я знал, что кампания третьего года войны станет решающей. Тому было сразу несколько верных признаков. Во-первых, наши зимние квартиры располагались на неприятельской территории, пусть прямо на границе. В любом случае было очевидно, что противник не в состоянии нанести нам ущерб и не может свободно действовать в тех самых землях, из-за которых разгорелась война. Во-вторых, нас стали лучше кормить и выдали новую форму, включая ремни и портупеи. Даже лошадиные упряжи удалось обновить – для наших лазаретов это был предмет первостатейной важности. Копились и другие новости. Так, вместе с гигантским обозом, до предела загруженным разнообразной амуницией, из тыла пришли двадцать четыре пушки – с пылу, с жару, еще не утратившие тускло-матовую свежесть заводского железа.

В целом, к весне наша армия выглядела настолько обновленной, что, как ухмыляясь поговаривали интендантские остряки, казалось ненужным бросать ее в действие – противник должен был сдаться при одном только виде войск Восточного Рейха. В этой шутке, как я потом понял, таилась немалая доля истины. Но пока что со всех сторон неслись слухи о скором совместном наступлении союзных держав, устоять перед которым король не мог. Ведь не разорваться ему на три части.

Мы уже хорошо знали, что только под командой своего суверена прусская армия сражается на необычный, непредсказуемый манер, доставивший нашим полководцам столько неприятностей. Остальные же берлинские генералы были обучены в соответствии с общепринятой военной теорией и поэтому не могли доставить никаких препятствий имперским войскам, заново экипированным и много превосходившим неприятеля числом. А если отражать наступление с юга возьмется сам король, то затрещат уже другие рубежи.

К середине весны слухи о координации действий с союзниками подтвердились, правда, самым неожиданным образом. Стало известно, что значительный отряд нашей армии, по преимуществу, конечно, конный, будет отправлен на помощь русским. По рассказам очевидцев, такого никогда не бывало, даже во время давней войны с турками, которую империя вела в союзе еще с прошлой русской царицей. Эта история меня заинтересовала – я понял, что крайне мало знаю о делах и государственных отношениях, господствующих в тех краях. Я начал расспрашивать сослуживцев, особенно старых солдат, которые радовались лишней понюшке табаку и возможности поговорить с «дохтуром». Турецкая война случилась еще до первой войны за Силезию, двадцать лет назад. Началась она, вроде бы, очень благоприятно для австрийского оружия, и почти все слышанные мной байки относились к первым столкновениям с оттоманами, неизменно терпевшими поражения от тирольской пехоты и хорватской конницы.

Однако на более детальные расспросы о мне отвечали неохотно, и я пришел к выводу, что все закончилось без фанфар и триумфов. Оставалось, впрочем, неясно, не были ли в этом виновны русские, подорвавшие союзные успехи посредством поражения или предательства. Поскольку никто об том не упоминал, я заключил: нет, не виновны. Хотя подробности случившегося для меня по-прежнему оставались загадочными.

Сейчас же было очевидно, что помимо сикурса собственно военного, союзникам требуется поддержка, скажем так, политического характера. Боевые действия велись на территории самой Пруссии, и для получения фуража и провианта было необходимо заручиться если не приязнью, то хотя бы сдержанным нейтралитетом местного населения – здесь офицеры, да и солдаты нашей армии оказывались незаменимыми посредниками для русских и их азиатских данников, совершенно несведущих в языках Европы. Приказ по армии был выдержан в самых благожелательных тонах и несколько раз упоминал о проявленной в тяжелых боях стойкости и доблести войска ее величества санкт-петербургской императрицы, верно выполняющей союзнический долг по отношению к войску опять-таки ее величества императрицы, только уже венской. Оставалось только дополнить русскую храбрость интеллектом австрийского поводыря.

На удивление, формирование ударного кавалерийского отряда опять столкнулось с большими трудностями. Поначалу я никак не мог уяснить, в чем дело, а ведь шел уже третий год моей военной карьеры. Непрерывно проводились интенсивные штабные совещания, туда-сюда метались вестовые, моего командира, начальника полкового госпиталя, все время вызывали наверх, и он возвращался с этих визитов с тревогой на посеревшем лице и осторожно, словно рану, промокал потную лысину, объявляя нам об очередной порции экстренных распоряжений. Но ничего не происходило.

Постепенно я понял, что трогаться с места никто не хотел, может быть, кроме одного-единственного человека, поставленного во главе этой чрезвычайной экспедиции. Командиры всех прикомандированных к нему частей – больших и малых, отборных и регулярных – жаловались на неполную комплектацию и заявляли о невозможности выступить в срок. Офицеры, как один, хотели ускользнуть от чести встать плечом к плечу с «восточными братьями по оружию», представлявшейся им весьма сомнительной. О солдатах и говорить нечего: те же ветераны, что рассказывали мне о турецкой и силезской войнах, чертыхались и клялись, что скорее дезертируют, чем пойдут в одном строю с русскими оборванцами и еще с таким командиром.

Как вы уже догадались, руководство отдельным корпусом было поручено тому самому генералу, что прошлой осенью отличился при перехвате прусского обоза, но оставил среди личного состава исключительно дурную память из-за своей требовательности и напористости. В войсках его побаивались, даже уважали, но без симпатий. Он слишком любил побеждать, чтобы помнить о солдатах – так, по крайней мере, мне передавали. И, конечно же, было ясно, что предстоящий ударному корпусу переход не будет ни легким, ни медленным. Не говоря уже о битве, должной за этим воспоследовать.

Особенно тяжело – это я знал по рассказам знакомых из кавалерии – было отыскать врачей для подвижного госпиталя. Говорили, что русские терпят большие потери от болезней и плохо излечивают даже простые касательные ранения, поэтому беспокойный командир корпуса страстно озаботился желанием продемонстрировать союзникам тщательность и продуманность медицинской службы в войсках империи. Но здесь его ждала очередная неудача. Никто из моих коллег не хотел быть включенным в экспедицию, несмотря на приказы, обещания, посылы, увещевания и угрозы. Люди заболевали, днями не являлись в часть, напивались без просыпу и грубили старшим по чину – словом, любым способом зарабатывали дисциплинарные взыскания. Иные даже завышали заболеваемость и смертность в своих лазаретах.

Вдруг оказалось, что невыгодно прослыть хорошим или хотя бы приличным армейским врачом. К тому же, как водится, те, у кого были влиятельные знакомые в штабах или венских салонах, заходили и с бокового подъезда. Передавали, что генерал-квартирмейстер очень скоро представил командующему армией список незаменимых полковых лекарей, позабыв при этом перечислить тех, кого можно было бы включить в отряд. Командующий, впрочем, поступил мудро – передал реестр «неприкасаемых» пылкому генералу и предложил ему самому отыскать волонтеров. По слухам, потом оказавшимся правдивыми, один из достойных армейских докторов, служивший уже многие годы, но отчего-то обойденный в чинах, принял должность старшего врача корпуса. Других добровольцев не было.

В течение всей этой эпопеи я ощущал смешанные чувства и испытывал соблазн задействовать наше посольство, с которым продолжал находиться на связи, время от времени пересылая туда обещанные отчеты. Один раз мне даже пришла в ответ короткая благодарственная бумага, извещавшая о том, что мои сведения были использованы для составления какого-то ежегодного компендиума, в связи с чем мне полагалось скромное вознаграждение, приложенное к тому письму в качестве милого сюрприза.

Само собой, я не мог представить ничего менее приятного, чем на месяц раньше сниматься с насиженного места, тащиться по силезским, а потом – прусским болотам, постоянно подвергаясь угрозе нападения, засады, может быть, даже окружения. И при этом оставаться для своих сослуживцев чужаком, полоумным французом, которого собственная глупость занесла на край Европы и к тому же в воюющую армию. Вместе с тем признаюсь, я испытывал стыд за поведение моих коллег, выливавших – я это сам видел – лекарства на землю, дабы доказать недостачу в аптеках и тем обосновать невозможность выступления в поход, который все более задерживался.

Да, я понимал, что включение в экспедицию – вещь самая что ни есть неблагоприятная. И тем не менее, наперекор любой логике у меня в голове непрерывно вертелась мысль о том, что необходимо пойти в штаб корпуса и – вы не поверите – записаться добровольцем. Я фыркал от собственной глупости, но она продолжала неотвязно преследовать меня. Вызваться на такую каторгу, не исключено – на смерть? Попробуйте, вообразите! И никуда было не деться… Желание это возникло поперек моего разумения, и я никак не мог понять, отчего? Бессонно лежал на койке и думал, думал…

Судьбу мою поторопила решительность командира корпуса, объявившего, что так и быть, «списочных» лекарей он трогать не станет, а из остальных наберет эскулапов по жребию и под страхом военно-полевого суда. Пока наша лазаретная братия переживала это известие и тщетно сомневалась в его истинности, я оделся по всей форме и неожиданно твердым шагом направился в штаб корпуса. Меня никто не ждал – ни одного писаря не было на месте. Один из дежурных ушел доложить о незваном посетителе и пропал навсегда. Пролетело чуть не полчаса, и моя решимость несколько поколебалась. Тем паче, что отступление могло пройти совершенно незаметно. Но я сдержался и продолжал упорно стоять в пустой приемной. Отчего-то мне казалось, что ретировавшись, я утрачу честь. Наконец ко мне вышел заспанный подполковник и прежде чем начать разговор, долго пристегивал шпагу и щелкал ремнями. Все это время я стоял во фрунт и чувствовал себя на своем месте.

Однако разговор наш прошел совсем на другой ноте. Быстро выяснив причину моего появления, подполковник тут же осведомился, а каковы мои требования? Я оторопел, но не посмел возражать и в итоге выторговал довольно выгодные условия – в частности, производство в следующий чин, вполне могущий считаться старшим офицерским и почти неслыханный для безродных иноземцев. Хотите считать меня наемником – будет вам наемник. Сказать по правде, я хоть человек не военный, но понимал, что усиленная нашей конницей русская армия сможет успешно угрожать центральной Пруссии и, таким образом, сковать основные силы короля. Тогда главный фронт окажется на востоке. После этого перед имперскими войсками будет открыта дорога на Бранденбург – и все.

Вдруг я сообразил, что точно так же с самого начала думали остальные офицеры, куда больше меня понимавшие в стратегии. Вот что: им предстояла легкая прогулка в центр Европы, возможно, в самый Берлин, триумфы, трофеи, награды и прочие прелести победы. Но только в том случае, если поход экспедиционного корпуса завершится успехом. Как всегда, решить исход дела должны были одни, а пожать плоды другие. Более того, в случае неудачи русской армии риска для австрийцев почти не было: они попросту оставались на месте, продолжали вести разведку, укреплять позиции и ждать у моря погоды. Можно будет даже организовать поисковую партию и нацапать припасы с прусских территорий – пусть враг знает, что мы не дремлем. Легче всего было вовсе уклониться от грядущей кампании – и в любом случае выиграть!

Только отчего-то мне вдруг захотелось стать частью того похода, успех которого был совершенно не очевиден, и осознав это, я сразу же пришел в согласие с самим собой. Я вдруг понял, что хочу действия, что мне наскучили непонятные переходы, бивуачное безделье и лазаретные интриги. Пусть хоть что-нибудь изменится. При этом я прекрасно осознавал, что легкой славы нам не снискать – мне ли было неведомо, насколько опасен король в ближнем бою! Ведь только темнота дважды спасла союзные войска после убийственных и быстрых маневров прусской армии. О русских я ничего не знал, мне представлялось, что это большая сила, неплохо вооруженная, но берущая, в основном, числом и послушанием. Скорее всего, она должна была очень даже сносно обороняться, как свойственно неповоротливым, но упрямым славянам, но вот наступать? По чужой территории, против лучшего полководца Европы?

Понимал я и то, что даже в случае успешного соединения с нашей конницей действия союзных частей не могут быть должным образом скоординированы. Подобное взаимодействие достигается путем многолетней выучки. А непонимание соратников на поле битвы – верная дорога к поражению. Не раз у меня перед глазами вставала неожиданная и решительная атака королевских войск против нашего фланга, я вспоминал вереницы израненных, растерянно отступавших солдат. Да, судя по всему, столкнувшись с королем в первый раз, русские удержались на грани разгрома, пусть чудом. Но было смешно думать, что стремительный Фриц предоставит им еще один шанс.

Несмотря на подобные мысли, я вышел из штабной палатки в приподнятом настроении. В отрывистых выражениях сообщил о своем назначении сослуживцам и начал собирать вещи. На меня смотрели как на сумасшедшего и не мешали. Когда мой нехитрый скарб был почти готов, к начальнику лазарета явился вестовой из корпуса с приказом выделить мне несколько человек на подмогу, одну-две повозки и необходимый набор лекарств, хирургических инструментов и предметов первой помощи. Мой бывший – теперь уже бывший – командир был застигнут врасплох. Так я вступил в должность главного врача отдельного летучего полевого госпиталя и начал с того, что вволю поживился запасами перевязочных средств и ароматических масел, которые копились добрым майором уже не один месяц.

Но и это было еще не все. Убедившись, что приказ разрешает мне выбор помощников по вкусу, я подозвал двух санитаров, из наиболее расторопных, и немедля отдал распоряжение: свернуть скатку и следовать за мной. Не желая нарваться на сопротивление, я указал на тех, кто был мне чем-то обязан: за одного, ушлого, конопатого Франца, проныру и любителя виноградной водки, я как-то покрыл недостачу скипидара, а другого, объемистого Алоизия, богобоязненного, но искреннего хлопотуна, спас от тяжелого расстройства желудка. После чего, легким кивком попрощавшись с душками-коллегами, новоиспеченный назначенец двинулся в расположение корпуса. Отрапортовал о прибытии и быстро получил директивы на следующие сорок восемь часов. Как выяснилось, почти все уже было готово к выступлению. Хотя, пройдясь по рядам приданных корпусу соединений, я ощутил точно такое же беспокойство и нежелание активных операций, как и в остальной армии.

Даже старые драгуны, первостатейные вояки, ветераны многих кампаний, ворчали: дескать, посылают на заклание. Пока мы будем гибнуть, основная армия с помощью маневров – и без всякого кровопролития – наконец-то вернет императрице силезские земли, которые и так уже почти наши, закрепится на пограничных рубежах намертво со всеми ста двадцатью новенькими пушками, обещанными ставкой в ближайшие месяцы, и тогда к ним никакой пруссак не подступится. Замечу в скобках: никто не допускал того, что имперские войска вообще не сдвинутся с места.

Таким образом, мне хватало предостережений и беспокойных мыслей. И все равно я провел эти часы, словно в полете, и тут понял, насколько устал от беспрерывного сидения на месте, от замороженной скованности мыслей и надежд. Вот до чего мне наскучило привычное ничегонеделание! И я был готов рисковать жизнью, дабы попробовать незнаемое и разорвать обыденность. Да, война – это нескончаемый труд, тягомотная рутина. С этим необходимо мириться. Верно, верно. Но не с походами на одном месте, по кругу – не к противнику, а от него! Хватит – кончено!

Признаюсь: конечно же, я волновался. И при этом не мог дождаться приказа о выступлении, так хотелось сняться с насиженных позиций, выйти из траншеи, из времянки, вновь поставить на колеса давно снятый с них фургон и отправиться в путь, должный привести меня на поле битвы. «Наконец-то – дело, настоящее дело!» – подбадривал я себя, пытаясь заснуть. И не мог – в возбуждении торопливо ходил по небольшой палатке, которая мне теперь полагалась по должности, снова падал на топчан, покрытый древним одеялом, и до рассвета лежал на нем с открытыми глазами.

Поэтому сигнал горниста, заигравшего за два часа до общего подъема, не застал меня врасплох. Я вышел к медицинскому обозу раньше всех и оказался в голове колонны. Начальник корпусного лазарета одобрительно смотрел на меня, пока денщик опоясывал его по всей форме. «Вы уже готовы? Прекрасно». Скорее всего, он был заранее осведомлен о выступлении и успел заранее выспаться. Я решил не отказываться от роли, выпрямил спину и проорал: «Рад стараться!» – «Кстати, – добавил мой новый командир, протянув руку за дымившейся кружкой какого-то отвара – в нашей фуре есть лишнее место. Обещаю вам сухую солому и беседу, отдающую умеренной скукотой. Согласны?»

Мои каблуки раздвинулись и почти сошлись снова – им помешал кусок задравшегося дерна. Звук вышел глухой, но явственный. Кто же мог знать, что именно этой чересчур быстрой явкой в походный строй я навсегда переменил свою линию жизни.

16. Зависть (листы свернуты в трубочку)

Значится, так, дорогой ты мой Василий, свет, хоть ты и надворный советник, даже с видами на коллежского, а там, глядишь, и статского, но сие жизнь твою вряд ли решительно изменит. Притворяться не будем, поскольку скрывать от себя самого тебе, миленочку, нечего. Что в балансе на сегодняшний, Господом благословенный день? Подводим без вранья жирную черту и думаем честно, как до того по всей совести писали в потайную книжицу, ныне на всякий случай далеко в кладовую убранную.

Коммерческие наши дела не ахти. То есть как по семейному подряду, так и по государственному наряду – полный швах, потому засупонься, подтяни штаны и живи на жалованье. А уже отвык и забыл, как с такой напастью обращаться, к тому ж платят копейку цареву с изрядной нерегулярностью. Вся казна – для войны, и верные патриоты отечества должны, понимается, приносить жертвы на алтарь будущей победы. Завелась под мышкой вошь, теперь делай сам, что хошь. Чеши репу, коли мяса нету.

И по тому же самому политическому резону – англичане теперь наши чуть не главные супротивники, поскольку они королю прусскому первые вспомогатели, а союзничку нашему, никем не виданному, Людовику французскому, наиочевиднейшие строители многих зараз. Поэтому торговать с ними не моги, а если моги, то не иначе, как через препоны важные и непреложные. И следят ведь, псы окаянные, за исполнением подлой разнарядки, опасно смотрят и грозно рыкают. Кто этим сыт – не понимаю и допрежь умру, а умом не дойду. Добро бы был у кого внятный интерес – нетути ни единого. Все отговариваются, руками разводят и друг на дружку кивают.

Ладно, англичане – у них полмира под ногами, обойдутся без нашего добра. Могли бы перетерпеть, не приставать, не лезть к честным людям со всякими там пропозициями и комбинациями. Так тоже нет: привыкли уже к сладкому магарычу да сурьезному бенефиту. Жаждут расейского товара, понимаешь ли, и с ножом к горлу пристают. Мы хоть в Лондонах не бывали, но скумекать умеем: торговать им сейчас с нами – сплошной фо па и прямая государственная измена. А все равно желающих невпроворот – значит, такова, бабка, нынешняя коммерческая диспозиция.

Ведь у них как приветливо в дальней вотчине устроено: каждый сам себе решает, где именно профит добывать купеческий. Безо всякого огляда. И ежели в России ждет его важный гешефт, навар с пеночкой, то все – прицепится, будет тянуть одеяло по самый нос, ни король ему британский не указ, ни парламентская говорильня ихняя. Ну, хорошо, тут перегнул, парламент они уважают, поскольку сей институсьон верховный потому и верховный, что деньгами правит, а один раз даже самому королю голову откромсал.

И установления разные легалистские англичане почти завсегда блюдут, непонятки прописные, с многими параграфами. Но парламент-то этот – что флюгер вертячий. Сегодня проскрибирует отважный закон такой с печатями да бантиками, честь по чести, а назавтра – дал кому надо тугой кошелек, сбегал туда-сюда, там лизнул, здесь почесал, а в третьем месте разъяснил доходчиво – и на тебе, под гундеж медных труб выпускается закон противоположный, и теми же самыми печатями разукрашенный, разве что ленточки забудут по нерасторопности и большой спешке. Казалось бы, ерунда на постном масле, два раза плохо прожаренная, однако сие у них гордо именуется власть народа. И против нее они выступают только с большой, я бы сказал, выдумкой. Голову, видать, жалеют, прозорливцы законопослушные.

Потому есть все же отдельная прелесть в том, чтобы с британами дела вести: гибки они и находчивы, из любого обстоятельства лаз найти могут. И притом аккуратно работают, стервы, блюдут букву, сначала свою, островитянскую, а потом – местную, то есть нашу. Спокойно с ними делать энту коммерцию, хотя ушки-то надо во всякое время настороже держать: а как с насупротивной стороны тоже англичан работает? Но главное, что любо: всегда так настроены челюстяки неуемные, чтобы задуманный сюжет выполнить. Ни за какие коврижки не отступятся, пока их колом по голове не пихнут. С умом, да напролом. Если полведра не дернуть, то хотя бы звонко пернуть. Не ищут, понимаешь, резонов для плаксивой неудачности. И правильно: резоны всегда найдутся, а вот ты попробуй все заборы преодолеть и что надобно, оприходовать. Вот тогда тебе хвала будет, почет и уважение. Будь ты хоть и сорванец, а хотя бы молодец.

Государь великий, опять помяну высокоблагодетельного покойника, сразу чуял, кто и почему не исполнил должное, профукал свой абордаж. Паки пенявших на оппозицию капризной судьбы не жаловал – почитал, что не о деле маются они, а беззаветно выпрашивают малое наказание. Внимательно прислушивался, с которым припевом кто из штрафников доклад начинает. Те-то не больно баловали разносолами: либо «виноват, государь!», либо «видит бог», и так далее. Сразу видно, какой вправду печалуется о конфузии, а какой рад, что свой зад из горячей печи без лишнего волдыря вытащил. Тех, кто «видит бог», бомбардир страсть как не любил, почитал неумехами и лодырями. Если же «виноват, государь», то смотрел внимательнее. И коли уяснял, что вправду случилось непредвиденное, поскольку Божья воля стоит выше человечьего разумения, то прощал.

Так и англичане, нация хоть корыстная и скрытная, даже скажу из личного опыта, надменностью болезная, а пардонов своим ремизам не ищут и поражений не приемлют. Могут заболеть и сверх того – умереть, а капитулянтства не жалуют. Полежат, и снова в самое пекло да на лихом коне. И вот что в особенности удивительно – их на этот подвиг не король вожжой протягивает и не парламент вертлявый стрекалом тыркает. И аббат молебнами на работу не гонит, не стращает карами, хоть вроде как боголюбивая они нация, пусть и не слишком. Сами, мамочки, себя кнутом выхлестывают по мягкому месту, поднимают на труд кромешный и кропотливый, сами свои интересы блюдут и дела важнецкие совершают.

Деньгой оные чудеса, конечно, можно объяснить и деньгой немалой. Но все ж, Гаврилыч, не будем лукавить, и окромя деньги свербит в них это погонялово винторезное, стрекает, остановиться не дает и в конце концов удачу приносит и уважение тож. Вот остолопы наши родимые – рази они против деньги чего имеют? Иной раз, вестимо, за полушку умрут. А вот не получается так деловито и споро, почти ни у кого, как ни бьются. По чести скажу, не хотел бы я из наших балбесов англичан делать, неприглядно получится, а все равно желал бы этот буравчик непоседливый вставить обормотам питербурхским и московским в самое то известное место. Чтобы кичились не родами да чинами, галунами да животами, или мошной пожалованной, а делами совершенными, и особливо теми, которые удались насупротив обстоятельств и всяческого рода предзнаменований.

Главная же обидная заноза – может наш человек горы своротить, не туп он и не ленив уж чересчуристо. Грехи его умеренны и известны: получается не более и не менее, чем у других христианских народностей, скажем, какой-нибудь немчуры курляндской, сухощекой и в брюхе сплюснутой, или шелупони посполитой, отвязной, да бездельной. Коли припрет дурака расейского, он такую показывает прыть, что весь мир за ним не угонится. Но без катастрофии какой повсеместной – не двинется. Пока хата не сгорела, а амбар вода не унесла, будут Ваня с Федей баклуши бить и на дуде играть прямо-таки заливисто. И я почитаю, что неправильно это, сверх того – не по-божески. Апостол завещал: трудиться в поте, мол, аще кто того делать не желает, тот да не яст. Вот читают Писание, читают, наизусть учат, а самого главного разглядеть не могут. С катастрофией бороться – хорошо, но в ясную-то погоду столько можно успеть: дров нарубить, дом построить, протопить, щели законопатить и стены бревнами припереть, тогда и катастрофия получится не столь страшная. Истинно сказано, кто в поте лица робил, того Господь и не угробил. В балансе так: кому всемирный потоп, а кому – протечечка малая.

Кстати, о барышах. Намечается интересный гешефт с англичанами-то. Правда, потребуется некая личная изворотливость и легкая сдержанность совести. Ну, будем запрягать да подтягивать. А что хотите, братцы – дочь-то почти на выданье и немалый тут торг будет, немалый. Главное ведь – такая сделка, что обратно не переиграешь, всю жизнь потом куковать с новыми родственничками. Но молчу, молчу, давал зарок, и держать буду крепко. Меньше балакаешь – лучше спишь.

17. Местные условия

Мистера Уилсона всегда удивляло, почему русские никогда не могут понять собственную выгоду. Нет, не подумайте, сей народ – вовсе не недоумки. Тогда бы – никакой загадки.

По отдельности каждый из туземных знакомых негоцианта был отменно способен разобрать свой жаркий интерес безо всякой лупы и даже немало поразить сэра Генри в процессе его извлечения. Yes, my dear sirs! Искусство снятия навара в этой стране не преподавали, но, казалось, им в совершенстве владел любой лапотник-самоучка, не говоря уж о людях чуть более образованных и вертких. Нигде в Европе почтенный коммерсант не встречал столько предусмотрительности, замешенной на таком количестве приспособляемости к обстоятельствам, приправленной изрядной дозой предприимчивости и сдобренной сочной порцией делового бесстрашия, без которого, как известно, не удаются никакие предприятия, а серьезные и подавно. Но все это сверхъестественным образом пропадало – иногда в том же самом человеке, – лишь только разговор заходил о предметах государственных, часто затрагивавших сотни и тысячи душ.

Еще необъяснимей было то, что тупевшие на глазах люди не просто получали жалованье за работу, которую почему-то не желали исполнять, но на самом деле воистину дорожили перечнем своих обязанностей и связанным с ними положением. Довершал картину легко закипавший и зычно раздувавший ноздри патриотизм, который не раз выказывался в частной жизни и в искренности которого рассудительный компаньон фирмы «Сазерби, Брекенридж и Уилсон» не позволял себе сомневаться. Пока не сталкивался с тем же патриотичным лицом во время исправления им государственных функций и не видел, сколь тщательно, продуманно и тонко недавний ревнитель отечества и финансовый сорвиголова наносит существенный ущерб любимой отчизне, никогда не делая или забывая сделать самые нужные, ключевые, необходимейшие шаги.

Наиболее важные бумаги не подписывались или попросту терялись, единственные специалисты по тому или иному вопросу оказывались больными или испрашивали выходной, все, что должно было быть сделано точно в срок, задерживалось на недели и месяцы. При этом малозначащие действия совершались неукоснительно, бездельники-немогузнайки жирно копошились по присутственным углам, а распоряжения на выдачу перьев, чернил и песка для их просушки всегда лежали на самом верху (если не случалось каких-либо бумаг с росчерками наивысочайших особ или императорской печатью). Потому многие коллеги и конкуренты сэра Генри давно оставили попытки заинтересовать русских их собственной пользой, а нашли те или иные способы добывать тот самый всесильный сургучный штамп из канцелярии ее величества.

Не то чтобы при его виде присутственная обстановка менялась. Движения чиновников оставались столь же ровными и неторопливыми, разве что из них пропадала излишняя медлительность, которая иногда казалась преднамеренным издевательством. Спины радостно сгибались в пояснице и выпрямлялись не до конца. Притихала жажда предпочесть петляние по темному многосуставному коридору прямому пути из одной комнаты в другую. И еще – бумаги с этой печатью никогда не терялись.

Вроде все ясно, будь как все. Здесь тебе не Темза, а Нева. Но нет-нет, а норовил лондонский упрямец сделать шаг в сторону, то есть пробовал пройти напрямик, как должно. Ему всегда казалось, что так должно быть должно. Без наивности – чистая арифметика. Если выгода взаимна, то какие к тому могут быть препоны? Если мы вместе, то кем нам можно быть, кроме как добрыми товарищами? И что может воспрепятствовать помощи, сдобренной деловым интересом?

Потому он раз за разом набивал шишки, но, как человек опытный и не вчера родившийся, научился получать их безболезненно и даже открыл некие возможности на пути взаимовыгодного компромисса: как привести русскую бюрократическую машину в действие и при этом не слишком погрешить против собственной совести. Главное здесь было отыскать ключевого человека, а ключевой человек – вот тоже важный секрет – совсем не обязательно является власть имущим, скорее, наоборот: среди больших чинов тебе никто не поможет, но не оттого, что не захочет, а потому, что и захочет, да не сумеет. Наипервейшие люди – столоначальники, с ними как раз надо дружбу водить да чаи пивать. Они и дело нужное знают, и в высокие кабинеты вхожи, и приказ кое-какой отдать могут, и самое решающее обстоятельство – есть у них между собой какая-то порука, даже братство. Посему могут они друг для дружки иногда запросто сделать удивительнейшую и драгоценную услугу, и ничего за это не взять. Но придет черед – через год, а то два – расплатишься и ты, и без напоминания, услугою ничуть не меньшей.

Совокупность вышепоименованных знаний мистер Уилсон про себя называл «глубокой осведомленностью в делах туземной жизни и тонкой чувствительностью к малейшим оттенкам поведения партнеров», да и в секретной корреспонденции со штаб-квартирой фирмы (отправлявшейся через верных людей, по обыкновению на голландских или датских кораблях) использовал примерно те же самые выражения. Если перевести это с канцелярского на английский, то подобный пассаж означал примерно следующее: сменить заматеревшего представителя компании на санкт-петербургском посту хлопотно, почти невозможно, к тому же такая смена наверняка обернется большими финансовыми потерями. Пока новый резидент будет входить в курс дела, он обязательно совершит не одну и не две непоправимые ошибки ценой в сотни и тысячи полновесных соверенов.

Таковую линию почтенный коммерсант проводил неотступно – и в силу одного только, но очень важного резона. Тоже супротив всякой логики, совершенно необъяснимо, иррационально, полюбил сэр Генри невозможно серый, всегда хлюпающий, чавкающий, и кашляющий город на бедных растительностью болотистых берегах. Полюбил необоримой, твердой против случайных препон, самой что ни на есть британской страстью настоящего джентльмена, и ни за что не хотел отсюда уезжать. В Лондоне и Салеме какие-то из его доводов принимали. Или делали вид, что принимали. На расстоянии было не разобрать.

18. В лесу (убористо, строчки загибаются вверх)

Против ожидания, наш переход не был трудным или опасным. Корпус двигался вдоль реки, потом по хорошим, давно проложенным дорогам, какие я, признаюсь, не предполагал встретить в столь отдаленных местах. Однако мы часто стояли под открытым небом – командующий, в отличие от остальных имперских генералов, не был озабочен поисками удобных для ночлега мест. Дважды или трижды лазарету все же удалось остановиться в небольших силезских деревеньках, и везде я убеждался, что нас, несмотря на форму, путают с пруссаками. И еще, из общения с тамошними жителями, пусть совершенно непродолжительного, мне стало ясно: почти никто из них не знает, что именно из-за их земель началась война, постепенно становящаяся длинной и знаменитой. Более того, на все мои расспросы – а я постепенно начинал интересоваться бытом и жизнью народностей европейского востока – ни один не мог внятно объяснить, есть ли разница между властью королевской и императорской и каковы его, обитателя сих пределов, сердечные чаяния? В какой стране хочет он существовать, чьим подданным являться? Не исключаю, что мои собеседники просто опасались говорить правду. Мундир на мне был австрийский, белый, хоть и грязный, с желто-черным офицерским шарфом (несмотря на это, интенданты по-прежнему ставили меня в самый хвост любой очереди – гаденыши не считали меня настоящим служакой и, наверно, были правы). Оружия я не носил, а говорил по-немецки с неслыханным в тамошних краях акцентом. Может быть, меня принимали за шпиона?

Добавлю еще, что любой незнакомец в тех местностях, особенно глухих, вызывает подозрения. Не раз я узнавал о заблудившихся торговцах, путешественниках, даже паломниках, которых забрасывали камнями, не пускали на ночлег, гнали собаками. Я поделился своими мыслями с начальником лазарета, который приблизил меня с самого начала знакомства и оказался, кстати, дельным и знающим врачом – скажу даже, что в эти недолгие месяцы он стал для меня учителем, с чьей помощью я наверстал многие пробелы в своем образовании. Как часто бывало, мы сидели на передке аптечного фургона и искоса следили за тем, чтобы лошади не потеряли проторенную колею.

«Что вы хотите? – сразу ответил он. – Вы думаете, эти люди по доброй воле живут в непроходимой чащобе? Мостят хлипкие гати, тонут в болотах, едят траву вперемешку с кореньями. Вы думаете, они довольны своей жизнью, потому что не знают другой? Нет, их или их предков сюда загнали опасности да горести: разбойники, инквизиторы, налоговые сборщики, орды захватчиков, которые здесь проходили не раз, – совсем как мы.

Сами понимаете, какая тут может быть доверчивость и любовь к ближнему. Теперь они – наполовину животные, всего боятся и на все огрызаются, верят не глазам, а ушам и ноздрям. Любой незнакомый мужчина – скорее всего, насильник и грабитель, если не хуже. Пусть лучше убирается подальше, или, в крайнем случае, к соседу. Только не ко мне, ведь стоит только открыть дверь или калитку, как ты беззащитен. А вдруг за тем деревом спрятался еще десяток веселых ребят с кольями? И что тогда? Вас искалечат, над женой и детьми надругаются, или, в лучшем случае, уведут в полон, скотину перережут, а дом на прощание сожгут.

Удивительно, как эта шваль любит все поджигать. Казалось бы, обобрали дочиста, насытились, позабавились… Имей страх, уйди, брось людям хотя бы кость… Нет, обязательно сожгут, а несчастных добьют. По-видимому, разбой опьяняет. Многое, что эти шайки делают по пьяному угару, в чаду безнаказанности – себе во вред. Я пару раз видел, как патрульные разъезды совершенно случайно обнаруживали мерзавцев рядом со свежим пожарищем, так сказать, in flagranti delicto, только из-за дыма. И тогда – никакой пощады. Когда я первый раз оказался свидетелем такой незамедлительной казни, то долго мучился. У бандитов был затравленный, я бы даже сказал, пришибленный взгляд, словно они не понимают, что происходит, да и двое мальчишек среди них попались, совсем безусых. Я тогда не знал, что малолетки-то самые жестокие, больше других пальцы отрезать любят, крики слушать… У них еще нет чувства смерти, понимания боли, они забавляются, играют. Потом мне выпало увидеть тех, кто попал им в руки…

Дело было очень давно, во время предыдущей войны. Тоже ведь за Силезию схватились с его величеством. Забавно, не находите ли, что и у ныне царствующих особ бывают любимые занозы, не только у античных владык? Нет, знаете, ошибаюсь, это случилось много раньше, я только поступил в службу. Тогда державы, ваша, наша и русская, никак не могли договориться, кого сделать королем польским. Когда именно? Отступите от сего дня лет так, наверно, на двадцать. Неужели вы об этом не слышали? А впрочем, я не удивлен. Думаете, про эту войну будут лучше и дольше помнить?

Так вот, в этих самых краях, отчего и всплыло в памяти, я случайно попал на хутор, который только что подвергся нападению, даже не знаю, чьему. Скорее всего, это были обычные бандиты. Только какие посреди войны «обычные бандиты»? Среди них всегда полно дезертиров, наемников, различного сброда, которому в такое время легко раздобыть оружие. Да и солдаты регулярной армии рыскают по соседству с лагерем, ищут, чем бы поживиться.

Признаюсь вам, я долго не вспоминал эту историю, да сейчас к слову пришлось. Я был в сражениях, наверно, двадцати, отрезал многие десятки конечностей, не раз с головы до ног покрывался чужой кровью и слизью, закрыл глаза тысячам почерневших людей, которые иногда уже походили на обрубки, а не творение божие… Но тогда на хуторе… Дом был отстроен хорошо, крепко – наверно, поэтому бандиты решили, что там есть несметные для тамошних мест богатства.

Хозяин висел на дереве, недалеко от колодца, мы заметили его, когда подошли совсем близко. Его долго пытали, жгли, кололи глаза… Потом, судя по всему, взялись за детей… Нет, давайте сменим тему. Извините, я сам начал, и вот… Одно скажу, с тех пор я стал понимать, почему в военное время взятых на месте преступления разбойников расстреливают без суда. Среди них нет людей – только звери или страшные звери. Даже те, кто на вид чистые дети, уже пропали, они выжжены дочерна и дотла, навсегда поступили в услужение дьяволу. Легче, не размышляя, убить всех, чем помиловать кого-то и потом страшно ошибиться. За них можно молиться, но нельзя простить».

Некоторое время мы ехали в молчании, глядя по разные стороны дороги. Тишину прерывало лишь чавканье копыт и скрип колесных ободьев. Постепенно от головы колонны до нас стал доноситься клокочущий шум. Он неуклонно крепчал, приобретал членораздельность. Что-то важное, но нет, не опасное, произошло там, впереди. Звук был, прошу прощения за неуместное употребление этого слова, теплым, чуть не радостным. Мы в недоумении переглянулись. Я натянул поводья. Лошади тихо заржали и остановились. Тут нас одновременно осенило, и мы сразу вскочили на ноги.

Произошло соединение нашего корпуса с основными силами русской армии.

19. Битва (без исправлений)

Признаюсь, уже долго я не видел у солдат такого приподнятого настроения. Вроде бы, чего примечательного: выступили почти в срок, не встречая помех со стороны противника, без боев преодолели не такую уж сложную местность и вовремя разглядели передовые разъезды союзников – почти в том самом месте, где планировали столичные штабисты. Бывали переделки и поважнее.

Конечно, я был неправ: мне показалось, что на войне ничего особенного не случилось, потому что ничего не случилось со мной, с нашим отрядом. Но война-то не останавливается от того, что по тебе не стреляют, тебе только кажется, что она приутихла. И в то же самое время стреляют и убивают кого-то другого. Солдаты чувствовали это гораздо лучше меня.

Очень скоро я узнал, что всего за несколько дней до успешного соединения союзных сил произошло крупное сражение. Прусские генералы то ли потеряли из виду наш корпус, то ли не считали его движение особенно важным и, не заботясь о безопасности тылов, дали русской армии бой на правом берегу реки, именуемой Одером – я уже о ней упоминал. Эта водная преграда, по мнению многих географов, служит естественной границей между Западной Европой и Восточной. Именно успех русских – а они отбили пруссаков за реку и даже захватили несколько пушек – обеспечил столь безболезненное для нас окончание перехода с одного фронта на другой. К тому же нам повезло дважды: баталия случилась одновременно с заключительными стадиями нашего рейда, которые, как я позже понял, почитались командованием наиболее опасными. И справедливо – прусская армия просто не успела перегруппироваться и перехватить корпус на марше, когда мы были наиболее уязвимы. Не удалось противнику и обескровить основные силы наших союзников. Однако теперь, когда мы совокупно представляли немалую угрозу для бранденбургских земель, на нас неминуемо должен был двинуться сам король.

Таким образом, радость моих сослуживцев объяснялась еще и тем, что обласкавшая нас удача куплена чужой кровью – скоро я узнал, что сражение было жарким и тяжелым, хотя и победным для русских. Так часто бывает на войне – твоя личная фортуна означает смерть или увечье ближнего. Но пока что мы пребывали на седьмом небе, и от каждого костра неслись здравицы русской императрице. Тем не менее главное было впереди и никто не собирался наслаждаться прелестями большого купеческого города, называемого Франкфурт, который объединенная армия заняла без проволочек, успев потешить свое тщеславие во время церемониального выноса ключей на широком позолоченном подносе. Освященное древней традицией действо не без изящества провел дородный бургомистр в отменно напудренном парике (легко же они сдаются, успел подумать я).

Через несколько дней мы выдвинулись на более удобные позиции и вскоре оказались на склоне нескольких холмов, выстроившихся в почти правильную цепочку и примыкавших к правому берегу Одера. Город остался за рекой, совсем недалеко, говорили, что его даже видно с нашего левого фланга. Человеческого жилья вокруг почти не было, не считая небольшой деревеньки, вытянувшейся по берегу тонкого озерца где-то в тыловой низине.

Лагерь разбивали долго и не без суматохи, еще более усугубленной тем, что приходилось все действия согласовывать с русскими. Впрочем, большинство их офицеров на удивление сносно понимали немецкий и часто французский, поэтому меня то и дело командировали в разные стороны, требовали, просили, грозились, отчего я к вечеру совершенно валился с ног. А ведь нужно было привести в порядок свой собственный лазарет, ибо без работы он остаться не мог. Наоборот, надвигалась гроза.

Король не только не был разбит, но, скорее всего, именно сейчас подкрадывался к нашим силам, дабы нанести противнику решительное поражение и окончательно склонить ход войны в свою пользу. И все-таки никто их моих сослуживцев не думал о предстоящем бое, об опасности и смерти. К плохому легко привыкаешь, поэтому так радуешься, когда оно позабудет случиться. К тому же мы по-прежнему испытывали подъем духа из-за столь успешно выполненного марш-броска, хотя нашему соединению удалось взять лишь первый промежуточный рубеж, и очевидно, что самый легкий. Не желавшие идти с нами – так ли они были несообразительны?

Через какое-то время начальник лазарета уговорил меня съездить в русский лагерь, встретиться с коллегами, но делать это, не уведомив командование, было нежелательно. Поэтому мой наставник отправился в штаб и на удивление легко получил разрешение. На следующий день нам с вестовым передали пароль и инструкции. Мы привели в порядок обмундирование (мое прохудилось до неприличия), приказали распрячь из повозок и оседлать по уставной форме пару тягловых лошадей, приготовили подарки. Я понимал, что у русских должна быть нехватка перевязочного материала и, поколебавшись, совершил изъятие казенной собственности из интендантской повозки. Совесть меня, если вправду, довольно-таки мучила. Они, небось, не разберутся, не поймут и сразу по нашем отъезде все выбросят в мусор. «Но ведь это союзники», – не переставал шептать я почти вслух, словно оправдываясь перед кем-то.

В полевом госпитале русской армии нас ожидал главный военный лекарь Штокман, носатый, сухой, чисто, но не без порезов выбритый человек с впавшими щеками и крупным кадыком, по-моему, из остзейских немцев. Казалось, что в стане войск петербуржской императрицы врачей неевропейской народности почти не было. Поэтому наше общение шло довольно непринужденно (ничуть не хуже, чем с русским офицерским корпусом), несмотря на то, что я с трудом разбирал путаную вереницу акцентов подданных ее величества.

Доктор Штокман, как и весь его госпиталь, произвел на меня странное, если не сказать, двойственное впечатление. Во-первых, сам лекарь был не очень-то похож на немца, нет, не внешне, а по своему поведению. В нем не водилось ни капли чопорности, не было и, прошу прощения, никакой германской основательности. Честь он нам так и не отдал, хотя был в мундире – впрочем, грязном и основательно изодранном. Подарки наши – ведь и мой начальник по секрету от меня кое-чем запасся – он быстро, одним взмахом костлявых пальцев, спрятал, поблагодарив союзных коллег чуть не сквозь зубы. Без пояснений подвел нас к ближайшим палаткам, откуда доносились гулкие стоны. Тут мы поняли, что у русских много раненых. Зачем-то размахивал руками, треща суставами, и то говорил без устали, то замолкал на полуслове и косо поглядывал в нашу сторону.

Еще доктор Штокман постоянно жаловался на недостачу припасов и вороватость интендантов, поминутно прихлебывал из плоской фляжки, которую держал за пазухой, не думая с нами поделиться или хотя бы предложить глоток-другой, пускался в пространные рассказы, не имевшие никакого отношения к войне или нашей профессии, прилюдно и громко поносил своих помощников за нерадивость, не знаю уж, истинную ли. Меня не отпускало ощущение, что одновременно с явным неудовлетворением, которое он испытывал от своей должности и, может быть даже от нашего визита, ему было необходимо показать, что он здесь все-таки командир и распорядитель, что по его слову могут делаться какие-то важные или почитающиеся важными вещи, что его упреки должны слушать с виноватым лицом десятка два утомленных и, в отличие от него, заросших двухнедельной щетиной людей. Теперь, по прошествии лет, мне кажется, что я был не вполне справедлив. Да, старикан действительно боялся себя уронить – тоже мне важный упрек. Хотя, поймаю себя на слове, он, наверно, был заметно моложе меня сегодняшнего. Что ж, ныне и я, пожалуй, стал порядочным брюзгой и отменным причиталой.

Тогда же оставалось лишь молчать и делать вид, что киваешь хозяину с пониманием. Окончив визит, мы раскланялись с господином Штокманом, испытав взаимное облегчение и возвращаясь к нашему бивуаку, не обменялись ни единым звуком. На полдороге нас нагнал кто-то из санитаров, с трудом объяснивший на ломаном немецком, что их высокородие просит господина доктора принять этот скромный дар. Едва успев вручить мне небольшой узелок, он тут же испарился в темноте. Внутри был отменный китель: не слишком заношенный и скорее всего, недавно снятый с русского мертвеца. Побуждаемый неясным чувством, я не преминул продемонстрировать начальнику плоды великодушия союзников и, сравнив австрийские дыры с русскими потертостями, театрально высказался в пользу последних. «Пусть смотрят, скопидомы паршивые», – почему-то подумал я, переодеваясь. Вскоре мы увидели наши костры.

Я засыпал со странным чувством. Почему-то я до сих пор никогда не испытывал волнения в преддверии битвы. Может быть, только в первый раз, когда я еще не знал, чего ожидать. Но теперь, и я постепенно стал в этом убеждаться, война стала моей профессией. Я сроднился с лазаретом, кровавыми тряпками, затихающими стонами раненых и синими трупами, которые санитары складывали неподалеку и покрывали рогожей. До первого выстрела и почти сразу после наступления затишья я мог с легкостью заниматься своими делами: чинить мундир, щупать маркитанток, читать подвернувшийся роман.

Конечно, это не относится к серьезным баталиям – тогда до боя надо было готовить лазарет, а затем… Я уже рассказывал, что для врачей сражение кончается в последнюю очередь, и не стану повторяться. Но как до битвы меня волновало только расположение носилок да наличное количество корпии, а не предстоящая опасность, так и после нее мысли мои были заняты чем угодно, но не благодарственной молитвой за спасение от смерти или увечья. Да и во время сражения – то же самое. Рвались снаряды, трещали ружья, чавкающими криками отдавалась в ушах рукопашная, к госпиталю, шатаясь, плелись белолицые солдаты, но я оставался бесчувствен, ни за что не переживал и никого не жалел. Я был слишком занят: через меня непрерывным потоком шли раненые, и отнюдь не всем из них было суждено дожить до утра. Руки делали перевязку, а глаза отбирали следующего кандидата на спасение. И душа моя оставалась в полном молчании.

Так было. Но в этот вечер я заснул с ощущением надвигающейся грозы. И почти сразу проснулся. Мне вдруг стало ясно, что происходит. На удивление, я неожиданно оказался стратегом не хуже штабных. Во-первых, налицо лучшие силы союзников: вся русская армия и самая боеспособная часть имперских войск – большая часть кавалерии под командованием лучшего из австрийских генералов. Если королю удастся с нами расправиться – можно считать, он выиграл войну.

И если это осознаю я, лежа на дурном деревянном топчане, то тем более это понимает тот, кто уже не раз удивил Европу быстротой своей мысли. Почему-то мне представился король за картой в беловерхом шатре, в окружении затянутых в мерцающие мундиры приближенных. Он что-то втолковывал им, водя шпагой в воздухе, они дружно кивали в ответ и разевали немые рты, словно хор разукрашенных рыб. Значит, подумал я, завтрашняя атака пруссаков будет продуманна, страшна и безостановочна.

Во-вторых, местность здесь для нас неизвестная, и в ходе сражения с нашей стороны неизбежны ошибки при маневрировании. Это мне стало понятно, когда я давеча проехал через все расположение союзников, неуклюже раскинутое по холмам и перерезанное оврагами, открытое сразу с трех сторон, за исключением примкнувшего к реке фланга, обреченного – я это тоже понял – в любом случае стать тылом. В-третьих, нам некуда отступать – по сторонам болотные низины, сзади река. В случае неудачи даже ночь не принесет спасения. Выбраться с топкого берега некуда – нас добьют наутро. Строй разорван, глубины фронта никакой, боеприпасы истрачены. Утопят или отстрелят, сопротивляться мы не сможем, как афиняне при бегстве из-под Сиракуз. А ведь у них была хорошая армия.

К тому времени я уяснил несколько главных батальных законов, и среди них был такой: своевременно поданный сигнал к отступлению сводит на нет даже самые блистательные победы противника. В таком случае потрепанная армия уходит, не теряя строя, а преследовать ее ночью, не подвергаясь жестокой опасности, невозможно. В темноте враг становится страшнее, а управление войсками – зыбче. Да, не спорю, теперь я по-другому оценивал поведение наших командиров, не раз трубивших отбой, когда перевес пруссаков на поле боя еще не был решающим. Они знали, что отход – это не разгром, и совершенно не стыдясь первого, панически боялись второго. Настолько он был тогда редок и так наверняка с позором завершал карьеру любого высокопоставленного офицера. Теперь же – и я с ужасом осознавал это все отчетливее – нас ожидал непременный разгром.

Подразделения союзников были разбросаны по отдельным, наскоро возведенным укреплениям, солдаты не успели отойти от изматывающего марша и не понимали друг друга. К тому же позиция наша оказалась уязвимой сразу во многих местах: холмы прикрывали армию только с одной стороны – там, где последний из них защищала река. Король мог ударить во фронт, в тыл или с узкого фланга, мог варьировать степень натиска на разных участках и одновременно координировать действия своих сил, идущих по плоской равнине и легкодоступных для вестовых. Мы же стояли близко, но порознь от друг от друга, любое сообщение между союзными частями прерывалось одним удачным выстрелом. Не говорю уж о языке – русским ничего не стоило перепутать нас с пруссаками, даже несмотря на мундиры, ведь до сих пор мы никогда не сражались рука об руку. Любая случайность могла привести к катастрофе. Значит, ее не избежать.

Я вдруг воочию увидел, как сброшенные со своих линий части собьются в центр, в то самое место, где находился мой госпиталь, и как паника неминуемо перейдет в бойню. Еще успел подумать: а войска, стоящие ближе к реке, в битве даже не поучаствуют, в лучшем случае им придется смотреть на мучения умирающих раненых и подписывать почетную капитуляцию. Деться-то некуда: две трети армии уничтожены, сзади вода, а по всему периметру – прусские гренадеры, с каждым часом все крепче сжимающие стальное кольцо. Король еще сообразит закатить наверх фальконеты и устроить небольшую канонаду для пущего внушения упрямцам, желающим красиво умереть. Дабы показать, что песенной баярдовой гибели не будет – только кровавая пыль и дерьмо человеческое. Так сказать, военно-полевое рагу.

Тут ваш покорный слуга прервался на мгновение и поразился ходу своих мыслей. Господи, что это? Неужели я действительно стал настоящим военным, способным по небольшим деталям подробно предсказать ход будущего сражения?

И здесь великий стратег без маршальской палочки вдруг заснул, чтобы проснуться с первыми прусскими залпами, доносившимися с крайнего, самого восточного холма.

Король решил ударить во фланг, чтобы, смяв его, мгновенно внести раздор во все наши позиции. Одна бегущая часть нарушит строй другой, и сразу пойдет всеобщая свалка, а за ней паника. «Все угадал, – почему-то твердил я про себя, – я все угадал». К тому же, острие прусских штыков оказалось направлено не с той стороны, где стояла союзная конница – тыл и фронт поменялись местами, и этот выбор был сделан не нами.

Судя по крикам и интенсивной перестрелке, на крайнем, восточном холме шел жаркий бой. Мы стояли, вытянув шеи – врачи, санитары, носильщики. Прошел час. Шум не смолкал, но раненых почему-то не было. Да, я знал, что сначала они пойдут в ближайший перевязочный пункт, потом в собственно лазарет, располагавшийся, скорее всего, на том же самом фланговом холме, но те, для кого там не хватило бы места (а его скоро должно было не хватить), были обречены скатиться по склону прямо в наши объятия. Не один я – все работники госпиталя застыли на месте и смотрели в одну и ту же сторону. Стрельба становилось все громче, придвигалась ближе и ближе. «Где же раненые? – думал я. – Где же раненые?» Бегущих тоже не было, и резервы беспрепятственно шли мимо нас с ружьями наперевес. Мы следили за ними со смесью страха и надежды. Грохочущая пустота продолжала пожирать осмелившихся приблизиться к ней. Отчаянно и неустанно дробили барабаны. Одна за другой русские части двигались навстречу врагу и исчезали в сизой пороховой пелерине, постепенно наползавшей на наши позиции.

Скоро мои опасения подтвердились. Сражение явно складывалось в пользу противника. Укрепления на холме держались из последних сил: союзные флаги колыхались, но пока не падали. Вверх по склону устремились последние подкрепления. Блеснули на солнце штыки, взметнулось одинокое знамя на самом краю, и вскоре перечерченные ремнями русские мундиры скрылись в яркой пыли. Последним промелькнул опоздавший взвод кое-как одетых солдат: они судорожно взбежали по тропинке и исчезли, покрытые неожиданно налетевшим дымом. Им навстречу никто не шел. Раненых по-прежнему не было.

Я не выдержал и, зачем-то махнув рукой недоуменно глядевшим на меня санитарам, начал взбираться на возвышающийся за лазаретом холм в самом центре нашего лагеря. Крутой склон поддавался медленно и предательски осыпался под ногами. Где-то в ста шагах стояла первая из запасных линий русской пехоты. Меня пропускали – судя по всему, подаренный мне вчера мундир был офицерским. Так и не отдавая отчета в собственных действиях, я продолжал карабкаться вверх, но, наконец, остановился и оглянулся. Я был в самой гуще русских солдат, не обращавших на меня внимания. Раздалась какая-то команда. Войска занимали круговую оборону. Я заметил, что вдали, там, где по фронту, оказавшимся теперь тылом, стояла растерявшаяся конница союзников, весь горизонт был закрыт густыми бурыми клочьями невиданного движущегося тумана. «Кавалерийская атака», – словно проговорил кто-то у меня над ухом.

Ничего больше я разобрать не мог, как ни вглядывался в непроницаемые облака пляшущего дыма. Вдруг из пылевого омута над крайним холмом вниз по глинистому откосу гурьбой посыпались русские солдаты. Я понял, что позиции потеряны. Сейчас пруссаки прорвутся с тыла, и начнется резня. «Конец. Бежать некуда. И к тому же я в русском мундире. Меня ничто не спасет», – еще мгновение назад я бы не поверил, что мне в голову может прийти такая мысль.

Я даже не успел устыдиться. Не верьте тому, кто скажет вам о моральных соображениях, об угрызениях различного рода, испытанных во время битвы – тогда царят совсем другие эмоции. Тут же затараторили фузеи, и несколько человек неподалеку завертелись в предсмертной агонии. Стало темно. Моя жизнь заканчивалась. Я ударил себя по вискам, чтобы привести в чувство – и вдруг очнулся. Время суток не поддавалось определению, но света чуть прибавилось, хотя солнце по-прежнему было скрыто покрывалом артиллерийского пота и ружейной одышки. Русские линии стояли на месте – на лицах солдат застыл какой-то жесткий оскал. Они тоже ни о чем не думали. Чуть выше я увидел ощетинившиеся жерла русской батареи. Зачем-то я два раза пересчитал пушки – справа налево и слева направо: ровно шесть. Расширенные дула выглядели немного необычно, казенная часть почему-то была конической формы. Копошившиеся вокруг грязные русские артиллеристы заряжали их далеко не в один присест, суетливо, несуразно и бесконечно медленно. Неожиданно для себя я развернулся и стремглав понесся вниз, к госпиталю. «Там же раненые, там же раненые», – твердил я на бегу, пытаясь убедить кого-то в правильности своего поступка.

На мое отсутствие никто не обратил внимания, да и продолжалось оно ничуть не более получаса. Или часа? Но за это время все успело измениться. Обливающиеся потом изможденные солдаты шли через лазарет, не разбирая дороги. Многие падали. Я приказал санитарам подхватывать ближайших, давать воды, осматривать и сразу же отпускать тех, кто не нуждался в помощи – я знал, что мертвенная бледность отнюдь не всегда равняется потере крови. Большинство были с колотыми ранами в руки, грудь, туловище. Как в тумане промелькнули несколько задетых лиц, развороченных челюстей, но я уже научился мгновенно вычеркивать из памяти самые тяжелые увечья.

Все мои суставы функционировали помимо меня; автоматичность – есть лучший рецепт от безумия, имя которому война. Не жалея зубов, я рвал ими бинты и беспрерывно накладывал перевязки, особенно тем, у кого были поражены конечности и которые потому могли надеяться на лучшее. Но кровь останавливалась плохо: стояла ужасная жара. Двое рослых гренадеров один за другим умерли у меня на руках. Времени раздумывать не было, я скинул трупы в сторону и продолжал отдавать команды, беспрерывно резать окровавленную одежду, вязать, снова рвать и резать. Краем уха я различал разрывы, шедшие с противоположной стороны, – вчера там был наш тыл, теперь обернувшийся фронтом. «Похоже, мы окружены», – почему-то по-французски сказал я санитару, тому самому щекастому, но расторопному Алоизию. Он послушно кивнул и протянул мне ровный лоскут сероватой ткани. Я обратил внимание, что перевязываемый солдат со страхом смотрит мне за спину, в направлении крайнего холма. Приказав себе не оборачиваться, я закончил повязку, дернул головой в направлении санитаров и, сделав вид, что ищу инструмент, бросил быстрый взгляд туда, откуда должна была прийти моя смерть.

Прусские ряды двигались прямо на нас. Шеренги смешались совсем немного, и только из-за помех, которые доставлял лучшей пехоте мира упрямый пересеченный ландшафт их же собственной страны. Мундиры солдат были на удивление опрятны, а сапоги начищены. «Почему так медленно? – подумал я, и сразу же, без перерыва, – а их не так много. Где же остальные?» Снова забили барабаны, я не понял, чьи. Показалось, что в паузах ровного маршевого дребезга я различил неожиданную тишину на наших центральных позициях. Неужели все кончено? Тогда почему неприятель продолжает атаку? Не знает, что мы уже капитулировали?

Противник ровными рядами шел мимо лазарета, не отвлекаясь на легкую добычу. К тому же наши повозки, носилки, весь этот до безобразия неправильно раскиданный госпитальный скарб мог сбить строго вычерченный и оттого вдвойне убийственный боевой строй. Я вдруг забыл о разлитом вокруг меня кровавом озере и перевел взгляд наверх. Русские ряды в сердце укреплений продолжали недвижно стоять. Раздался залп, еще и еще. Ответный. Противники как будто перебрасывались пригоршнями дробных звуков, имевших силу повергать людей наземь. Несколько пруссаков покатились вниз по склону, но порядка это не нарушило. Русские отстреливались, но как-то неохотно, вразнобой.

Им было не под силу задержать неизбежность, но почему-то они оставались на месте. Легкий ружейный дым быстро иссяк. Русские по-прежнему не двигались. Скоро их первая линия исчезла под накатом прусского моря.

Все застыли. Я понял, что не только я, но и все мои коллеги никогда не видели ничего подобного. Снова залп, ему опять ответила рассыпчатая трещотка русских выстрелов. Я внезапно осознал, что вокруг меня скопилось десятка два раненых, но никто из них не требовал помощи. Все мы согласно глядели на гибель главных сил русской армии. Зачем-то я перевел взгляд на склон крайнего холма – там никого не было. Где же основные силы пруссаков? – еще успел подумать я, когда сверху ударила артиллерия.

Залпы били густо и ровно, но не по нам, и не по прусским линиям, все так же плотными рядами шедшим мимо нас к неминуемой победе. Я поймал себя на мысли, что могу определить местонахождение батарей и направление стрельбы – она шла по всему поперечному фронту наших позиций. По-видимому, именно туда король решил нанести главный удар. Еще я успел подумать, что в этом бою от конницы не будет никакого толка – слишком пересеченная местность: холмы, ручьи, болота. И прикинул, что тогда у нас есть шанс. Ведь мы обороняемся, и если сумеем удержать большую часть позиций… Здесь я опять бросил взгляд наверх и понял, что надежды мои тщетны. Прусская пехота продвинулась еще немного, и русских линий уже не было видно. Мы оказались в тылу неприятеля. Так иногда случается – в самом кровопролитном сражении есть островки спокойствия.

После битвы мы будем в плену. Но почему-то я не почувствовал облегчения при мысли, что опять уцелел. «Зачем? – несколько раз повторил кто-то у меня в голове, – зачем?» Стряхнув с себя оцепенение, я снова принялся за раненых. Пруссаки куда-то исчезли – наверно, брали русские позиции там, на центральном холме. Но где же их резервы?

Вдруг с северной стороны показался небольшой конный отряд – несколько эскадронов, не больше. Сначала скакали имперцы, за ними русские, с длинными пиками, перепачканные и, подобно доброму доктору Штокману, одетые бог знает во что. По сравнению с австрийцами их было немного, и почему-то они располагались на флангах, наверно, из-за слабой ездовой выучки. Не осознавая опасности, я бросился наперерез, скатился в канаву, выбрался из нее и оказался почти на пути разгоряченных всадников. «Скажите, майор, каково положение?» – запыхавшись, крикнул я первому же офицеру, едва успев разглядеть его знаки различия.

– С утра нас атаковали кирасиры, – прокричал он, быстрым взглядом оценив мой рваный русский мундир и не успев удивиться моей немецкой речи, – но мы их отбили. Что на другой стороне, я не знаю. Нас послали выяснить обстановку. Где противник? – В ожидании моего ответа он на мгновение придержал возбужденно дышавшую лошадь.

– Пруссаки взяли Мюльберг в штыки, потом прошли мимо лазарета и штурмуют центр наших позиций с того же направления. У тех и других большие потери. Резервов неприятеля я не видел, – на удивление, это звучало, как настоящий боевой рапорт. Я даже вспомнил, как называется крайний холм, оказавшийся на правом фланге наших боевых порядков и принявший первый удар королевской армии. Майор отсалютовал мне саблей и бросился за эскадроном. Лошади с трудом шли по глинистой почве. «Вроде бы, это был русский, – подумал я. – Каков акцент, ничего не разобрать. И мы с ним говорили по-немецки, и воюем тоже с немцами».

Опять канава, снова наверх, на этот раз ноги меня плохо слушались. Уже оказавшись неподалеку от лазарета, я заметил, что пухлый Алоизий отчаянно машет в мою сторону. Я попытался ускорить шаг и сделал ему ответный знак. Вдруг он замер, присел на одно колено и начал падать. Театрально, даже по-клоунски, с распростертыми ко всему миру руками и с вытаращившимися во все стороны розовыми внутренностями. Полшага – и жизнь схлынула с лица, сначала густо посеревшего и тут же выбеленного смертью.

Выстрела я не слышал, но все равно инстинктивно обернулся. Неподалеку разорвалась шальная граната и меня отбросило в сторону. Санитары припали к земле. От неожиданности я чуть не задохнулся, но сумел устоять на ногах. Из расступающегося дыма показались королевские мундиры. Прусская пехота возвращалась, не держа боевой порядок и нестройно паля куда попало. Мне показалось, что я разглядел матовые, липкие штыки. Разгоряченные, черные от пороха солдаты шли прямо на госпиталь, глядя вбок и вниз. Я поискал глазами офицера, но не увидел. Из канавы показались гренадерские треуголки. Лиц было не разобрать, а взглянуть в глаза – некому.

– Смирно! – неожиданно вырвалось у меня: – На месте шагом марш! – я выпятил грудь, стал во фрунт и отдал честь.

Треуголки неуверенно заколебались.

– Приказом его величества короля все лечебницы и лазареты враждующих сторон велено считать объектами военной экстерриториальности, подлежащими охране по законам Божеским и человеческим, – я и не знал, что обучен таким немецким словам, сложившимся в моих губах чудовищной, но впечатляющей невнятицей. – Левое плечо вперед! Госпиталь обойти! – и жестом балаганного фигляра, не имеющим ничего общего с офицерским артикулом, указал куда-то в сторону.

Спасло меня то, что сверху и слева прянула еще одна масса пруссаков – нет, они не бежали, но все-таки, понял я, отступали. Стоявшие передо мной в легкой растерянности гренадеры тут же нашли ответ на неожиданную задачу – подчиниться ли странному приказу, отданному безоружным человеком. Добавлю: человеком в русском мундире, но ссылавшимся на прусского короля, чьи распоряжения, даже самые безумные, эти люди привыкли исполнять не размышляя. Нет, левое плечо вперед никто, конечно, не сделал, но парной поток черной пехоты вдруг внес поправку в свой смертельный маршрут и проложил новое русло совсем рядом, но не по нам. Не по нашим телам.

Гренадеры шли мимо, а я все так же по-дурацки стоял с вытянутой рукой, подобно деревянному дорожному указателю, которые встречаются на развилках грязных, изрытых лужами дорог на восточном краю Европы. Наконец передо мной больше никого не было. Я повернулся и побрел к лазарету. До него было не больше полусотни шагов. Подходя, я заметил, что санитары смотрят на меня немного странно. «Кажется, с ними неладно», – подумал я. Из толпы выбрался мой начальник, почему-то показавшийся мне необычно багровым с лица, одетый в одну нижнюю рубаху.

– Вы живы? – донеслось до меня, и сразу же, вдогонку: – Что вы им сказали?

«Кому?» – успел изумиться я, даже не оценив глупость первого вопроса, и с внезапной усталостью опустился на небольшой пенек. Теперь крики приближались с другой стороны: судя по всему, от центрального холма. Артиллерийские разрывы начали отдаляться. Совсем краткая пауза, и неразборчивый шум хлестнул сверху, как водопад – я увидел русские линии, бегущие по направлению к нам, со штыками наперевес. Сопротивления не было – пруссаки успели отойти назад. Почему? – и я тут же понял: у них не было поддержки, что-то случилось, и передняя линия наступающих осталась без резервов. И без боеприпасов.

Один за другим русские батальоны бежали мимо нас на старый фланг, туда, откуда в начале битвы их выбили части наступавшего короля. Бой за Мюльберг – теперь я уже всю оставшуюся жизнь не мог забыть название крайнего холма – должен был оказаться упорным. Я поднялся и принялся за работу. Как ни странно, у конопатого Франца все оказалось наготове, и он только успевал подавать мне лоскуты ткани – сначала жирные от масла, потом сухие, опять жирные, и так много раз подряд. Раненые теперь шли с нового фронта, но, на удивление, их было немного. К сожалению, подробно расспросить русских солдат я не мог, хотя становилось ясно, что битва, казавшаяся проигранной, теперь закончится ближе к закату, скорее всего, вничью.

Снова покореженные штыками руки, распотрошенные животы – эти уже не жильцы.

– Теперь понятно, почему королю ни разу не удалось их окончательно разбить, – вдруг сказал я вслух и тут же осекся: слова вырвались помимо моей воли и именно потому, что я ничего не понимал. Почему русская армия не разбежалась? Что натворили пруссаки, какая ошибка погубила их победу? Здесь я заметил, что выстрелы наверху уже заглохли, заметил и то, что, как в самом начале сражения, уже давно перевязываю одни только колотые раны. Сказав санитарам, что ненадолго отлучусь, я, почему-то шатаясь, прошел в одну сторону, потом в другую, и вдруг – не верьте тому, кто вам скажет, что на войне не бывает чудес – увидел внизу, шагах в пятидесяти, давешнего русского немца. Он шел неровно, не разбирая дороги, и почему-то держал в руках окровавленное седло. Опять-таки неожиданно для самого себя я подобрался к нему на достаточное расстояние и прокричал: – Ради бога, дорогой друг, скажите, что происходит?

Услышав меня, офицер поднял голову и удивительным образом приосанился. Опустил седло на землю, расправил плечи и приложил руку к краю кивера. – На нашем фланге полная победа, – как показалось, не без гордости отозвался он. – Противник отбит с большими потерями. Мы вышли на исходные позиции и продолжаем преследование. Там дальше пруды и болота, двигаемся с трудом. Да еще дым от этой деревни, никак догореть не может. Что в центре – непонятно, но, надеюсь, наши остолопы не насколько глупы, чтобы позволить себе погоню на фланге, пока фронтальная атака еще не закончилась. Честь имею.

Он снова поднял седло. Я благодарно махнул ему и потащился назад. Каждый шаг был тяжелее предыдущего. Подходя к палатке, я опять увидел странно смотревших на меня санитаров. Заострившийся, как перышко, Франц вдруг выскользнул из толпы, пятнистые полы его халата уморительно топорщились на ветру. Поскользнувшись, он извилисто покатился по склону, словно дурно пущенный игральный шар, тут же встал, обнял меня за талию и громко зашептал на ухо: «Герр доктор должен немедленно лечь! Все в порядке, больше раненых нет». «Чего ты врешь, мошенник», – хотел было закричать я и даже непроизвольно поднял руку для оплеухи, но неожиданно понял, что он прав, совершенно прав: надо лечь, и поскорее. И это именно то, что мне сейчас хочется сделать. Немедленно, без отлагательств. Тут я потерял сознание.

20. Радость

– Тю-тю-тю, – напевал сэр Генри какую-то давнишнюю мелодию, принесенную с еще довоенного бала – трам-та-рам-та-там. – Скажем здесь, что с музыкальным слухом у почтенного коммерсанта были нелады, и, будучи человеком в высшей степени реалистичным, он себе в том отдавал полнейший отчет и обычно воздерживался от воспроизведения каких-либо песенок, даже с самым примитивным мотивом. Но сейчас сэр Генри собой владел не вполне, ибо новости с батальных полей принесли ему приятный сюрприз. Было ясно, что теперь войне конец – мир, наверное, заключат еще до холодов. И какой удачный мир! В корне меняющий хитросплетения торговых путей и вытекающие из этого коммерческие возможности.

«Скорее всего, Россия получит Кенигсберг, а тамошний порт, как известно, зимой не встает. Давняя мечта здешних кесарей, между прочим, – незамерзающая гавань на Балтике. Тут нам, питерским насельникам, опасаться нечего, даже наоборот. Это, в первую очередь, удар по Риге, хотя сидеть сложа руки нельзя. Необходимо, конечно, открыть в Ливонии филиал и попытаться наладить торговлю с западными губерниями империи, особенно балтийскими, но теперь-то оттуда будет прямая дорога на Киев и даже дальше, к милым и симпатичным османам. Как говорится, от моря до моря. Нельзя исключить, что Петербург будет частично получать восточные товары из Кенигсберга, особенно весной и осенью. Дороги-то здесь полгода совершенно непроходимы, и это никогда не изменится.

Впрочем, важнее вот что: теперь Россия станет гораздо ближе к Европе и самими границами, и с точки зрения сугубо политической. Следует ожидать оживления дипломатии, больших посольств, может быть, даже конференций, непрерывных приемов, балов, раутов. Значит, будет спрос на предметы роскоши. Вообще после победы цены должны вырасти, поэтому кое-какие товары следует попридержать, не торопиться. Еще вот какой оборот: в связи с коренным изменением державного баланса, петербургское представительство фирмы должно быть повышено в статусе. Надо обязательно упомянуть об этом в следующем же письме в штаб-квартиру.

Далее мыслим таким образом: сейчас между Зимним дворцом и Вестминстером пробежала кошка. Серенькая, ушастик-мордастик. Но долго оно продолжаться не может, к тому же причин для вражды – никаких. Все высосано из пальца, придумано дипломатическими интриганами, двигающими свои карьеры, или, еще хуже – просто-напросто купленными известными державами, якобы пекущимися об общем благе союзников. А так – делить нам нечего, совсем как сладким друзьям. Ни границ, ни борьбы за сферы влияния: всякие там рынки сбыта, коммерческие пути, сырьевые базы.

На самом деле, мы с русскими чуть не идеальная пара. Ладком бы сидеть надобно, подливать друг другу чай да варенье подкладывать. Редко так бывает, чтобы в одной стране производили кучу добра, потребного для другой, и наоборот. Вся эта пенька, лес, парусина, перья, деготь, воск да самоцветы дешевы тут необыкновенно, и с руками отрываются в родимой метрополии, не говоря уж об американских колониях. Ну а британскому товару на здешних равнинах никаких конкурентов и вовсе нет.

Слов нет, голландцы молодцы, да и шведы не промах, а в кружевных завитушках мы с галлами даже соперничать не будем, только вот спросим: настоящий товар, первоклассные фабричные изделия на все случаи жизни и в каких угодно количествах – кто это производит, кроме Британии? И кто сможет их доставить по морю столь скоро и пройти русскую таможню столь безболезненно, кроме как фирма «Сазерби, Брекенридж и Уилсон»? Или скорее теперь – «Сазерби, Уилсон и Брекенридж». Или даже «Уилсон, Сазерби и Брекенридж». Кстати, последнее звучит лучше всего и по-русски, и по-английски. Потому – мириться надо срочно, и даже дружиться. Тем более что войны не было, а одно недоразумение. С французами мы воевали, с французами, а русские – с пруссаками. Параллельно, значит, не пересекаясь. А меж нами – ни-ни, ни кошки, ни котеночка не бегало. Вот тебе и весь сказ, а кто старое помянет, тому глаз вон».

Любил сэр Генри русские пословицы, еще не зная, насколько типично это станет в будущем для любого прикипевшего к российскому бездорожью образованного иностранца. Хотя, надо признать, смотрел далеко, не то что некоторые его современники.

21. Победа (углы надорваны, не без конъектур)

Ну что сказать, радостные други? Одни только ахи да охи, неизбывные вздохи. Такой фук, что хоть в задницу крюк. И не опростоволосились, и не опозорились даже, а на весь мир прославились, только потом прослабились, и вместо виктории да прекрасной истории получилась тухлая коврижка да пивная отрыжка. Кто бы сказал, что оно так выйдет, – поверил бы, но что в именности через оную дырку, никогда бы ума не хватило. Граф-то наш, слава ландмилиции, ясен свет Петр Семенович, словно какой Цезарь али Аннибал, промысла не испугался, на немца пошел и, не чая страха, в первом же бою его разгромил. Да так потрепал, а к тому ж инда далеко продвинулся, что сподобил австрияков идти к нему на соединение, а самого короля – на решительную битву.

И надо же! Союзнички наши любезные все по первости выполнили, что обещали. Веры им не было, а зряшно – пусть народ до срамоты греховный, но страшную клятву, пред образами данную, блюдет, как честное слово. Не соврал венский гофкригсрат – непонятно кому, кроме черта, брат. Прислали конницу, да не одну, а с ладным командиром и всякими прочими важностями фуражирскими да провиантскими. Тут, конечно, пришло известие страшнее страшного, а иначе на войне не бывает – король близится, идет галопом, аллюром и всяческой иноходью, чтобы всех своих ворогов заодно перемолоть и навсегда полонить. Это, значится, мы сюда на прогулку зашли ненароком, никого обидеть не хотели, только парочку городков случайно сожгли, а здесь, оказывается, смертная битва по нашу голову, сюрприза горькая.

Тогда вздохнули ахово наши сударики и стали окапываться, горочки стройные рядком нашли, на них повыше забрались и ну за работу! Засеки строить, окопы рыть, со всех сторон частоколы, а с дальнего краю – река, и не подойдешь. Ну а с другой стороны коли посмотреть, то и отступать некуда, только тонуть в случае конфузии или со всей головой сдаваться, как швед под Полтавой. Не станем впрочем, графа упрекать, вышло-то у него все в наилучшем виде, опять-таки хотя только по первости. Но вышло ведь, ядрена кочерыжка!

И отнюдь не бежал с поля боя наш геройский Петр Семеныч. Не то что англичан-проглотил-аршин, с первым выстрелом пропавший, а с последним – назад объявившийся. Правда, злые языки говорят, некуда бежать-то было, ежели только в реку бултых. На это я строго отвечу: а резервы кто в пекло направлял, кто боем руководствовал, вовремя контратаку приказал? Ага! Молчок у вас выйдет, завистников. Что делать, не вы короля побили, а самолично граф, и сие деяние с ним завсегда пребудет. И может так выйти, что никто пруссака больше не прижмет, оставят исторические анналы господина российского главнокомандующего в гордом одиночестве. Особливо поскольку королю бегать по своей земле куда как сподручней. Движется быстро, уклоняется гибко, проворством изрядным несомненно велик. Не захочет – ни одна живая душа шустрилу не догонит, даже если с кавалерией. Но не об этом я сейчас, погрязши в косноязычии, глаголать пытаюсь. Что нам тот король, мы себя сами лучше всех победить сможем.

Конечно, по всем письмам и релизам выходит, что никаких чудес Петр наш свет Семенович во время преславнейшей после изничтожения шведского Карлы расейской баталии не делал. Точка. И подчерк. Не делал. Повторяюсь вовсе не без резону. Поскольку однако же и наоборот – не растерялся и в аккурат выполнял офицерский долг, отцами подробно написанный, а великим Государем проштемпелеванный. Безо всяких хрюков и глупых ремизов. Образовалась брешь – послать из резерва. Патроны кончились – поднести зарядные ящики, противник в замешательстве – картечью по нему и гранатами, а потом кавалерией. Орудия по науке расставлены, бьют поверх собственных линий, вражью пехоту накрывают кучно, кони свежие, скачут быстро. Азбучное дело, а почему-то больше ни у кого не сладилось.

Плохо, плохо у нашего начальственного брата получается исполнение долга и даже присяги в самых простых, что называется, проявлениях. Чтобы без геройства, а по малостям. Не бежать перед шеренгой на верную смерть, пусть даже со знаменем, не гарцевать поперек строя, подставляя гордый профиль стрелкам неприятельским, а сидеть за штабным столом с утра до утра и вести обыкновенную работу. Вестовых принимать и выслушивать, писать обратные депеши с ответом по каждому пункту, в трубу смотреть подзорную, хоть и не видно ничего, а все ж для собственного и остального приближенного офицерства успокоения. И в ночь перед баталией, добавлю, составлять диспозицию, да не дурацки подробную, и не шаляй-валяй какой, а разумную, без излишних процедур и простому солдату понятную.

Вот и весь сказ, никаких чудес, а родное отечество в дамках. Доносят, правда, что чудесил больше всех наш король сверхгениальный, цельной Европы победитель и огнедышащее страшилище многоглавое, до обсеру наших славных союзничков испужавшее. Только сам же себя в дурочку и загнал. То он с одной стороны появляется, то с другой, то во фланг всею силой упирается, то гренадер в обход посылает, то конницу туда-сюда по оврагам водит. Удивительный, скажу я, феатр. И кончилось-то все, как и положено, по-феатральному, когда сам потсдамский гений общеизвестный, Александров и Цезарев, вестимо, младший ненамного брат, в своих перестроениях запутался и кувырком перемариновался. Получился бах-трах и громкий фук. Рокот царский, да побег татарский. Полный полевой разгром и невиданное изничтожение маленьких кочерыжкиных. Пушечки все полированные побросали, и разбежались нежно хваленые прусские солдатики, двадцать лет муштрованные, атаке с ходу многократно обученные и любого неприятеля, кроме нашего брата-русака, двоенажды побивавшие. Ура-ура! Славься, славься! Ну а после этого начался великий позор – уже, исполать вам на все стороны, наш собственный, родимей родимого, скажу больше – исконный.

Поначалу, видать, и не поняли, что король-то бежал в одном исподнем, готовились к продолжению баталии. Ближе к ночи и особливо наутро разъяснилось – победа незнаемая, враг остался без штанов и артиллерии, к сопротивлению непригоден. Вот тут-то сели в кружок и стали думать глубокую думу. Куда идти – то ли на запад, брать ихнюю столицу и с войной оканчивать, то ли подождать союзного друга-австрийца, дабы все вышло без обид, а, насупротив, в великом дружелюбном согласии. А друг-то пишет реляцию длинную, с завитками да финтифлюшками: не пойду к тебе, милок, далеко да боязно, приходи ко мне сам в силезскую мою возлюбленную местность, ради которой вы только что кровь пролили и помоги мне в ней обстоятельно на постой встать. Поскольку, видать, мы Пруссию не одолевать собираемся, а по кусочкам ее растаскивать. И война нам бесславная никакого урона пока не наносит – ведь энто вы за нас воюете, а мы репку хряпаем да жар загребаем.

Ну, наш брат вежливо в ответ: извольте мнение ваше переменить и срочно выступать в указанном азимуте, ибо имеем раненых без счета, а гужевого транспорта кот наплакал. Подпись: жду бестрепетно, вся твоя Маруся. И так цельная неделя проходит в высоких дискуссиях, потом другая… Вестовые уже тропку между армиями в коренной шлях растоптали, но двигаться никто не желает. Зато удивительно сладкие пишут в обе стороны грамоты: одна другой куртуазней и заковыристее. Потихоньку больных всех подсчитали да раненых. И известия пришли дополнительные через месячишко-другой. Король-то, проныра, вместо того, чтобы голову пеплом обсыпать и слезные просьбы слать о милости и почетном ремизе, в три счета новые войска подсобрал и ровно построил, да еще из старых к нему кое-кто прибился. Посему стоит знатный воротила ныне по-прежнему ухватисто, защищает свой головной город Берлин с великою ратью. Поневоле занедужишь, задумаешься. Одно дело держаться крепко, когда враг наваливает на упертый фланг и по холмистой полоске, через овраги да засеки, а совсем другое – в незнаемой местности против короля маневрировать да ловко хвост подбирать, не то защемят.

Легким дуновением ушло остатнее лето – и подобно первым двум генеральским раскорякам, наш великий победитель тем же макаром побрел, откуда пришел. С гордостью, да без профиту. Печку топить да чужие раны зализывать. А имперцы, в верности вечной, душераздирающей, на крови замешенной, троекратно поклявшиеся, так с места и не сдвинулись. Но кружевных депеш написали агромадную кипу – будет чем зад подтирать на зимних квартирах. И остались мы со славой, но подпорченной, победой, да не урожайной. И к чему такая война знатная? И союзники чрезмерно знаменитые? Воевать, братцы мои, надо не за них, а за себя, и только, крамолу скажу, по страшной и неизбывной нужде. Уж больно затратная вещь, война эта.

Спрашивается: чего мы от короля хотим? Непонятно. Наказать за нарушение крестного целования – оно прекрасно, но только королей не другие короли наказывают, а Господь Бог. Читайте Писание, там это разъяснено преподробнейше. У нашей же матушки да ее многомудрых советников свой народ есть – вот пусть они его пестуют, жалеют. От того, слышь, и польза может выйти и самое прямое Божье благоволение. Свят-свят, никто меня не слышал, не видел, вот написал кое-что черным по белому, тут же пересмотрел, а потом и в иной раз перечитал, так боязно – до животной жути. Вычеркнул троекратно, но в мысли самой не раскаиваюсь, Господи помилуй!

И после такой суммации только одно могу добавить: аминь. Прямо перед образом. Спаси и пронеси. Все, пошел Василий Гаврилович спать-почивать, видеть сны о пришествии жаркой весны. Камзол на стуле, а свечку задули. Ночь жгуча, как тот арап, раздается громкий храп.

22. Дозорные

Караульные кирасиры Третьего кирасирского Ее Императорского Величества полка Куликов Яков и Кузнецов Семен собирались ночью в близлежащую деревеньку – разжиться или, как говорил Яков, маленько пощупать пруссака. Дело это было строжайше запрещено, да не одним, а целой вереницей громогласных приказов, но, по утверждению Якова, не содержало совершенно никакой опасности. Верилось ему тем паче, поскольку, во-первых, имелся у него здесь кое-какой опыт, а, во-вторых, добыча, что называется, шла прямо в руки.

Недели с три тому назад Яков, бедовая голова, уже успел поживиться точно в такой же деревушке, зайдя чуть не при свете дня в стоявший на окраине дом и унеся с полки над камином заводные часы с боем и еще два-три полновесных предмета из желтоватого металла, которые предусмотрительно завернул в свежесодранную коричневую занавеску. Действовал Яков споро, и никто ему в доме не встретился до тех пор, пока он не собрался ретироваться, но он и тут не растерялся, а грозно потряс походным тесаком перед лицом обомлевшей пожилой пруссачки и быстро поспешил в направлении армейского обоза, который стоял в небольшом леске сразу за деревенским пастбищем. Там он выгодно продал свою добычу какому-то интенданту и даже не пропил все полученные деньги, а отдал половину на сохранение полковому казначею, сказав, что се есть остаток от последнего жалования. Надеялся опосля истратить их чуть повыгоднее, особливо если они опять зайдут в богатый город и можно будет сходно прикупить какой отважный трофей.

Семен страшно завидовал, но согласия пока не выказывал. «Сейчас, – думал он, – скажу: ладно, пойду, прикрою, только ты все сам сделаешь, а деньги поровну». Однако Куликова слегка побаивался, оттого и молчал в некоторой нерешительности, которую умный сослуживец принимал за жестокий торг с многократным повышением ставок.

– У кажного унтера – вот такая телега, – горячился Яков, – а все тащат и тащат. – Что ж нам отставать? Я уж десять годочков уже в беспримерной службе без всякого взыскания и малости еще никакой не сберег. А как случится, упаси Господи, увечье какое или война закончится? Опять на копейку жить до самой старости. Зазря в могилу нищими сойдем. Локти до костей искусаем, а поздно будет. Нам в такие изобильные места более никогда не прийти, особенно если без надзора.

И ведь было чем, давно успели солдаты заметить, здесь разжиться, большим достатком лоснились тутошние земли, роскошеством явственным, никем из них не виденным, даже стариком Мезенцевым, который служил уже без малого тридцать лет и от костра слушал яростное перешептывание Семена с Яковом, отошедших в сторону якобы по нужде. Но ближе пока не подбирался, поскольку тоже еще никакого решения принять не мог.

– Да вот, если не хочешь, я Ивана возьму, – раздавалось из-под ближайшей сосны. – Посмотри на него, едва шевелится, скоро на покой, небось, последний поход, а много он нажил? – тут Мезенцев поежился. – А если, не дай бог, придерется кто при отставке и не дадут беспорочную, то пенсия-то будет с гулькин нос.

Мезенцеву страсть как захотелось попеременно прочистить обе ноздри, но он сдержался и продолжал слушать. Однако здесь кирасиры и вправду начали обильно мочиться на богатую прусскую почву.

– Ты че, – продолжал между тем Яков. – Чтобы так еще раз выпало? Сам пришел, объявился, да когда, кроме нас, на часах никого не было. Дескать, желаю, чтобы казенные деньги были поставлены под охрану, о чем господина офицера ее величества почтеннейше прошу. Имею о них попечение по прежней должности, кою продолжаю исполнять при новой власти, согласно чему присягу торжественную имел уже честь принести. Посему желаю вверить себя заботе победоносных войск. Дом мой находится там-то и там-то, и не соблаговолит ли господин офицер установить при нем небольшой караул, содержание которого, разумеется, я готов взять на себя?

– Доктор ему складно переводил, я все запомнил. А господин поручик в ответ: дескать, от имени ее величества премного благодарен за вашу изрядную службу, но солдат выделить, в соответствии с уставом полевым и походным, не могу. Искренне сожалею, но прошу понять. О чем, впрочем, вы вовсе не беспокойтесь, поскольку именным ее величества рескриптом, а также сиятельным вышестоящим командованием приказано всем солдатам вести себя доблестно и ни в коем случае, а также никогда. И вижу я, просто связываться ему не хочется с этой вошью акцизной, еще отвечать, если пропадет что. Тем паче, нам сниматься через день-два, а деньги, если под охрану взять, то передавать придется при свидетелях, морока изрядная, а что потом этот мытарь выдумает, какую ябеду сочинит, никому неизвестно.

– В общем, так: не хочешь, Семен, – неволить не стану. Сиди, тетеря, считай грош ломаный. Иван-то, небось, не откажется. Прямо как из наряда в лагерь пойдем, то ружья составим, будто все ко сну, и мимо палатки в деревню, тут тропка верная. До утра все состряпаем. Ты только попробуй нас выдать, я тебе горло перегрызу, вот крест истинный.

«Я сейчас сам подойду, – исступленно думал о ту пору Мезенцев, – и скажу: значит, слушай сюда, ребята, без меня – ни ногой. Знаю я, о чем вы тут балакали, глаза ваши бесстыжие. Так что или вместе по дрова, сразу же в ночь, как из караула распустят, или никак не можно, сидите дома. Уж не обессудьте, соколики, заложу вас, еще рассвести не успеет», – он оглянулся.

В двух шагах от костра спал самый младший из караула, Арсений, кому бы как раз пристало ноне бодрствовать, службу нести. Чувствовал Мезенцев, что неспроста разрешили Куликов с Кузнецовым прикорнуть молодому в неурочный час, оттого и настраивал ухо востро. «Эх, – вдруг обожгло старого кирасира, – а ведь не выйдет без Арсения-то. Заметит он, что мы в палатку не добрались, удивится, и даже по самой простой глупости может сморозить ненужное. Так, придется, значит, и Арсения брать, на четверых делиться. Ладно, чего уж, где три, там четыре. Сейчас сговорюсь с братками и сразу его разбудим, малолетка, и скажем что, как и куда, чтобы на всех полная порука и без обратной дороги. Он и не пикнет, Степанов-то, он смирный, из московских».

23. Инструкция

«…Особенно обращаю Ваше внимание на то, что цели, нами открыто декларируемые, пусть даже и в официальных договорах, не всегда совпадают с магистральными направлениями политики Его Величества. Остановлюсь на наиболее важных пунктах, имеющих прямое отношение к Вашей миссии, как ее понимают в Версале.

Здравый смысл не позволяет допустить того, чтобы петербургский двор воспользовался всеми преимуществами его нынешнего авантажного положения для увеличения своего могущества и расширения границ империи. Располагая территорией, почти столь же обширной, как земли всех великих государей Европы, вместе взятые, и не нуждаясь в большом количестве людей ради поддержания собственной безопасности, сия страна способна выставить за своими пределами грозные армии; торговля ее простирается до границ Китая, и с легкостью, как и за короткое время, она может получать оттуда товары, кои другие нации добывают лишь посредством длительных и опасных плаваний. Благодаря последним кампаниям русские войска ныне уже закалились в битвах с лучшими европейскими армиями. Абсолютное и почти деспотическое правительство России вполне основательно внушает опасения своим соседям и тем народам, кои могут подпасть под таковой же гнет после ее завоеваний.

Когда московитские армии впервые явились в Германии, все просвещенные дворы почувствовали, сколь важно внимательно следить за видами и демаршами сей державы, чье могущество уже тогда становилось угрожающим. Своевременная смерть ее тогдашнего владыки и последовавшие вслед за тем раздоры дали Европе передышку, истекшую на наших глазах. Да, больше нельзя было наблюдать за усилением мощи Берлина, но было ли найденное лекарство наилучшим? Кто знает, не раскается ли еще Хофбург за выбор такого союзника?

Зверства русских в сопредельных землях и вмешательство во внутренние дела пограничных с Россией государств, высокомерные требования для своих государей императорского титула, виды, провозглашенные относительно разграничения Российской империи и Польши; наконец, все устройство и сами действия России, форма ее правления и состояние войска, – суммация означенных резонов, как и любой из них в отдельности, заставляет каждого государя, заботящегося о безопасности и общественном спокойствии не только своей страны, но и всей Европы, опасаться усиления сей державы.

Вышеизложенного более чем достаточно, чтобы король полагал весьма желательным отказ российской императрицы от герцогской Пруссии».

24. Приговор (печать сохранилась, подписи разборчивы)

«По указу Ее Императорского Величества главнокомандующий армией, генерал-аншеф, королевства Прусского генерал-губернатор, орденов обоих российских и Белого Орла, кавалер и рейхс-граф слушал произведенное следствие Третьего кирасирского полка над кирасирами Яковом Куликовым, Артемием Степановым, Семеном Кузнецовым и Иваном Мезенцевым, которые в службе состоят: Куликов с сорок девятого года, Степанов пятьдесят третьего, Кузнецов сорок второго, Мезенцев тридцать первого; от роду им: Куликову тридцать, Степанову двадцать семь, Кузнецову тридцать шесть, Мезенцеву шестьдесят лет, на пред сего под судом и в штрафах ни за что не бывали.

Сего года, сентября восемнадцатого числа, в ночь по подговору из них Куликова они от роты отлучились самовольно и в местечко Ризенбург к живущему тут акцизному, Вдоау, взошли воровски. Как оный сборщик их услышал, и в тот час с постели схватил Куликова, то Кузнецов ударил его, сборщика, поленом, от которого удара тот упал на пол; а они между тем жену его и служащую девку били дубьем и взяли ящик со сборными казенными деньгами.

Вышед из местечка в лес, оный разломали и, вынув деньги, разделили каждому по пятьдесят пять рублев; а потом, по принесенной просьбе чрез оказавшееся в них подозрение в том преступлении обличены, и при следствии те ограбленные от них деньги отобраны и в акциз возвращены, а только еще по поданному регистру недостало трех талеров, двадцати семи грошей и шести фенингов. За что, в силу вышеписанных в деле воинских прав от присутствующих сентенциею приговорено учинить им смертную казнь – колесовать.

И хотя оные кирасиры упомянутой смертной казни и подлежат, только на деле явствует, что в сию предерзость впали они еще впервые, а до сего немаловременно службу свою продолжали добропорядочно, пограбленными же деньгами не корыстовались, ибо те по-прежнему в казну возвращены, да и остальные, неотысканные три талера, двадцать семь грошей, шесть фенингов можно при первой выдаче заслуженного жалованья вычесть (и потому уже ни малейшего в казну ущерба не последует), а сборщик и домашние его от побоев дальнего увечья не понесли. Они ж, кирасиры, все лет не престарелых, по коим вперед, поправя состояние вины своей, искупление заслужить могут.

И для того, особливо для многолетнего Ея Императорского Величества и членов Высочайших фамилий здравия, приказал: их, кирасиров, от приговоренной смертной казни, как то и мнениями от господ генералитета представлено, избавить; а дабы они от таковых важных преступлений и пьянства воздержались, паче же другим в страх – прогнать шпицрутенами сквозь строй через тысячу человек: Куликова, яко зачинщика к сему злодейству, двенадцать, а Степанова да Кузнецова с Мезенцевым, также каждого, по десяти раз.

А коли по докторскому свидетельству после трех, шести или девяти раз все приговоренное сразу перенесть не смогут, то прекратить, а после излечения наказание докончить. И из Третьего кирасирского полка выключить и причислить в Рязанский конно-гренадерский полк гренадерами; а упоминаемые достальные по взыскании деньги – три талера, двадцать семь грошей, шесть фенингов возвратить в казну вычетом из заслуженного им поныне денежного жалования».

25. Вечер предпраздничный

Хорош выдался Еремкин день, лучше не придумаешь. Для начала, от валянья да перебора шерсти его отставили, а отправили с подводой на соседнюю мануфактуру. Легок такой урок. Груз совсем небольшой, за ним Бориска колченогий приглядеть может. Но Бориска-то, знамо дело, на поднеси-подай-добрось некрепок, пробил ему ногу злобный пруссак, далеко в краю чужом, еще при начале войны.

Вроде, до сих пор шла оная война, несмотря на славные и беспеременные победы православного воинства, может, и наш Артемка доселе тамо обретается, хоть и не ведаем о сем и ведать не можем, а только молиться. Письмо означенное, что от него было – полносветное чудо расчудесное. Иные так ничего о своей кровиночке за всю жисть и не знают: ушел – и в воду канул. Давно, лет эдак пять али шесть, забрали в солдаты Артема, как сына тогда второго, а потому – не кормильца, к тому ж, холостого гулену. И сам он, деньги изрядные получив, не противился, хоть и не было ему от армейской лямки знатной выгоды. Это люди помещичьи в рекруты зело желают – им от того большая достача: выход из крепости, почет общий и пенсия по выслуге, а то даже землица на прокорм. Да и, сказывали не раз, нет от офицеров армейских особого зверства, к тому ж над ними закон стоит царский, а над помещиком – один Бог.

И хоть умер с тех весен Семен, старшой да любезный, и родители тоже вслед за ним преставились от жгучей лихорадки, а не вернуть Артема со службы государевой, пусть и есть на этот счет правильный именной указ, насчет чего часто толковал сестрице отец Иннокентий. Но куда писать, кому поклониться, того мы, простые люди, не знаем, да и отец Иннокентий, видать, тоже разведать не может.

Ну да сейчас речь не об этакой неизбывной грусти, а о том, что весь день проваландался Еремка с Бориской, сначала туда, потом с полдороги обратно, важное и несделанное вспомнив, затем опять туда же, и только за полдень – на Суконный двор, на работное место. А туточки, раз-два, и солнце полнеть начало, потом побурело и стало темнеть. Значит, на отдых пора, праздник завтра престольный, негоже впотьмах в канун такого дня пот проливать.

Стоял Суконный двор недалече от Болотной площади, там, где рынок, мешки с товаром да люди загорелые, из иноземных земель, говорят непонятно, пахнут инаково. Странное место, этот рынок. И живности на нем невпроворот, и шума в избытке, и грязи выше изгороди. Редко туда забирался Еремка, а забирался. Хоть нема деньги, а посмотреть – недорого возьмут. Вот только хлебную часть не любил: она с краю прилаживалась, на дорогу заползала, так и так насквозь идти надобно. А что в ней – и скучно, никакого удивительства, одно зерно малосъедобное и прелым несет за полверсты, и крысы шастают жирнющие, разлапистые, наглее, чем на Дворе. И как-то заметил Еремка, разные были эти крысы, одни поболее, вальяжные, растрепанные, а другие помельче, со склизкой шерстью, злые и быстрые: кого не надо, не тронут, но и сам к ним не подходи. И окрас у чудовищ мерзостных проявлялся чуток различный, не так разве? Кажись, у нас на Дворе только ленивые-то цап-царапки водятся, наподобие обычных, городских. Жрут, пухнут, других крысят плодят – и все. И откуда они берутся, заразы, разные-то? Или одна они стая, только шустрые, то молодые, а растрепки – уже когда в возраст входят? Тьфу, только о крысах сейчас и думать, вот ведь безобразия пятнучая. Грех-то какой! Пропади, сгинь!

Прыгал Еремка в обход луж привычно и пружинисто. И вдруг – ба, колокола зазвенели, а с чего? Рановато, кажись, а благодаря отцу Иннокентию хорошо Еремка службу знал и все трезвоны назубок выучил. Не, не церковный это перелив, братцы, а другой – радостное известие государево, и пребольшое – ужель еще один царевич народился, нашей державе на радость, а ворогам в устрашение?

26. Награда (окончание первой тетради)

Я очнулся на другой день. Точнее, меня разбудили громкие крики, повторявшиеся с некоторой частотой. Я привстал с лежака и огляделся. На всех предметах покоилась душная тень. Очевидно, я находился в лекарской палатке, кажется даже, принадлежавшей нашему командиру. Почему-то на мне была одна грязная рубаха. Однако вот рядом лежал мундир, тот самый, потрепанный, русский. Тут же крест-накрест валялись перепачканные сапоги, окончательно потерявшие видимость соответствия военно-полевому уставу империи. Я машинально оделся и с беспокойством заметил, что сразу утомился и вспотел. Тут крики раздались еще ближе и я разобрал троекратное «ура!». Чуть пошатываясь, я подошел к пологу, отвернул его и уставился в выстроенные передо мной спины перевязанных солдат. Из-за строя доносился чей-то слабый голос, но разглядеть его обладателя было нельзя. Именно ему внимали солдаты и – вдруг заметил я – стоявшие поодаль по стойке «смирно» мои сослуживцы. Я двинулся к ним, и в этот момент снова раздалось «ура!». Идти оказалось неожиданно далеко, но меня кто-то заметил, раздались булькающие возгласы, и тут же навстречу бросились санитары, чья поддержка помогла мне удержаться на ногах. Я с удивлением озирался по сторонам. Звуки долетали волнами, как будто прорываясь через какую-то неплотную стену.

– А вот, ваше превосходительство, наш главный герой, – вдруг услышал я неожиданно подобострастный голос начальника лазарета. Я повернулся. Совсем рядом стоял низенький пожилой русский генерал, сухощавый и бледный, с прозрачными усталыми глазами, а начальник, находясь от него на почтительной, но достаточно близкой дистанции, что-то втолковывал ему, указывая на меня скорее даже локтем, нежели рукой. Генерал довольно щурился и кивал. Я не скрываясь разглядывал человека, одолевшего лучшую армию мира. Великий полководец оказался круглолиц, с мягкими, вовсе невоенными чертами надбровных дуг и челюстей, чуть одутловат и, мне показалось, рассеян. Скажу честно – никакая физиогномика не помогла бы определить в нем блестящего и хладнокровного тактика, с препараторской точностью распотрошившего королевские войска. Обут генерал был в мягкие, не доходившие до колен сапоги, совсем не военного образца. Мундир сидел на триумфаторе очень посредственно, скажу честно – явственно пузырился на локтях и коленях. И еще – командующий русской армией все время слегка улыбался, словно находился в театре, и непроизвольно потирал ладони. Что ж, герцог Мальборо тоже был очень немолод в тот пагубный для нашей отчизны день! Невероятно, сегодня чуть ли не годовщина того сражения: как раз почти середина августа. И ведь войска Короля-Солнца тоже считались непобедимыми. Да, вы не поверите, но именно такие мысли крутились в моем барабане.

Дослушав начальника госпиталя, соперник великого англичанина бросил несколько слов через плечо, и в протянутой назад полководческой руке немедля оказался какой-то предмет. С неожиданной для его возраста проворностью генерал переместился по поляне и сразу очутился возле меня. Еще через несколько мгновений на моей шее висел русский орден. Я сумел вытянуться и щелкнуть каблуками. Командующий похлопал меня по плечу и заспешил дальше. За ним двинулась офицерская свита, которую я поначалу не заметил. Мелькнул белый мундир кого-то из начальников нашей конницы. Солдаты сразу потеряли строй и начали расходиться по фурам и телегам. Было видно, что многим из них надо срочно делать перевязки. Кто-то сбоку сунул мне флягу с вином. Я сделал несколько глотков, и в голове у меня перестало шуметь. По груди разливалось судорожное тепло. Я присел на камень и понял, что мне нужно простое жестяное ведро. И срочно.

Я недомогал четыре дня. Это оказалось не опасно – болей совсем не было, и ни одна конечность не теряла чувствительности. Скоро я понял, что не умру. Войска стояли на месте, и меня никто не тревожил. Постепенно ко мне возвращались силы и звуки. После выздоровления я подал рапорт о поступлении в русскую армию. Начальник лазарета успел мне дать совет, за который я ему до сих пор благодарен: «Сделайте так, чтобы вы числились вольнонаемным врачом, а не штаб-лекарем, иначе будет очень тяжело уходить в отставку, если вам, конечно, этого однажды захочется».

Мой рапорт был принят. Меня взяли на жалованье и определили место в медицинском обозе. Выдали еще одну пару сапог и зачем-то инкрустированные ножны без сабли.

К тому же, несмотря на все желание обратного, меня представили к не самому младшему офицерскому чину и дали удостоверяющую это бумагу, которая, как я потом узнал, была в лучшем случае, полуофициальна. На мое, естественно, счастье. Познакомили с коллегами. Они вежливо улыбались в сторону. Поздравляли. Удивительно, но первое впечатление меня не обмануло – почти все врачи в русском госпитале были немцы или шведы. Кажется, я с кем-то выпивал. Потом долго брел обратно в имперский лагерь, чтобы назавтра собрать вещи и больше уже туда не вернуться: через все эти овраги, засеки, канавы… В низине еще дотлевала деревня – мне сказали: она называется Кунерсдорф. Точнее, называлась. Вспомнил: надо завтра отправить письмо в посольство и отчитаться о перемене моего положения. И сообщить о битве – все, что я смогу откопать в контуженной памяти. Этого у меня никто не требовал, но pacta servanda sunt.

Стояла пухлая, чревоугодливая луна. Из дальнего болота неизвестная птица упорно водила смычком по одной-единственной струне. Я был еще достаточно молод.

Повесть вторая. Геморроидальные колики

1. Гарнизон (тетрадь вторая, самая тонкая)

Мне почти нечего добавить к рассказу о той давней войне, что привела меня на другой конец Европы под знамена уже второй императрицы. А ведь спор великих держав еще не думал затихать, напротив – на глазах становился бесконечным и неразрешимым. Не успела начаться моя новая служба – и новая жизнь, – как всего лишь через месяц-другой после блистательной победы над страшным противником, которую я попытался в меру моих скромных возможностей описать, русские войска стали возвращаться на зимние квартиры. Не было речи ни о соединении с имперцами, ни о дальнейшем наступлении на изможденного врага. Вместо этого мы развернулись лицом к тускневшему осеннему солнцу и пустились вспять. Дожди усиливались, ветра холоднели с каждым днем, а мы все брели по дорогам, которые непрерывно ухудшались по мере отдаления от центральной Пруссии.

Самая стойкая в мире армия виляла в разные стороны, неожиданно останавливалась, иногда на несколько недель, в совсем неподходящих местах, ощетиниваясь бесполезными рогатками и многочисленными караулами. Мы не раз сбивались с пути, медленно и мучительно наводили переправы и остерегались приступать к городам размерами чуть больше среднего. Нам никто ничего не объяснял. Уставшие от непонятных приказов полки тянулись на восток, одну за другой теряя телеги из неисчислимого, казалось, обоза, страшась дорожной грязи больше, чем неприятельских разъездов. Так австрийцы отходили после поражения. Нет, даже после поражения австрийцы отходили не так.

Еще две кампании я провел в действующей армии – теперь в русской, – беспрестанно волочась за воинскими частями – марширующими, маневрирующими, уклоняющимися, в поиске, во временном укрытии, меняющими дислокацию, защитную или наступательную конфигурацию – разница между ними, сказать по правде, была не слишком велика. Опять у меня на руках умирали от истощения, обезвоживания, расстройства желудка, лихорадки, заражения крови и очень редко от ран. Сражения стали реже и короче. Соответственно уменьшились и боевые потери.

Король больше не искал встречи с русскими, сосредоточив свое внимание на иных батальных театрах, а петербургские генералы были согласны на такой размен – они, в отличие от собственных солдат и, смею сказать, многих низших офицеров, по-прежнему побаивались берлинского фокусника. Или наказания за возможную неудачу? Офицеры знали, чего именно опасаются в штабе, и оттого относились к командующим с легкой иронией, сами они подобных настроений не разделяли, скорее наоборот, и рвались в бой. Хотя я, наверно, не совсем справедлив к русским полководцам – ведь в одну из последних кампаний их войска осуществили неожиданную диверсию, на несколько дней захватив Берлин, где привели в негодность оружейные заводы, разграбили склады военного снаряжения и содрали с оторопевших жителей немалую контрибуцию. Только должен добавить, что история с контрибуцией на поверку оказалась темной, кого-то из генералов даже отдали под суд: не то за утайку денег, не то за сговор с противником. И если вам интересны какие-то дополнительные детали, то великий король свою столицу предпочел не защищать: эта позиция отнюдь не была стратегически значимой.

Да, готов подтвердить: никогда я не чувствовал у российских сослуживцев такого пиетета или даже священного ужаса перед противником, который на моих глазах пролез в самое сердце имперской армии. Скажу больше, они, включая солдат, были весьма далеки от того, чтобы испытывать чувство собственной ущербности, которое мы им часто и почти всегда незаслуженно приписываем. Тем удивительнее было наблюдать за тем, как проходила служба в русском войске. Избавлю вас от многочисленных деталей и ограничусь одной фразой: главной чертой российской армейской жизни была ее малая продуманность, особенно вдалеке от театра боевых действий. Иногда мне казалось, что почти весь генералитет находится в постоянном замешательстве от того, сколько людей ему подчиняется, причем безоговорочно, и за скольких он, соответственно, должен отвечать – как перед вышестоящими петербургскими политиками, так и перед собственной совестью, не говоря уж о Боге. Это прозвучит странно, но русское войсковое начальство выходило из оцепенения только в виду вражеской армии.

Впрочем, лица дворянского происхождения, особенно справлявшие младшие и средние офицерские должности, находились, как правило, на нужном месте. Знали свое дело и старались его исполнять. Этого я не могу сказать о старших командирах: часто возникало ощущение, что полковничьи и генеральские чины высасывали у их обладателей умение, здравый смысл, даже страх Божий. Лица же низкого звания, начальствующие над простыми солдатами и в прошлом к ним принадлежавшие, вели себя по-разному. Иногда в буквальном смысле тащили на себе роту или батальон, а бывало, пользовались обретенным положением, бессовестно обманывали и обворовывали офицеров, а при общении со своими вчерашними братьями-солдатами без колебания применяли трости и зуботычины. Хочешь узнать, каков человек на деле – дай ему власть над ближним.

Тогда я уже понимал, что армия одновременно похожа и не похожа по своему устройству на государство, к тому же, она, конечно, сходна с породившей ее страной, со своим монархом, но тоже отнюдь не всегда. У нее иные правила существования, она может погибнуть от единой ошибки, случайной оплошности, в то время как государства идут на дно в результате многих, в точном порядке следующих друг за другом шагов. Да, вы меня правильно поняли: сейчас я говорю о нашей стране.

Мы от века недовольны тем, как ярмо власти трет наши шеи. Оттого ли это, что человек, рождаясь свободным, ответственным перед одним Всевышним, никогда не остается таковым? Государство, без защитительной и указующей руки которого человеку – великим массам людей, населяющим землю, – не можно в полной мере пожинать плоды трудов своих, всегда есть насилие, даже когда трудится во благо тех, кто ему вынужден подчиняться. Только зачем любой суверен так часто стремится утяжелить нашу долю, превратить хомут в петлю? Ведь тем самым он торопит собственную гибель.

Да, армия – это тоже насилие над человеком, еще большее, и редко когда добровольное, но ведь без армии не может обойтись ни один владыка, даже римский понтифик. Мужчина обязан служить, так повелось издавна. Богу и кесарю. И повеления нам поступают через вышестоящих – а как иначе? Но иногда мы очень хорошо видим гибельность этих приказов! Потому необходимо с предельной подробностью рассказывать о сложности механизма власти, тонкой настройке ее пружин и постоянной опасности, которую она в себе таит. В любом государстве заключены зерна деспотизма и, как мы теперь знаем, семена анархического безумия, подобно тому, как любая армия, даже самая непобедимая, всегда находится на грани поражения.

Правление людьми – дело, в котором никто не знает меры. Даже самому мудрому трудно преодолеть мост между преступным действием и преступным бездействием, легкомыслием и отчаянием, мстительностью и черствостью. Вселяющий страх больше всего боится собственной слабости, а воистину слабовольный прощает виновных, забывая помиловать преданных. Желания добра мало, людского разума, пускай сверхъестественно уравновешенного, тоже недостаточно. Общественная ткань слишком нежна для грубых человеческих рук. «Нет власти не от Бога». Часто ли мы задумываемся над этими словами? Кто важнее для Всевышнего, potentiores или inferiores? Кто побеждает в сражении – офицер, генерал или солдат? И какой солдат лучше – рекрут или наемник?

Не утаю от вас, что в русской армии взаимоотношения подчиненных и начальства были гораздо более выпуклы, чем в австрийской, где за лоском внешней субординации могло скрываться что угодно, включая желание побега при первой возможности или выстрела в спину. Здесь же все лежало на поверхности и не представляло загадки для неискушенного иноземца. Тем офицерам, кто не считал их за людей и разговаривал кулаками, русские солдаты платили ненавистью и упрямым безразличием. Другим же – послушанием и уважением, что иногда доходило до совершенно гротескных форм. Но ни в одном войске я не видел столько младших офицерских чинов, выбившихся из солдатских рядов, и ни в одной армии после битвы не бывало столько раненых офицеров.

Обыкновенно же над войсковой жизнью царил почти полный хаос, подчинявшийся, впрочем, каким-то не до конца мной уловленным закономерностям. Мы терпели одну невзгоду за другой, сжимали зубы, ждали привала, пытались согреться, теряли счет дням, не понимали, куда и зачем мы движемся. Но все менялось в преддверии боя и особенно по его ходу. Невидимые тиски вдруг разжимались, и вот уже одно резвое перестроение следовало за другим, ряды рассыпались на дружные цепи, а потом снова собирались в стройные колонны, не требуя ни ругани, ни палки. Казалось, солдат продуманно толкали на край отчаяния, дабы в последний момент подставить им спасительную руку неприятеля. Немудрено, что они шли в атаку с радостью, согласно еще невысказанному, а иногда своевременному приказу, ведь опасность разгоняла пары безумия, которые столь часто висели над головами в треуголках и плюмажах. Впрочем, в отличие от войск имперских и прусских, из русской армии почти никто не дезертировал. Да и куда им было бежать – вдали от дома, в совсем чужой стране?

Жалование нам платили редко и всегда не полностью, но часто строили в полный парад, обычно в самое жаркое время дня, и нараспев зачитывали благодарственные рескрипты, пришедшие из столицы. Поэтому первые обороты, выученные мною по-русски, были, как я позже узнал, необыкновенно канцелярскими – поначалу я внимательно прислушивался не только к вещанию полковых глашатаев, но даже к барабанному грохоту, предварявшему монотонное славословие. К сожалению, такая странная дверь в русскую речь решительно повлияла на мое общение с тамошним народом. Меня очень долго не слышали, потому что я употреблял слова, которые они привыкли не замечать. Не могу не упомянуть и о том, что язык, или, скорее, диалект, посредством которого некоторые русские унтер-офицеры общались с подчиненными, меня не прельщал, пусть его и было очень легко запомнить.

Окружающий мир тоже соответствовал армейским будням: он утопал в безрадостности до самого горизонта, и я не раз ловил себя на том, что начинаю ждать вечера чуть ли не с самого рассвета, настолько мне хотелось поскорее закрыть глаза. Что сказать! Окрашенная в серо-зеленый или, в лучшем случае, коричневый цвет природа Восточной Пруссии бедна и однообразна. Дорог там мало, церкви по большей части стоят совсем без убранства, одни голые стены. Война истощила эти земли до крайности. Русские даже не могли собрать с их жителей контрибуцию: король заблаговременно вывез из провинции почти всю звонкую монету.

В соседней Курляндии, куда меня несколько раз занесло по поводу снабжения, дела обстояли еще хуже, хоть она и смотрелась выгодней, чем расположенная рядом литовская область Речи Посполитой, которую я тоже успел проездом увидеть. Несмотря на наличие многочисленных немецких и шведских общин, почти все курляндские деревни скудны, придорожные кабачки полупусты, хоть и чисто выметены, и редко когда имеют в запасе хорошие вина. Города мелки, безлики, плохо вымощены и носят неблагозвучные шипящие названия. Сразу на окраинах начинают попадаться землянки, в которых обитают местные жители, часто до неузнаваемости покрытые грязью и коростой. Строения в основном низкие, с толстой крышей, возведенные без особого знания пропорций и законов прекрасного. За все время я видел лишь два-три мало-мальски интересных особняка. Скажу прямо, тамошние пределы еще не скоро увидят остроглазого европейского путешественника, заносящего в свой журнал перечень местных достопримечательностей. Нередко мне наяву казалось, что я нахожусь в лесу, даже когда передо мною стелилось очередное неровное поле, покрытое желтой пожухлой травой. Там не радуешься, там существуешь, не царишь над миром, а населяешь местность. Тянешь лямку, тащишь на горбу – и так за веком век.

Как я все это перенес? Как смог не засмеяться в строю, не заплакать во сне? Наверно, помогало слабое знание языка и выгодная в каком-то смысле врачебная должность. Бытовые несообразности затрагивали меня меньше, чем других офицеров, особенно тех, кто не получал денег из дома и жил на одно жалование. Глядя по сторонам, я сознавал: моя участь не заслуживает чрезмерных жалоб. Но не буду скрывать главного: армейская рутина меня поглотила и проглотила. Словно внутри моего тела сломалась пружина, окутывающая хребет, поддерживающая осанку, не дающая плечам сгибаться. Если коротко, я одновременно привык к своей постылой жизни и невероятно от нее устал. Будто слюнявый от жары осел, который медленно-медленно двигается по кругу где-то в далекой провансальской деревне, и неизвестно зачем качает зеленую, глинистую воду из наполовину высохшего колодца. Поэтому я был скорее рад, нежели раздражен окончанию маршевой жизни, и без труда подчинился приказу встать на постой в одном из небольших прусских городков. Было это в самом начале моей пятой военной осени. Именно там меня нашло запечатанное ароматным сургучом письмо, пришедшее из Петербурга.

2. Престолонаследие

Говорят, больна матушка, и в этот раз воистину сильно занедужила. Не хочется о сем печальном предмете думать, а надобно. Ведь если вдруг что, не дай бог, случится, то горе немалое нам, сиротушкам, прикатится в самой быстрой скорости. Свят, свят, никогда такое не к месту, но нонче особенно. Обождать бы, обождать тебе, Господи, пусть, конечно, на все воля Твоя, как на земле, так и на небе, а как бы тем же макаром, сизым перегаром – обождать?! Погодить, отдохнуть, перестоять, сердцу беглому дать хоть малую вакацию. Такой перескок сейчас треволнительный, как ломкий шарнир меж продольными брусьями. Лопнет – цельная постройка наперекосяк. Ах, все-таки недоделанная страна у нас, недокормленная, недоснаряженная. Недокукарекавшая. Промежуточной спелости, только с одного боку раскрашенная цветным веником. Вот кажется, через самый ничтожный миг выберемся на твердую сушу, вот все, наконец, пошло по-нашему, прет карта, не зря тщились, не напрасно мучились, как вдруг – хряп-шляп, и полный кирдык. Снова в яме, в вонючей жиже и обидливой позе.

Эхма, была не была, а скажу напропалую. Есть у меня мнение, малое, а свое, ни у кого не заимствованное. Видел я наследника престола, по-иноземному – принца, видел напрямки, не издали, в глаза не раз верноподданнически смотрел, а единожды имею быть высочайше потрепан по плечу. Не могу пожаловаться на отсутствие случая, никак не могу, вот-те ей! И потому, опять же, дыба моя ломкая, скажу отчаянно. Ай-я, бейте меня длинниками вострыми, а ведь нету в нем царственного коленкору, други мои, нема нисколечки. И в крик заходиться может, и глядеть грозным волком, и командовать отрывисто сподобен, и умом завовсе не обижен – а все равно: не державен!

Покойницу старую императрицу хорошо помню, хоть и по малолетству – ох, не пава была, не красава. Нос котелком, а ум плотненький. Только завсегда восседала велично, рукою водила плавно и помощникам кивала вовремя. И, кстати, в дослед – были-то у нее, у полупотерянной племянницы, важные помощнички, от дяди завещанные. Кого, как водится, возвысила, кого принизила, кого с собой – ну, так он всего один и был – из энтой болотной Ляндии привезла.

Но немец тот, скажем по нонешним веяниям тихонечко, оказался вполне добротный. Ретив был и деловит, балансы сводил, за державу радел, искренне своей сделать хотел. Тужился не меньше, чем пыжился. А уж полковники да статские – все, как один, старой закваски, извечно преданы и на многое готовы. Да, потом переругались меж собой, сказки друг на дружку писать начали, под монастырь подводить. Кое-кто пострадал кроваво, правда истинная. Однако совокупно простояли мы это непростое время в целости и не без славного прибытку.

И вот вдругорядь дочерь величественная, ныне немощная – тоже, прости Господи, баба бабой, но, впрочем, красивей всех прежних случаев и фигурой ярчайша – каково разуметь могла! Каково действовать! Никто ей в руки царства не давал, сама взяла, без сожаления и малейшей отрыжки, стремительнейшим проскоком покойницу двоюродную в склепе перевернув резвой оторопью. И каково упорно сидела непременно в ореольном сиянии, сильнейше комбинируя и трижды отмеряя, прежде чем отрезать. Воздержна от смертной казни, согласно обету, редкий великий государь сумел таково прославиться. Несмотря на яркоглазых амантов, нить правящую ничуть не выпускала и заставила остальные народы о нашей отчизне репу серьезно почесать в некотором прелестном раздумье.

Этому же победоносному гвардейцу само все в руки пришло, причапало, так попробуй, постой на пьедестале-то. Высмотри впереди какую надобную вешку, и определи, построй и направь. Твоя праздность – не токмо рябая дура, а секира на замахе, да в чужих руках. Таковым инструментом не увещают, а рубят. Вспомни, милок, как это охламонское шатание кончилось для брауншвейгского-то пришельца. Ему тоже в оные годы все на подносе притаранили в белые руки и вручили с земными поклонами, только чавкать не забывай заливисто и иногда проглатывать. На сколько хватило аппетита генералиссимусного – две, три недели? Уже и не упомнить. И где тот командир? Развеян-с историческими ветрами, распотрошен метлой времени. Сгинул эполеточный коллекционщик в такой дальней дали, что и понимать неведомо, и знать опасно. Забыто и вычеркнуто. А зря. Потому уроков тех никто и не чует: давние, следовательно, ненужные. Камень дважды в один и тот же лоб не попадает… или? Не знаю, не знаю. Если лоб толоконный, то цель завидная.

Не хочу ничего каркать, а все-таки. Память отшибло – значит, голова пуста. А у кого пусто, скоро будет грустно. Вот и этот умник: сказывают, вышел вчера к сановникам, орлом насупился, взад-вперед по-строевому прошагал, сделал кругом марш и вдруг язык показал, в кресло плюхнулся и потребовал ужину. Один ел, никого присесть не позвал – каково? Прямо-таки валтасарово зрелище: никому доброго слова не речет, надсмехается, у себя за столом министрам прислуживать велит и с иноземными клевретами шутки гогочет. А они, знай, подливают и из-за спинки кресельной язвительно нашептывают и глазами по сторонам стрекочут. Ох, конечно, наследство тронное у него самое раззаконное, не подступишься. Все, как Преобразователь завещал: кому государственный правитель по суровому размышлению державу вверит, тому, значит, высокий удел уготован: короноваться, править и предстоять за отечество. Да чегой-то сердечко мое екает и хорошего обещать не изволит.

3. Отставка (вторая тетрадь, продолжение)

Я держал в руках пропуск в будущее. Мой давний патрон, ныне благополучно состоявший при французском посольстве в столице великой Северной империи, надеялся на мое доброе здравие, осведомлялся о жизненном настроении и намекал, что ему известно о служебных успехах своего давнишнего подопечного (хотел бы я знать, каких?). Мои отчеты корректно не упоминались – я оценил тактичность старика. Более того, он обращался ко мне на «вы» и с употреблением моего не слишком высокого, но все же офицерского звания. Но это еще было не самым главным. В письме содержалось недвусмысленное предложение: ассистентское место и обширные знакомства среди петербургской клиентуры. Далее расписывались, хотя и вкратце, разнообразные блага, связанные с таким положением, и говорилось, что, несмотря на все прелести жизни при иностранном дворе, почтенный эскулап отнюдь не собирается оканчивать свой век на чужбине и через год-другой намеревается вернуться на родину. «Вы же можете задержаться здесь еще на некоторое время и, воспользовавшись образовавшимися связями, весьма преуспеть, inter alia, и в медицинском смысле слова. Впрочем, буду также рад, если вы, наоборот, решите последовать вслед за мной на нашу милую родину и обещаю не забывать вас и там. В любом случае, с нетерпением жду вашего ответа». Я думал не слишком долго. Накопившаяся душевная апатия неожиданно уступила дорогу бурной деятельности: я немедленно начал добиваться честной и окончательной отставки.

Мне было не в чем себя упрекнуть: я не бежал с тонущего корабля. Как раз тогда стало ясно, что война наконец-то заканчивается нашей победой. Кряхтя и охая, три великие державы дожимали выскочку, посмевшего вклиниться в их ряды, наглого карманника, оскорбившего почтенных горожан, жизнь которых протекает по всем правилам приличия и этикета. Согласно вполне достоверным сведениям, одна из крупнейших прусских крепостей должна была со дня на день сдаться, говорили также, что финансы короля полностью истощены. После победы неминуемо последует раздача чинов и наград, но я уже видел, как это делается у русских, и не питал никаких иллюзий. Особенно меня не прельщала возможность получения в собственность некоторого числа государственных рабов – мечта очень многих офицеров, поскольку такое событие решительно закрепляет их материальное благополучие.

Вы спросите, почему я еще оставался на службе? Столько терпения – зачем? Отвечу: меня мирили с русскими порядками люди, а не институты, хотя должен признать, что армия в России устроена все-таки лучше, чем прочие государственные службы. И эти люди, умевшие сносить самые разные напасти и отменно пропускать мимо ушей державные глупости, нуждались в медицинской помощи. Да, я узнал, что в России до сих пор не обучают врачей. Поэтому-то среди моих коллег было столько иноземцев, и скажу, забегая вперед, в строго профессиональном смысле я там никогда не чувствовал себя белой вороной, не то что среди имперцев.

Два года – это немалый срок, и мои интересы несколько расширились. Понемногу я начал сносно говорить по-русски, и с удовольствием обратил внимание на то, что ошибки в грамматике и непременный, к тому же наверняка смешной акцент никого не смущают. Наоборот, все сослуживцы, а в особенности больные, старались меня понять и очень радовались, когда я обращался к ним на их родном языке. Постепенно я начал читать на русском, но это принесло только относительную пользу: я стал с грехом пополам разбирать неисчислимые казенные бумаги, а вот купив две-три развлекательные книжицы столичных авторов, быстро отбросил их в сторону. Во-первых, на этаком языке не говорил ни один из окружавших меня солдат или офицеров, а во-вторых, они были почти целиком списаны с французских романов юности моего отца, причем далеко не самых лучших.

Так или иначе, Россия влекла меня – не могу точно объяснить, чем, и я с радостью ухватился за предложение моего бывшего хозяина. Не исключено, что я просто устал от армейской жизни. А возможно, меня манил Петербург – самая восточная и самая загадочная из европейских столиц. Но оставим психологию ради фактов: получалось, что я прошу честной отставки и собираюсь уехать в темную неизвестность. Тут я впервые понял, что мои сослуживцы испытывают к Петербургу странную опасливость, связанную со сквозившей оттуда постоянной тревогой. Никто из них не любил получать писем из столицы, особенно официальных.

В корпусе на меня смотрели как на сумасшедшего, ведь я отказывался от тылового, а потом гарнизонного спокойствия и от верной награды, но выправили все нужные бумаги в срок, правда, не без некоторых треволнений. Помимо прочего удивление вызвал не сколько сам факт отставки – иностранцы-наемники часто покидали русскую службу, – а то, что я собирался после этого ехать не на родину, а в Россию, не имея там никаких надежд на твердый доход и необходимую протекцию. Так или иначе, я настоял на своем, впрочем, постепенно начиная понимать, что ввязываюсь в изрядную авантюру. Но упрямство в конце концов победило, оно часто одолевает здравый смысл. Даже слишком часто.

Опасаясь волокиты, я справлялся о состоянии своих дел каждый день и в конце концов был за то вознагражден. Не знаю, чему приписать этот успех. Взяток, по русскому обычаю, я давать не хотел, поэтому коллеги относились к моей деятельности с известным скепсисом. Тем приятнее было оказаться правым. Скорее всего, моя назойливость просто утомила канцеляристов, но нельзя исключить и то, что среди них попадались честные и работящие служаки. В любом случае, удалось обойтись без излишней мзды, которая грозила окончательно опустошить мои, и без того легкие карманы. И вот как-то вечером я, пока еще в форме, торопясь, словно на свидание, шел по брусчатой ратушной площади, держа под мышкой папку с бумагами, которые делали меня свободным человеком. К тому же мне выдали проездной паспорт, долженствовавший помочь с прогонными лошадьми, письменно подтвердили наличие медицинского образования, указали госпитальную должность, даже перевели и заверили печатью те австрийские и французские документы, которые я сумел сохранить в военных странствиях. Так и не имея диплома, я не мог считаться настоящим врачом, но получил возможность именовать себя хирургом, что стояло всего на одну ступень ниже и, насколько я понял, в условиях повального недостатка докторов в России было ничуть не хуже.

Запоздавшей и необыкновенно теплой осенью, еще не успевшей размазать и замесить тусклые балтийские дороги, я выехал в Петербург и прибыл туда за несколько недель до Рождества. Дни стали уже совсем короткими, вставать и отходить ко сну приходилось в полной темноте. В совокупности со скользкими, немощными дождями и почти полным отсутствием снега, это наводило вполне объяснимую тоску, особенно ранними вечерами, часа в два-три пополудни, когда серая пелена наступающего мрака постепенно сгущалась над голой землей.

Несмотря на это, мы двигались споро: помогали мои документы и изрядное знание русского. Недели через две я проехал изношенные шлагбаумы на месте старой границы, там всего несколько лет назад располагалась местная таможня, теперь заброшенная. По сравнению с первыми увиденными мною лифляндскими, а спустя еще несколько дней – российскими деревнями, Курляндия сразу стала казаться богатой, ухоженной страной. И ведь я не отходил от почтовых станций, не заглядывал с этнографическим любопытством проезжего европейца в тусклые землянки, поскольку и без того по горло напробовался всякой вони и сырости. Видя, как вдали проплывают пятнистые срубы с редкими оконцами и узкими струйками дыма, которые тянулись из-под приплющенных крыш, и сразу уяснив, что здешняя холодная, месяцами лежащая под снегом почва способна приносить лишь самые бедные урожаи, я стал понимать, отчего многие из моих пациентов в изношенных серо-зеленых мундирах говорили, что шли в армию с радостью. На долгие-долгие годы, навсегда покидая семью и родные места.

4. Мука плотская

Подрос Еремка, подрос, мастера это сразу заметили, наметан глаз-то, и работой сразу обременять стали вовсе немалой. И копейку прибавили, за что, конечно, земное спасибо. Но, чего скрывать, мастерицы тоже своего не упустили. И шарах! – словно из-за угла поленом, случилось с Еремкой такое, о чем еще зимой подумать не мог – диво запретное, да страсть как приятное. Расскажи соседским мальцам – не поверят и обзавидуются. Только что Еремке та зависть, когда он сам ничему не рад, иногда присядет на холсты в задумчивости да встревоженности и глядит против солнца. Что делать? Бьется он с собой, бьется, а победить не может, только с каждого раза уступает нечистому все больше, все глубже, а потом дома часами без сна на лавке ворочается: то ли молится, то ли песни поет. И есть с чего.

Кто ж откажется, ведя подводу на пару с какой полнотелой девкой-чесальщицей, допрежь незнакомой, свернуть на обочину, куда-нибудь в тень, да потискаться всласть? И на самом Дворе – столько углов темных, гнилых да прохладных, шумных да незаметных. Но другой раз, совсем наперекосяк вступает мысль – ведь все это грех греховный, только насилию смертному да богохульству адскому уступающий. Как быть, как жить? Ужели это дьявольская струна играет нутряной жилой всякий раз, как видит Еремка прядильщицу Таньку? А почему не смог, не вырвался, не убежал, когда перехватила его меж поленницей и оградой плотная, конопатая Варвара из красильного цеха, чуть не в два раза его старше, хоть и фигуристая, забери меня кочерыжка. Не дернулся, не подал голоса – только ждал и радовался с перехваченным тут же дыханием. И ведь никому не расскажешь, не покаешься: одни засмеют, другие устыдят, третьи позавидуют и дураком назовут. Ох, тяжела жизнь, тяжелее работы, страшнее лютой хвори.

Ну, тут – перебор, тпру, неправда, слово пустое, тьфу его. Страшнее хвори только сама смерть, бледная да хлипкая, в верный день человека в тлен и прах обращающая. Одна на нее есть управа: то воля Господня, любовь спасительная, прощение вечное на Страшном суде. Только что на него уповать – согрешил Еремка, согрешил, и не единожды, и в делах, и в помыслах. И не каялся, ой, не каялся, никакой милости ему ввек не заслужить, пропала благодать, улетел ангел, ждет Еремку лишь тьма да скрежет зубовный и мучения вечные.

Уже поди недели четыре к исповеди не ходил, не причащался, боязно. При встрече врал отцу Иннокентию, что по занятости тяжкой бывает на вечерне в другой церкви, вблизи Двора – вот тебе еще один грех. Правду говорят святые отцы, одно зло к другому подверстывается, а третьим погоняет. Ох, горькая доля, злая неволя, сейчас голова расколется от этаких забот.

А вот все же не такая это страсть да напасть, и не чересчурно горькая, если с обратной стороны разглядеть. И ветерком подуло бархатным, осень стоит в Москве теплая, ласковая, народ по улицам стремит неведомо куда, весь разряженный, и сейчас сгрузим мы, работная братия, тюки да мешки – и конец, сделан наш дневной урок, останется лишь назад вертаться с пустыми подводами. Больше поту сегодня не будет, а сейчас еще в колокола вдарят, и поплывет над кровельками исконный, никакой иной земле неведомый московский перелив, полегчает на сердце, унесет ненужные раздумки. И сидишь на куче тряпья сам сверху, король королем, на всех свысока поглядываешь да семечки лузгаешь – чем не жизнь, чем не радость?

Вдруг, а даже и наверное, Таньку еще в цеху можно застать – не уходит она, пока солнце к земле припадать не начнет, – подсмотреть, как то и дело убирает она выбивающиеся из-под платка кудри русые, как одергивает платье зелена сукна, как быстро выбирает руками нити бегущие, как сплетает их, словно пальцами играет на полотняных гуслях небесных, не хуже царя Давида, ой-ой, прости меня обратно ж, милый Господи, мысли мои адские, гадкие, богохульные, прости и помилуй…

5. Консилиум (без помарок, по-видимому, переписано с подготовленного черновика)

Старый патрон встретил меня с распростертыми объятиями: «Вы – тот самый человек, который мне сейчас больше всего нужен!» Заслуженный врач немного раздался в талии и за счет этого приобрел еще более внушительный вид, чем раньше, чему, кстати, способствовало и дорогое платье со всевозможными оторочками и кружевами. Совершенно забыв о разнице в чинах и летах, он крепко прижал меня к своей груди и, по русскому обычаю, поцеловал в обе щеки. Однако распространяться ни о чем не стал, переведя беседу на мелкие столичные сплетни и оставив меня в некотором недоумении. Впрочем, чего скрывать, я понимал, что затребован в посольство его величества по какой-то особенной государственной надобности, но, по своему положению, не мог задавать лишних вопросов.

Впрочем, едва заметив по моему лицу, что я несколько озадачен чересчур радушным приемом, он, нетерпеливо дернув локтями, с удивительной искренностью поспешил объясниться. «Завтра вечером я зван на важный консилиум в императорский дворец, а без ассистента нельзя, noblesse oblige. Могу взять кого-нибудь из посольских слуг, но тут ничего не скрыть, все сразу же разнесется, нужен человек, про которого известно, что он сведущ в нашем искусстве, иначе коллеги из других миссий немедля распустят презрительные слухи. Уже был готов идти в одиночку, ссылаться на жестокие обстоятельства, а тут вы – какая удача! Отдыхайте, я сейчас распоряжусь обо всех мелочах, не беспокойтесь, завтра вы нужны мне бодрый и полный сил». Я тут же догадался, в чем дело и запнулся с куртуазным ответом.

После несложных расспросов прислуги мое предположение подтвердилось. Старый ассистент Тома, мой давний венский знакомый, не сумел приспособиться к здешнему климату и полгода назад отошел в лучший мир. Судя по всему, призывное письмо патрона, сорвавшее меня с насиженного, хотя и вонючего места в западной Прибалтике, было написано сразу же после похорон бедняги. Но я ни на что не обиделся и не поразился тому, что некоторые сочли бы возможным назвать высокопарным словом «цинизм». На войне я был свидетелем вещей гораздо худшего коленкора, и я действительно желал увидеть Петербург. В любом случае я бросил службу потому, что сам этого очень хотел.

Теперь же сбывались мои – не готов сказать мечты, употреблю более скромное слово – ожидания. Сутки спустя уже можно было понять, что я сюда прибыл не зря. Мне заменили сапоги, выдали новый камзол, и с корабля на бал ваш покорный слуга оказался во дворце повелительницы половины мира. Въезд в город я проспал и с тем большим интересом смотрел по сторонам, пока наша карета тащилась по неважно убранным деревянным мостовым: спасительного снега не было и здесь. Улицы угадывались плохо, но то и дело из серого тумана передо мной в свете коптивших факелов вставали массивные, украшенные обильной лепниной особняки. Множество узких каналов окольцовывали неровные мостики, своими выпуклыми горбами постоянно кренившие карету, несмотря на то, что наш возница из осторожности все время сдерживал лошадей. Наконец, порядком растрясенные, мы подъехали к заднему входу в императорский дворец. Нас ждали. Дежурный офицер знал моего хозяина в лицо и сразу же вызвал наряд для сопровождения.

Вечерело рано, уже в четыре часа пополудни, и наш путь внутри здания освещали сотни мрачно шипевших свечей. Люстры висели слишком близко к потолку, в углах, у колонн. Среди многочисленных ниш и неясных впадин было темно. Лишь узкая дорожка, совпадавшая с только что заслеженным ковром, указывала дорогу к опочивальне. Я шел за патроном, как во сне, не обращая внимания на тяжесть врученного мне чемодана с инструментом, который, я был уверен, сегодня понадобиться не может. Мы прибыли вовремя, хотя и последними – лейб-медик ее величества вскочил с места чуть быстрее, чем следовало. Я подумал, что мой новый-старый начальник все точно рассчитал.

Врачи шведской и английской миссий встретили нас сдержанными поклонами и предложили тут же приступить к делу. Выдержав легкую паузу, патрон кивком выразил согласие, снял камзол и начал засучивать рукава. Остальные доктора последовали его примеру. Ассистенты, и я в их числе, подавали воду, полотенца, держали светильники и потому могли наблюдать за происходящим совсем с небольшого расстояния.

Царственную пациентку осматривали все вместе, поочередно нажимая, щипля, простукивая, прислушиваясь. Иногда кое-кто преувеличенно вежливо задерживался на том месте, которое другому показалось совершенно неинтересным. Пальцы четырех эскулапов сдержанно танцевали по телу больной, словно фехтовали в манеже. Это доставляло ей изрядные мучения, в числе других связанные со стыдливостью, она вспотела и пошла бледно-красными пятнами.

Затем перешли к обсуждению, проходившему, наперекор обычным правилам, в присутствии пациента. Лейб-медик отнюдь не уступал своим коллегам по положению, поэтому воздержался от того, чтобы сделать предварительный доклад. Императрица раскинулась на грязно-белых подушках и учащенно дышала. Я почти физически ощущал тяжелый запах, исходящий из ее рта. Привычным движением она вяло потянулась к свисавшему из-под потолка шнурку, и сразу же в спальню вошла сиделка с судном, разделяющий комнату полог задернулся, и через несколько минут опять открылся. Лицо императрицы несколько посвежело, но ненадолго. Если бы я не знал, что ей около полувека, то легко бы дал этой дебелой, покрытой неровными румянами старухе не меньше семидесяти лет. Настоящий цвет лица у нее был чуть желтоват – почки явно шалили, и уже очень давно. На коже было много мелких прыщиков, встречались и угри. Приглядевшись к пухлым припудренным мешкам под глазами монархини, я понял, насколько серьезно она больна.

Консилиум шел на латыни, и я почти все понимал. Англичанин напирал на ущерб в печени, приплюснутый и на удивление чернобровый скандинав указывал на пораженный желудок и явное несварение белковой материи, а лейб-медик умудрялся соглашаться с обоими, не забывая упомянуть изрядные недостатки в деятельности железистых тел, вызывающие секрецию вредоносных гуморов. Как я и думал, патрон после надлежащих экивоков склонился к тому, что во всем виновны почечные отложения, задерживающие экскрецию внутренних ядов из организма. Что ж, у нас с ним была примерно одна школа. Все это заняло немало времени, и мне показалось, что императрица даже задремала. Но на нее никто не обращал внимания, дискуссия текла медленно, то и дело застопориваясь. Врачи, как один, по капле выдавливали из себя слова, обдумывая каждый предлог, каждый падеж, каждое глагольное окончание. Ассистенты стояли недвижно, как солдаты на карауле. Я вдруг с ужасом подумал, что завершить это действо не удастся никогда, мы просидим здесь целую ночь, если не дольше.

Однако в какой-то момент тщеславие всех эскулапов оказалось удовлетворено, государственный престиж великих держав с честью защищен, а диагностический паритет достигнут. Теперь надо было переходить к процедурным заключениям, прописывать несчастной почти бесполезные лекарства, рекомендовать режим. Я вздохнул про себя, понимая, что это займет еще больше времени, да и вряд ли получится: разве смогут эти четверо хоть в чем-то согласиться?

Против ожидания, все решилось в пять минут и без каких-либо споров. Наоборот, один доктор писал рецепты, а остальные, одобрительно кивая, вносили небольшие коррективы в их состав, тут же благодарно принимавшиеся без малейших обсуждений. Успокоительное – дважды в день, после обеда и перед сном. Слабительное – с утра и до обеда. Смягчающее внутренности – перед сном и с утра. Ванны – не больше раза в день. Компрессы – по желанию больной. Прогулки – короткие, перед обедом и, опять-таки, перед сном, но в случае нежелания больной – отменить. Кровопускание – без надобности. Ванны для ног – по желанию, но только не перед приемом пищи. Делопроизводство свести к минимуму, разрешить не больше одного доклада на дню, либо утром, либо вслед за послеобеденным сном. Дальше пошли латинские прописи лекарств, под которыми почтенные врачи с удовольствием сделали витиеватые росчерки, уступив старшему по возрасту самую верхнюю строчку. Снова поклоны, теперь уже с улыбками, камзолы поданы, шляпы взяты на локоть. У меня в голове почему-то пронеслось: и все они когда-нибудь станут говорить: «А ведь я лечил саму императрицу».

Обратно мы шли столь же долго: начальство впереди, ассистенты – чуть сзади. Камердинеры с факелами отчего-то спешили, шедшая за нами охрана, наоборот, отстала – вся кавалькада растянулась не меньше, чем на полсотни шагов. Вдруг в одном из переходов из узкого коридора сбоку появилась молодая женщина. Врачи на миг смешались, но тут же застыли в низких поклонах. Мы последовали их примеру. «Ах, оставьте, господа! – сказала она по-французски с чуть заметным немецким акцентом, – сообщите лучше, каково здоровье моей любимой тетушки».

После секундного замешательства лейб-медик неохотно выступил вперед. «Ваше высочество может не волноваться. Нет никаких резонов для беспокойства. Требуется лишь… – он запнулся, – отдых и соблюдение всех наших предписаний», – он развел руки в стороны, как бы приглашая остальных коллег присоединиться к его мнению. И действительно, они стали медленно, но уверенно кивать.

«Да точно ли? – переспросила женщина, – дело, говорите вы, в одних предписаниях?» – Врачи замерли. – «Тогда, – мельком оглядев их, тут же продолжила она, – вы можете не сомневаться, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваши рекомендации были выполнены. Прощайте, господа, и благодарю вас за заботу о благополучии ее величества».

Все снова склонились. Она прошла мимо нас и почти сразу исчезла, не дожидаясь салютации замешкавшейся охраны. Я успел почувствовать тонкий запах неведомых мне духов и отметить, что ее платье было скорее аккуратным, нежели роскошным. Еще спустя мгновение я понял, что с нами говорила наследница российского престола. После этого врачи неожиданно заторопились и побежали к выходу, буквально дыша в затылки удивленным камердинерам, которых мы нагнали за следующим поворотом. Шубы были одеты быстро и в полном молчании. Карету нам, на зависть остальным, подали почти сразу, поэтому церемонных прощаний между почтенными коллегами мне увидеть не удалось.

На обратном пути я заметил, что патрон сильно озабочен. – «А что вы думаете?» – с неожиданным ударением спросил он. Я подумал несколько секунд. «Мне кажется, она больна тяжело, но не смертельно. С другой стороны, в данных обстоятельствах преувеличенный медицинский уход, которого в таком, – я сделал паузу, – политическом случае невозможно избежать, скорее вреден, нежели полезен. У меня также создалось впечатление, что она по-прежнему неумеренна в еде, а в комбинации с малоподвижностью, не твердым следованием врачебным предписаниям и общей неврастенией это, при наихудшем обороте событий, может привести к внезапному и дурному исходу». – Я сам удивился собственным словам, они были взяты из чьего-то другого, не моего лексикона, я так никогда не разговаривал с больными или ранеными солдатами, да и штатскими пациентами, которые часто сваливались мне на голову за последние два года. В темноте кареты я заметил, что патрон смотрит на меня с уважением. Он долго молчал. – «Вы правы, мой мальчик, к сожалению, вы правы», – наконец сказал он, когда мы, свернув с покореженной мостовой, уже въезжали в низкие ворота посольской миссии. И помолчав, добавил: «А что, я тогда вас неплохо выучил». – Я не знал, что на это ответить, особенно в присутствии слуг. Мы поклонились друг другу и разошлись по своим спальням. На прощание патрон неожиданно потрепал меня по плечу. Здесь я заметил, насколько он постарел.

6. Домоустройство

Мистер Уилсон так привык к неопределенности русской жизни, что уже не мог представить себе другое, более упорядоченное существование. Сам он плавал в этой заводи весьма резво, на зависть остальным лещам и щукам. Совершал движения экономные, но эффективные, прозаические, но взвешенные. Составлял комбинации, продумывал планы, строил замыслы, делал далеко идущие прогнозы, закупал, продавал, отправлял на склад, выбрасывал, исходя только из того, что ничего предсказать нельзя и никакого постоянства ожидать невозможно. Получалось заметно лучше, чем у других, что уж грешить против истины. Однако теперь таким нутряным русским пониманием овладели многие конкуренты и даже друзья. Сие, в ином случае нейтральное, обстоятельство ныне означало, что вести дела стало попросту нельзя. Все выжидали. Наступил бесконечный файф-о-клок. Это прямо-таки бесило сэра Генри, и не списывайте это на недостаточное знание российских реалий, он с ними сжился получше многих аборигенов. Но где же самая элементарная математика? Где хотя бы наипримитивнейшая логика? Насколько больше можно потерять, совсем ничего не предпринимая, особенно, если бездеятельность затягивается?

Да, допустим, императрица действительно серьезно больна. Не в первый раз, кстати, за последние-то годы. Даже не вспомнить, когда она здорова была. И более того, допустим, она действительно умрет – как и все мы, между прочим, милостивые государи, а также, прошу прощения, и вы, прекрасные во всех отношениях государыни. Так ведь не завтра же! А если, впрочем, завтра, отчего никто из благородных слушателей и самых великих правителей не застрахован, то что ж, люди после этого перестанут плавать по морям, курить табак, носить исподнее и затевать войны? Нет-с, почтеннейшие, что-то, может, и поменяется – война случится, не с тем королем, а с другим, первые месяцы, по случаю траура, особый спрос будет на ткани темных расцветок, в том числе и для драпировок, но в главном-то, в главном не изменится ничего!

Новый государь, вестимо, постепенно заведет новые порядки. Не спорим, отнюдь не спорим. Это вполне законно, так бывало прежде, и будет снова. Текут реки, несут вязкий ил и мутный песок в далекое море, обратно не поворачивают – согласны, согласны. Но, позвольте спросить, какое слово местные идиоты отмечают особенно, с придыханием и вздетыми бровями? Правильно: «новые». Понижают голос до шепота, плечами пожимают, пальцами тычут. Страшно им до мороза в коленках – какие-такие «новые»? «Новые!» И начинают бояться поперед горя, до грозы дрожат, до ветра в шубу кутаются и проводят всю жизнь в бессоннице да мигренях. А мы скажем наоборот: главное слово – это «постепенно». Ничего не бывает сразу, с места в карьер, разворот, аллюром марш. Может измениться государственная политика, могут взлететь в преддверье трона незнаемые ныне люди, появиться новые союзники, другие цели в делах внутренних или иноземных – конечно, конечно, но не сразу. Ни один правитель, будь он благочестив или плотояден, воинствен или добродушен, целомудрен, развратен или телесно бессилен, никогда не издаст ни с того ни с сего какой-нибудь радикальный закон, отменяющий все, введенное его предшественником. Особенно сразу, пока дела не устоялись, не вывернули на ровное течение. Понемногу – да, тут подправит, там урежет, здесь послабит, вот и получилось нечто иное, похожее, но не чересчур. Праздники те же, а музыка свежезаваренная, лишний раз перегнанная, выдержанная в бочонке не сосновом, а березовом. Ну, с таким новшеством мы можем управиться в два счета, чай, не дети малые.

Нет, не машите руками в благородном презрении, не фыркайте снисходительно – знавал немного сэр Уилсон историю той страны, в которой жил, и ее обычаи, читал известные записки разных гостей иностранных, напечатанные в нынешнем веке, почему имел о великом государе, все и вся тут вверх тормашками перевернувшем, весьма отличные представления. Так ведь то было единый раз за тысячу лет, и в совершенно ином роде. Теперь же Россия, при всей ее безалаберности и дурной устроенности, была страной изрядно европейской, а особенно европейскими были – и старались быть – властители этой страны и их прислужники, а также прислужники прислужников. Зная таковые чувства оных персон, а также потайные желания, струны звонкие и клавиши мягкие, отличную коммерцию совершал с ними достойный эсквайр и джентльмен, кое-чему потакая, кое-где льстя и иногда делая малые подарки, нимало не денежные, а лишь изящные и модным духом прилежно бушующие.

Оттого и злился сейчас яростно на остолопов густопсовых, на балбесов трусоватых. Им бы дай волю, только в нору залезть, напялить теплый колпак да мохнатый шлафрок, лежи, не высовывайся. Не будь сейчас зима на дворе – всяк бы сбежал в поместье отсиживаться у траченной печки. Оставили бы в городе одних холопов и приказали каждые три дня приезжать с известием, а в случае срочных событий – гнать немедля по любой погоде, лошадей не жалеть. Ну, хоть это хорошо – никто никуда не сбежал, все сиднем сидят по домам, голландки топят, пьют свои наливочки, по субботам парятся, а в воскресение к службам ходят церковным. Можно в гости наезжать, беседы весть пространные, устраивать им коммерческий соблазн – рано или поздно не выдержит кто. Капля камень точит. Ну, а пока займемся вещами обыденными, поставками регулярными. Хоть их, увы нам, увы, кот наплакал. Вот ведь война эта дурацкая – и не идет, и не кончается. Невесть что! Тут мистер Уилсон опять-таки вспомнил историю уже своей собственной страны, и чуть не задохнулся от ужаса – нет, такие беспробудно непрерывные безобразия бывали только в далеком прошлом. Сейчас все-таки время цивилизованное – долго этот раздрай продолжаться не может. Хотя Англия и из тех событий почти всегда выходила победительницей.

Здесь добропорядочный негоциант волевым усилием прекратил высокие политические размышления и наконец-то вернулся к счетам и гроссбухам. Не то пришлось бы признать – за последние годы он не меньше сотни раз мысленно произносил одну и ту же фразу: «Это долго продолжаться не может!» А «оно» все продолжалось и продолжалось, опровергая или, наоборот, подтверждая разные исторические параллели. Вот и скажи после этого, есть ли польза от знания истории? Только одно расстройство и никакого прибытку.

Сравни ее, к примеру, с математикой или астрономией – разве можно? Сэр Генри открыл надушенную коробочку с вензелем и взял языком плитку жевательного табака – только разливавшаяся по небу сладость была способна отвлечь его от бессмысленных рассуждений, чем-то даже напоминавших пустое философствование.

Впрочем, не будем скрывать приватных подробностей и предаваться постыдной односторонности: не настолько плоха была жизнь почтенного коммерсанта, и не в одних лишь тяжелых раздумьях о политической и деловой ситуации в матушке-Европе проводил он свои дни. И не были все его вечера однообразно тусклы и придавлены низким петербургским небом, ибо года уже как три вошла в его бытие Ефросинья Капитоновна, девушка с виду хрупкая, а приглядишься – крепкая, станом тонкая, да глазами жгучая. Ефросинья по-гречески означает веселье или радость, так помнил мистер Уилсон еще со школьной скамьи. И было ему от этого воспоминания – из греческого-то сущие крохи остались, из латыни чуть более – вдвойне приятно и душесогревательно. Потому что исполнилось обещанное вредным и тощим словесником, по всем канонам выучившимся, да по дурному характеру из разных университетов выгнанным Эдвардом Кромвелем, мстившим всему белому свету, а в первую очередь малолетним дуракам-школярам, за свою дурную судьбу да неудачную фамилию, вовсе в нынешнее время неуместную. Имя, говорил он, определяет судьбу, иной раз даже не самого носителя, а близких его – только никогда, никогда не остается без последствий. – «По имени твоему узнаю тебя», – время от времени прибавлял старик Эдвард, но сейчас мистер Уилсон не помнил, откуда эта цитата. Что, значения, конечно, не имело. Ворвалась в жизнь сэра Генри радость, вплыло веселье, не сразу, не неожиданно, а постепенно и, значит, по-настоящему.

Чего таить, все иностранные коммерсанты в Петербурге как-нибудь устраивались, согревали душу невдалеке от парадных комнат. Далеко не каждый рисковал привозить с собой семью, даже если ехал на долгий срок – климат уж больно несладок, богат тяжелыми испарениями, что особенно неблагоприятно для малых детей и недавних рожениц. Так что многие деловые визитеры, в том числе из законно женатых, проживали в российской столице полновесными холостяками. А потому, как лица состоятельные и обхождения вежливого, могли с легкостью найти себе подходящую девушку – а лучше бы все-таки вдовицу – желательно из мещан, которая бы и хозяйство вела, и перину не студила. Больше того, на каждого из молодцов-иноземцев, нередко весьма объемных и часто изрядно, несмотря на молодые годы, плешивых, выстраивалась прямо-таки нетерпеливая очередь, так что и не разобрать, кто лучше, ласковее и домовитей, не выбрать без головной боли.

Существовала, впрочем, еще одна возможность, напрямую связанная с местными обычаями: кое-кто отваживался купить себе девицу известной прелестности да не шибкой дикости, прямо как в американских колониях. Тем паче, торговали здесь не заморским цветным людом, а по большей части своим собственным, природным. Однако делать такую покупку лучше было после скрупулезной разведки и хотя бы за десяток верст от города, а потом ее не афишировать: не от неудобства перед русскими знакомыми, а исключительно из-за родственных языком и духом компатриотов. Отнюдь не все они были склонны одобрить подобный оборот (не говоря уж о сентиментальных дамах, прямо-таки жаждавших пустить слезу над страданиями местных рабынь). Посему некоторые губы могли затем поджаться, что влекло за собой уменьшение приглашений на званые вечера, и, самое главное, появление и циркуляцию ненужных слухов.

Последнее же для делового человека совсем без надобности. Получение великой прибыли – есть вещь интимная и свидетелей не требует. И лишних разговоров тоже. Мастер не тот, кто о своем богатстве кричит на каждом углу, а кто сумел разбогатеть в тишине и никого таковым богатством не обидеть. Имеется в виду – из людей значительных и влиятельных, могущих сдвинуть торговый баланс в какую-либо сторону.

Посему лучше всего было-таки найти мещанку. Из простых, но собой свободную, и в некотором роде городского воспитания, обойтись с ней в каком-то смысле даже на родной британский манер и аранжировать домашнее устройство образом во всех отношениях благопристойным. Выше уже упоминалось, что составление списка охочих кандидаток большого труда не вызывало, но в момент принятия судьбоносного решения часто возникал стремительным обрывом ветреный и бурный Рубикон, черными волнами вносивший в трепетную душу соискателя прямо-таки адский испуг.

Ведь за каждой из милых аборигенок тянулись кумовья и прочие родственники, норовившие получить доступ в погреб да теплую кухню, незаменимо заполонить зажиточный иностранный дом. Как от них отделаться – повяжут, обманут, обкрадут, да сами же первые и донесут. Тяжело определиться, боязно прыгнуть, страшно отрезать, как по тонкому льду идешь в самом начале невской зимы. У всех сладких дамочек свой интерес, а у тебя, цивилизованного и достопочтенного, особенный, деликатный, обоюдоострый запрос, с вышеуказанным совпадающий только частично. И как бы их, эти интересы, так математически сбалансировать, чтобы впросак не попасть и не пострадать со стороны самой что ни на есть финансовой, а значит, предельно болезненной в силу непременной очевидности.

Посему норовили некоторые, особенно многоумные иноземные воротилы и деловые тузы даже заключать с такой экономкой контракт абсолютно денежный и скрупулезно точный, дабы в случае какого недоразумения давать им немедленный расчет и полный ауфвидерзеен. На бумаге сие намерение, слов нет, выглядело душесогревательно, просто ахово, тянуло на каре или даже флеш, не подкопаешься. Печати и подписи присутствовали в надлежащих местах, и сбор таможенный был тоже аккуратнейшим образом уплачен. Однако здесь наличествовал контраст благообразных намерений с природными реалиями окружающего ландшафта, а любой деловой человек вам сразу скажет, что вот этого стоит опасаться более всего, паче писарской ошибки в документе любого ранга.

Короче говоря, с контрактом была немалая загвоздка, поскольку мог он с прыткой неожиданностью оказаться не только действительным, но и в судебном следствии целокупно предъявленным. И если вдруг пристальное рассмотрение удостоверяло, что наниматель со своей стороны какой на бумаге проставленной малости не выполнил – по недосмотру или умыслу, – тут уж пощады от местных властей ждать не приходилось, особенно от самых мелких, тех, кому такие жалобы первоочередно и попадали. Не снисходя ничуть до означенной малости, присуждали они обычно иноземному купцу жестокий штраф, после чего непременно являлись за его получением и вели себя при этом по-братски, чтобы не сказать более. Были ласковы и убеждали не прекословить. Каялись и ссылались на законы, которых никогда не читали, причем заклинали не обессудить и тоже их не читать. Просили извинить за исполнение долга и уговаривали не скупиться. Имели и полновесные аргументы в пользу последнего.

В частности, просили умеренных пожертвований за то, чтобы не произошло огласки, как и за то, чтобы судебные бумаги не поступали наверх, в следующую инстанцию, где и расценки совсем другие будут. Также обязательно просили возместить-таки истице урон – чтобы по совести, ваше купеческое благородие, было, а не желаете по совести, так никаких денег мне от вас не надобно, только потом уж не серчайте. Христом-богом молю и здоровьем – или, наприклад, – памятью вашей матушки заклинаю. После чего платили незадачливые подписанты троекратно золотом и ассигнациями, и проклинали себя за любовь к контрактному бумагомаранию на манер какой-нибудь цивилизованной страны, где писаное слово, особенно латинское, подлежит только одной и никем не могущей быть оспоренной интерпретации. Но еще больше проклинали они себя, поскольку неизменно имели перед глазами товарищей своих, да не по несчастью. Взад и вперед ходили по петербургским залам и кулуарам безответственные разгильдяи, которые никаких цифирей и прописей с эконом-метрессой не подписывали, а жили просто так, сойдясь по случаю или взаимному желанию, что, впрочем, суть одно и то же. Одно слово, безмозглые дурни, а можно выразиться и покрепче.

Люди подобного сорта в толпе иностранных коммерсантов выделялись – видно их было издалека, на всех сборах, съездах и ассамблеях. Определялись они вот как: ходили одиноко, на вольном выгуле, потому что, конечно, привесть метрессу в оные собрания никак не могли. Но сие отличие было отнюдь не единственным, ибо подобного ранжира гуляк, по многим причинам одиноких, обитало по гостиным очень даже немало, гораздо больше половины, однако эти-то пухлые барашки, my lords, вельми отличались от горестной холостяцкой бригады и всячески с нею внешним видом разнились.

Ибо были они, милостивые государи, спокойны, ухожены, тщательно без единого пореза выбриты, и, главное, двигались плавно, курили немного и никогда не жаловались на местный климат. И еще: не давали, ни за что не давали никому наставительных советов, ни в коем случае не рекомендовали, через какие ворота можно подойти к местным наядам и нереидам, а только многозначительно мычали и переводили разговор на обсуждение сырьевых цен и всяческих котировок. Над местными обрядами, даже самыми докучливо-нелепыми, смеялись весьма редко, в контроверзу с остальными благовоспитанными эсквайрами. И политических вопросов тоже касаться не любили, лишь вздыхали пренебрежительно при их обсуждении. Потому казалось, будто нашли эти люди какой-то необыкновенно важный жизненный секрет, но делиться им ни в коем разе не желают – видать, боятся, что покинет их в таком случае благодать, покой, аппетит и вызывающее всеобщую зависть мерное равновесие духа и тела.

Именно таким человеком стал почтенный сэр Генри всего лишь за два с небольшим последних года. Постепенно, но тем более прочно. Основательны только медленные, едва заметные перемены – так, кажется, сказано у одного древнего мудреца. В полном соответствии с этим афоризмом заведующий петербургским филиалом снизил потребление виски и табака, возвратил природный цвет лица, округлился слегка, но отнюдь не слишком. Правда, сохранил привычку волноваться от событий коммерческих, а превыше того политических, и рубить рукою воздух, разговаривая сам с собой на важные темы, но уж никак не прилюдно. И заметно, повторим, весьма заметно, пополнил свой русский словарный запас. Впрочем, этим могли похвастаться все его товарищи: и те, что по счастью, и те, что по несчастью. Настоящий англичанин никогда не перестает учиться, you live and you learn, иначе невозможно!

Думал как-то в связи с этим мистер Уилсон, что переводчиков в британское посольство он бы приглашал только холостых – им учиться у местного женского пола сподручней будет, и с нравственной точки зрения тоже правильнее. Из того океанской империи выйдет немалая польза, потому что натренированные в правильной грамматике островные дипломаты умеют только договоры писать и официальные приветствия, три страницы занимающие, въедливо переиначивать. Если неизменно на них полагаться, то иной раз получится, что некому будет живое слово сказать, а больно уж здорово эти живые слова, знал коммерсант, помогают в делах малых и серьезных, корабли водящих и границы двигающих.

Оттого-то, при всей неудовлетворенности общим течением мировых событий, не мог умеренно округлившийся компаньон Брекенриджа и Сазерби пожаловаться на неуспех в своих разнообразных предприятиях. И Сазерби с Брекенриджем тоже за него радовались, письма слали теплые, поздравительные, просительные и подробные, ждали его транспортов всегда с нетерпением и об удачной выручке за полученные товары информировали незамедлительно. Из банков же и акционерных обществ финансово-страхового толка, куда эта выручка перечислялась, своевременно приходили отчеты, подтверждающие, что да, средства поступили и продолжают прилежно умножаться.

И было уже у сэра Генри почти достаточно оных средств, чтобы в скором времени попросить себе в помощь умелого вице-директора, обучить его за год разным российским тонкостям, закатить в особняке прощальный пир на весь мир да и выйти из дела с концами и изрядным прибытком. А там уже дом можно сторговать или даже самому выстроить – будь то посреди сассекских лугов или девонширских рощиц, и далее выполнить все, о чем мечтал ранее, по пунктам, без исключения.

Но ни разу, ни разу мысль об этом не пришла в голову полноправного совладельца торгового дома с международной известностью. Ни разу – и это за два с половиной года. Во время которых, будем честны, в Петербурге случались и дожди, и морозы, и даже страшно сказать, всамделишное наводнение, с сорванными мостами, опрокинутыми лодками и пузатыми утопленниками, плывшими по прибрежным улицам. А вот не думал ни о чем таком Генри Уилсон, эсквайр и джентльмен, и думать не хотел. Одно слово – кремень, а не человек.

7. Назначение

Императрица умерла в ночь на Рождество, которое в России, впрочем, как и Новый Год, отмечают по старому церковному календарю, отличному от нашего, выправленного еще в позапрошлом веке. Русские же исчисляют время года по старинке, как в Древнем Риме. Об этом казусе я впервые узнал, будучи в австрийских войсках, когда среди офицеров обсуждались сложности координации совместных действий с доблестными восточными союзниками, которые жили на полторы недели позже, часто в другом месяце, а иногда и в предыдущем году. По этому поводу даже рассказывали несколько презабавных историй, когда кто-то из младших командиров той или другой армии забыл о календарном недоразумении и страшно опростоволосился. Однако постепенно все стало на свои места. Помогало, что среди русских офицеров, особенно при штабе, состояло много наемников-европейцев, и они уж были в курсе дела, следя за аккуратной простановкой двойных дат на всей союзнической переписке.

Однако я отвлекся. С какой стороны ни глянь, для русских императрица успела умереть еще в старом году. Поэтому придворные балы и прочие торжества были, как водится в таких случаях, отменены. Праздничные молебны, не успев начаться, сменились траурными. Я впервые оказался в столице великой империи в момент смены власти и с любопытством наблюдал за происходящим. Обстановка была странная: судя по лицам местного населения, которого, кстати, в отличие от солдат, на улицах было не так много, никто из них не радовался, но и не грустил. Скорее так: чувств своих никто не выражал. Петербуржцы бежали по обледенелым мосткам, почти не касаясь перил. Люди сторонились друг друга и старались не вступать в разговоры, особенно с иностранцами.

В любом случае много слоняться по городу я не мог из-за рано наступавшей темноты и дурной погоды. Патрона я не видел несколько дней – факелы в главной зале горели далеко за полночь, во все стороны стучали сапоги, звенели шпоры, шелестели шубы. Из одного посольства в другое резво мчались курьеры, по нескольку раз на дню составлялись, запечатывались и отправлялись депеши на родину. Всем было не до меня.

Очень скоро начали поступать невероятные известия, одно за другим. Несмотря на то, что в столицу пришло долгожданное известие о падении крупной прусской крепости, говорили, что в Берлин отправлено собственноручное письмо нового императора, в котором он предлагает королю выгодный мир. Я этому не особо верил – могущественные государи занимаются милостыней только в отношении своего народа, – но тут меня наконец-то вызвал патрон, предложив прокатиться за город для, как он выразился, интимного разговора.

– Прощу прощения, что я не уделял вам достаточно времени, – начал он, как только мы выехали за ворота посольства, – но вы ведь видите, какой здесь сумасшедший дом. Я бы хотел потратить эти два-три часа с толком – нам надо успеть в город до темноты – и немного рассказать вам о здешнем положении дел и о том, как вы могли бы оказать пользу и мне, и своей собственной карьере. А там, – он махнул рукой назад, – никогда не знаешь, кто тебя слушает. Даже у себя дома, тем более, – он опять махнул рукой, – у себя дома. Для начала могу уверить вас, что все ваши донесения за последние годы были внимательнейшим образом изучены и принесли немалую пользу. Поэтому некоторое время назад я обратился с прошением о выплате вам некоторого вознаграждения и сегодня счастлив сообщить, что эта просьба была полностью удовлетворена.

Онемев от изумления, я молчал, а патрон, сделав паузу, по-видимому, для того, чтобы я мог его отблагодарить, но ничего с моей стороны не дождавшись, сделал вид, что сморкается и, спрятав платок за обшлаг рукава, продолжал. Передаю его речь так, как ее сохранила моя память, и, перечитав эти строки несколько раз, считаю, что почти не погрешил против истины.

– Не сомневаюсь, что до вас донеслось множество невероятных слухов о том, что сейчас происходит, и, к сожалению, должен сказать, что худшие из них правдивы. Узкому кругу придворных и дипломатов уже давно известно, что нынешний государь является особой, скажем так, свойства весьма необычного. Не буду останавливаться на предметах приватного свойства – я бы мог вас кое-чем позабавить, – но сейчас не время для сплетен, да и мы с вами не похожи на старых кумушек. Поэтому сразу перехожу к реалиям политическим. Например, новый царь никогда не делал секрета из того, что он высоко ставит прусское государственное устройство, армию, суд и, более того, что почитает прусского короля превыше родного отца. Гением из гениев, Цезарем, Александром и Юстинианом в одном лице. А что вы хотите, между нами говоря, он так и остался мальчиком из глухой немецкой провинции.

Однако многие полагали, что, взойдя на престол, его величество умерит свои душевные порывы и станет править, как должно повелителю великой империи, предпочитая интересы своей державы каким-либо иным соображениям. Увы, похоже, что этим ожиданиям не суждено сбыться. Только что мне из самых верных источников сообщили, что в действующую армию послан приказ о разъединении с войсками наших венских союзников. Не исключаю, что это прелюдия к действиям еще более радикальным, даже не берусь их предсказать. Если в Берлин действительно отправлено предложение о мире, то король ухватится за него, какими бы ни были его условия. Без сомнения, начнутся переговоры, естественно, долгие и тягучие, а боевые действия русской армии тем временем прекратятся. Я думаю, вы прекрасно понимаете, что это означает. К сожалению, некоторое время назад мы понесли серьезное поражение в американских колониях, и возвратить тамошнее статус-кво, как в прошлую войну, нам вряд ли удастся. Будем глядеть на вещи реально. Казна наша истощена. Военные успехи на континенте минимальны. Единственная надежда была на то, что армии обеих императриц сумеют принудить пруссака к капитуляции. Тогда бы возник предмет торга с британцами, и у нас появились бы некоторые перспективы.

Боюсь, что на этом можно поставить крест. Без русских у нас нет никаких шансов. Заключать тяжелый мир постыдно, продолжать войну – безумие еще большее. Впрочем, разгром Пруссии нам не сильно бы помог, разве что лишь с финансовой стороны. Только есть ли у короля теперь деньги на контрибуцию? По его землям в течение шести лет прошли четыре армии. Да и сам он выжал из своих бедных бюргеров все, что мог, до последнего талера.

В любом случае здесь не о чем рассуждать. Впрочем, от перемены российских намерений больше всего пострадают наши австрийские друзья – Силезии им теперь не видать. Тем не менее мы не имеем права сидеть сложа руки – дорогу, как сказал кто-то из древних, осилит идущий. Думаю, вас не удивит, если я упомяну, что нынешний поворот событий не вызывает особой радости здесь, в Петербурге. Русские – прекрасные подданные, но только пока не затронута их гордость. В этом смысле они не так уж отличны от нас, не правда ли? Однако это к делу не относится. Так вот, насколько я могу заключить, у нового государя не так уж много симпатизантов. Кстати, что вы скажете об армии? Подчинится ли она новым инструкциям или станет выказывать недовольство? У вас есть какие-нибудь возможности завести знакомство в здешней гвардии?

Я сидел, не двигаясь. Сердце мое колотилось от негодования. Я не знал, могу ли я верить своим ушам. А вдруг меня втягивают в какую-то невероятную интригу? Невозможно… С таким небрежением отнестись к армии, ко всей пролитой ею крови? Как может так поступать государь, имеющий честь называть великого преобразователя своим родным дедом? Но будучи приучен молчать при вышестоящих, я сдерживал копошившиеся у меня на языке восклицания и во все глаза слушал патрона. Он продолжал говорить: клял нового императора, намекал на недовольство им в столичных кругах… Я никак не мог понять, какую цель преследуют эти откровения. И вдруг до меня дошло: он сам ничего не знал, возможно, от него требовали каких-то докладов, рекомендаций, советов, которые он не мог дать. Теперь он просто-напросто ждал моих предложений, он нуждался в моей помощи! Я сделал вид, что поперхнулся, и звучно откашлялся. Патрон тут же замолк и взглянул на меня с плохо скрываемым интересом.

– Мне нужно срочно подыскать квартиру, – задумчиво проговорил я. – И вообще, нам надо будет видеться реже, только по профессиональным резонам. Так от меня выйдет больше толка, мне будут скорее верить, если узнают, что я ваш ученик, но вынужден сам зарабатывать на хлеб, не будучи связан с миссией. И что, в конце концов, я отставной штаб-хирург русской армии с незапятнанным аттестатом. Вызывайте меня, пожалуйста, ко всем вашим знатным пациентам и, если вас не затруднит, передайте мне кого-нибудь из среднего звена, желательно с какими-нибудь застарелыми, хроническими проблемами. А лучше всего кого-нибудь из легких больных, дабы не говорили, что приехал молодой француз и залечил беднягу до смерти. В нашем деле первое впечатление – самое важное, и успешным становится не тот врач, который может вылечить, а который способен убедить пациента в том, что он выздоровел.

Я слушал свою речь и удивлялся. Казалось, за меня говорил какой-то другой человек, жесткий и деловито-беспощадный. Еще больше, насколько я мог заметить, был удивлен патрон – он меня помнил совсем несмышленышем, наивным, необразованным и романтичным. Однако весь этот монолог родился не на пустом месте. Полевая служба пополам с гарнизонной, неплохая библиотека в двухэтажном прибалтийском городке – все это способствовало рождению некоторых пронзительных мыслей, которые я сейчас несколько неожиданно для нас обоих изливал на господина медицинского советника. Или во мне заговорило отчаяние наконец-то получившего свой шанс неудачника?

– Денег не нужно, разве что на самых начальных порах. Сбережения у меня есть, но их может не хватить: я успел заметить, что цены здесь зверские, не ниже венских. Обещаю вам при первой возможности вернуть все, до последнего сантима. Кстати, не скрывайте, что дали мне взаймы – это будет выгоднее нам обоим. Умолчания вызывают подозрения. Верну я вам деньги тоже прилюдно, и как только у меня образуется круг постоянных клиентов, найду способ возвратить и тех больных, которых вы мне поначалу передадите из рук в руки. Не посылайте ко мне никого из посольства, я сам найду способ с вами связаться в случае крайней необходимости, а так – будем встречаться у постелей наших общих пациентов.

На следующее утро я отправил прошение в Медицинскую канцелярию, в котором извещал о своем приезде в столицу и намерении открыть в городе практику. Также я испрашивал, нет ли возможности посодействовать мне в получении какой-либо казенной должности, и выражал желание исправно служить в любом качестве. На скорый ответ я не надеялся, однако дал возможность патрону при каждом удобном случае упоминать о том, что я желаю вновь поступить на русскую службу, теперь уже как штатский доктор. После этого пациенты смотрели на меня с одобрением и выражали свое полнейшее расположение. Здесь я всегда не забывал упомянуть о перипетиях моей воинской карьеры и участии в знаменитом сражении с прусским королем.

Через два месяца у меня была уже немалая клиентура, которая поставляла в посольство разнообразные известия самой широкой степени правдивости. Если выразиться точнее, то столичные слухи стекались ко мне отовсюду. Казалось, многие из пациентов вызывали меня к себе не для того, чтобы лечиться, а с одной единственной целью – выговориться. Выговориться и закончить свои невообразимо растерянные тирады немым вопросом, на который я также предпочитал отвечать без слов. Здесь нельзя не сказать, что за это время в России произошло множество небывалого и неслыханного, вызвавшего всеобщие толки и обсуждения.

8. Новое царствование (буквы чуть танцуют, большие промежутки между абзацами)

Мама моя, мама родная, что же такое? Всеблагая Богородица, помилуй нас, конечно, завсегда помилуй, но главным образом вразуми! Направь и выведи, освети, спаси и убереги. Потому как самому понять это все невозможно и умишком хлипким человечьим охватить – выше урожденного моего таланта. В какую сторону ни поверни – не состраивается мозаика греческая, сыпаться изволит, прямо как мозговая крошка под мясницким ножом. Больно мне, больно, пресвятая заступница, исцели, будь добренькая, избавь от головного верчения!

Только успели все удивиться поведению государеву при похоронах его дражайшей новопреставленной тетушки – козлом скакал, вперед и взад от процессии скорбной забегал, языки вкруг себя показывал, – как пошли слухи о подписании и издании указов удивительных и невмочных. Кто вдруг говорит: теперь войне конец. Через два дни уясняется: и вправду – конец, послан к королю гордый гонец с грамотой о мирных делах и полной дружбе. Вроде хорошо: мир, слава тебе, утомились враждовать да постреливать, ожидать с моря нападения дерзкого. Но вроде, по тому миру ни казне нашей, ни державе ничего причитаться не будет. Зачем тогда, спрашивается, воевали мы годы долгие, зачем горемычно мучились, отчего изводили армию и людишек малых?

Не успели отдышаться – другое известие, не слабее первого. Дескать, именным повелением помилованы очень многие, и в первую очередь, значит, преступники вчерашние и позавчерашние, злонамеренники аспидные, все изменники, что за прошедшие блаженной памяти царствования не по своей воле отправились в разные дали, в том числе совершенно неведомые. Вправду, проходит месяц – и поехали печальники, сначала малым ручейком, из ближней ссылки, а за ними прочие, без остатка. И единым строем приняты с почтением, ордена старые не скрываясь носят, прежнее имущество им частями возвернуто, а частями разрешено им – вникни-ка! – ходить по частным домам, выясняя, нет ли здесь в наличии какой картины писаной али ендовы литой, или чего еще, много лет назад законно конфискованного и столь же законно проданного и приобретенного.

Вслед за этим немалым потрясением совсем ни к селу, ни к городу оглашается со всею торжественностью еще один, впрочем, давно пылившийся в правительствующем сенате указ – об отписании владений монастырских на полные государевы нужды. А уж он-то, указ миленький, сколько своего часа ждал, и ведь все нелицемерно согласны были – пропадает земля, стоит неустроенная, а каковы выгоды могут быть и казне, и всяким отдельным лицам. Но все же побаивались – вдруг обвинят в вероотступничестве? Вдруг пойдут по народу толки, что на престоле великом сидит даже и не скажу кто, а в прислужниках у него ходят, ну, сами понимаете. И точно – сразу же понеслись по предместьям да казармам слухи: дескать, к православному нашему исповеданию склонность в вышних сферах недостатняя.

Далее происходит загадочное: издают пространный указ о вольности, рескрипт велеречивый и породистый, о котором уже тридцать лет как толковали, когда громко, а иногда шепотом. Читаешь – ничего не понять. По нелегкому разбору получается, что все законы Преобразователевы, все его, отца отечества, тщания – приучить нашего брата не о себе, кровиночке, на печи раздумывать, а во всеобщем государственном деле непременно участвовать – будто все они посылаются, прости Господи, псу под… Теперь хочешь – служи, а не хочешь – ступай на лавку и дремли без просыпу, никому до тебя дела нетути. Нехорошие пошли от этого думки, прямо сказать, нехорошие, лучше их при себе держать, язык вовремя прикусывая и губы сжимая плотно.

Уже этого бы для первого месячишки с гаком хватило бы – закачаешься, да тут еще привалило, сыплются ворохом подписанные и печатями обвешанные. И ведь знали – лежат разные документы в высоких кабинетах, ждут своего часа, работают над ними важные комиссии, но сказал бы кто, что их начнут выпускать, и не в очередь, а скопом, как собак злобных на нашу душеньку онемелую! Мы бы этого заразу заглушили, затоптали и на весь мир высмеяли. Любое узаконение – вещь сложная и обоюдоострая, требует многостороннего обсуждения, частого отклада в сторону, временного забвения и приведения в полный эквилибр, тут несколькими годами редко когда обойдешься.

Вместо этого – новая сюрприза. Только успели выдохнуть и закручиниться, головой заболеть и слегка отлежаться – нате! – своеручно изволит его императорское величество полным макаром упразднить свою же собственную Тайную канцелярию и предать забвению все сыскные дела прежнего царствования. Запрещает произносить «Слово и дело» и велит сходные изветы впредь расследовать на новый манер и об умыслах в преступлении против властей доносить в ближнее судебное место. Ах ты, злодейство – а кто же государство теперь спасать будет, кто вредоумышленников на чистую воду выведет, кто допрос проведет по полной строгости да с должной умелостью? Тяжко нам станет, ой тяжко.

Даже вдруг обидно стало – а для чего ты, Василий Гаврилович, мил свет, так трясешься и маешься, разными секретами скрываешь рукопись свою потаенную, а иные словеса и запечатлеть боишься? Про себя думаешь, а бумаге не доверяешь. От кого ж ноне хорониться, зачем страданием душу изводить? Таперича в такой писанине никакой страшной опасности нет – на дыбу не повлекут, кнутиком не пригладят. А потом долистал до конца – и аж вздохнул облегченно: нет, по-прежнему прятаться надобно, и хоть не всякому навету по нынешнему дню поверят, а за правду запросто притянут.

Даже радостно стало, будто понял что. Получается, это перекур нагрянул, а не тормашка к небу задралась, называется по-нашему: полная смена хода дел. Упорядочивание, значит. Будут родимые братики из одних кабинетов в другие переезжать, старые папки в архив складывать, перья по-новому чинить и мундиры шить супротив прежнего регламента. А пока устаканится – поживем, поохаем. Ну вот и хорошо: совершеннейшая понятка, можно запрягать дальше. Ан нет. Небольшенько отдышался, перемогся, в баню сходил, кваском запил – новая катавасия, прямо полный ай-ай-ай и никакой интермедии.

Приходит известие веселенькое, с самым первым родственно связанное воистину: вправду будет у нас с немецким крулем полное замирение и великое сердечное согласие, владения же ему все немедля имеют быть возвернуты, о чем объявляется большой салют и всеобщее ликование. И тут же добавочек малый – миру-то полному не быть, поскольку есть у нашего нового сердечного повелителя аспидный враг, и не кто-нибудь, а другой круль, теперь датский. Посему предписывается армии стрелки перевести, проверить провиант и амуницию, вслед чего готовиться в новый поход: вместо Силезии для королевы богемской и венгерской (и австрийского дома по совместительству родительницей и главой) будем мы ноне воевать другое заморское герцогство. Только уже для родимой по сегодняшнему времени Голштинии и в полном союзе со вчерашним злыднем Фридрихом, а ныне – удалым молодцом и лепшим другом нашего славного отечества. Говорят, что его величество объявил это на важном празднике – и прямо в глаза датскому посланнику. Не знаю уж, правда ли это, скорее, конечно, вранье – ну а как правда? Смеяться ли, плакать – невозможное дело!

Вот и суммация новостей за последнюю недельку с гаком, а кто не спрятался, то я не виноват. И к тому же пост на дворе Великий, а кругом – балы да парады, сплошное нарушение, а все боятся – и ездят, и прыгают, ноги выше головы, чтобы угождение показать. Да и то не предел: оказалось, что страсть как любит его величество глядеть на пожары. Посему издал суровый приказ: как где знатный пожар, то непременно извещать монарха, дабы император всероссийский завсегда прибыть на сие пепелище был способен и мог своеручно огонь к прекращению принудить. Оттого кое-какие дома сгорели до основы, ибо боялась пожарная команда приступить к тушению оного, государя не дождавшись.

Ну, теперь все. Перо в ящик, мысли на полку. Только вертятся, вертятся мысли-то. Но все равно, ай-да, гой да, нечего мне более сказать, прекращаю я писать, ибо хоть и отменили Тайную, а людишки наши изветы сочинять не разучились и в триста лет хорошо не разучатся. Этого-то таланта, тяжело взращенного, да славно притертого, у нас никто не отнимет: ни зима, ни природный ворог, ни басурманское отродье, ни свой брат православный. Хоть говорят, что за морем живет народ, нас во многом лучший и талантами превосходный, верую истово: первые мы по таковскому писательскому ремеслу во всем мире и отличны на сей стезе беспрекословно.

9. Реформы

Все-таки в замечательное время выдалось жить мистеру Уилсону – какие вокруг перемены, и как здорово ими можно будет воспользоваться! Этого, впрочем, не замечает никто из уважаемых коллег, ну, тем хуже для них. Такое положение дел приносит даже двойное удовлетворение: интеллектуальное, от сознания собственной правоты, и материальное, уже сугубо конкретное, количественное. Последнее, впрочем, находится пока в некоторой перспективе, тоже являясь предметом скорее умозрительным, нежели легко ощутимым. И все равно – насколько же приятно оказаться правым!

Никто не верил, что Россия может так быстро и так чрезвычайно измениться – а вот вам, постылые скептики! Может, и еще как! Столько судьбоносных законов и в какой малый срок!.. Чрезвычайно поучительно для иных великих держав. И особенно значимо, что чуть ли не самые главные законы – о свободной торговле и великой экономии – нам особенно споспешествующие и выгодные. Как это все-таки по-русски – разом взять и все преграды многолетние без удержу порушить. Теперь – вывози не хочу! И с каким прибытком! Пеньку и лен, парусину, лес, известь, мед… Да и железо местное – тоже не худо. И на зерно – никаких ограничений, хоть признаем честно, его здешнему народу иногда не хватает, слышали, что там, в глубинке творится, если год неурожайный. Так сказано же – без удержу, тут иначе не умеют.

Короче говоря, на глазах открывалась золотая жила, и каких, с позволения сказать, размеров, в пол земного шара. При этом роста цен не предвиделось, ведь иными законами предписывалось строжайшее соблюдение расходов и неустанное наблюдение за денежным потоком, который предполагалось подпитывать всеми возможными средствами, включая, как доносили верные люди, даже заморские кредиты – кстати, не британские ли? – и чеканку легковесной медной монеты.

Господи, сколько лет он ждал, не мог дождаться, когда в этой стране что-нибудь сдвинется с места, и вот, наконец! Четкие, продуманные решения, понятные приоритеты, адекватные задачи, отмена древних и оттого наиболее дремучих установлений, причем самых вредных, мерзких. И главное, забегали-то, забегали-то как все. Фельдъегеря скачут, полицейские торопятся, гвардейцы маршируют, вытягивая носок. Хорошо, между прочим, идут, собаки, совсем как на континенте.

«Правда, – подумал здесь сэр Генри, – без особой радости в глазах маршируют-то, даже наоборот». Видел он давеча краем глаза одну такую колонну – ноги шарнирные, лица деревянные, взоры каменные. Ну ничего, здесь, в России, и не таких обламывали. Вон, царь Петр всю старую гвардию, когда бунтовать вздумала, на эшафот отправил – и ничего, только крепче сидеть стал. Теперь, конечно, время не то, головы сотнями уже не секут, да и покойная императрица, сказывают, вовсе этого не любила, даже если тайным образом. Мягчеют нравы почти на глазах, нежнее все стало, цивилизованнее. Разве что главных смутьянов – в ссылку за дальние реки или, коли почти никакой вины нет, то домой, в глухую усадьбу, без права выезда в губернские города и поступления на службу.

Кстати, от указа об освобождении благородного сословия от той самой службы тоже будет столько последствий, даже пока неявных, вот, кстати, совершенно замечательная штука, как ни посмотри. С одной стороны, повалят теперь, миленькие, скопом в отставку из разных гнусных мест, а превыше всего из армии, из гарнизонов дальних, постылых и недоходных. А с другой – придется ныне вольной чистопородной братии себе на жизнь зарабатывать, у половины-то крепостных с гулькин нос, отеческий дом в развалинах, а поля заросли сорняками еще при позапрошлом царствовании. Но при этом многие – люди образованные, благородного толка. Не пропадут, даже наоборот. Если возьмутся за дело, то преуспеют, а потом и других за собой потянут. Общество, что ни говори, должно серьезнейшим образом измениться. Нет, не сразу, но лет через пять-десять Россию будет не узнать. Вот так-то, милостивые государи и государыни.

10. Успех

Одно смущало меня, даже повергало в изумление. В какой-то момент я был вынужден признаться себе, что мое, не такое уж малое знакомство с русскими, и, смею сказать, разумение их душевных и мыслительных особенностей оказалось не в силах разрешить загадку, на которую совершенно нельзя было закрыть глаза. Все мои петербургские знакомые чрезвычайно холодно относились к первым указам молодого государя, даже если простейшие соображения личной выгоды должны были им неопровержимо подсказывать обратное.

Да, отнюдь не со всеми действиями нового императора я мог согласиться – особенно как француз. Но было несомненно: для русских его новые указы, пусть сыпавшиеся неожиданно и без разбору, несли множество благ, в этой стране незнаемых и даже неслыханных. А что до неразборчивой поспешности, то разве здешней державой кто-нибудь управлял по-другому? Да и можно ли – по-другому?

Я вспоминал русских офицеров в прибалтийском гарнизоне, это, надо признаться, были не самые лучшие представители своего племени – те, кто не сумел или не захотел удержаться в действующей армии. Бывало, они на ровном месте, без малейшей к тому причины утрачивали контроль над собственным подразделением. Солдаты просто переставали их слышать. Обычно это были те командиры, кто не умел добиться своего знанием дела или твердостью приказа.

Заметив непорядок, они часто переходили на крик, их дурному примеру следовали унтеры. Давно известно: чем меньше уверенность командира, тем он истошней.

Но в любом случае пользы не было – ни для кого. Ведь повиноваться надо всегда. Даже если твой офицер не хватает звезд с неба, он все равно знает больше, и не солдатское дело – рассуждать и выставлять оценки. В этом суть армии. Однако во многих взводах и даже ротах о повиновении не шло и речи, дисциплина, когда-то утраченная, ни за что не желала возвращаться, несмотря на самые рьяные усилия командиров. На плацу стоял непрерывный ор, свистели палки – но даже мне была видна их полная тщета перед лицом набычившегося, молчаливого солдатского упорства, стойкого и неподвижного, словно вросшего в землю рваными подошвами сапог. Они не верили и потому не желали исполнять команды, пусть и себе во вред.

Очевидно, что новый император прекрасно изучил свой народ. С ним нужно действовать быстро, не предаваясь сомнениям. Что он и делал, кстати, не без успеха. Но почему его подданные не верили ему, почему смотрели угрюмо, как ветераны, считающие себя выше уставных требований, глядят исподлобья на излишне распорядительного подпоручика? Впрочем, в руках монарха – полнота власти, и он всегда сумеет найти себе новых советников. А распоясавшиеся фузилеры будут отправлены по дальним крепостям, на их место заступят те, что умеют повиноваться и знают свой долг. Столичной публике придется смириться. Таковы законы государственного бытия.

Поэтому я пришел к единственно возможному выводу – и с небольшими оговорками известил о том своего патрона, – что в силу не могущих быть предвиденными причин наша любимая держава потерпела очевидное дипломатическое поражение, которое, впрочем, можно в дальнейшем, при условии продуманной и упорной деятельности, низвести до уровня тактического. Необходимо лишь было взять паузу и терпеливо ждать возможности для контригры, ни в коем случае не прекращая сбор и анализ информации. А удобный час мог наступить очень скоро.

Ведь внешнеполитическая стратегия нового самодержца секрета не составляла: обратить острие своих ударов на север Европы и создать там российский анклав, на манер того, как шведы когда-то подчинили себе всю Балтику. Кроме того, налицо было желание отменить наиболее ветхие из бородатых московитских установлений, чего, по разговорам, желала, но так и не решилась сделать покойная царица, а также с надлежащей умеренностью реформировать армию и прочие службы, дабы ускорить чиновное продвижение наиболее одаренных лиц.

Возможно, следуя прусскому идеалу, его величество в какой-то момент обратит внимание на образование – лет через пять. Станет искать по всей Европе учителей, искусных ремесленников, открывать школы, хотя бы в больших городах. Это в длительной перспективе может улучшить внутренние российские дела. Случись так, сей достойный монарх несомненно заслужит признательность подданных и высокие оценки историографов. Однако во внешних сношениях деться ему будет некуда. Ведь в эту войну ничего не изменилось, расположение и соотношение восточных держав осталось прежним, а их противоречия – неразрешенными.

По-прежнему между Бранденбургом и Пруссией будет пластаться жидкий польский позвоночник, на юге, имея на фланге цесарскую империю, повелитель народа россов будет безуспешно воевать с османами, посылая свои войска изнемогать в голодных и безводных степях, а с севера в стойке обиженного сторожевого пса станет мотать загривком сталелитейная Швеция. Все вернется на круги своя – так вот, на круги своя и должна вернуться политика нашего всемилостивейшего короля. Не сокрушаться надо, а ждать и направлять. Всеми возможными способами удерживать императора от столкновения с дружественной нам Швецией и примирения с британцами. А уж когда он выберет, с кем ему враждовать – с двором берлинским или имперским, то тут мы должны быть наготове и сделать ход немедленный и дерзновенный, который бы сразу смог стать реверсом для нынешнего паса. В свою очередь, для этого, как сказано выше, необходима информация, своевременная и непрерывная.

И вот здесь я постепенно начинал становиться незаменим – иного вывода в нашей миссии сделать не могли. Врачебная деятельность вкупе с неплохим знанием разговорного русского приводили ко мне людей разных и, как правило, значимых в своих кругах, торговых, придворных, служилых. Многие из них никогда бы не стали разговаривать друг с другом, но охотно делились со мной многочисленными секретами отнюдь не медицинского свойства. Я не успевал их записывать, а отчасти опасался это делать, поэтому моя голова скоро начала пухнуть от чрезмерного количества государственных тайн. Скоро я стал понимать, что отнюдь не все сведения мне следует сообщать в посольство, и вовсе не по причине их малодостоверности. Такое заключение стало для меня изрядной новостью, и, свыкшись с ним, я неожиданно начал проникаться к себе все большим уважением. Деньги этому тоже способствовали. Русские не считали зазорным щедро вознаграждать иноземного доктора, хотя его услуги порой оказывались самыми ничтожными, – так решительно повелевало ими ложное тщеславие.

11. Неизвестные

Странное узрел Еремка дело, странное и невиданное. Была по дороге из слободы да в сторону Двора изрядная пустошь. Место вроде для жизни не сильно пригодное, никому не нужное, хоть и не гиблое, но какое-то квелое, малорадостное. И не темно, а не весело, и не болото, а сыростью дует. Никто там не строился, не селился, и старался Еремка – да не он один – проходить то место побыстрее. И вот как-то на неделе, идучи то ли справа налево, то ли слева направо, по своей ли надобности, а может, по казенной, увидел там один воз, а затем и другой. Посреди разложенного скарба несколько густобородых, по-необычному одетых мужиков в надвинутых на уши выгнутых картузах споро и молча копали подклетную яму. А рядом – приметил Еремка – лежали бревна, копошилась на ветру пакля, дожидался своей очереди иной строительный материал.

Остановился удивленный Еремка, загляделся. Мужики же на него никакого внимания, даже не повернулся ни один. Только на руки поплевывают да копают. Чавкают лопаты, воздух секут, землю сыплют в разные стороны. И не успел опомниться Еремка, как яма-то почти готова, и вроде ровная, в четыре правильных угла. Редко видал он работу такую, разве что в кузне, но там-то народу немного нужно – сам кузнец да подмастерье, да помощник из малолеток: один тащит, другой придержит, а третий взмахнет. Здесь же было мужиков с десяток, не менее, и без всякого главного управлялись они споро и согласно – не понукал их никто, не прикрикивал, не махал палкою.

Тут пуще прежнего изумился Еремка: увидел, что из-за скарба небогатого, на поддонах дощатых от сырости сваленного, смотрят на него две женщины, по старинке, по глухой старинке одетые, с платками, туго на лбах повязанными, под подбородками стянутыми, в платьях темной тяжелой материи, с рукавами широкими, по самую пясть выпущенными. И еще один поймал взгляд, уже незнамо чей, жесткий взгляд, неприветливый. Сразу вспомнил о деле своем и о времени ни про что прозеванном, заторопился, почти побежал. Но все равно оглянулся: скрылись те женщины в стороне, а мужики уже по самую грудь стояли в яме, скоро одни картузы видны будут. Тут выскочили двое наверх, и ну разгребать набросанную землю, в два счета разровняли, легко будет бревна носить, удобно. Здесь еще раз удивился Еремка на прощание, как эти мужики разумно да без всякой команды работали, и беззвучно, словно все у них было загодя сговорено и расписано.

Только почему-то расхотелось Еремке через пустошь с той поры ходить – скажи пожалуйста, совсем полный наоборот. Отчего? Теперь-то там люди жили – не плешь, чай, болотная, незачем стало страшиться. Один раз не удержался, проскочил быстрым шагом и увидел, что домишек с полдюжины, низеньких, но чистых, аккуратных, вылезло там из-под земли в сроки скорые, словно грибы после летнего дождичка. Только были тамошние хозяева какие-то отдельные, не нашенские, к прохожим близко не выгребали, больше по задворкам своим чебутыхались, в особку стояли. Хоть и слышал Еремка, как звал там кто кого-то высоким женским голосом – по-русски звал. Откуда такой люд взялся? И сами они заговаривать ни с кем не желали, и Еремке охоты доброго утра им желать была одна маленькая чуточка.

Спустя какое малое время – тоже безо всякой надобности – вспомнил Еремка о новой слободке при отце Иннокентии, и спросил, что ж это могут быть за люди и откель появились они по нашему ближнему соседству. Поджал губы отец Иннокентий, вздохнул. Но не отругал, а спросил в ответ, слышал ли Еремка что о тех отступниках, кои прадеду нынешнего государя и святейшему московскому собору осмелились не подчиниться и книги вероучительные править не пожелали. Ах ты, поразился Еремка, так это они самые и есть, самосожженцы аспидные, беззаконного учения греховодники. Как же, учили его об них, чуть не сам отец Иннокентий и наставлял однова.

Говорил, что ни священников нет у них, ни обрядов христианских, что поразились они адовым соблазном, одних себя почитают истинными Евангелия послушателями, а остальным возглашают анафему, ни слова с православными не молвят, даже плевком не подарят. И еще – изъяснял уж один прихожанин, не помнит Еремка, из приказных ли, поповских, после трапезы воскресной: коли станет, к примеру, в кабаке, али в ряду торговом, кто сказки воровские тянуть, возвещать прилюдно непотребное о вере старой, якобы едино истинной, то сразу надобно искать околоточного, а то и наряд кликать солдатский, дабы вора с надлежащей поспешностью заарестовать и доставить в известное место, такими смутьянами ведающее. Поскольку сразу множество законов царских оный тать беспременно нарушил – среди них именное ее величества запрещение входа в город столичный первопрестольный и в нем пребывания.

Изумился Еремка – как же так? Получается видимый непорядок и противность высоким установлениям. Отчего ж до сих пор не донес никто? Ведь навроде не скрываются густобородые, пусть и сидят в своей пустоши малой, только не в ночи же вечной пребывают, а видны и прохожим, и проезжим. Да и обходы полицейские, знал Еремка, раза два в месяц каждую дорогу неспешно промеривают, проглядывают, дабы ничего по недосмотру не упустить. А уж юродивые да попы бродячие каждую тропку знают, любой малый переулочек. Что ж молчит консистория? – знал уже Еремка, главнее ее никого в Москве не имеется, тем паче по духовному делу.

Причмокнул отец Иннокентий негромко, знал и на это ответ. Оказывается, невозможное дело, вышел от нового императора обратный указ, и говорилось там, что коли ложноверцы закона человеческого не нарушают, а поперед всего – никакого злого человеческого жжения не совершают и своей анафемы посередь народа не проповедуют, то им с нынешней поры великодушно дозволяется селиться во многих городах – и в самой Первопрестольной. И, сверх того, надлежит их в моление по истинному православному обычаю не неволить. Вот здесь вовсе не понял Еремка, что ж хотел сказать отец Иннокентий? Оспорить закон государев – нельзя, только как же получается, что был один, правильный, а стал совсем другой, перевертыш? Когда ж была ошибка – надысь или ноне? Есть ли на то дело разъяснение? И еще заметил он одну вещь, да промолчал, прикусил язык. Понятное дело, почитал отец Иннокентий держателей старой веры неправославными, отлученными от церкви, но не горел взгляд его и не креп негодованием голос, когда объяснял он Еремке сию вековую – так и сказал – запутанность.

«Только, – добавил, – ты, Еремей, не нагличай, к ним с великой осторожностью подходи. У них каждого с малых лет обучают вести споры о священном. И любят они это дело, собираются вечерами, задорничают, книги старые листают. Бывал я в иные времена в далеких заволжских деревнях, слышал темные речи. Уж как кудрявы они, вместительны – крепко там соблазн спрятан, не явственно. Ох не крохами учительными можно их тенета расплести, не каждому такие знания сподручны. Ты-то даже к святым отцам пока не подступал, ведь правильно?»

«И еще вышла одна обидная оказия, скажу, не скрою, чтоб тебя ввести в опасение. Бесом каким, – тут перекрестился отец Иннокентий, – или иным другим промыслительным, то мне неведомо, образом, дано раскольникам в глотку слово едкое, жаркое, гладкое да заливистое. Могут, запросто могут правду вывернуть, кривду выбелить, все в голове перемешать да на ноги поставить. Потому еще раз повторю: не лезь на рожон, не ищи опасного. Да и сами они, – вздохнул отец Иннокентий, – тех, кто в церковь православную добронравно ходит, а поперед того, ей ревностно, в меру возможностей своих, – опять перекрестился, – служит, почитают анафеме преданными. И иметь с ними дело будут только по великой жизненной надобности, а после – моются да постом очищаются, словно за непотребное подержались».

Да, вот это была загадка из самых аховых. И закон перемененный государев поразил Еремку, и отца Иннокентия обоюдоострое заключение, а пуще всего – быстрота его поразила, с какой работали давешние мужики, сила грибошная, с которой выперли из-под земли опрятные малые домики, пустошь не то чтобы обжившие, но чрезмерным образом перелопатившие. И стало Еремку с того дня тянуть обратно на знакомую дорогу, начал он себе выдумывать дела да заботы, чтобы почти каждый день – ну кроме воскресения да великих праздников – мимо той слободки прочапать, вокруг ненароком поглядеть да и приметить какую вещь странновыпертую, необычностью отдающую. Соблазн ли то был – нет, ведь не делал он ничего, на рожон, как приказано, не лез, а смотрел только, правда, неотрывно смотрел. Вот еще что понять не мог Еремка – как тянули эти люди земную лямку допрежь нового указа царского, как жили под страхом жестокого гнева государева, как дерзнули поперек монаршей воли пойти, как осмелились в скверне нецерковной пребывать без молитвы и исповеди, и детей зачинать, самого Господа Бога не боясь, во всем Ему переча словом и делом.

И тут сразу получалась еще одна затыка, чуть не самая муторная. Не был Еремка особенно учен, но знал, когда изнывало у него между ног жарким потом – значит, близко, совсем близко подошло плотское окаянство, кара первородная и не каждый раз прощаемая. Нет человеку от той чесотки спасения. Что по слободе, что на Суконном дворе шла жизнь прыткая – чай, то не обитель со старцами древними, святыми и бесплотными. Где парша и бархат, затхлая вонь и монета звонкая, там не до книжной премудрости. Мужики и бабы, начальство да охрана – все сплеталось в один жирный клубок, хрустело и чавкало, за одной страстью другая притягивалась. Видывал Еремка и насилие жадное, и бичевание мускулистое, и воровство ловкое, и костоломство буйное, не оком, нюхом чуял уже, что почем – где грязь, а где благодать. И благодать-то редко прорезывалась, ох редко. Чаще – вши, да пот и мерзость людская, да злоба тугая, молчаливая, что, как нарыв гнойный, своего часа ждет, и либо самого убьет, либо прорвется – и тогда берегись, кто рядом окажется. Так вот, не несло духом греховным и лютостью темной от той слободки малой, не пахло паленым, аспидным. А должно бы, должно бы. Как иначе? Что и говорить, невиданное было дело, незнаемое, иной бы сказал – прельстительное, и думал о том Еремка часто, как только плоть его немощная утихомиривалась и на иной, еще более прельстительный предмет его пустопорожние мысли не оттягивала.

12. Пик карьеры (самая середина второй тетради)

Да, я был горд – вокруг меня вертелся мир, и я им даже немного управлял. Отбирал, сортировал, прикидывал, какие из сообщаемых в посольство сведений могут выставить меня в лучшем свете. Воистину, я становился политиком и играл сразу на нескольких столах. И знал, что начальство миссии также жонглирует донесениями, поэтому отнюдь не все петербургские новости своевременно дойдут до Версаля. А некоторые не дойдут вообще.

Но ничто не стоит на месте. Постепенно в моей копилке слухов набиралось все больше странностей, и главной из них была та, что русские не любили своего императора. И не столь уж сильно скрывали это, по крайней мере от меня, доктора и иностранца, вряд склонного при первой возможности строчить донос в тайную полицию (что, как я понял за время жизни в гарнизоне, является одним из любимейших занятий русского карьериста). Возможно, их языки развязались и оттого, что император недавно приказал распустить этот, необходимый любой державе департамент. Действие, что и говорить, весьма сомнительного достоинства.

Я прекрасно знал, насколько русские опасаются ареста по обвинению в государственном преступлении, и какая малость может стать тому причиной. При этом корень зла был в том, что дальнейшее судебное производство шло негласно, безо всякого участия каких-либо юридических инстанций, и люди никогда не могли понять, почему одного обвиняемого в скором времени выпускают из крепости, а другого секут кнутом и ссылают в далекую северную деревню. Логично было заключить, что следствие производилось разумно и что невиновных оправдывали, но ведь никто не знал этого наверняка! Правда, в царствование покойной императрицы нравы заметно смягчились, но страх перед тайной службой оставался у русских в крови. Впрочем, как раз поэтому службу эту нельзя было отменять – не оттого ли подданные императора так страшились ее, что многие из них взаправду носили в себе преступные замыслы против высшей власти? В самом деле, представьте себе государство, не имеющее каких-либо секретных комитетов, специальных палат, занятых расследованием дел, связанных с возможными делинквенциями такого рода – долго ли оно простоит?

Сперва я полагал, что мне придется применить немалые усилия, дабы разговорить своих пациентов и что услышать от них какие-либо нелицеприятные или хотя бы не официальные суждения будет почти невозможно – ведь в столицах так мало верных друзей и дверей, непроницаемых для шпионов. Каково же было мое удивление – иногда пациент начинал говорить на политические темы даже во время предварительного осмотра, сразу, как только убеждался в том, что я в достаточной мере могу его понять. Нет, это случилось не в единый миг, но уже ранней весной я ощутил решительную перемену в настроении своих клиентов, до того обходивших подобные предметы осторожным молчанием. И правильно: ведь если донесут, то по головке не погладят, даже если петь начальству осанну, а если не донесут, то подумают, что ты сам и есть доносчик.

И вот на меня хлынул все усиливавшийся поток политической грязи. Никто не таился – наоборот, казалось, будто мои собеседники соревнуются друг с другом в крамоле, не боясь ареста, следствия и строгой кары. И это были русские – послушнейший и оттого наиболее азиатский из народов Европы. Никаких сомнений – благонамеренные горожане на глазах становились государственными преступниками! Контраст с привычным отношением к властям – молчаливым и подобострастным одновременно – был столь разителен, что я поначалу грешил на не до конца упраздненную тайную полицию, направившую ко мне выводок дешевых провокаторов, но вскоре от этой мысли пришлось отказаться: одинаковые сентенции неслись от зажиточных купцов, мелких чиновников и даже сановников средней руки. Многие не понижали голоса, употребляя самые громкие имена, сплетничали, не заботясь о правдоподобности, и со смаком травили анекдоты, в которых, даже на самый снисходительный взгляд, не было ни грана истины. И ни в одном из рассказов – вне зависимости от степени их правдивости – не было ничего, могущего выставить императора в выгодном свете.

Петербуржцы отчаянно, не побоюсь этого слова, фрондировали! Пытались перещеголять друг друга в смелости, наглости, жалобах на действия правительства. И это в большинстве своем вчерашние и нынешние полуварвары, не раз терпевшие ужаснейших и жесточайших деспотов-самодуров! Милый, безвредный, к тому же, по слухам, любивший немного выпить и со свистом прокатиться по городу молодой монарх вызывал непонятную волну глухой злобы. Ему ставили в упрек перемену военной формы, переименование полков, жажду новой войны, малое уважение к здешней вере и непременное желание командовать тушением пожаров.

В последнем была доля правды. Недавно в столице действительно сгорел богатый дом и примыкавшая к нему церковь, несмотря на то, что император лично прибыл на пожарище. Совершенно случайно я оказался тому свидетелем: проходя по соседству, затесался в толпу и неожиданно оказался вытолкнут в первые ряды, когда требовательные голоса стали кричать: «Доктора! Доктора!» Не желая умалчивать о своем ремесле и немного стыдясь собственного любопытства, я сделал несколько шагов вперед, поклонился в сторону фыркающих лошадей и звеневших шпор, поднял взгляд и неожиданно узрел властителя величайшей империи мира. Тонкие и резкие черты его лица преломлялись в свете факелов. «Кто таков?» – отрывисто спросил он, продолжая сдерживать гарцующего жеребца, и, не слушая ответа, указал рукой в сторону, тут же сорвавшись с места. Я почел разумным немедля устремиться в обозначенном направлении, хоть за мной и никто не следил, и скоро наткнулся на небольшую группу погорельцев, впрочем, не требовавших особой помощи. Его величество разъезжал по пепелищу вплоть до утра, отдавая, как говорили, быстрые и противоречивые распоряжения. Увы, в тот раз удача ему не сопутствовала. Замечу однако, что вслед за этим последовал весьма разумный именной указ, запрещающий строение деревянных домов на южной стороне реки, предписывающий наличие и отменное содержание колодцев с водой во всех дворах города и обязывающий возводить каменные строения на месте сгоревших бревенчатых зданий.

И что же? Все мои знакомые русские были в единодушном негодовании от того, что им предписывают непомерные расходы, ничего не предлагая взамен. К тому же выкопать колодцы им приказали в двухнедельный срок, под угрозой значительного штрафа. И пораздумав, я вынужден был с согласиться с недовольными, хотя бы отчасти. Тушение пожаров есть обязанность государства, и оно должно само принимать к этому известные меры. Например, взять на казну расходы по рытью и облицовке колодцев, хотя бы частично, или как-либо еще показать подданным, что законы о борьбе с огнем выпускаются для их же пользы и что государство принимает в этих заботах посильное участие.

Истинно было и то, что многие приближенные императора, вывезенные или выписанные им со своей родины, ходили к пышным церковным службам в лютеранской церкви, что вызывало у моих пациентов почти нервический припадок, причиной которого было искреннее религиозное негодование. Кажется, я еще не упоминал, что русским, исповедующим, как известно, греческое христианство в его очень древнем изводе, свойственна особенная ревность о своей вере. Выражается она, однако, главным образом, в строгой приверженности старинным обрядам, неизменным с давних времен и тщательно соблюдающимся, хотя, когда разговор в моем присутствии заходил на подобную тему, мало кто из них был просвещен на предмет сущности таинств или, тем более, сложных вопросов богословия. Напротив, русские очень подробно знают жизнь многочисленных святых, готовы часами пересказывать совершенные ими чудеса и почти все носят на теле или зашивают в костюм амулеты, имеющие отношение к их святому покровителю. Отступающих же от этих правил, будь то сам император, они непременно считают еретиками, и в этом вполне единодушны.

Подумать только, все это, ничуть не смущаясь, мои пациенты говорили мне, католику! Впрочем, я давно, еще живя в гарнизоне, разрешил своим русским сослуживцам обращаться ко мне на здешний лад, используя искаженную, но для них более привычную форму моего имени. Возможно, поэтому они, в силу какой-то странной аберрации сознания, принимали меня за своего, несмотря на мою не очень чистую речь и очевидный иноземный акцент. Почему-то я им казался ближе, чем их собственный император!

Градус недовольства и преступного злоязычия рос с каждым днем. Поначалу я отмахивался от слухов, клубившихся каким-то нездоровым, прямо-таки ядовитым роем, и уж во всяком случае не извещал посольство о беспрерывном lesemajesté моих пациентов. И еще несколько недель, с некоторой растерянностью следя за накипавшим валом корявой ненависти, не понимал, нужно ли мне что-либо предпринять. И каким весом обладают эти, как ни говори, частные мнения, не предаю ли я им такую важность только потому, что они льются на меня каждый день? Не рассеется ли это поветрие безо всякого следа, особенно если власти примут даже самые минимальные меры?

Где-то в середине мая мой бывший патрон с помощью условленного и несколько раз настойчиво повторенного знака вызвал меня на экстренное свидание. Скажу по правде, я двинулся на него с чувством облегчения: только что, казалось, нащупавший под ногами верную почву, я теперь искренне нуждался в водительстве чужим опытом. Такое всеобщее неудовольствие – не явится ли оно причиной тому, что грядущая война за датский Шлезвиг может пойти насмарку, и дружба России с Пруссией окажется совсем недолговечной? Или император сумеет настоять на своем, как здесь обычно бывает?

Едучи по городу в экипаже, я невольно заметил, что все идет, как обычно, как заведено, и спросил себя: а не преувеличиваю ли я, не обманываюсь ли? Возможно, мой угол зрения исказился от того, что я в первый раз в жизни оказался столь приближен к русскому высшему свету? Ведь я о нем по-прежнему знаю слишком мало, а три-четыре месяца назад и вовсе не знал ничего. Мои гарнизонные сослуживцы, писари, санитары и слуги – люди совершенно иного коленкора. Почему я посчитал, что, пообщавшись с ними чуть более двух лет, я стал знатоком России? Она – теперь мне это ясно – совсем другая, и уж тем более она совсем другая здесь, в Петербурге. Но из этого ничего не следует, ибо русский обычай сильнее любой логики. Не исключаю, что они так же поносили старую императрицу, а еще раньше – и ее сиятельнейшего отца. Просто не хватило достаточно проницательного наблюдателя, чтобы уловить эту особенность туземного характера.

Оказывается, русские одновременно покорны и вечно недовольны. Первое – прописная истина, а для того, чтобы ощутить второе, нужна некоторая работа. Вообще эту страну можно узнать только изнутри, она поддается лишь эксперименту, а не умозрительному рассмотрению. Да, именно так: Россия – это совокупность обычаев. Поэтому, говорил я себе, все останется по-прежнему. Офицеры будут выгонять солдат из казарм в любую погоду, даже желательно в ненастье, прямо как сейчас, и те будут механически дробно таранить дождь высокими киверами. И вряд ли их нравы изменятся оттого, что император приказал им носить короткие мундиры, испанские трости, записные таблички в кармане и ежедневно упражняться с эспонтоном. Или все-таки изменятся? Только не назавтра, а понемногу, со временем – частая экзерциция дисциплинирует. Даже последнего лентяя и неумеху. Из любой нации. И русские – не исключение.

Я приказал кучеру посторониться, пропуская встретившуюся нам батальонную колонну, и против своей воли долго провожал ее взглядом. Легкое опоздание на встречу с начальством, вдруг пришло в голову, мне повредить не может. Скорее, наоборот.

13. Предчувствие

Если сказать честно, то с утра мистер Уилсон ничего не заметил. Правда и то, что жил он чуть в стороне от людских толп, не на проспекте или канале, а в улочке боковой, неприметной, но аккуратной и, что главное, плохо доступной для ветра. Сам коммерсант своего счастья не замечал: езживал по городу зимою в санях, плотно укутанный медвежьей шкурой, а в частые здесь дожди пересаживался в карету. Зато дворне его, которая носилась туда-сюда в лавки, на рынок и по другим надобностям, от такой диспозиции выходило послабление. Как сворачивали с набережной за угол, к дому, так уже и успокоение на сердце, теплее становится, не дует и светло – учредил хозяин, чтобы при входе завсегда до самой поздней ночи пылали факелы, обернутые специальной просмоленной тряпкой, даже в самую непогоду не гасли, во как.

Но не помогли фонари, постепенно горевшие все реже и реже, а к концу апреля и вовсе оставленные, не помогла и наступившая в мае обычная петербургская серая синь, светлевшая с каждым днем, ясневшая, обещавшая ночи ласковые, а ветер попутный, без летучих облаков, штормовых дождей и тревожного свиста, удачную торговлю и жизнь неспешную, долгую и счастливую. Провело летнее солнцестояние, которое растягивалось в здешних широтах на долгие дни. Обманули, все обманули – и светильники, и застывший от безделья камин, затуманила голову прозрачная голубизна, что полновесно распустилась под прочистившимся, как после долгого кашля, небом.

И ведь как хорошо-то шло все, как гладко, как понятно, предсказуемо и взаимовыгодно. Как выпукло выступали в самом близком и в не таком близком будущем разные перспективы, контракты, поставки и платежи. Как аккуратно загибались листы гроссбуха, как ровны были в них колонки цифр, как неизменными плюсиками украшался баланс внизу каждой страницы. Как было все пронзительно ясно – вот тут-то бы и остановиться-оглядеться, да и заразиться осторожностью, – было так, как не бывает, как никогда не выпадало мистеру Уилсону ни в этой стране, ни в какой другой. Ан нет, закусил удила и понесся почтенный коммерсант, как по летней столбовой дороге да на свежих лошадях по раннему утречку. Строил планы обширные, умозаключения делал прочные, далеко хотел заглянуть.

С каждым днем все явственней становилась кампания дальняя, датская, для кого-то почти адская, а для кого самая расчудесная. Во-первых, начинаться она будет долго – сколько месяцев уже говорят да обещают, а еще не сдвинулись, или сдвинулись, но медленно, находятся на марше, растянулись по всей Померании, едва только в Мекленбург нос засунули. А что – Россия-с, господа-сударики, дело известное. Тут поспешают без торопливости. Но пойдут, друзья любезные, пойдут и дойдут, никуда не денутся – государь настойчив, – однако будет это сделано медленно-медленно и без малейшей охоты. Во-вторых, флот датский есть изрядная сила, торговым кораблям русским по Балтике теперь будет ни-ни, опасно, разве что каботажные заплывы совершать, имперские воды отважно не покидая. Но вот, в-третьих, суда британской короны, куда бы оные ни шли, никто тронуть не посмеет. А все вкупе означает временную почти что монополию (а может и полную – мы еще посмотрим, что выкинет в этой связи государь шведский) на торговлю с Санкт-Петербургом, Ревелем и Ригой, а следовательно, и особые прибыли от товара, к коему русская земля иного доступа не имеет. И, в-четвертых, в обратную сторону – тоже порядок полный, ибо и сбыть-то свои богатства здешнее государство теперь сможет только с большим поражением в возможностях. А сбыть их оно, как уже говорилось ранее, хочет весьма, и без многих упраздненных ныне таможенных и прочих ограничений. Ну, и в-пятых, самое лакомое состоит в том, что хоть и непонятно, где войска русские сыщут себе пропитание, а лошадям корм в далеких мекленбургских и шлезвиг-голштинских угодьях, и не меньше четверти наличного состава на марше потеряют от болезней да прочей естественной убыли (и коников едва половину сохранят), но как дойдет до серьезной драки, то не миновать датчанам большого урона и быстрого убыточного мира. И фельдмаршал французский им не поможет – много, скажите, французы в эту войну навыигрывали?

Не продлится эта брань долго, не принесет истощения да изнеможения, лишь выкатит на поднос разного рода профит да добрую зарубку на память: кто в суровую годину свое плечико предложил да не больно-то чужую беду себе в корысть использовал. Потому, понимал полноправный компаньон небезызвестной во многих портах экспортно-импортной фирмы, не надобно гоняться за слишком жирной прибылью, не стоит тыкать козырями в глаза контрагентам – кто аккуратен и вдумчив, и сейчас своего не упустит и о будущем позаботится.

Так что все шло, как по маслу, только по какому-то очень густому, почитай, смоляному, тягомотно до жути, но таки в нужную сторону. Вертелись колеса, скрипели неохотно, цеплялись друг за друга неровными зубцами, застревали и снова трогались. Вот, наконец, заготовили по всему Нарвскому тракту лошадей – гнать к армии новое командование на резвых рысях. И, доносили верные люди, полетело вдоль моря распоряжение о приготовлении фуража и провианта на пути следования сил, долженствующих выступить из столицы под водительством самого императора (невиданная, успел удивиться мистер Уилсон, в здешних местах предусмотрительность – даром, что ли, государь есть природный немец). Но не складывалось вовремя сделать задуманное, все равно не складывалось. А почтенный коммерсант предвидел, что именно так будет, и потому не очень печалился. Уже пропустили несколько недель самых удобных, и непрерывный сине-серый день, пока совсем невидимо, начинал клониться на убыль, но должна была, как ни кинь, вот-вот должна была тронуться телега, загудеть дорога, заныть труба, ахнуть тысячеголосая глотка.

И тронулась, загудела, ахнула. Покатилась, быстрее, еще быстрее. И заныло, ой как заныло ущемленное сердце, обманутое, обойденное, осмеянное и позабытое.

14. Поручение

Патрон был явно недоволен и говорил быстро, не прерываясь, не двигаясь и не глядя в мою сторону. Это означало, что аудиенция будет очень краткой. На всякий случай я не решался поднять глаз выше пуговиц его топорщившегося жилета и напряженно держал шею в полусклоненном состоянии.

– Я вам настойчиво рекомендую нанести визит доктору – было названо известное в столице имя, принадлежавшее европейскому врачу, вхожему в самые высокие круги и, кажется даже, числившемуся официальным медиком некоторых членов царствующего дома. – Да, я удивлен, что вы раньше этого не сделали. По-видимому, вас чересчур увлек сбор сплетен. Я понимаю, это захватывает, но не всегда имеет отношение к делу. Вот к чему приводит излишняя самостоятельность. Не спорьте, у нас мало времени.

Я положительно знаю, что высокочтимый советник не откажется от добровольной помощи молодого коллеги, даже будет рад. Господин придворный доктор – человек хоть и крепкий, но, как ни говори, пожилой, ему тяжело таскать за собой все необходимое, раскладывать, следить за инструментом. А слугам в этой стране можно доверить еще меньше, чем у нас на родине. Как вы думаете, сколько ваших дворовых – и ведь их только трое – уже доносят на вас во все здешние инстанции? Или в другие посольства? Вам это не приходило в голову, не правда ли? Конечно, мы и за вами следим, а как же иначе. Но за вашими слугами – в первую очередь. Не кукситесь, вы же не мальчик. Это даже хорошо, что вы вели себя с ними так небрежно. Постарайтесь продолжать в том же духе – будет меньше подозрений. Хотя вы до сих пор не разузнали ничего такого, что можно было бы удачно запродать. Даже нашему собственному министерству.

В любом случае, господину доктору требуется человек квалифицированный. Не говоря уж о том, что никого из простолюдинов невозможно ввести за собой в иные гостиные. Даже будь они трижды неподкупны. Вас же теперь знают в городе, это нам тоже известно. Должен признать, здесь вы поработали неплохо, я имею в виду, как лекарь. Потому никому не покажется удивительным ваша услужливость и непременное присутствие. Да, вы перенимаете опыт, надеетесь на рекомендации, вы скромны, молчаливы и предупредительны. Ни одного лишнего слова – в этой стране везде есть уши. А у них, в свою очередь, есть языки и пальцы. Болтливые и писучие донельзя. Да, я уверен, что он вам не откажет.

15. Мечта

Иногда находили на Еремея думы странные, небывалые, словно спал он посреди дня с открытыми глазами. Прямо наяву вставало, яснее ясного, так во сне не бывает, там все переливчато, дымчато, дунешь – рассеется.

Виделось ему, как они с Танюшкой живут в одном доме, словно муж и жена, как работают вместе во дворе – он по столярному делу, а она – по бабскому, с тряпьем чего-то вытворяет. Или в горнице сидят по углам. И всегда мечталась она ему в платье из белого ситчика и одном и том же платке с крупными синими горошинами. Прядь выбивалась из-под ткани у виска ее левого, и играл с ней легкий ветерок, неведомо откуда по комнатам дувший.

Только дом у Еремки в голове тоже всегда возникал необычный, чересчур светлый да просторный, такие разве у купцов первой гильдии бывают. Или даже бери выше: у самих генералов да царских министров. И откуда пришло чудодейство занятное? Ведь не довелось Еремке в жизни посещать такие палаты, однова провожал отца Иннокентия к важному архимандриту, так дальше крыльца не пустили, на морозе ждать оставили. А вот зрел он мысленным оком обширный дом, не каменный, конечно, а все одно – с потолками высокими, резными подоконниками и окнами в полстены.

Вот что еще странно в этом доме было – чистота. На полу ни сориночки, ни крошечки малой. Доски тесаные, гладкие, хоть босиком ходи, хоть щекой прижмись. Плотно пригнаны, совсем без щелей, работа редкая. И стены тоже чистые, белые, ничем не украшены, даже икон в красном углу не видать. Ни полотенца, ни вязаной салфетки. И печки нет, словно незачем топить в этом доме. Даже боязно.

Только Танюшка все сидит посреди горницы с прялкой, склонив голову набок, вертит колесо правою рукой, а левой волокно направляет, смотрит в сторону и улыбается тихо – и не страшно тогда. Хоть и знает Еремка, знает откуда-то, что пора ему скоро в путь-дорогу уходить из дома светлого, искать неведомо чего, словно в сказке какой. Но отсрочивает, тянет, недвижно стоит у выхода до тех пор, пока не свивается внутри него невидимая веревка, не завязывается в узел вокруг станового хребта, не тащит требовательно, не вытягивает наружу… Тут Еремка обыкновенно мотал головой, приходил в себя и видел – у станка он, нитки продергивает или моет сукна в цеху полоскательном или даже на возу сидит, трясется, везет товар со Двора на рынок, от продавца к покупателю.

Опять незадача: тоже не поведаешь эту дрему дневную отцу Иннокентию, может, он и разъяснил бы что. Только ведь вроде не грех, значит, не нужно, незачем. Но знал Еремка: не потому не расскажет о зазывном видении на исповеди, что нет в нем греха, а потому как не в охотку, для души не потребно.

Ведь не зря говорят, дума заветная крепка, пока огласу нет. Коль сидит в груди твердо, тогда ждет верного исполнения, а пойдет гулять по свету – прощай, не догонишь. А хотелось, страсть как хотелось Еремке оказаться в том доме чистом с высокими потолками, увидеть, как склоняется голова над веретеном, как выбивается прядь из-под платка в крупную горошину. Вот и не желалось Еремке этим странным мечтанием ни с кем в целом мире делиться. Ни самой малой крупиночки. Даже с Танюшкой – засмеет еще. Ей-богу, засмеет. И всем цехам раззвонит, за ней станется – позору не оберешься, одно слово, стыдоба!

Вот и выходит, что лучше молчать.

16. Шум в городе

Было утро ясное, как алмаз, радостное, как земное тепло, тихое, да не беззвучное. Чуть не с шести утра несся, несся, но не слишком рос острожный гул, словно пчелиный зуд, плавал, плавал в отдалении и почти умирал, но каждый раз возвращался, казалось, с постоянной, хоть и малой прибавкою, в четвертинку какую-нибудь, если не жиже. И как окончательно распарился воздух, разошлись облака, застыла в небе солнечная синь, так и медоносный рой набрал наконец крылатую силу, стал забираться во все углы, нависать над речами, проникать за ставни, шелестеть занавесками. И мелодия изменилась: утратила стройность, равномерность, а взамен приобрела краткие остановки да беглые раскаты, вспыхивавшие внезапно, как зарница, прыгавшие по далеким трубам и замиравшие от поднесенной к уху ладони. Ничего было не разобрать, распутать, только заскребло беспричинно шею и ушные ямочки. Да и стоило ли о чем волноваться?

По всем имевшимся у мистера Уилсона сведениям, выступление гвардии в поход намечалось не раньше, чем через неделю. Впрочем, нельзя исключить, что импульсивный и склонный к непредсказуемым поступкам самодержец решил сдвинуть маршевые сроки, а перед этим соблаговолил объявить о бесплатной раздаче яств, и главное выпивки, к неимоверной радости местной черни. И еще, вынужден был признать коммерсант, празднество могло быть устроено, дабы задобрить солдатню и какое-никакое нижнее офицерство, ибо отправлялись они в новый (а для кого и первый в жизни) поход без крупицы радости и наималейшего рвения. Как говорится, измена долгу, а вот не мог их за это эсквайр никоим образом порицать, поскольку, что ни говори, был честным человеком, хоть и дельцом не самого низкого полета.

К десяти часам знаток таможенных тонкостей и котировок на парусину, пеньку и некоторые виды зерновых все-таки не выдержал и отрядил на разведку сразу двоих домашних. Инструкции он дал кратко и на родном языке – молодому и непоседливому камердинеру Исайе Уилкширу, прибывшему в Петербург только прошлой осенью и принятому на службу по залитой чернилами рекомендации и не без мучительных сомнений. Камердинер утверждал, что рожден в Дорсете, но акцент его казался хозяину гораздо более похожим на йоркский. Впрочем, до сего момента пожаловаться было нельзя – Исайя держал себя исправно, успехом на кухне и в прачечной пользовался немалым и оттого уже мог довольно сносно изъясняться на местном наречии, а если его дорогу переходила чересчур разговорчивая кошка, то никогда не оставлял хозяина в неведении.

Несмотря на это, в силу капитальных геополитических соображений, а также из простого здравомыслия, мистер Уилсон отрядил в помощь Исайе истопника Агафангела, человека мещанского звания, опрятного и бороду стригшего, к тому же свободного состояния. Агафангел проживал за три улицы, на службу являлся в срок, работал аккуратно, одним словом, был почти что немец, а тут как раз по счастливой случайности пришел в особняк, дабы прочистить молчавшие уже несколько недель печные трубы.

Когда через два часа растрепанные, красные до одури, но совершенно невредимые посланцы воротились с необыкновенными известиями, еще до кабинета хозяйского выложенными всем встречным и поперечным, то не поверил им умудренный многолетним опытом коммерсант, ох не поверил. Переспрашивал, тормошил, сбивал с толку, искал подвоха, уверен был, что спутали, что все, все переврали несчастные обормоты. Перепугались, обмишурились, напились, наконец! А потом враз обомлел и понял: все – правда. Обмишурились – да, но не Исайя с Агафангелом.

И еще понял – только так и могло случиться. Теперь, когда все карты оказались рубашками вниз, как дважды два выходил пасьянс, как дважды два. Так, и не иначе. Не было марьяжу хода, била короля дама и, видать, не без валетов. Даже странно, что не раньше, не резвее. Тогда – как проморгал он? Как все они проморгали?

17. Катастрофа

Если честно, это утро я проспал. Ничего удивительного – его проспали почти все непосвященные, в том числе те, чья жизнь оказалась навсегда перечеркнута одним мигом непростительной безалаберности. Лейб-медик (как я его про себя называл, хотя в точности этот термин не вполне отражал положение моего нового патрона, точнее было бы «гофмедик» – что за уродливый немецко-латинский гибрид!) отпустил меня накануне около полудня, сразу после утренних визитов (замечу вскользь, мы с ним быстро сработались). Была пятница, назавтра весь двор собирался в загородном дворце праздновать день святых Павла и Петра. Особенно почитался здесь первый римский епископ, покровитель русской столицы и самого императора.

Один мой знакомый поручик – кажется, голштинец, которого я недавно вылечил от нарыва в паху, – должен был рано поутру плыть на небольшом боте в Петергоф, дабы своевременно доставить фейерверк в распоряжение его величества. Поэтому вечером мы вместе крепко выпили за выздоровление достойного офицера, успех его государственного поручения и открывающиеся за этим карьерные перспективы. Признаю, что гвардеец оказался крепче меня и ушел из трактира на своих двоих. Ваш же покорный слуга с трудом нашел извозчика, который, плут, вез меня домой не меньше часа, а жил я совсем неподалеку, почти в самом центре города, в одном из дощатых доходных домов, скорее похожих на бараки, с неизменными тараканами и нередкими крысами.

Мой камердинер расплатился с кучером и помог мне раздеться. Я споткнулся, но мимо кровати не промахнулся. Голова немного болела. Ничего страшного. Канун праздника – это честный отдых. Пусть поручик уж постарается, пусть угодит его величеству. В такой день ничего кардинального произойти не могло.

Разбудил меня шум на улице – спросите любого петербуржца, не участвовавшего в заговоре, и он начнет свой рассказ об этом дне одним и тем же образом. Поначалу было трудно понять, сколько времени, что на дворе – раннее утро или ясный полдень? Северные ночи в летний сезон мимолетны, как поцелуй кокотки. И все-таки шум был военный – я это понял даже спросонья, – но не боевой. Хотите верьте, хотите нет, но в его грохоте была какая-то несообразность, бестолковость, недоделанность, и оттого я под утро видел странные сны, в которых легкая повозка бежала по русской степи, мною до той поры не виденной, а я правил парой лошадей с куцыми хвостами, изо всех сил пытаясь уйти от толпы конных татар в острых шапках, то приближавшейся, то едва видимой, но одинаково гулкой и грозной, и я отчего-то точно знал – преследовавшей меня.

Наконец я открыл глаза и вольготно потянулся, хрустнул суставами, перекатился с одного бока на другой и стал думать, не пора ли приступить к утреннему туалету. Еще несколько мгновений спустя я понял, что шум вовсе не покинул меня вместе со сном, а только нарастает, причем какими-то уходящими и вновь возвращающимися волнами. Тогда я поднялся, слегка тряхнул головой – она почти отошла от вчерашнего – и не торопясь приблизился к окну, по дороге внезапно почувствовав, что слуг дома нет.

Только дотронувшись щекою до мутного стекла, я смог различить происходящее. Холодное прикосновение было приятно, и на мгновение я прикрыл глаза. И тут же снова открыл, увидев цепочку колыхавшихся штыков. По улице быстро шагал гренадерский взвод. Солдаты не соблюдали строй, шли не то в колонне по два, не то гуськом. Я уж не говорю о маршевом шаге. Ружья тоже болтались как попало. Молоденький офицер во главе колонны почему-то держал шпагу обнаженной и размахивал ею, как тамбурмажор.

Прохожих было необычно много, и все они стремились в ту же сторону, что солдаты. Вдруг один из них остановился, подбросил вверх шапку и, багрово надувшись, начал махать руками и по-рыбьи открывать беззвучный рот. Солдаты замерли, обернулись на звук, что-то прокричали в ответ и затрусили дальше. Я дернул ручку, но старую оконную раму заело. Лежавший на подоконнике гвоздь, который я использовал для ежедневной борьбы с рамой, куда-то запропастился, я в раздражении почувствовал себя зрителем не вполне понятной пантомимы. Тут буйный прохожий заключил в объятия ближайшего к нему зеваку. Пойманный не бился и не сопротивлялся, он кукольно повис на чужой шее и, подобно цирковому гимнасту, растопыривал ноги в поношенных, дырявых сапогах. Одна подошва, отчего-то приковавшая мое внимание, была привязана старой, разорванной в нескольких местах веревкой. Кажется, она ослабела, и сапог, как говорится, широко разевал рот. Да, тогда у меня еще было очень острое зрение.

Через несколько мгновений объятия распались и два багровых, – теперь я углядел оставленный камердинером на конторке гвоздь, поддел раму, распахнул окно и все явственно видел – тяжело дышавших простолюдина осовело смотрели друг на друга и обменивались одобрительными хлопками по плечу. Драки не было. С центрального проспекта столицы по-прежнему неслись приветственные крики. «Неужели выступают? – подумал я. – Бедная Дания. А как же фейерверк?»

18. Верность

Что есть народная любовь в своей искренней сути? Или проще скажу, но для иных и доходчивее: что есть народная любовь к государю? Ибо к кому еще?

Утверждаю без лести – это есть чувство природное, то есть идущее от самого Господа Бога, а потому сильное и светлое, исходящее из сердечного нутра, не замирающее ни во сне, ни в жаркой болезни, ни в глубоком хмелю, вечно горящее в беспросветной ночи ярким заливистым пламенем.

К законному, само собой разумеется, государю. Так, кажись, точно определили, ничего не упустили. Верно, ничего. Аминь.

Продолжим тогда. Из того же самого логического доказательства следует и в противную сторону такое же прямое заключение обратноположного толка. А именно, что коли государь незаконный, или, ежели по-иностранному, прямой узурпатор, вызывает к себе столь же яростную и беспросветную ненависть народную, то тогда она, эта ненависть, мила и угодна Господу, ибо ею вершится Его суд над неправедным, ею низвергается сей грешник с престола, занятого им незаслуженно и преступно. Последнее, кстати, доказывает в дополнение, что правильней такого похитителя престола называть самозванцем – это к тому же по-нашему, и всякому понятней. Вот опять определили точно и строго, в полном соответствии с правилами любомудрия. Отменно изложено, с какой точки ни посмотри – отменно. Молодец, Василий!

Все, что кроме этих дефиниций пытаются отнести к делу – лишний умственный мусор, хотя любители порассуждать везде найдутся, никуда не денутся (родные наши человечки, знаю я их). Медовые губы, сахарные речи. Им бы только ухватиться за малую заусеницу, подтянуться да повыше нос высунуть, дабы заметили. А кто, спросят они с пришепетыванием, нарочито определяет – законный государь али незаконный? Мы-то люди маленькие, бумаг с печатями не видели и в высоких палатах не обитали. Откель может статься у нас уверенность или, наоборот, сомнение в этой самой законности? Нет ли тут какой темени или хитрой подначки? И преступной безоглядности суждений, наказуемой, сами знаете, в соответствии с каким разделом законоположений любимой имперской родины?

Отвечаю балаболкам с легкостью, ибо водит моим языком снизошедшее на меня откровение. Очнитесь, милые, оглянитесь. Сам Господь всегда все решает и силу свою грозную проявляет явственно, изъясняет Он, что есть истина, удел нынешнего века, и решением тем крепким подает смертным человекам непреложное небесное знамение.

Коли вселяет в сердца наши радость и трепет, восторг и треволнение, счастье и звонкость, то таковым уверяет – правит державою законный государь и непременный наш повелитель на долгие годы. А ежели вдруг царят в наших мыслях единодушная тревога и сомнение, уныние и печалование, упорство и противность, ноздря дутая да око багровеющее и даже с помощью молитв самых искренних не только не пропадают, но, наоборот, усиливаются, то сие есть верный и наилучший знак того, что восседает на троне лицо, дарами Всевышнего не облеченное. И не помазанник он вовсе, а самозванец и, сверх того, богохульник (поскольку давал присягу ложную и имя Божие при том преступно поминал). Аминь, между прочим.

Отчего и бунт против того богохульника – вовсе не бунт, а восстание, по иноземному называемое леворюция, есть не только деяние совершенно безгрешное, но и многажды законное, Господом одобренное, внушенное и ведомое. Как по Его воле и в исполнение пророчества кровь безбожных царей израильских лизали псы и как растащили на куски преступную Иезавель. Супротив высшей воли – как против рожна. Не покориться ей надобно, а преклониться.

Тому же, кто поперед такого несомненного повеления Вышних Сфер ступить осмелится или даже вякнуть, – троекратная басовитая анафема, людское проклятие, строгий арест, разжалование в нижние чины и публичное осмеяние. Солдатам – шпицрутены, мещанам – кнут, дворовым – колодки. Пусть учат урок, мерзавцы! Как отрастят на заду новую кожу, авось поумнеют.

И да здравствует императрица Екатерина Алексеевна! Матушка, спасительница и заступница всей необъятной России, честной и православной!

19. Постфактум

Невероятно. Мистер Уилсон знал, что это пошлый штамп, что живущему в России иноземцу положено изъясняться заезженными сентенциями, особенно, когда речь идет о местных политических обычаях, и от этого бесился еще больше, но ничего сделать не мог и в сотый раз повторял, уже вслух: «Невероятно!» И именно с восклицательным знаком. Даже руки воздымал и ладонями вертел, словно ричардсоновский герой или дурной провинциальный актеришка. А вот нельзя было обойтись без таковой, прошу прощения, дешевой патетики. Ибо картина переворота, или, как быстро стали говорить приближенные к новым властям образованные люди, славной российской революции, оказалась нелепа до безобразия. И виноват в этом, без сомнения, был тот, в чьих руках еще недавно находилась самая настоящая, абсолютная, всевозможная, повсеместная власть. И что? Все не в масть, все ходы мимо козыря.

Хорош у великого деда оказался внучок: сначала ничего не знать, принимать происходящее за глупую шутку, ждать, сомневаться, завтракать с шампанским, злиться, слать в столицу курьеров, из которых его не предал только ленивый. Потом – часами находиться на месте, когда надо было двигаться, затем плыть, но совсем не туда и не тогда, отчаянно просить советов у не самых глупых и до последнего оставшихся верными приближенных, но при этом не сделать просто-таки ничего. Не осмелиться ни на высадку во флотскую гавань, ни на побег к армии – суметь только вернуться, заплакать и сдаться без боя. Нельзя поверить ни в одно, ни в другое, ни в третье, а, однако же, все сие есть чистая правда, и еще изложенная без оскорбительных эпитетов. Которые, надо сказать, просились на язык честному английскому брокеру. Ибо про несварение желудка (а как же, шампанское плюс морская качка, конечно!) и череду румяных обмороков, предваривших слезливое отречение властелина трех частей света, он тоже имел достоверные сведения.

Российский престол не был украден исподтишка в темном дворцовом переходе или взят штурмом в жестокой схватке на бастионах – он был отдан на бритвенном подносике, заодно с мыльницей, с искренними поклонами, уверениями в вечной преданности и чистосердечными горловыми рыданиями. Назвать это детской игрой не поворачивался язык: тут пахло сумасшедшим домом, или, как выразился один голландский коллега, необычайно эксквизитным способом самоубийства, невиданным даже в Древнем Риме. Хотя нет, говорят, солдаты заставили императора раздеться, оскорбляли, тыкали прикладами, а с любовницы сорвали драгоценности, это как раз похоже на Рим. Хорошо еще вмешался гвардейский конвой, а то бы кончилось смертоубийством – вот уж чего никому не нужно, и больше всех ее новоиспеченному императорскому величеству. Но все равно: совершеннейшая белая горячка, пьянство и помешательство. Кстати, кабаки были открыты две ночи напролет и в городе творилось такое… Радостных непотребных девок было столько, что кажется, они давно держали на императора зуб! Да, приехали. Революция, говорите? Значит, теперь знаем, что такое революция.

И что всего хуже – для объяснения происходящего нельзя было привлечь изъезженную, но по-прежнему действенную ссылку на неизъяснимые загадки русской жизни и русской же души. Поскольку его несчастное и безалаберное вчерашнее величество был, между прочим, немцем. «Немец, немец, – неожиданно сказал себе эсквайр и джентльмен, – а дурак». И сам удивился собственному выводу и вырвавшейся у него такой оценке коронованной персоны, пусть и бывшей. Хотя мы уже как-то упоминали о его несомненных демократических наклонностях.

Впрочем, даже у самого завзятого роялиста не поднялась бы рука обвинить чуть-чуть раздобревшего на ефросиньиных харчах негоцианта. Ибо поводов для того, чтобы опешить, изумиться, потерять дар речи или, наоборот, начать выражаться словами непривычными и даже площадными, образовалось прямо-таки предостаточно. И может статься, искренний монархист воистину должен был возмутиться произошедшим более прекраснодушного республиканца.

Имперский престол не был захвачен одной династической линией, восторжествовавшей над другой. Таковые случаи европейским анналам суть известны и хорошо описаны в древнедавних хрониках, не говоря уж о Книге Царств. Одним словом – не новость. Споры великих домов, интриги, ленные земли, вопросы наследования. Йорки и Ланкастеры, Валуа и Бурбоны, Анжу и Гогенштауфены. Сложные политические альянсы, военные кампании, решающие битвы… Но здесь трон был напрямую узурпирован. Нагло и без малейшего налета законности. Надругавшись над всеми возможными установлениями и с изданием указов, это оправдывавших, в которых не было ни одного – ни одного! – слова правды.

Все-таки покойная императрица, учинившая нечто подобное двадцать с лишком лет назад, была дочерью великого Петра, а тут даже сравнивать нечего. Ведь бывший император, при всей своей голштинности («Так ему повредившей», – в интересах объективности уточнил мистер Уилсон), имел в жилах кровь своего царственного деда. Его же супруга была взята в жены из относительно приличной мелковладетельной семьи, с одной лишь целью – произведения на свет законного наследника, и не могла иметь никаких прав на царствование, разве что на регентство. «А кстати, она тоже немка… Хотя…» – здесь мысли представителя хорошо известного торгового дома несколько запнулись, но сразу же вернулись на прежнюю колею.

Власть узурпировали так нагло, так беспардонно, словно… Тут исторические параллели подводили почтенного коммерсанта, ему не помогали ни Юлий Цезарь, ни даже Вильгельм Завоеватель, сэр Генри прямо-таки не мог извлечь из своей памяти ни единого мало-мальски похожего случая, и захлебывался, как рыба на сковороде (в голову отчего-то все время лез царь Давид, хотя здесь он был совершенно не к месту).

К тому же, и вот это одновременно раздражало и поражало особенно, весь окрест наблюдаемый столичный народ такому попранию законности был не просто, так сказать, рад или даже рад-радешенек – народ был счастлив до слез, от последнего нищего пьяницы до генерал-фельдмаршалов и всех сиятельнейших камергеров и кавалеров. Народ гулял, народ пел, народ торжествовал, как…

Тут мистер Уилсон сжал зубы, напряг лицевые мышцы и додумал до конца – получилось: «как никогда». – И здесь многоопытный коммерсант вдруг замер в священном ужасе, ибо это была чистая правда, и он бы мог со всей совестью свидетельствовать обо всем вышеприведенном в открытом суде, торжественно и с положением рук на Библию поклявшись перед почтенными заседателями. От страха мысль дернулась и захотела по возможности чрезвычайно кратко определить то, что он увидел в последние несколько дней.

«Народ, – тут глава петербургского отделения экспортно-импортной компании с отличным положением на лондонском рынке ценных бумаг опять задумался, но и в этот раз, отдадим ему должное, не остановился, и из него юрким сквознячком выкатилось странное слово: – един». Он несколько раз, словно пробуя на вкус, повторил, то грассируя, то пришепетывая: «Народ един. Народ един. Един. Народ».

И перед зеркалом погрозил себе чуть желтым от табака указательным пальцем.

20. Отчаяние

Сомнений не оставалось: я полностью провалил данное мне поручение. Улицы были запружены войсками, народом, пьяным и полупьяным, и мне в два счета объяснили, что происходит, хотя поначалу я никак не мог заставить себя поверить случайным собеседникам. Тому, кто никогда не видел государственного переворота, так трудно поверить в его очевидность. Но вскоре стало ясно: полки взяли дворец в кольцо и один за другим присягают новой императрице. Не зная, чем заняться, я вел себя подобно обычному зеваке – подходил к одной группе обывателей, другой, слушал, стараясь не задавать вопросов и тем обращать внимание на свой акцент. Говорили, что с утра императрица посетила главную городскую церковь и там ее в ходе торжественного молебна провозгласили на царствие.

Набрав достаточно сведений, я опрометью бросился к посольству за инструкциями, ведь сегодня никому не до слежки. Может быть, что-нибудь удастся исправить? Однако ворота были наглухо заперты. Я медленно побрел назад. Людская круговерть не думала останавливаться. Толпа то сгущалась, то рассеивалась, затекала в переулки, выплывала на площади. Мне показалось, что неподалеку мелькнуло радостное лицо секретаря датской миссии, я видел его несколько недель назад, когда сопровождал своего нового покровителя, которого продолжу ради соблюдения инкогнито называть лейб-медиком, на консилиум по поводу мигрени госпожи посланницы (лечение, к слову, протекало успешно). Но я по-прежнему находился в полной растерянности и даже не попытался броситься секретарю навстречу, а ведь обратись я к нему по-французски и затем вполруки сыграй любопытного раззяву, то мог бы хоть что-нибудь выпытать.

Издалека доносился барабанный бой. Я заставил себя ускорить шаг и через полчаса вышел на широкую улицу, которая потом перерастала в дорогу, ведущую к загородной резиденции здешних правителей – чему-то вроде нашего Версаля. Светлым вечером мимо меня нескончаемым потоком текли войска – дробным церемониальным маршем они уходили, утекали в ясную летнюю ночь свергать своего императора. Трактиры были открыты, и от растерянности я зашел в ближайший. Цены, заметил я, по сравнению со вчерашним днем значительно упали.

Назавтра я одумался и не стал повторять попытку связаться со своими: будет надо, сами найдут. Если честно, мне попросту не хотелось выходить из дому. Впрочем, судя по всему, посольской братии я больше понадобиться не мог. Мой случай закончился навсегда. Произошло прямо противоположное тому, что я неоднократно и с таким апломбом предсказывал, а что предсказывал это не я один, так тем хуже для дурного агента. Я опять послал дворового за вином, почти сразу после полудня, весь город пил, и я тоже не мог удержаться. Они праздновали свою победу, я хоронил только что заново начавшуюся карьеру. Поэтому пил в одиночку и не заедая, как настоящий русский.

Проснулся я с по-настоящему больной головой и сначала опять не мог разобрать, в чем дело и почему камердинер, каналья, которого я не видел со вчерашнего дня, так настойчиво меня трясет. Наконец мои мысли стали приходить в подобие самой слабой стройности, и я увидел на подносе скрученный в трубочку и запечатанный с обеих концов листок. Это было письмо от лейб-медика. Требовалось привести себя в порядок, явиться немедленно, проверить весь походный инструмент и ждать дальнейших распоряжений. «Что, они, все с ума посходили? – я недовольно махнул камердинеру и подставил шею под струю холодной воды. – Впрочем, немудрено».

21. Снисхождение

Вот тебе, пожалуйста, чем кончаются всякие благородные прожекты в нашем любезном отечестве. А зачем, спрашивается, отменять тайный сыск, совета ни у кого не спрося и запасного хода не провертев? Правильно, чтобы некому было императора предупредить о неминучей угрозе. Все и молчали, следствие любое в одночасье прекратили, только о том пеклись, какова будет новая форма известного комитета и кому в нем найдется теплое место и сладкое жалованье. Ни один не работал – занимались прощупыванием державной почвы и перевозом казенных бумаг из одного здания в другое, с более высокими потолками и широкими окнами. Так сказать, из тьмы средневековья в свет нового времени. Теперь все гласно, все по суду, все по закону. Так и малое дело не раскроешь, не говоря уж о решительном заговоре.

Хотя и предупреди кто, не поверил бы наш давешний повелитель, не из таковских он. Не в деда, одно слово, – у того уже с малого подозрения полсвиты бы на колу завинчивалось, и всех бы давно сдали, не исключая родных детей – виноват, не виноват, без разницы. А внучок из другого коленкора, складный детина, телом ражий, да лицом тонкий, европейской выделки. Интриги и размышления не по нему, вот праздники, парады да экзерциции всякие, здесь он дока, мастер, знаток. Командир из командиров. И фейерверки – как любил, родимый! Кто ж их, впрочем, не любил, и мы, грешные, тоже радовались огням сверкающим, рассыпчатым, и прыгали яко малые дети.

Ну и допрыгался, орел наш с пламенеющим оперением. Нет, как на духу – жалеть о нем нечего, хоть сказка про то, что он веру поменять хотел да патеров черных навезти из Неметчины – скорее всего, брехня. И прочая напраслина – тоже брехня и лжа. Все, что про него врут – лжа самая полновесная, мне перед собой терять нечего, жеманничать не буду. Все всё врут. Ну, почти все.

Но не собирается душевной мочи сказать о нем какое доброе слово. Нетути ни любови, ни совести. Ай понять бы, отчего? Ну, вот перед собой нараспашку – попробуй, разберись. Тягостно, не хочется – вдруг странное откопаю? Ну ладно, давай поковыряемся, побередим царапину. Много ведь разумного сделать хотел его величество, затеи имел разные и очень даже неглупые, но почему-то не лежала к ним душа, все норовила язык показать и сложить пятерню в неприличный жест. Как объяснить? Ежели размышлять логически – одно получается, а коли сердцем – совсем другое. И ведь не я один. Мы по отдельности, известное дело, великие грешники, но совокупно – народ подлинно христианский, богоспасаемый. Так что же тогда? Не понимаю. Тьма и завеса. Невмоготу мне.

Все словно на крыльях взлетели, рядно на колени пали, возрыдали и призвали матушку нам на спасение, а России – на царствование. Если бы сам там не был и вместе со всеми не плакал, не поверил бы. А так – и кольцо перепало дарственное, уже с новым вензелем, императрициным. И полюбовничек ихний обнял прилюдно и облобызал за верную службу. Потому как мы важные бумаги им первоочередно из департамента доставили и на вечную верность крест немедля поцеловали. Здесь ты, Василий, достоин всяческих похвал, правильно распорядился, авось, не забудет про тебя нынешняя сила.

Статный мужчина, что и говорить. Говорят даже, у них с новым величеством и ребеночек общий есть. К слову, если сие правда, точно скажу вслед – не жалко такого государя, пущай пропадает, поделом тетере. Кто со своей супружницей управиться не может, будь то кнутом али словом, тому необъятную отчизну вверить невозможно. Получается, Господь обо всем милостиво распорядился, снизошел до народа русского.

Вышел из залы, а там уже очередь, завистливыми глазами смотрят и улыбаются подбородками. И я им в ответ щечки раздвину – пожалуйста, и вам тоже не болеть. Знай наших, дурачье жирососное! Учиться надо было у собственных-то родителев. Деловитость – не порок, а особая государственная добродетель. Вот так – раньше всех иных непосвященных явился, не запылился, присягу принес и все гроссбухи с собой: нате, ваше величество, пользуйтесь, под страшным страхом экзаменуйте. До последней нитки у нас аферы в порядке, и стараемся мы только лишь для монаршей и державной пользы. Твой до гроба. Почти прослезился. Или вправду прослезился? Не вспомню уже, так проняло, что голова до сих пор кружится. И не противно было ни чуть-чуть. Хотя нарушение же, если по букве книжной, самое прямое нарушение. Но не стыдно и к исповеди не хочется (хотя надобно, конечно, одно слово – надобно). А когда ту, прошлую присягу принимал, с полгода назад, отчего-то было гадостно, хоть его величество тоже всех целовал приветственно и даже водкой потчевал. Ах загадная загадка, радостный колокольный перепев.

Ну да ладно, здесь и остановимся, точка и прочерк. А касатик-то наш, за город, сказывают, отправлен вместе со своей полюбовницей, ординарцем, лакеем и любимым арапом. Ну и правильно. Что ж его еще, болезного, бесчестить. Пусть его, посидит там с месячишко-другой, пока все не успокоится, и ауфвидерзеен, погрузим родимого на вместительный кораблик без пушечек, и домой. Нам такая обуза ни к чему, пусть своей Голштинией управляет, он теперь у нас будет шелковый и ласковый России союзник, самый лучший и наивернейший. Мы его еще, когда надо, на Данию спустим, не постыдимся. Пусть теперь в Европах резвится шалунишка наш, пожаротушитель августейший, венценосный и околпаченный.

22. Загородный вояж

В особняке у лейб-медика я провел около полутора суток. Меня сразу поразило, что в доме находилось необычно много солдат и что они, казалось, всем заправляли: отдавали распоряжения дворовым, беспрерывной чередой шарили по кухонным полкам и при этом, то и дело отлучаясь во двор, подкреплялись дурно пахнущей жидкостью из заплесневелого бочонка, отчего становились еще злее и несговорчивее. Хозяйский посыльный приказал поместить меня в гостевую комнату, а потом забежал лишь на пять минут: проверить, что я на месте и что весь инструмент смазан, завернут в чистое полотно и готов к применению. Кормили меня хорошо, но на второй день, после завтрака, не выпустили за пределы комнаты. «Ждите, он скоро будет. Приказано не отлучаться. Да нет, если хотите, можете оставить дверь открытой». Я мерил шагами нависавшие с обеих сторон стеллажи с медицинскими трактатами. Наконец меня препроводили к моему patronus medicus (как я его про себя называл, тем отличая от посольского начальства). Он стоял в кабинете и мрачно смотрел на не по сезону ярко горевший камин. Потом медленно перевернул щипцами покосившееся обугленное полено.

– Вы ведь подданный французской короны? – отрывисто спросил он, не глядя на меня, совсем как мой старый хозяин при нашем давешнем свидании, со времени которого прошла целая вечность. Я отвечал утвердительно. Кажется, это принесло ему облегчение. «Да-с, – проговорил он, – у меня тоже есть паспорт иностранной державы, но будем надеяться, что нам не придется это доказывать. Кстати, Лестоку это не помогло…» Он оборвал свою мысль, проглотив окончание фразы, после чего еще несколько раз прошелся взад и вперед, по-прежнему не удостаивая меня взглядом. Потом, наконец, решился.

«Меня попросили об одном деликатном поручении, настолько деликатном… – он сделал паузу, – что оно на глазах становится опасным. И вы мне нужны, чтобы… В общем, вы мне нужны. Можете, конечно, отказаться», – я сделал негодующее движение, уже начиная торжествовать. Неужели мне сейчас доведется узнать что-либо… Но ведь это в корне меняет дело. Любая важная информация, доставленная в посольство, способна загладить мой недавний провал. «В таком случае, мы выезжаем немедленно. Нет, в комнату вы уже не вернетесь. Инструмент – в карете».

Также в карете сидели двое вооруженных гренадеров (а на козлах громоздилась еще одна здоровенная парочка, крепко державшая своими лапищами парадные фузеи с примкнутыми штыками), стояла клетка с роскошным мопсом, и лежал небольшой продолговатый футляр, судя по форме, предназначенный для перевозки музыкальных инструментов. «Ничего себе поручение, – подумал я. – Мы, что, направляемся к какой-то высокопоставленной истеричной даме? Будем облегчать ее нервический припадок? – Тут меня осенило. – Неужели любовница императора? Потрясающе».

Лейб-медик сел напротив. Открыл саквояж с инструментами, звякнул пинцетом и снова щелкнул застежкой. Забарабанил пальцами по краю дощатой заслонки, опустил ее и опять поднял. Снова опустил. Мне показалось, что я услышал легкий вздох. Несколько искривив лицо, почтенный доктор тщательно разглядывал свой дом и ничем не прерывал воцарившееся молчание. Солдаты отодвинулись в глубину кареты. Ружейные стволы тускло блестели в отраженном солнце. Вдруг, торопливо оправдываясь и оправляя на ходу различные предметы туалета, по двору пробежал кучер, вскочил на козлы и схватил кнут. Не ожидая команды, лошади плавно тронули с места. На выезде со двора мы наскочили на камень и мне пришлось схватиться за край сидения, чтобы не слететь со скамьи. Сбоку послышался лязг и ругань: кто-то из солдат не оказался столь расторопным.

Мы ехали долго – по всему городу горели костры, стояли заставы, нас то и дело проверяли. У одного из гренадеров была с собой какая-то бумага, для сохранности завернутая в чистую тряпицу. Он ее бережно вынимал, подавал патрульному офицеру, а потом снова складывал и прятал. У медика тоже было с собой что-то вроде пропуска, но не столь важного – его документ потребовался только раза два. Все проверяющие обязательно заглядывали в карету, но увидев внутри солдат, пытавшихся приподняться и отдать честь, успокаивались и пропускали нас без дальнейших расспросов. Мопс сидел тихо. Наконец мы проехали городской шлагбаум, и лошади затрусили чуть резвей. Неожиданно я задремал.

23. Угрызения совести

«Ну вот теперь, – в который раз мысленно повторял мистер Уилсон, – меня уже ничем не удивить. Ничем». – Он наворачивал круги по кабинету, иногда останавливался, вздыхал, поднимал голову, смотрел на чисто выбеленный потолок и опять выдавливал: «Ничем». И при этом никак не мог объяснить себе, а что его, собственно говоря, так сильно взволновало? Это состояние почтенного негоцианта продолжалось уже около часа с четвертью и немного беспокоило притихнувших за дверью домашних. Слава богу, они не могли воочию видеть, как неустанно их pater familiae крутился в обход мебели (и против часовой стрелки!), а то бы немедленно бросились за врачом.

«Впрочем, – вконец зарапортовавшийся сэр Генри решил поддаться логическому убеждению, коим владел в совершенстве, и остановился между конторкой и сейфом, – а что сей coup de main, наглое, но чрезвычайно успешное предприятие, что оно, по большому счету, меняет? Особенно если взять картину целиком, как говорится, в широком охвате. Убрать эмоции, ощущения, плод потрясенного, кстати, не понять чем, сознания. Таковые материи не имеют никакого отношения к высокой политике. Здесь должен править один только ratio, разум. Sic! Продолжим рассуждать, – он перевел дух и сел в кресло.

– Даже, – тут мистер Уилсон сделал паузу, открыл коробку с сигарами, выбрал третью справа и без промедления закурил, – с точки зрения политической так даже правильнее. По-кромвельски, без вихляний. Сразу ясность, понимание, сразу – перспектива. Возврат к прошлому невозможен. Все. Finita! Никакой неопределенности, а именно она больше всего вредит. Приносит новые треволнения, излишние кровопролития. А их не останавливать нужно, а предупреждать. Решительно и бесповоротно.

Не говоря уж о том, что и с нашей, глубоко эгоистической, а в то же время наиболее реалистичной точки зрения, точки зрения людей, знающих, что такое товар, продукт и денежный обмен, самое главное – стабильность. Без нее никакие дела не делаются. Поэтому – vivat, можно даже троекратный, если желаете! Без вопросов. Здешние любят троекратный, интересно, почему? Кстати, монополия теперь наверняка останется за нами. Так что нечего рассусоливать, надо докурить, выпить капли, выспаться и – работать!»

И все-таки жгла сердце мистера Уилсона какая-то лучина, было ему, не побоимся этого слова, стыдно. За что-то, совершенное совсем не им и к чему он не имел ни малейшего касательства. Этакая, с позволения сказать, странность сознания. И не должен был себе пенять, а пенял, даже краснел внутренне. Так часто мы, видя чей-то неприличный, но не имеющий никакого отношения к нам поступок, который мы, при всем нашем желании, не могли бы предусмотреть и предупредить, отворачиваемся в сторону с тяжелой душой и временно не можем быть счастливыми.

Вот и почтенный коммерсант, уже давно уговорив себя с помощью мощных и в какой-то степени неотразимых доводов экономического и государственного порядка, по-прежнему время от времени вздыхал, и скорбно вздыхал, из самой глубины души. Ловил себя на этом, запрещал, но ничего не выходило. Не сказать ведь толком, что терзало его, а терзало. И даже мысль о том, что надо бы добраться до нижней набережной и нанести внеочередной визит господину пастору, посетила растрепанные раздумья директора санкт-петербургского филиала экспортно-импортной фирмы с мировым именем. Никак не менее двух раз посетила – и отвергнута не была.

24. Караульные и их командир

Проснулся я оттого, что мы резко остановились и я слетел со скамейки, больно ударившись копчиком о ее край. Еще не соображая, в чем дело, я вертел головой, тыкался носом в жесткие сапоги лейб-медика и пытался взобраться на тесное сиденье. Со стороны это, должно быть, выглядело смешно. Тут дверь кареты с грохотом распахнулась, я увидел свет от ненужных по летнему времени факелов и, по-прежнему сидя на полу, с облегчением от разрешения нелепой ситуации спустил ноги на землю. Перетянутые ремнями мундиры склонялись через мою голову. Разобрать что-либо спросонья было сложно, я видел лишь серые тени, скопившиеся вокруг, и на всякий случай не двигался.

– А почему их двое, каналья? – услышал я разъяренный рев, прогудевший прямо над моим ухом. – Ты, что, приказа не знаешь? – тут раздался звук удара, сопровождавшегося тяжелым падением тела. Здесь я неожиданно прозрел и посмотрел в направлении действующих лиц сцены, столь знакомой мне по службе в русской армии. Все происходило в двух шагах от вашего покорного слуги. Крепкий, широкоплечий офицер в гвардейском мундире, похоже, только что одним ударом уложил на землю старшего из сопровождавших нас гренадеров, а теперь избивал второго тростью.

– Ваше сиятельство, – незаметно сошедший с подножки и стоявший рядом лейб-медик решился подать голос. – Excellence, ваше сиятельство, не волнуйтесь – от моего ассистента не произойдет ни малейшего беспокойства. А я без него как без рук. Я очень сожалею, что вас не предупредили. Пожалуйста, будьте благоразумны.

Офицер даже не обернулся, только недовольно дернул плечами. Движения его руки немного замедлились, но стали тяжелее и прицельнее. По-прежнему яростно выгибаясь, он заносил трость, застывал на мгновение, выдыхал и, стараясь попасть только в одному ему известное место, опускал ее на скорчившегося на грязной траве солдата. Гренадер не сопротивлялся, он закрыл лицо руками, выставив локти вперед, и слегка подергивался при каждом ударе.

Внезапно офицер оперся на свое орудие, не удостаивая нас взглядом, слегка повернул лицо вверх и вбок, продемонстрировав довольно породистый, может быть даже чересчур резко очерченный профиль, который, правда, портил заметный шрам на щеке, и употребив подряд несколько замысловато переплетенных площадных ругательств, добавил: «Ваш говенный ассистент пойдет обратно сам. До города. Пешком. И скажите спасибо, что не с голой задницей».

– Тогда я отправлюсь вместе с ним, – тут же отпарировал лейб-медик, – и будьте уверены, доложу обо всем без малейшей задержки. Слово чести. Вот будет радости-то – всех поочередно призовут куда надо и по головке погладят. – И зачем-то вполголоса добавил: – Бросьте устраивать истерику на ровном месте, ваше сиятельство. Бедняга даже по-русски не разумеет.

Пораженный столь наглым враньем, я отпрянул вглубь кареты и не слышал, как развивалась беседа высоких договаривающихся сторон. Почему-то у меня возникла мысль, что лучше бы знать о происходящем поменьше, хотя это полностью противоречило моим прежним намерениям. Трость свистнула еще несколько раз, снова послышались ругательства, возня избиваемого, успокаивающий тон лейб-медика. Наконец он влез обратно в карету, внимательно на меня посмотрел и приложил палец к губам. Я кивнул в ответ, давая понять, что все понял, прочистил нос и как можно более небрежным тоном громко спросил по-французски: «Все в порядке, мусье? Будет ли вам угодно дать какие-либо указания?» Патрон с удивлением воззрился на меня, и я сразу понял, насколько глупая фраза у меня вырвалась. Впрочем, в таких – и почти во всех подобных случаях – интонация речи важнее ее содержания.

Лошадей вели под уздцы, мы двигались очень медленно, но в конце концов подъехали к парадному крыльцу небольшого дворца. По звукам шагов и лязгу амуниции было понятно, что нас сопровождает не менее десятка солдат. Я почему-то пыжился, хотя они не могли меня видеть, и старался держаться прямо, до боли в затекшей спине. Дверь открылась. Лейбмедик посмотрел на меня с интересом и прежде чем выйти из кареты, не удержался и прошептал: «Мой милый, вы что, по-прежнему не понимаете, где мы сейчас находимся?» – и, не дожидаясь ответа, легко спрыгнул с подножки.

На лестнице стоял по меньшей мере целый взвод гренадер. Слышались крики, несло паленым, в глубине здания раздавалась беготня. И да, только в тот момент я внезапно понял, куда нас в течение долгого летнего дня вез экипаж с особым конвоем, экипаж, в котором за город должен был приехать только один пассажир.

25. Рескрипт

«Ее Величество Императрица, вступившая сего дня на престол по единодушному желанию и усильным просьбам Своих верных подданных и истинных патриотов сей христианской Империи, соизволила указать тотчас уведомить о сем происшествии всех иностранных министров, при Ее дворе обретающихся, уверив их особливо, что Ее Императорское Величество имеет намерение жить в добром согласии с Государями, их повелителями. День, когда сии министры смогут иметь честь представиться и принесть свои поздравления Ее Величеству, будет назначен незамедлительно».

26. Заинтересованный разбор государственной бумаги

А чего добавить-то сверх этого, милые вы мои человеки? Все сказано, передумано и по косточкам разобрано. Читайте, как положено верным подданным, официальный документ. Их, кстати, за последние деньки вышло несколько – друг друга чудеснее и речистее, словно одной рукой писаны. Сначала сообщено, что «Закон Наш православной Греческой Церкви восчувствовал свое потрясение и истребление преданий церковных». И про опасность принятия иноверного закона. Тут же присовокуплено про славу Российскую и победоносное оружие, кое заключением мира с самым ее, нашей отчизны, злодеем, изъязвлено, а точнее отдана – это, значит, не оружие, а все-таки слава, отдана, понимаешь, уже действительно в совершенное порабощение.

Благодаря чему – так, лизнем палец, дабы перевернуть аккуратненько, так, – внутренние порядки совсем «испровержены». Ну и далее самое главное: «Принуждены были… И все наши верноподданные присягу Нам торжественную учинили». Принуждены – вот так. Лучше не выразить. Все правильно – непотребство и испровержение завсегда принуждают государственные души к действию ради сохранения и на защиту. И со мной, грешным, произошло то же самое – сначала был принужден действовать, а затем учинил присягу. В точности изложено, аж пробирает.

Так, продолжим, хотя главное уже сказано. «Где сердца нелицемерные действуют во благое, тут рука Божия предводительствует». Ах как славно! И про отечество, которое вострепетало. Обидно, что не я писал, ей-же-ей, обидно! Вот особенно здесь, где крамола вольтерьянская, без оглядки немыслимая: «Самовластие, необузданное добрыми человеческими качествами, в Государе, владеющем самодержавно, есть такое зло, какое многим пагубным следствиям непосредственно бывает причиною». Верно же, верно! Ай молодца!

Далее опять идет про «к церковным обрядам презрение» – видели уже, пропускаем. Ага, вот – презрел… Чего-й это он все презрел и презрел, будто другого слова нет – «презрел законы естественные и гражданские, готовил погибель Нашу и наследника Нашего истребление, судебные места презрел – ну, сие по сравнением с истреблением коронованных особ – сущая ерунда, можно было бы в конец задвинуть – из войны кровопролитной начинал другую крайне бесполезную – вот та-то, точно, была полезная. Что еще – ах ты, возненавидел полки гвардии и превращать их начал в обряды неудобь носимые, вот ввернули, даже сразу и не понял, скажи пожалуйста, превращать в обряды, которые, понятное дело, паче растравляли сердца болезненные всех верноподданных войск, одновременно с чем даже саму армию раздробил, дав полкам иностранные, а иногда и развращенные виды…» Нет, сие не есть разумно, оплошность – правильнее было бы: «иностранные и развращенные». В отличие от тех, «которые единообразием составляют единодушие».

«Вовсе Нас истребить и живота лишить», – это, впрочем, одно, да и было уже помянуто, опять помарочка. Кто писал, кто писал? Штиль еще куда ни шло, но общая диспозиция прихрамывает малость, я бы лучше справился. А почему, кстати, не я? Но оставим пока сей предмет, смотрим дальше. Значит, справедливо – в ответ на акцию следует «ре-акция»: «предостережены будучи… на такой страх поступили, какого только от нашего великодушия отечество Наше за любовь его к Нам требовать могло». А вот сие смачно сказано, не придерешься. Опровержение, так сказать, на мои преждевременные критики. И вот это тоже солидно: «…Отдали Себя или на жертву за любезное отечество или на избавление его от мятежа и крайнего кровопролития». И опять верно – кому потребно крайнее кровопролитие? Только не любезному отечеству, оно его на дух не терпит.

Таперича вот такой поворот самый марьяжный, читаю и люблю: «…Все тогда при Нас находящиеся знатные верноподданные понудили… – так точно и написано, понудили. – Нас послать к Нему записку с тем, чтоб он добровольное, – именно так-с, добровольное. – А не принужденное, – действительно, кому потребно принужденное, – отрицание письменное и своеручное от престола Российского в форме надлежащей, – еще бы попробовал не надлежащей, – для спокойствия всеобщего к Нам прислал». Ах славно сказал, шкурная твоя душа, господин тайный советник, узнаю сладкого по когтям его, узнаю и завидую.

И прислал ведь. Покаялся. Тягость узнал и бремя, силам своим не согласное, чтобы владеть Российским государством. Почувствовал внутреннюю оного перемену, убоялся приобретения себе верного через то бесславия. «После чего беспристрастно и, – повторяем, – непринужденно – какое уж тут принуждение, когда есть опасность бесславия – от правительства Российским Государством на весь мой век отрицаюся».

Дальше менее интересно – обещания радостные, даденные по счастливому случаю. Но тоже приятно – обыкновенно видишь их прописью раз-другой за целую жизнь, а я вот успел и третий. Примерно одинаково с давешними, еще никто забыть не успел. Всемилостивейше обнадежим, не оставим, наиторжественнейше, соблюдению доброго во всем порядка. «Не сумневаемся, что все Наши верноподданные клятву свою пред Богом не преступят в собственную свою пользу, – нет, не преступят, я их хорошо знаю, и сам ни за что не преступлю, и другим не позволю, – и благочестие, по чему и пребудем с Нашею высочайшею милостию».

Ох, а ведь ничуть не устал, читаючи. Вот что значит закалка и радение о пользе отечества. Государственная все-таки у тебя голова, дорогой ты мой Василий Гаврилович!

27. Диагноз

Нас провели широким тусклым коридором, заполненным караульными. Возглавлял шествие старший офицер, за ним шел кто-то из нижних чинов, потом двое солдат, затем патрон, я и, наконец, еще трое солдат и капрал замыкали растягнувшуюся шагов на двадцать колонну. Лестница, поворот, опять коридор. Наконец моему взору открылась ниша с массивной дверью, перед которой тоже стояли часовые. За дверью оказалась длинная анфилада, которая завершалась небольшой, плохо освещенной комнатой, куда офицер зашел вместе с нами. Остановившись у порога, он щелкнул каблуками. «Туалетная комната – вон там. Сколько вам нужно времени?» – он обращался только к патрону, не обращая на меня внимания. «Не менее получаса, – ответил тот, – хотя после такой дороги… Впрочем, в связи с нынешними чрезвычайными обстоятельствами… Надеюсь, – добавил он, как только за офицером закрылась дверь, – вы не откажетесь помочь мне умыться?»

В туалетной комнате, где, как предполагалось, плеск воды должен был по возможности затруднить подслушивание, лейб-медик мне все объяснил. Свергнутый император содержится здесь, в отдаленном загородном дворце, пока из родного герцогства за ним в скором времени не придет корабль. Он согласился покинуть Россию и ее величество рада удовлетворить его просьбу. Однако позавчера утром было получено известие, что здоровье бывшего государя, и ранее отличавшегося излишней возбудимостью, вследствие недавних событий изрядно пошатнулось. Озабоченная этим, а пуще всего тем, что серьезное недомогание ее супруга (я не мог удержаться и добавил про себя: «бывшего супруга»), не говоря уж о большем, может быть превратно истолковано в стране и мире, императрица приказала одному из лучших врачей великодержавной столицы – тут уж не удержался патрон и, произнося эти слова, поклонился неведомо кому – осмотреть больного со всем тщанием и назначить необходимое лечение.

Как только вода прекратила литься, лейб-медик сразу же утратил доверительный тон и начал громко отдавать мне приказания, беспрестанно коверкая и перемежая французские и немецкие слова. Смысл его действий был понятен, и я сразу начал вертеться по комнате, громко топая ногами.

Вскоре в нашу дверь постучали, и давешний офицер пригласил доктора следовать за ним. Сделав вид, что не понял, я тоже двинулся к выходу, но был остановлен решительным жестом. «Сожалею, но мне дан приказ, чтобы первичный осмотр вы проводили один, без ассистента». Патрон испытующе посмотрел на офицера, потом на меня и решил, что на этот раз будет разумнее подчиниться. «Вы остаетесь здесь», – сказал он мне с неожиданно чистым галльским выговором.

Я начал в нетерпении мерить гостиную взад и вперед. Второй раз за сутки – пришло мне в голову. Потом проверил оконные рамы – их наглухо забили длинными трехгранными гвоздями. Да и высота, насколько я мог доверять своему глазомеру, была изрядная – кроны находившихся неподалеку деревьев колыхались на одном уровне с нашим этажом. За дверью несколько раз стукнули сапоги: по-видимому, менялся караул. В итоге я уговорил себя, что волноваться незачем, по крайней мере сейчас, снял сапоги и распластался на кушетке в углу, хотя о сне не могло быть и речи.

Лейб-медик вернулся где-то через час. Настроение его улучшилось, он даже вполголоса напевал и вежливо раскланялся с невидимыми мне сопровождавшими, перед тем как плотно прикрыть дверь. Я тут же вскочил в ожидании инструкций, но он успокоительно махнул рукой, а потом подал знак проследовать за ним в туалетную комнату. На этот раз, впрочем, он не прерывал своей речи даже во время необходимых при умывании пауз, хотя, зачерпывая воду, я старался производить как можно больше шума. Беглый осмотр комнаты убедил меня, что она вряд ли снабжена чем-то кроме слухового окна, а значит, видеть нас никто не мог.

– Как император? – почти сразу спросил я, по привычке называя узника его старым титулом. – Да что-то с пищеварением, – охотно отозвался патрон. – У него и раньше, говорят, случались запоры и колики, а на нервной почве, сами понимаете, все обострилось до невозможности. Говорят, что в день переворота он, воротившись ночью из своей неудачной ночной прогулки, набросился на буженину, другие копчености и часа два поглощал их, заливая бургундским. Вроде бы его потом хорошенько прослабило, чуть ли не в присутствии императрицы, ну, когда ему привезли отречение. Или вывернуло – я никак не мог добиться внятного ответа.

Удивительно, как только дело доходит до плотских вещей, то эти коронованные особы сразу становятся чрезвычайно деликатны. Их бывшее величество, когда его сюда привезли, первый день даже встать не мог. А потом только оправился – и по новой, уплетает за обе щеки, без разбору. Вы знаете, что у людей определенной внутренней конституции беспокойство духа приводит к бесконтрольному усилению аппетита? Да и что сказать – делать-то ему здесь больше нечего.

Кажется, его даже в сад не выпускают. Я спрашивал у офицера, сколько раз в сутки наш пациент гуляет – он сделал вид, что не услышал. Значит, ни разу. А бездвижность, как учит наука, отнюдь не способствует перевариванию пищи, тем более тяжелой. Мне даже стыдно, что я должен пересказывать вам очевидные вещи, но не печально ли, что они остаются неизвестными большинству смертных? Я отвлекаюсь, но все-таки… Не приходило ли вам, кстати, в голову, что во многих недугах вина самих больных не так уж мала? Вот теперь у него стула уже дня три не было, живот пучит, боли… Конечно, ничего страшного, – он о чем-то задумался. – Надо бы приготовить раствор и устроить ему, бедняге, хорошенький клистир.

Почти сразу же снова раздался стук в дверь – теперь осторожный, просительный. Двое слуг в серых ливреях вкатили в гостиную столик с едой и парой бутылок бургундского. Кажется, нас кормили с одного стола с его величеством – мысль об этом доставила мне какое-то странное удовлетворение. Я заметил, что врач внимательно изучил этикетку и, удивившись чему-то, осуждающе покачал головой. Впрочем, откупоривал он ее безо всяких треволнений – и немудрено, вино было прекрасное. Проголодавшиеся, мы без рассусоливания накинулись на пищу и некоторое время почти не разговаривали.

– Вы знаете, – задумчиво процедил патрон, уже управившись с десертом и умиротворенно ковыряя у себя во рту зубочисткой, – на вашем, да и на моем, кстати, месте, я бы сейчас немного вздремнул.

28. Указ

«…Взошед на Всероссийский Императорский престол, промыслом и руководством Божиим, по желанию единодушному верноподданных и истинных сынов Российских, за первое правило себе постановили навсегда иметь неутомленное Матернее попечение и труд о благополучии и тишине любезного Российского отечества, восстановляя тем весь вверенный Нам от Всевышнего народ в вышнюю степень благоденствия; а в следствие того при самом теперь начале благополучного Нашего государствования восхотели Мы, не отлагая вдаль, но в настоящее ныне время облегчить некоторою частию тягость народную, в наипервых в самой нужной и необходимой к пропитанию человеческому вещи, яко то в соли. Воля Наша есть еще несравненно, как в сем пункте, так и в прочих, для всего общества полезных и необходимых, оказать Наши Матерния милосердия; и потому повелеваем отныне и во всем Нашем государстве соль продавать против той цены, по где до сего в продажу производилось, десятью копейками меньше каждой пуд».

29. Припадок

В дверь постучали – на этот раз резко, повелительно. Мы вскочили одновременно, я бросился на стук и едва успел увернуться от открывшейся мне навстречу тяжелой дубовой створки.

– Вас просят, – унтер-офицер смотрел не прямо в глаза, а куда-то вверх. Не раздевавшийся для сна патрон набросил сюртук, протер лицо несвежей салфеткой и проверил, на месте ли его очки. Подержал паузу еще несколько секунд и счел, что этого достаточно. – Извольте.

Я двинулся вслед за доктором, но солдаты опять встали на моем пути и оттеснили обратно, в комнату. Патрон сделал успокаивающий жест левой рукой и шагнул в темноту. Я успел заметить в глубине коридора запомнившееся мне давеча лицо со шрамом, принадлежавшее крупному молодому мужчине в гвардейском мундире, который, по-видимому, был облечен значительной властью. Дверь закрылась. Ничему не удивляясь, я зажег свечу и снова прилег на кушетку. И неожиданно для себя снова задремал.

Этот сон, краткий и загадочный, я хорошо помню. Я опять в карете, еду вдоль бесконечной аллеи, напротив меня сидит необыкновенно красивая молодая дама, судя по платью, из высшего света. Я хочу поднять вуаль, скрывающую ее лицо, но отчего-то знаю, что этого лучше не делать, как знаю и то, что любое неосторожное движение может привести к моей гибели. Поэтому молчу, не двигаюсь, смотрю на забитое решеткой окошко и слышу, как переговаривается сидящая на облучке охрана. Вот что-то стряслось снаружи, они взволнованы, бегут… Надо ловить момент. Быть может, они сейчас отвлекутся и я смогу откинуть вуаль и увидеть, кто она? Мы несемся все быстрее, я слышу завывание ветра. Это – ураган, надвигается ураган, он ближе, ближе… Наконец, я решаюсь, но с каким же трудом поднимается моя рука!

Проснулся я от шума, разом ворвавшегося в удивительное видение, развязки которого я так и не узнал. Свеча чадила, а в голове зудело непонятное недовольство. Я протер виски, заскочил в туалетную и понемногу пришел в себя. Судя по всему, на дворе было раннее утро – в это время года ночь в Петербурге коротка донельзя.

Шум нарастал. Казалось, что отовсюду доносятся крики, стук сапог и прикладов, туда-сюда бегут люди. Что могло случиться? Неужели на дворец напали сторонники императора и пытаются его освободить? Еще один переворот? В таком случае… Здесь мои мысли запутались, и несколько мгновений я пребывал в полном недоумении. Тут щелкнула дверь, и в комнату влетел растрепанный доктор.

– Где саквояж с инструментами? Да скорее вы! Его величеству стало совсем плохо.

Мы выскочили в коридор и бросились к боковой лестнице. Чуть сзади трусили два гренадера с ружьями наперевес. «Почти как на войне», – подумал я, вприпрыжку одолевая ступеньки и с удивлением замечая, что пухлый и с виду неповоротливый доктор находится уже почти на полмарша впереди.

Караульные на лестничной площадке, словно по команде, сдвинули штыки и преградили нам путь. Солдаты за спиной тоже остановились – мы оказались в каком-то кольце. У меня по спине пробежал холодок.

– Я требую! – закричал по-русски доктор, – чтобы меня пропустили к больному! Немедленно!

Ни один из солдат не двинулся с места. Доктор не унимался. – Доложите начальству! – завопил он, сорвавшись и перейдя на визг, – я вам покажу… – тут последовало несколько выражений, значение которых я хорошо знаю, но перевести дословно все-таки не возьмусь.

Солдаты качнулись, как деревья от ветра, но штыков не разомкнули. Я скорее почувствовал, чем увидел, что в глубине залы произошло какое-то шевеление, и вскоре перед нами предстал худой офицер с цепкими черными глазами. Воротник его мундира был расстегнут, а левая щека перевязана. Быстро оценив обстановку, он обратился к доктору: «Что вам угодно?»

– Мне угодно, – доктор перевел дух, – чтобы меня немедленно допустили к пациенту, для лечения которого я был прислан именным повелением ее величества. Что здесь происходит? Неужели вы не понимаете, насколько для… – патрон не нашел слов и ограничился взмахом растопыренной пятерни, – чтобы с ним, – он махнул рукой за спину офицера, – ничего не случилось?.. Какая же… – договорить ему не дали.

– Так это вы, сударь! А мы вас, признаться, заждались, – офицер немедленно раздвинул штыки рукой. – Прошу прощения, тут какое-то недоразумение – вы-то нам сейчас особенно нужны. Пожалуйте за мной.

Но не успели мы тронуться с места, как совсем рядом, за ближайшей дверью раздался нутряной, пронзительный крик, который в соответствии с моим, уже немалым опытом не мог быть ничем, кроме крика предсмертного. И редко когда мне доводилось слышать вопль столь отчаянный, столь душераздирающий. Там, за стеной, кто-то умирал в страшных мучениях, прямо сию минуту. И не ждал – знал, что никакой помощи ждать не может. Потому и ревел, прощаясь с жизнью, как загнанный зверь с подсеченными коленями. Вслед за офицером мы ринулись в темноту.

30. Манифест

«Объявляем всем Нашим верным подданным, духовным, военным и гражданским. Публикованным в прошлом месяце Нашим кратким манифестом объявлено, какие вины были, которых ради вступили Мы на Императорский Наш Всероссийский Престол. Весь свет уже ясно усмотреть мог, что ревность к благочестию, любовь к Нашему Российскому Отечеству, а притом усердное всех Наших верноподданных желание видеть Нас на оном Престоле и чрез Нас получить избавление от приключившихся, а больших еще следовавших Российскому Отечеству опасностей, понудили Нас к тому, и Мы Сами не могли не иметь на совести Нашей праведного страха, что если бы заблаговременно не исполнили, чего от Нас самая должность в рассуждении Бога, Его Церкви и веры Святой требовала, то бы пред страшным Его судом отвечать за сие принуждены были.

Засим Он, Всевышний Бог, который владеет Царством, и кому хочет, даст Его, видя праведное и благочестивое Наше намерение, так оное благословил, что Мы восприяли Самодержавно Наш Престол и освободили от помянутых опасностей Наше Отечество без всякого кровопролития и имели удовольствие видеть, с какою любовью, радостью и благодарением явленный о Нас Божий промысел все верноподданные Наши приняли и с каким усердием торжественную Нам в верности учинили присягу.

Дабы Мы пред Богом за дарованную Нам всесильную Его в оном предприятии помощь могли оказать и при сем случае Нашу благодарность что не инако как от руки Его приняли Царство, подражая православным, прежде Нас бывшим Российским Монархам, яко и Греческим Благочестивым и самим древним Израильским Царям, которые обыкновенно Елеем Святым на Царство помазываемы были, положили Мы намерение без продолжения времени принять оное помазание и возложить на себя корону, что с помощью Божией намерены совершить в Царствующем Нашем граде Москве в сентябре месяце и о том во всей Нашей Империи публиковать печатными манифестами повелели».

31. Проницательный читатель

Нет, то был еще не конец. Снова сидел – теперь уж не прыгал, сидел сэр Генри у себя в кабинете и держал в руках обширный газетный лист. Было совсем светло, прямо-таки ярко, и очки ему даже не требовались.

– Слог-то каков, – не переставал изумляться господин коммерсант. – Откуда при здешнем дворе взялись такие мастера? «Впал в прежестокую колику… Обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим… К крайнему Нашему прискорбию и смущению сердца…» Хотя, ради справедливости, мне никогда не попадался на глаза старинный рескрипт, возвещавший о кончине несчастного Эдуарда. Впрочем, если не ошибаюсь, его сын через три года признал, что это было убийство, и казнил убийц. И потом правил долго и счастливо. Что наводит на определенные мысли. В тутошней истории, впрочем, такого: объявить, что какой-то из недавних манифестов содержал неправду – еще не бывало. Русские обожают своего левиафана. Их государство не ошибается от начала веков и никогда не лжет.

«Ну, – вдруг подумал мистер Уилсон, – так ведь и у этого бедолаги есть сын. Молод пока, конечно, но лет через двадцать… Так что на месте здешних живоглотов я бы готовился – у русских долгое терпение, но хорошая память. Будем надеяться, что несчастный мальчик выживет в этом террариуме».

32. Агония

Что сказать? Мы, конечно, опоздали – да разве и могли бы успеть? Мне кажется, сам наш вызов был чьей-то чудовищной оплошностью, вызванной общей суматохой, недоразумением на недоразумении. Теперь вы понимаете, почему я не столь высокого мнения о правителях этого мира – на моих глазах они делали слишком много ошибок.

В памяти сохранилось немного, какие-то обрывочные образы: мы бежим по коридору, в стенах которого проделаны низкие круглые окна, ведущие в длинную соседнюю залу, похожую на игровую. И вот в трепыхавшемся свете факелов я вдруг увидел в одном из этих отверстий ноги лежащего человека. Ничего более – только одни ноги в ботфортах. Ноги беззвучно и отчаянно бились о пол: из залы не доносилось ни звука, к тому же мы производили достаточно шума и, возможно, топот моих сапог заглушил последний выкрик русского императора.

Нас увели в сторону от этой залы, потом мы развернулись, еще и еще. Снова приемная, караульные перешептываются между собой, дверные ручки лязгают, солдаты уходят, становится темно. И тихо, до глухоты. Патрон уже готов стучать кулаками куда придется, когда незаметная дверь в противоположной стене распахивается и оттуда с трудом, сгибая голову, выходит давешний гвардейский офицер.

– К сожалению, господин доктор, – говорит он, – ваше лечение не увенчалось успехом.

33. Звон торжественный

Били в колокола, долго и протяжно. Но не пожар то был, а, поразмыслив, понял Еремка, важное государственное объявление. И ясно о чем – новая война. Поговаривал народ, что так просто миру с пруссаком не бывать. Не обойдется, значит, одним веселием сердечным да душевной радостью. Обиделись на нас, стало быть, соратнички бывшие, будем теперь с ними бодаться, особливо с австрияком. Может, и к лучшему – берлинский-то король дюже страшен в баталиях и опасен характером, такого сподручней на своей стороне иметь. Тем более, он всех этих, с позволения сказать, союзничков наших, сказывали среди инвалидной команды, бивал не раз и в мокрый хвост и в худую гриву.

Из этого выходит самая прямая государева мудрость, и солдаты старые таковой поворот опять-таки одобряли. И даже скупо и глухо, поскольку здесь изрядная осторожность потребна, отзывались, что баба она – хоть и императрица великая, покойная наша матушка, а все-таки баба, и в самоделишном мужском военном деле не разумеет. Один раз после битвы великой прислала армии обидный рескрипт, и его перед строем многажды – помнили солдаты – им зачитывали и за невиданные вины стыдили. Теперешний же государь суров будет, крепок и в диспозиции тверд – настоящий управитель, говорят, деду под стать, только мягче, жалостен душою, настоящий христианин. Уже известно: прощает долгосидельцам знатные прегрешения, которые иной монарх никому бы не спустил.

Говорят, каждый день ехали через Москву бывшие ссыльные – как великие чином, так и попроще – назад, в столицу. И это тоже всем нравилось, судили – не кровожадное будет царствование, благостное. Еще и закон вышел совсем новый, неподдельный и великодушный – давно такого не бывало. Нельзя стало заводчикам покупать себе деревни, обращать крестьян в работных крепостных, и заводы новые, говорили тоже, запретят им обустраивать. А полотно-то нужно, куда денешься, и для армии, узкой выделки, и за море отправлять, обыкновенно широкой, и на паруса для флота – выходит, лучше платить станут браткам да сестричкам, никуда им, хозяевам нашим, не увернуться от государевой милости, вот какая радость привалила несказанная. Здесь Крест сотворим и поклонимся – дошли наши молитвы до дворца царского, услышал благодетель наши слезы и причитания. Этакая услада дивная, натруженному хребту работному державное послабление. Только не сглазить бы.

Ну, значит, война – так война. Опять же, наше дело малое: ткать да валять, подвозить да складывать. На службу не идти, от холода, сырости да злой пули не умирать, будем мы сидеть дома тихенько да в канун воскресения на гулянках припечетывать. Нас, заводской народ, в рекруты не берут. Мы – люди государевы, полезные своим делом, а не ровным строем, тщательным умением, а не гибельным вздохом, ревнивым старанием, а не кровавым сбитнем и мясом дымным, в медной ступке покрошенным да на свинцовой соли замешанным, на пороховых дрожжах взошедшим.

Нас никакие дела заморские, сказки далекие, вещи неведомые не касаются. Тихи мы, малы, скромны, и, слава Богу, почти никому не нужны. Нас бы в покое оставить – лучшего удела придумать не можем и о большем даже молиться не смеем. Работать обещаем честно и споро, а также неустанно ждать веселых вестей. Ну и войску нашему православному желаем, конечно, победы, всех врагов одоления и славного возвращения в родимое отечество. И императору молодому здравия. Ему оно пригодится – сколько трудов потребно нашей сторонушке, сколько пота и изрядного усилия. И чарочку за это пригубить всегда готовы, шапку сняв и усердно перекрестившись.

34. Ныне отпущаеши

«…Всех верноподданных Мы в этот день искренно возбуждаем и увещеваем Нашим Императорским и Матерним словом, дабы без злопамятствия всего прешедшего, с телом покойного последнее учинили христианское прощание, и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за Промысл Его божественный, который Он судьбами своими неисповедимыми Нам, престолу Нашему и всему Отечеству строит путем, Его только святой воле известным».

35. Отъезд

Гвардеец развернулся и пригласил патрона следовать за ним. Не понимая, что делаю, я проскользнул следом. Следующая комната была ярко освещена, но почему-то я не помню лиц людей – их было четверо или пятеро, – что сгрудились у ее противоположного конца. Посредине на длинном столе черного дерева лежал человек в тех самых ботфортах. Парик съехал, закрывая лицо и знакомый мне по случайной встрече острый профиль. Мундир был в небольшом беспорядке, но явственных следов борьбы я не заметил. Я видел его сбоку и с расстояния нескольких шагов, поэтому не могу точно сказать о причинах смерти покойника: оправдать обвиняемых или уличить убийц. Хотя находился рядом с еще теплым трупом.

Здесь офицер, как будто только заметив меня, спросил лейб-медика: «А это кто, ваш ассистент? Вам он непременно нужен?» Доктор обернулся и внимательно на меня посмотрел, а потом, глядя гвардейцу в лицо, промолвил: «Да. Нужен. Непременно. Но, возможно, не прямо сейчас. А потом – обязательно. Соблаговолите распорядиться, чтобы за ним присмотрели».

Я снова слышу лязг штыков, кланяюсь патрону и делаю шаг назад. Меня опять ведут коридорами, оставляют в пустой комнате, спустя вечность туда ввозят тележку с едой, и от пережитого потрясения я вдруг начинаю обжираться, совсем как бывший император. И потом неожиданно засыпаю.

Помню, страшно болит голова, но меня неотступно будят, помогают подняться, я с трудом добираюсь до кареты, в которой уже сидит молчаливый патрон. Мы трогаемся с места, и я опять проваливаюсь в забытье, чтобы очнуться только у себя дома.

У меня в руках записка: «Вам лучше покинуть Петербург как можно скорее. И немедленно сожгите это письмо».

36. Чувства потаенные

Ах ты, не доблестно как все вышло-то, не больно здорово и для всеобщего вспоминания маловыгодно! И поверить невмочь, и не поверить нельзя. Ноне уже радостно, что не я, разлюбезный, эту бумагу сочинить был затребован. Хочется, хочется взлететь повыше, ан слишком близко от престола – не всегда к большой выгоде, не гоните, кони, чересчур быстро.

Только получается теперь, что потрясению конец, наступает спокойствие и великая тишь. Ни войны, ни другой иной какой раскоряки. Значит, можно жить дальше, возвращаться, так сказать, к делам обыденным, что есть славно, скрывать не станем. Давно уж не было хороших негоций, а сейчас на них с большим одобрением смотреть станут, особенно если казне будет интерес пятиалтынный, тем паче двугривенный. А кого забыть надо – забудем, сие нам не сложно, никакого убытка, одно удовольствие.

И на похороны, как указано в манифесте, пойду, не постыжусь. Исполню, так сказать, высочайшее пожелание. Все, конец. А что тут скажешь, Василий Гаврилович? Что скажешь-то?!

37. Итог

Впрочем, думал мистер Уилсон, – как ни прискорбно таковое рассуждение, есть в случившемся и положительные стороны. И пора начинать смотреть вперед – упокой, Господи, душу покойного императора, но его уже с нами нет. Пролетел, пронесся, испарился. Новая же правительница покуда едва сидит на троне, поэтому продолжать старую войну или начинать новую вовсе не в ее интересах. Одна неудачная баталия – и такое начнется! Скорее всего, сейчас наступит мир, хотя бы на несколько лет. А мирная коммерция – пусть не такая доходная, зато спокойная, предсказуемая. И войны Россия со временем будет опять вести с ближними соседями: Польшей, Швецией и, очень хотелось бы, с Портой. Все это суть клиенты его величества короля Людовика. Так что полетят в версальский огород российские валуны да булыжники. Значит, отношения правительства ее величества с Британией, может быть, не сразу, но в разумной перспективе опять станут самыми добросердечными. Это есть, что называется, сила вещей – денежные потоки и торговля вершат политику не хуже многотысячных армий. А дворцовая интрига, наконец, заговор?.. Ну, если начистоту, то удачный заговор – это такая редкость, штучный товар! И даже вызывает некоторое уважение. Аккуратно организовали, нигде не оплошали, разыграли как по нотам. И ведь тоже не обошлось без чьих-то денежных вложений. Только государи по таким векселям никогда не платят.

38. Прощание (окончание второй тетради)

– Мусье, – сказал он мне после третьего бокала, – мусье, я вижу, вас что-то гложет. Не хочу спрашивать и ничего разузнавать, даже не пытайтесь отвечать. Я плохой философ, но пожил уже немало, поэтому могу кое-что посоветовать. Всматриваться в прошлое, хотеть в нем разобраться, найти ошибку, смысл или знак, – все это невозможно. Хуже того – это бесплодно. Прошлое неисправимо. Попытайтесь взглянуть в сторону горизонта, попробуйте, чем черт не шутит, сменить место обитания. Кстати, вы не хотите вернуться на родину? А, понимаю.

Тогда вот что: я думаю спустя неделю-другую отправиться в Москву. Да, да, именно. Вы там не бывали? А мне довелось. Совсем другой город, я вам сообщу больше, там – настоящая Россия, это не столица и не лифляндские губернии. Да и с точки зрения чисто коммерческой в Петербурге развелось слишком много конкурентов, а народ здешний чересчур доверчив, готов купить любую микстуру, лишь бы она стоила дешевле и обещала излечение от всего на свете. Недобросовестность, увы, побеждает, особенно среди необразованной клиентуры. Я так не могу, пробовал – не выходит. Нет, понимаете, удовлетворения от такого богатства, точь-в-точь как нас учат Евангелие и святые отцы.

Поэтому, видите ли, сам желаю последовать только что предложенному мною рецепту. Вот, я честен с вами. Да, дела мои не ахти. Я не умею и не люблю давать взятки, а вы знаете, здесь без этого сложно. Но признать поражение я не готов и оттого ищу перемен. Кое-что в запасе у меня осталось, но не хочется ждать, пока будет опустошена последняя копилка. Нет хуже преступления, чем умышленное бездействие. Итак, слушайте. Я имею от верных людей сведения, что в Москве с лекарскими и аптекарскими делами еще хуже, чем здесь, так не махнуть ли нам, сударь, туда вместе? Можно будет развернуться, принести пользу себе и другим. У меня уже почти все собрано, а вам-то и собирать нечего. Патент у вас есть, исхлопочите разрешение – и в путь?

Не скрою, мне было бы и лестно, и полезно ваше компаньонство. Вы опытнее меня и искуснее во владении здешним наречием. У вас же, если не ошибаюсь, фонды совсем на исходе? И никаких перспектив, даже, может быть, наоборот? В этом городе иностранцу нельзя выжить без влиятельных покровителей, и вряд ли удастся спастись, если у него есть высокопоставленные недруги. Решайтесь, сударь, это вовсе не так далеко, доберемся за месяц или даже быстрее, пока дороги не испортились.

Произошло так, что через пару недель после этого разговора я медленно трясся по московской дороге. Мой спутник и собеседник, орлеанский аптекарь, который важно именовал себя «мусье Жан Шаберт де Гардье», на самом деле звался Гастоном Петитом, и особого образования не имел. Хотя приобрел некоторые навыки траволечения у своего деда, тамошнего крестьянина, почитавшегося односельчанами, если верить его словам, за колдуна и конокрада. Латыни оборотистый фармацевт не знал, да и во французском был не слишком грамотен. Что касается истории его попадания в Россию, то увольте – уже в первые дни нашего знакомства он произвел на свет четыре взаимно противоречивые версии сего исторического события, от чего оставил меня в некотором недоумении и полном нежелании касаться этого запутанного предмета.

Предприимчивости же, как и нехитрой житейской мудрости, ему было не занимать. Он предлагал русским множество рецептов для выведения домашних насекомых и грызунов, разнообразные пудры и душистые воды, помады, румяна и белила, средства для ращения волос, масла для смазывания тела и металлических предметов – одни выводили прыщи, а другие предотвращали ржавчину. Также продавал порошки всех цветов и консистенций, обладавшие столь же широким спектром действия: от чистки посуды до головной боли. После, в Москве он освоил еще и производство благовонных свечей из сала, а особенным спросом у него пользовались всевозможные виды мыла – от самого грубого, казалось, сдиравшего кожу, до мягчайшего, ароматического, едва ощутимого. Забегая вперед, скажу, что дела у него шли неплохо, хотя в качестве компаньона я его довольно быстро разочаровал.

Итак, я ехал вглубь этой удивительной страны. Стояла стремительно убегавшая под треск утренних морозов осень, но меня она не пугала. Увы, мне по-прежнему не было покоя. Нет, я не мучился от ухабов, не страдал от расстройства пищеварения, свойственного изнеженному иностранцу, и мне не о чем, совершенно не о чем было жалеть, пусть все мои карьеры оборвались в одночасье: для слишком многих я стал человеком ненужным, а главное, неудобным. Я ни в чем не мог себя обвинить, но и это не приносило мне облегчения. Редеющие рощи медленно проплывали за окном кареты, и, неустанно вглядываясь в их бестрепетное спокойствие, я безуспешно пытался загасить горевшие в моем мозгу воспоминания, судил себя и почему-то не мог оправдать.

Да, я старался исполнить свой долг и ни разу не пошел поперек собственной совести. И не участвовал ни в чем дурном, хотя уже несколько месяцев не мог заставить себя прийти к исповеди. Но, боже, как страшно, как отчаянно и безответно кричал в тот вечер его величество император всероссийский, царь Великия, Малые и Белыя Руси! Какая жестокая и быстрая колика скрутила его почти в одно мгновение, сразу во многих местах разорвав напряженные до предела внутренности! Да, часто невозможно поверить, когда на твоих глазах внезапно с треском раздирается ткань бытия и недавно пышущее жизнью тело моментально становится трупом. Но мне ли, в силу моей профессии и боевого опыта, было не знать, сколь тонка нить, отделяющая с виду здорового и полного сил человека от немедленной встречи с Всевышним.

Да, он не выказал мужества в критических обстоятельствах, да, он лишился трона по своей вине и да, он был плохим государем и уступил место лучшему. Но все равно я никак не мог не сострадать несчастному самодержцу. И в Тосно, и в Волочке, и в Торжке я по ночам слышал стоны смертельно больного, я заново переживал его мучительную и позорную агонию. Он корячился в углу всякой горницы, гнездился за печью, раскатисто катался по притолоке. Извивался и бил ногами в коричневых ботфортах. Ему было страшно и больно. Адски больно.

39. Москва

Коронация проходила торжественно и радостно, хоть не обошлось без хлопот – захворал наследник, его прибытия сначала несколько дней ждали в подмосковном дворце, а потом, после въезда в город, долго не показывали народу, береглись. Даже рождение не отметили толком – куда там, пришлось к тому же перенести кое-какие приемы, аудиенции. Ее величество разволновалась, писала кому-то отчаянные письма. Бегали слуги, ординарцы, напудренные камердинеры из галереи в галерею вели под руки доктора, он медленно опускал пальцы в таз с горячей водой, а затем долго и тщательно их вытирал. Но потом отпустила нелегкая, и тут уж развернулись всласть.

Колокола звонили радостным перекликом во время переездов по городу, процессии и депутации шли чинно, народ радостно выл, жадно толкался при виде летящих в толпу блестящих монет и кидал вверх шапки, столы ломились, жареные быки сочились сладким жиром, а винные фонтаны изобильно текли по наполовину отчищенным мостовым.

А что – все по закону и по обычаю. Праздник – и праздник редкий. Новая теперь на Руси царица!

40. Победительница

Слава Богу, сомнения теперь окончательно рассеяны. Москвичи сердечно преданы трону, династии. Стоило приехать сюда, чтобы ощутить их радушие и сердечную теплоту чувств. Совсем не было неприятных вопросов: по какому чину поминать покойного императора, каковые указы прошлого царствования утверждены будут, а каковые наоборот? Никто ничего не вспоминал – что за прелесть! А речи-то, прямо заслушаешься! Главное, искренне, душевно, так только русские могут, вспомнить хотя бы архиепископа. Не все, впрочем, было понятно, слишком много этих, как они называются, славянизмов. И не спросишь – неприлично. Но каково чувство, какая страсть! – тут и без перевода ясно. Пришлось даже ограничивать – вон, старик хотел, чтобы она подписала манифест о титуловании себя Матерью Отечества. Пришлось облобызать и объяснить, что нет, невозможно, почтут за тщеславие. И в точку попала: все снова хором петь осанну благодетельнице, восхвалять ее скромность и благочестие.

Проще простого, а замечательно вышло. Дряхлеет он, конечно, а вот по-прежнему героичен и мудр, горазд на выдумки. Надо бы его подержать еще, сколько сил хватит.

Да, приходилось много времени проводить отдельно от Григория, но, как говорится, noblesse oblige. «Все-таки, все-таки мой народ меня любит. Любит… – то и дело повторяла она про себя. – И я буду ему самой лучшей правительницей, я докажу…» На мгновение, счастливое легкое мгновение все было забыто: и багровый мертвец, повязанный императорским шарфом, разжалованный и сгинувший, и другой император, пока живой, но уже много лет схороненный в толстостенном каземате. Из любых казематов, однако, можно выйти… Из любых ли?

Нет, прочь, сегодня нельзя об этом, сегодня день великий, триумфальный. Обед в Кремле, она одна, под тронным балдахином, по всем сторонам генералы, фельдмаршалы с полотенцами, чашами, важно дать каждому услужить, никого не обидеть. Блюда вносятся полковниками, ставятся на стол коленопреклоненным гофмаршалом и после того, как она к ним прикоснется, провожаются салютацией. Умри, фиглярствующая Европа, ты уже не умеешь любить своих государей. Ты не заслуживаешь счастья. Ты лжива, лицемерна и гнила. Ты ни во что не веришь.

Но сама она, она это заслужила, выстрадала. Никто не знает и не узнает, какой ценой. Сколько потерь, и самых дорогих! Душа великих государей состоит из одних рубцов – как много правды в этих словах. Годы, годы прошли… Но она еще молода! Она теперь будет побеждать, ведь рецепт известен. Он не для слабых духом, но прочь страхи, разве раньше было легко? Цель не теряется из вида ни при каких обстоятельствах – только так ее можно достигнуть. И будет всегда долгая, кропотливая работа. Учет всевозможных факторов, возможностей, а в решающий момент – безоглядный штурм, бросок и победа, и снова триумф! Труд и разум – вот единственно возможные причины успеха. И мы научим их всех трудиться, мыслить и побеждать.

41. Праздник

Когда последние пьяные угомонились, когда уронили головы в мутное крошево, размазанное по мостовой, когда замолкли тысячи утомившихся глоток и над городом воцарился раскатистый сап, то там и тут, изо всех дыр, канав и щелей полезли разномастные крысы, черные и серые, гладкошерстые и висломордые, острозубые и растрепанные, грязные и очень грязные.

Крысы ели, умывались, снова ели, испражнялись, визжали друг на друга, ходили по спящим людям, мочились, совокуплялись и снова резво прыгали между досок в поисках лакомых кусков. Люди им не мешали. Едва двигались потные подобия божии, и у многих из угла губ ползла расслабленная струйка слюны. Душный винный храп висел в воздухе сизым паром и не желал расходиться.

Хорошо было жить крысам в стольном городе Москве.

Повесть третья. Зараза

1. Столбовой тракт

Доктор Иоганн Лемке совершал утренний туалет. Умывался, чистил зубы, брился – сам, без помощи цирюльника. Уже тридцать восемь лет, в столицах, уездных городах, в длительных разъездах по губерниям и на маршевых переходах в действующей армии он начинал свой день одинаково, часто не зная, сумеет ли дожить до вечера. Летали ядра, шалил в ближних лесах лихой народец, сотнями косила людей дизентерия, но доктор Лемке усердно точил бритву о старый, флорентийской кожи ремень, взбивал пену, мылил щеки и принимался за дело, поставив перед собой маленькое походное зеркальце и беспрестанно кося в него глазами. Каждое утро он действовал одинаково, не сбиваясь, брея сначала левую щеку, затем подбородок, шею и только напоследок правую щеку, то приближался лицом к зеркалу, то отдалялся от него, следуя давно заведенному, но не осознаваемому им самим ритуалу.

Предыдущую ночь доктор Лемке провел в степи, в походной палатке. Возница что-то напутал, то ли спросонья, то ли с перепою (ох, уж эта горилка!), потерял шлях, потом долго снова на него выезжал и не успел засветло добраться до небольшой крепостицы, где доктора должен был ожидать высланный заранее конвой, которому поручалось сопровождать петербургского визитера еще дальше на юг, по укреплениям и городкам новозавоеванных российской армией земель. Странное что-то творилось в тех гарнизонах, неблагополучное. Доктор Лемке был почти уверен, что знает, в чем дело, поскольку не только видел служебные бумаги, ставшие причиной его командировки, но и отлично умел читать между строк. Однако, как истинный естествоиспытатель, хотел сначала все увидеть своими глазами и только потом делать твердые выводы. Тем более, ему было дано совершенно официальное поручение с подписью и печатью, по исполнении которого он имел предписание рапортовать подробно, в письменной форме, и представить упомянутый рапорт на имя наивысочайших инстанций.

Да и дожидались его впереди инстанции тоже не малозначимые – почти самые сановные люди империи. Поскольку на юге уже несколько лет шла война: тягучая, неприятная, но неизбежная и ничем, кроме победы, завершиться не должная. Ибо знаменовала она наступление Запада на Восток, христианства на ислам, цивилизации на варварство. Ну а то, что Запад, христианство и цивилизацию воплощала в данном случае Россия – страна, в которой доктор Лемке прожил уже четверть века и которую неплохо знал, а потому понимал, сколь далека она от того, чтобы почитаться западной, христианской и, тем более, цивилизованной… Это, не раз говорил себе выпускник иенского университета, есть промысел Божий, предмет, одновременно загадочный, как все, связанное с Всевышним, и очевидный, как кружка парного молока.

Именно такую кружку, жестяную, без ручки, но налитую до самых краев, поднесла ему на полдник малороссийская крестьянка, хозяйка из первой же деревенской мазанки, слепо смотревшей на солнце выцветшей серой стеной. После незапланированного привала они встали рано, быстро выскочили на шлях, припустили, насколько позволяла голая и твердая колея, и добрались до ближайшего поселения, когда воздух еще не успел потерять ночную свежесть. Пока доктор пил, дивчина заигрывала с солдатами, они вяло откликались, спинным мозгом понимая, что скоротечность остановки заведомо обещает бесплодное расставание с любой раскрасавицей. Успевший разузнать дорогу возница нетерпеливо подергивал кнутом – пытался загладить свою вчерашнюю оплошность. Вдоль неровного, но уезженного и, подумал доктор, истоптанного не одною тысячей солдат тракта стояли пожелтевшие от непрерывного жара подсолнухи и слабо шелестели от ощутимого лишь ими ветра.

– Да-с, – продолжал размышлять Лемке, – не одной тысячей и даже не десятками, – русские же начали водить сюда походы целое столетие назад, еще до великого Петра. И до сих пор ничего не решено, дорогие мои господа, и даже нечего ломать голову, почему. Дурное место, дикое, забытое Всевышним. Земли сплошь неплодородные, бедные, а туда, дальше к югу, нездоровые. Лихорадка, тиф… Немудрено, что на северном берегу Понта нет почти ни одного города – людям там незачем селиться. Впрочем, русские идут не с моря, как греки и генуэзцы, а с севера, и потому у них значительно больше шансов. И людей тоже больше, и пушек. Поэтому в чисто военном смысле непонятно, за счет чего султан может отстоять свои провинции. Так ведь и раньше было то же самое, а держались: болезни, плохое знание местности, непривычность русских солдат к тамошнему климату. Говорят, в прошлую войну от поноса умерло до половины армии. Однако теперь многое изменилось: резервы империи обширнее, линии снабжения ближе и нет соперников на западе. Никто не отвлекает, не грозит, не интригует – то есть, интригует, конечно, но малыми силами и без надежды на успех. Вся Европа хочет поражения султана, а больше всех – не раз напуганная турками Австрия. Вот уж кто неоднократно ставил России палки в колеса.

Заслуженный доктор был протестантом в шестом поколении, и потому нелюбовь к венскому двору текла по его жилам с рождения. Надо даже признать, мы немного обесцветили его мысль – герр Лемке подумал: «Не раз ставили нам палки в колеса», – ибо в таком деле он себя от России не отделял.

– Так что теперь все на нашей стороне, – довел он мысль до логического конца (чему студента медицины еще тридцать лет назад научили в строгой университетской аудитории), но тут, как писали в старинных романах, чело его затуманилось. Ибо опытный врач прекрасно понимал, что оказия, по которой ему было приказано срочно выехать на юг, не является чьей-то выдумкой или прихотью. Судя по предварительным сведениям, дело действительно серьезное. И если не остановить, не задержать, хотя бы временно, сие почти несомненное несчастие, то последствия могут быть самыми катастрофическими и для хода войны, и для России, и для всей Европы, для всего даже – не удержимся, чтоб не сказать и мы вслед за приосанившемся почему-то при этой мысли господином Лемке – христианского мира.

– Хватит балаболить, – крикнул доктор солдатам и с неожиданной для его возраста ловкостью кинул кружку крестьянке. Та опешила и, выбросив руки вперед и вверх, поймала ее в подол. – Поехали, бездельники, я вас так и этак, туда и сюда! Глухо стукнув сапогами, солдаты встали во фрунт и только немного косили глазами на обнажившиеся женские ноги. Пот лил у них по ушам, прорезая дорожки на пыльной коже. Придорожная баба тоже застыла ярмарочной куклой с вытянутыми руками и преданно таращилась на строгого иноземца с москальским выговором.

Лемке с удовольствием употреблял простонародные русские выражения и умел ими пользоваться. Поэтому подчиненные его слушались, уважали, даже, можно сказать, любили. Насколько русский человек вообще может любить иностранца да иноверца, чересчур много знающего и высоко по службе поставленного.

2. Суд Божий

Еремка был теперь не Еремка, а давно уж Еремей, вернее сказать, Еремей Антипович. А иногда в гордыне, глубоко запрятанной, называл себя попеременно отцом Григорием или отцом Георгием, ибо не раз посещала его голову сокровенная мысль принять в скором времени постриг и обет священнический. Бывало, впрочем, исчезала она надолго, пряталась. Но не будем чересчур спешить осуждаючи – ах, металась молодая головушка, не могла успокоиться, решиться!

Никогда человек сам себя не знает, а особенно в ранние-то лета. Только какие уж ранние – взрослый был человек Еремей и многое перевидал, перетерпел, перестрадал, как в этой юдоли земной водится.

Казалось ему иногда: сам Всевышний карою жестокой указал ему путь молитвенный, грехи искупающий. Забыл, совсем забыл он Господа, когда хороводился с Татьяной, когда женихался. Другие, ох, другие гуляли у него в голове хотения, и ничего не соблюдали они, даже Великого Поста. Свадьбу летом сыграли, да и тут нимало не успокоились, хоть и не могли пока отделиться, угол снимали в слободе у знакомых хозяев.

Прожили вместе они ровно год без самой небольшой чуточки. К весне настала пора Татьяне рожать и вышли те роды тяжелыми. Долго мучилась с ней повитуха, и вроде не зря, сдюжила, перемогла Татьяна, и ребенок кричал громко, не увечный он был ни капельки. Только на другой день пошла у него по всему телу сыпь, а потом до горла достигла и вмиг удушила. Татьяна же его до последней секунды не отдавала, все кормить пыталась. Видать, тогда эта сыпь и на нее перекинулась. Злое было то изъязвление, никто из фершалов к Татьяне и подступиться не решился. И домашние все в страхе разбежались, а Еремея сестра Наталья на коленях умолила смириться, не губить себя, дать жене умереть спокойно, раз уж на то Воля Божья. В закрытом гробу хоронили ее, и разрешил отец Иннокентий Еремею не смотреть на покойницу, не целовать на прощание.

Ох, как молился потом Еремей, какие епитимьи на себя накладывал! Однако долго, долго не отпускало его горе. Но не зря говорят, что время лечит, и особенно хорошо оно лечит молодых. Потому и не мог решить он, что делать дальше, куда приложить себя, ведь и грамоте он знал и Писание, а таковой учености пропадать негоже. Если кому Господь какой дар дает, то обязательно потом спрашивает со всей строгостью.

Недаром забрали Еремея со Двора – уже когда Татьяны не стало, выбил для него отец Иннокентий должность малую.

Нехорошо говорить, а теперь-то рад был этому Еремей, понимал: еще самую кроху, и увяз бы по уши в суконном аду, засосала бы его трясина фабричная. Потому иногда думалось молодому причетнику, что надобно на будущий год поступить в школу архиерейскую – семинарию (как его не раз наставлял отец Иннокентий), выучиться, а потом принять в служение небольшой приход в далекой деревне, куда пошлют, и окормлять тамошнюю паству во славу Божию. Только и здесь существовала немалая закавыка: не хотелось Еремею покидать московские сорок сороков, места знакомые, друзей детских да семью свою ближнюю, тесных сродственников и превыше всего – калечного Арсения, инвалида военного, отставного рядового Рязанского конно-гренадерского полка.

Вернулся Арсений в Москву другим человеком – злой, с почернелым лицом, без левой ступни, которую чуть не в последнем бою прусской войны оторвало неприятельское ядро. Наверно оттого, что за выслугой лет ему никакой добавки не причиталось, выписали Арсению пенсион совсем малый, чтобы только не голодал. Хотя может, и напутали, или даже провинился где – такое тоже бывает, нам ли не знать. Тем ли, иным порядком, но никакой службы, даже самой завалящей караульной, инвалиду подвластной, он не искал, бродяжил, перебивался, чем Бог пошлет.

И в семье объявляться не думал вовсе, сторонился. Они про него и не знали, пока не сказал кто-то, дескать, видел Арсения в кабаке, на другой стороне города. Не поверили поначалу, но потом снова донеслось, что заметили его, уже по соседству. А затем и сам Еремей столкнулся на улице с братом, обомлел, поклонился издали. Кивнул в ответ Арсений, но ничего не сказал. С тех пор, правда, часто видели в слободе оборванного хромца, Степанова-старшего, то трезвого, то не очень. И в церковь он сперва захаживал отца Иннокентия послушать, а потом перестал.

Говорили, свел знакомство с попами бродячими и иной нищенской братией, научили они его молитвы читать и милостыню просить около святых мест. Другая пошла после этого Арсению карта, появились у него сотоварищи, пропал он опять из слободы, разве по каким праздникам не самым значимым появлялся недалече от церковной паперти вместе с другими христарадниками – небось, в престольные-то у великих соборов обретался. Так и не заглянул он в дом родимый, ни сестре привета, ни племянникам подросшим леденца. Только вот и перед ним, как перед покойной Татьяной, было Еремею за что-то стыдно. Не понимал, откуда взялось этакое чувство, а не прогонишь его, не выметешь из души. Будто отвечал он за Арсения, за судьбу его жестокую, жизнь непутевую, будто должен был находиться неподалеку, ждать, когда спонадобится старшему брату, пьяному, увечному и беззащитному, помощь младшего, сноровистого и умелого.

Так что не хотел Еремей уезжать из Москвы, никоим образом не хотел. Даже думалось иногда грешное – отчего б отцу Иннокентию не помочь своему выученику? И не нужно ли заранее ему в ноги броситься, дабы оставили Еремея после семинарии в Первопрестольной, нашли место удобное, где и долг свой честно исправлять можно, и жить с толком, без бедности постылой. Но, знал подросший Еремка, – а может потому и не спешил с определением судьбы своей – наличествовали здесь сложные жизненные течения, требовавшие искусной навигации и не каждому понятные.

Помнил он, как на следующий год после коронации блаженной и ныне царствующей императрицы пронесся по Москве тревожный, а потому верный слух: дескать, высокого епископа, архипастыря одной из ближних губерний, будут лишать сана, расстригать публично за великие оскорбления, кои он письменно возвел на Правительствующий Синод, обер-прокурора и даже на саму царицу. И назначено было архиереям да и рядовым священникам на том действе соприсутствовать, а как иначе, когда посреди Крестовой палаты весь Священный Синод в заседании ожидался.

Ох, неведомое дело – давно такого не бывало, может, целый век, с той всеобщей сумятицы, что впервые устроил великой державе и церкви православной тишайший и несгибаемый царь, родитель еще более грозного императора, что отцовы потрясения запредельно продлил, патриаршество упразднил, Москву покинул и новую столицу отстроил. Старики сказывали – нонешняя жизнь, непростая да нечасто веселая, и в сравнение не идет с тем временем разудалым.

Кажный день случались тогда новые рескрипты да манифесты, войны да затеи, перемены несказанные и повинности внеочередные. А что ж теперь, чего чаять, какой беды опасаться? Громогласно объявлял правительственный указ, сам читал его Еремей вслед за вздыхавшим отцом Иннокентием: «Безрассудную дерзость имел учинить некоторые письменные в крайне укорительных и злословных выражениях представления… Еще при том в подкрепление упомянутых своих злостию и ядом оскорбления Величества наполненных представлений, Священное Писание и Предание превратно же и ухищренно толковать отважился… И будучи духовному суду подвергнут, в своем тяжком преступлении добровольно признался».

Развешана была сия печатная бумага по всему городу, и возглашена не раз на площадях под бой барабанный. Оттого заполонил народ, да с жирным излишком, весь Синодский Двор – так, что солдаты караульные, штыки примкнувши и ругаясь словами самыми гнилыми, раздвигали толпу, дабы шарабан с осужденным прямо к двери подвести и в палату его без малой задержки доставить. Шумел народ, шелестел губами облупленными, подвывал сотнями глоток, загодя жалел страдальца: русский человек, он завсегда того, кто от правительства беду принял, готов слезами облить, даже ежели сам на него донос написал. Здесь же и вовсе было заверчено вдвойне: о том загодя, в заалтарной темноте и тишине, заглушая голос, проповедями натруженный, поведал Еремею отец Иннокентий. Государственное дело, оно просто не бывает.

Еще почтенный покойник, супруг нынешней императрицы, издал указ сложный, но высокополезный. Отнимались от монастырей крепостные люди да угодья, им много веков принадлежавшие, и отходили к государевой казне. С одного берега, рассуждал отец Иннокентий, се имущество – церковное, против него никому руку поднимать нельзя, а паче того власти кесарской. С другого же, нет власти аще не от Бога, учит апостол, и, правду сказать, пренебрегла церковь наша, и не раз, заветами апостольскими. Вот теперь подступила расплата. Ведь не иконы же отбирают у монастырей, не утварь церковную, а людей зависимых, да поля и нивы, коими владеть ей вовсе не свойственно. А владела, пользовала, чужим трудом жила – ай, неправильно. И крестьяне, говорил отец Иннокентий, как прослышали о том указе, в великую радость пришли, разбирать немедля стали землю да инвентарь разный, и задолго до возглашения официального бросили повинность старинную исполнять, а явившихся к ним служителей монастырских, увещевателей, ругали и хулили всячески, аж что насилием не стращали (говорят, кое-где и такое было).

Известное дело, народ наш глуп и темен, но нельзя и не задуматься, ведь наказания даются по грехам нашим. Значит, в жестокую тягость были пахарям деревенским те повинности, не к любви приучили, а к ненависти. Получается, не народ виноват, а церковь сама, особливо обитатели монастырские, на работу не спорые и, чего скрывать, не в трезвости али нестяжательстве апостольском живущие. Так и святой город Иерусалим покарал Господь разрушением, когда преисполнилась чаша терпения Его. Посему, со всеми вывертами да оговорками, нельзя не признать указа государственного для самой церкви, как и для народа, пользу. Особенно по серьезному рассуждению.

Однако старый митрополит, доносили отцу Иннокентию верные люди, со всем тем согласиться не мог. И ведь искренне вел себя, без двоедушия – сам-то не бог весть в каких палатах обитал и излишним мздоимством не грешил, в общем, честно жизнь свою исправлял, по заветам евангельским и святоотеческим. Мог и дальше плыть по течению, властям не перечить и убытка в мнении людском от того не иметь ни малейшего. Так нет же, не сумел сдержаться слуга Божий, в несколько недель накатал невероятную писулю, разослал важным людям в Петербург и особенно настаивал, чтобы ее величество прочла оную во всей полноте (что само по себе уже – шаг вызывающий). И если б таким отсутствием политеса (простительного священнику провинциальному, хоть и высокого ранга) все и заканчивалось! Отнюдь – то еще грех самый малый! Вся челобитная, рассказывали, полна ругательствами в адрес грабителей, что осмелились покуситься на имущество церковное, с примерами из Священной истории и греческих честных царей, а на закуску – всем супостатам ядовитая анафема, к тому ж с прибавлениями, из пальца высосанными, и с нарушением церковного правила составленная. Одним словом, преступление против всей субординации, почти оскорбление величества (а точнее, именно что оскорбление) и главное – зачем?

И сам по себе указ государев вовсе не плох (свят, свят – нам его обсуждать не по чину), даже полезен, для церкви нашей мятущейся полезен вельми. К тому ж ни за грош пропал митрополит, за полушку: дело это ненужное и в верхах решенное. Вообще с властями на рожон лезть – головы не снесть, а тут вдвойне – власть-то самая наивысшая.

Только все равно вздыхал, речь свою окончив, отец Иннокентий. И не мог понять Еремей, отчего, но недолго вопрошал себя, забыл. Только несколько лет спустя, сопровождая благочинного по важному делу, в самый дом иерея многоважного, на всей Москве наиглавнейшего, вспомнил. Дом тот был чудо как богат: ковры, парча, посуда блестящая да зеркала в каждой гостиной. И задумался Еремей: ведь говорил отец Иннокентий, что правильно иначе, что беднее надо бытовать митрополитам, помнить слова апостольские, и под сим соусом одобрял он тогда постановление, от высочайшего имени исходившее, а непутевого епископа, ему противившегося, хоть жалел, но всенепременно осуждал.

Как же вышло: тот старик жил совсем небогато, а вот устроил на предмет имущества хулительную протестацию, за которую жестоко поплатился? Здесь бы уже задуматься, так и это было не все, слухами Москва полнилась и переполнялась, уши закрыть не давала. Тяжко: в газетах одно напишут, люди другое расскажут – и не решить, где правда. Должно быть, и там и там, как иначе? Вот и доложили Еремею верные друзья, из таких же служек церковных, с коими на праздниках престольных ходил крестным ходом, а потом за столами изобильными сидел с самого краю: спустя года два-три взъярилась на ссыльного митрополита императрица пуще прежнего и приказала отправить его в далекую крепость, заключить в одиночку, за семью дверями кованными, в самой толстой башне на худой Неметчине.

Здесь же, посреди самой Первопрестольной поживал да жировал иерей трижды важнейший, который перед указом склонился, но ничего от утраты церковных угодий не потерпел – даже блестела посуда заморская новизной звонкою и говорила: выиграл. Не мал был уже Еремей, понимал кое-что. Но не удержал тревожную думу, рассказал обо всем отцу Иннокентию на исповеди. Отпустил ему этот грех наставник, ничего не сказал, только глаза сузил, будто моргать приготовился. Но не моргнул, выправил лицо в обратную сторону. Только вот уже не смог остановиться Еремей, продолжал узнавать да спрашивать, однако с большой осторожностью и расстановкой. Вырос уже, чай, не в одну длину, не малой несмышленыш. И что выяснилось: старому-то иерею молодой митрополит за ученика был, почитался земляком и другом сердечным. А вот в единое мгновение оставил его, на письма и слезные просьбы о заступничестве отвечать перестал – так говорили – и потом в грозном суде не то заседал, не то сам собою председательствовал.

И еще добавляли, но уже совсем тихо, даже не шепотом, а шепотком: когда расстригали старца, предсказал он своим судьям судьбу ближнюю и дальнюю, только одинако жестокую. Многое, утверждали, сбылось: один высокий иерей умер через несколько дней, даже в епархию вернуться не успел, другой преставился позже, через год с лишком, но точно как ему возвещено было, от нутряного крови разлития. Кого-то понизили в чине, кого в опалу отправили за иные прегрешения. Один добрый иерей многоважный, ученик бывший, по-прежнему тучнел на Москве да богател и красиво жил. И правил умно, хоть и жестко. Знал слово Божье, должность свою понимал и службу выполнял исправно, без лени и послаблений. А было ему предсказано страшное и невозможное: «Яко вол ножом зарезан будеши».

3. Господин комендант

Генерал фон Штофельн не любил врачей, больных и болезни. Точнее, он не верил в те недомогания, что поражают личный состав маршевых рот в отдалении от боевых действий. Все беды в армии – от безделья, а лентяю любое оправдание пригодно. Лучшее лекарство – физические упражнения, желательно в виде полезной работы, которая в гарнизоне всегда найдется. Тем паче что вверенный его надзору южный город, изначально грязный и во всех отношениях малопригодный для нормальной жизни, нужно было поддерживать в полном орднунге: то и дело по пыльным улицам неслись курьеры, ординарцы, эстафеты, посыльные каких угодно мастей. Случались и значительные посетители, как едущие к армии, так и обратно, в метрополию. Тут надо было держать ухо востро.

Хотя по большей части проходили через городок персоны невыразительные и маловажные, от явных прохиндеев до разжалованных за столичное буйство офицеров и проворовавшихся сановников среднего ранга, только от этого легче не становилось. Ибо известно в России, что сегодня ты лицо ничем, кроме высочайшего неудовольствия не отмеченное, а завтра – столь же высочайше прощен и обратно приближен и даже допущен почти что в святая святых. Так что никому неуважения оказать невозможно, и особо этим, которые пока в опале: из них доносчики самые лучшие. И коль где оплошаешь, спрос будет скорый.

Действующая армия совсем рядом. Не успеешь оглянуться, придет предписание: гарнизон сдать и галопом поступать в распоряжение такого-то корпусного командира. И хоть сражений генерал не боялся, – был он служакой не паркетным, а настоящим, с ранами да орденами – но знал, что жара и жажда на марше чай не болезнь выдуманная, существуют по-настоящему и всамделишно кладут людей в гроб, не разбирая чинов и заслуг перед отечеством.

Устал господин фон Штофельн от ревностной строевой беготни, от стрельбы, форсированных переходов и заградительных рогаток и ждал почетной отставки по выслуге лет, которая ему полагалась, между прочим, всего через полгода. Потому исправно выполнял комендантские обязанности, гонял гарнизонную команду в хвост и гриву, и, в общем, держал в порядке никому не нужный и, прямо-таки скажем, затхлый городишко, ставший теперь, надо полагать, навсегда, собственностью империи. Впрочем, понятие «порядка» могло быть только до известной степени применимо к обиталищу длинноусых вахлаков, женщин, замотанных в многослойные и который год нестиранные юбки, сотням скрипучих телег, нескончаемому бычьему помету и ускользающему запаху спелых плодов: на самой границе между радужной плесенью и яростно-мясистым ароматом последней свежести.

И вдруг прыгнула на шею напасть безобразная и, главное, ненужная, не долженствующая быть. В нее до ломоты в костях не верилось и верить не хотелось. Особенно потому, что виноватыми, если лекари-бездельники не врут, получались караванщики, которых он недели две назад впустил в город. Не задаром, конечно, не задаром. Но ведь не для себя, – его превосходительству и вправду ничего из этакого барахла не нужно было – для державы старался, право слово, и для собственной дорогой супруги. Пусть торгуют, пусть хоть какое развлечение народу. И Евлохия Генриховна пусть тоже принарядится слегка, заслужила старуха, сколько лет колесит по фортам да станциям, палаткам да холодным избам, казенным квартирам да постоялым дворам. Ну, скоро всему этому конец: капитал припасен, купим усадьбу, и не слишком далеко от Петербурга, сможем в город наезжать по важным празднествам и иным козырным оказиям. И в придачу деревеньки две-три да ежели повезет, небольшой заводик, к примеру, торфяной, и живи не тужи на выстраданном покое, отдыхай перед встречей с Всевышним.

В общем, не особо себя генерал уговаривал – вошел к нему ординарец с бумагами, принесли почту, всю напрочь наиважнейшую, с донесениями, приказами, прибыл представиться курьер его сиятельства, главнокомандующего – и забыл господин фон Штофельн о лекарских сказках, о слухах, доносившихся до него уже несколько дней. Говорили, будто прибыла в город злая зараза чуть не от прибрежных лиманов, что гуляет она по караванным стоянкам, рыночным лавкам да прочим гнилым местам, портит ядовитыми миазмами воздух, особенно стоячий да спертый. И кто вдохнет тот воздух или, хуже всего, в порченном месте уснет, пробуждается уже сам не свой, а в ознобе от верной лихорадки; дрожит и исходит испариной, пухнет в причинном месте и под мышками. И вскорости падает с лавки, стучит зубами, белеет и в боли лютой отправляется к праотцам нашим, туда, где мы все рано или поздно будем, а хотелось бы все-таки попозже.

Правда, слово верное, чистую публику та зараза не трогала, только сброд всяческий, падаль людскую, в мерзости и разных вшах живущую, по душным углам да тухлым погребам. И до солдат пока касательства не имела. Тут, впрочем, нужна осторожность – куда солдата в увольнении больше всего тянет? Ага, прямо в те самые притоны с миазмами, где кислое вино на подносе неровно стоит, а держит тот поднос баба расхристанная, прыщеватая, носатая и даже в темноте видно – потная.

На солдатскую похоть и любовь к чарочке управа была легкая и многажды проверенная: отпуска на три, а лучше на четыре недели отменить и занять рядовой состав фортификационными работами по всему периметру крепостных сооружений, тем паче они при царе Горохе построены и осады в жизни не видели. Дневной урок увеличить разика в полтора против обычного. Чтобы все с ног валились и ни о каких самовольных прогулках не думали. И пригрозить, что тем офицерам, у кого в ротах да батальонах наметится изрядное число больных, будет прямая дорога шагом марш на юг, в прибрежные камыши да на янычарские штыки.

Сказано – сделано, и сразу все притихло, ни разговоров, ни даже редких сплетен. И славно. Господи, спасибо тебе, подсобил, надоумил! Можно и на хорошую свечу раскошелиться, правильный случай. Собой господин фон Штофельн тоже был доволен, считал, что хорошо справился с опасным безобразием. Не на такого волка напали, обормоты гунявые. И вот еще: так не нравились господину коменданту санитарные новости, – не без оснований почитал он их за причину едва не начавшихся бед – что приказал он лекарей к нему на прием не пускать, а описи из гарнизонного лазарета переворачивал, не читая, и откладывал в дальний ящик, вместилище бумаг бесполезных и ненужных.

Только судя по всему, на самом юге дела тоже шли не ахти, и в следующий раз генерала ошарашили уже не слухи, а известия самые что ни есть вернейшие, прибывшие из ставки верховного командования. Сообщалось, что зараза, именовавшаяся во избежание паники, гнилостной лихорадкой, тревожит многие селения по эту сторону великой реки, которая быстрым течением да широким захватом разделяла силы воюющих империй. Были больные и в войсках, хотя и немного. Смотрели тех хворых солдат разные врачи, только никак не могли определиться: вот на раны да понос глаз у них был наметанный, а тут соглашаться не решались, и никто на себя конечной смелости не брал. Однако говорилось о симптомах чрезвычайно серьезных, и слово грозное доносилось из промежду строк вполне явственно, хотя никак не могло быть произнесено по соображениям политическим.

Дело, впрочем, и так принимало оборот вполне государственный и требовало действий незамедлительных.

Потому истребован был из самой столицы доктор чрезвычайной опытности и знаток разных лихорадок, в том числе и этой, до срока – свят-свят-свят – определенно не именуемой. И находился уже в пути, колесил по пыльному шляху в неделе-другой пути. В связи с тем предписывалось генералу непременно ждать опытную врачебную знаменитость и оказывать ей всемерное содействие в исполнении высочайшего повеления. «Ах ты!» – тоскливо подумал генерал фон Штофельн, и опять захотел убрать неприятную бумагу в заветный ящик. Даже дернул рукой: нервное, от контузии осталось. Но из врожденного чувства субординации, – а был он из старой остзейской военной семьи, даром что его предки служили русским царям уже в третьем поколении – не смог отнестись к высокому приказу с небрежением и направил навстречу петербургскому доктору казачий разъезд.

4. Патриотизм

Вот против этой войны, с какой стороны ни взгляни, а тяжело иметь особое мнение. Наоборот, хочется одобрить и прилюдно рукоплескать, даже заказать молебен благодарственный за собственные кровные деньги. Во всех отношениях дело высокополезное и державоустроительное. Враг известный, неприятный, но по силам, приобретения – очевидные и выгодные, затраты – умеренные. Опять же и христианам православным помогаем спастись от постыдного гнета, зачтется это дело России на небесах! Да к тому ж не забудем главное: не мы, отнюдь не мы начали ружья заряжать, а он, супостат поганый. Обложил нас вредными требованиями и нотами, придумывал предлоги да гадости, а под конец, как объявлено ему было неудовольствие и полная имперская неуступчивость, – отправил посла российского в башню, наложил оковы тяжелые и выпустил фирман с военной декларацией. Но Господь, вестимо дело, видит, чья в кровопролитии вина, и отличает соответственно.

Оттого имеем мы пока твердое сердечное спокойствие и отсутствие каких-либо угрызений. И главное, несмотря на сложности, связанные с гиблыми погодами, отдаленностью от зимних квартир, финансовой затрудненностью и демаршами неких европейских дворов, одерживается победа за победой, одна другой славнее, и впервые в истории росской удалось одолеть реку, бывшую в оные века границей иной империи, самой достославной в жизни человечества. И притом не числом бьются наши олухи, как бывало не раз, а умением, малыми силами тучи полков неприятельских рассеивают, в ретирацию обращают и в полон берут. Вот как!

Однако после этого обратным разом начинаются вопросы средней приятности и умеренного приличия. И ведь нельзя не задать, особенно, если как на духу. Во-первых, какая у этой войны конечная цель? Поскольку, того не зная, вести кампанию за кампанией – смысл разорительный, здесь большое может быть казне стеснение, а народу неудовольствие. Тут надобно не забыть, с чего вся катавасия завертелась: с бесконечных треволнений в Земле Польской и с неизбывного нашего в них вовлечения. Хотя опять же, иначе нельзя: тоже ведь заступаемся за православных братьев, многие века надменными панами угнетаемых и в рабстве пребывающих. Теперь же, когда держава российская в силу и крепость вступила, невозможно долее того терпеть без позора. А в ту же сторону и недружнего какого короля в Варшаве видеть нельзя, прямой от такой занозы нашему государству урон и поношение.

Народ, однако, о том хоть и знает, да не слишком. Видит он, что служить ему надо в войсках отважных и бравых, а идут те войска в болота польские да степи ногайские и горы кавказские, а сверх того пески крымские да валашские. А еще чует хребтом своим, что работать ему надо денно и нощно из последних его человеческих собачьих сил, и снабжать тех доблестных воинов потребным фуражом да амуницией. И нет тому конца-краю, и нет разъяснения, и чувства никакого тоже не имеется. Кому та война потребна, кроме нас, людей образованных да политике с экономическим расчетом обученных? Народ российский, конечно, терпелив, но если расшалится, то хоть святых выноси. А ведь давно не шалил – значит, много уже накопилось, не ровен час, вырвется на свет, изрядно будет.

Во-вторых, почему мы опять с басурманином воюем в одиночку, а вся христианнейшая Европа либо в отдалении стоит, либо шлет султану дружественное одобрение и чуть ли не обещание помощи? Кто ж тогда, получается, верует в Бога Истинного? Тут даже, скажу я, опять же шепотом: а есть ли в политике, высокой и тонкой, какой Бог? Имея в виду, конечно, совесть. Сколь договоров ни заключили, как слезно ни клялись – все нарушили, разорвали и растоптали. И мы, и они, враги и друзья, народы прежние и нынешние, самые знатные государи и светлейшие императоры. Потому, коли чуток пораздумать, то выходит черным по белому: нет ни веры, ни чести, ни совести в этих делах для любой державы наипервейших. Но тогда, к чему таковая политика? Бог же все видит и обманы человеческие непременно наказует. Может ли случиться, чтобы согрешить во имя выгоды государственной, а Господь за это по головке погладит и скажет: не грешил, прощаю. А может, скажет, да не нам. Вдруг, это нас обмануть – не грех? Ой, до чего додумался, договорился… Самому страшно.

Только остановиться теперь не можно – все равно четвертуют со звоном, если спьяну кому сболтну. Потому еще самый пренеприятный вопрос на закусочку: а что народцу-то нашему страдальному сия война принесет, какую незнаемую радость? Какой душе подарок сердечный? Ведь народ-то и любовь егойная есть главное государево богатство, его, ежели по-иноземному, неизбывный капитал. Ну, так вот-с, смотрим пристально и подсчитываем на пальцах. Налоги введены новые, а за ними самые новые, торговля попритихла. Знамо дело, от поборов она завсегда прямым строем в подпол уходит. Хотя многие мануфактурщики, наоборот, рады-радешеньки: заказы военные щедры, как щи наваристые, казна ни за чем не постоит, а державный дебет с кредитом мы и в мирное время плохо сводить умеем. Ну и погоняют ушлые хозяева работничков своих почем зря, торопятся. Откупили комиссии многотысячные, отяготили карман, да уже все и потратили, теперь отвечать надо. Вот и хлещут лошадочек почем зря, охаживают палками чужие хребты да бока, тянут жилы, рвут хрящи, а на место немощных, больных и мертвых тянут из деревень новых заводских, людей-то у нас хватает. Вот чего у нас всегда хватает, так это людского товару, сырца плотского.

5. Оспопрививание (начало третьей тетради, самой пухлой)

Я жил в Москве уже восьмой год и, скажу честно, такой погоды еще не видывал. Зима началась рано, но рано и ушла, оборвавшись топким снегом в гниющей траве, а лето, казалось, растянулось до бесконечности. Постоянно шли дожди, часто при ярком солнце, и в воздухе висела нездоровая теплая сырость. Поговаривали, что на окраинах развелось невероятное количество грызунов, да и сам я не раз видел нагловатых крыс, которые обычно не показывались из-под деревянных мостовых, а теперь в открытую шуршали по свалкам у торговых рядов. Как следствие, участились случаи тифозной лихорадки, особенно среди фабричных. Повелением московского градоначальника мне, в числе прочих докторов, предписывалось обходить прилежащие кварталы, вести учет заболевших и умерших. Передо мною радостно распахивались все двери: ведь обычно этих людей никто не лечил.

Вместе с тем подобное поручение таило немалую опасность. Русская беднота считает, что врач – это в некотором роде отравитель, и что он может повернуться к больному любой стороной, ангельской или дьявольской. Поэтому они жалчайшим образом унижаются даже перед фельдшерами и знахарями и одновременно их ненавидят. Почитают и готовы целовать сапоги в случае излечения, но могут всей семьей наброситься с дубьем на доктора, пользовавшего их родственника, если тот вдруг умрет. До моей жизни в Москве я не видел ничего подобного, даже в Петербурге.

Когда брошенный человек беспомощно лежит в черном углу и в молчаливых мучениях отходит к праотцам, они говорят: «Бог прибрал». А если лекарю не удается спасти пациента от неизлечимой болезни, они обрушиваются на беднягу со всевозможными проклятиями и иногда даже мстят, изобретательно и страшно. Не раз я слышал, как на врачей нападали, врывались в аптекарские лавки, жилища. Будучи по казенной надобности направлены в некоторые отдаленные слободы, многие мои коллеги отказывались идти туда без полицейской охраны. Конечно, такого не случалось в благородных домах, но ведь этот город заполнен каменными строениями только в центре, а его окраины бесконечны, полупустынны и грязны. И живет в них, как сами русские говорят, голь перекатная, бродяги и оборванцы, человеческий помет.

Между прочим, я заметил, что городским властям происходящее на этих окраинах почти безразлично – они считают, впрочем, не без оснований, что циркулирующие там ядовитые миазмы не смогут дотянуться до зажиточных, хорошо обустроенных кварталов. Наука медицинская, однако, имеет несколько мнений о путях распространения эпидемий. Некоторые болезни передаются исключительно путем прикосновения, иные же разносятся по воздуху и поражают кого хотят. Например, перед летучей оспой равны все сословия, и в случае ее появления в городе, особенно если подтвердится злокачественная форма, нужно пускать в ход любые средства: снарядить заставы, отменить ярмарочные дни, ограничить церковные службы. Последнее, правда, сделать очень трудно: у русских вера – часто не в делах, а в обрядах, и самый закоренелый грешник, только что задушивший мать или утопивший младенца, считает обязанным придти к воскресной службе, присоединиться к хору, поцеловать руку священника и страстно во всем покаяться.

Впрочем, эпидемия оспы, случившаяся два года назад в окрестностях Петербурга, привела в наши края визитера наипочтеннейшего, можно сказать, медицинское светило европейских размеров. Также замечу, что ходившие поначалу слухи о причине этого события вскоре подкрепились официальным извещением: удивительная оказия была вызвана тем, что Ее императорское Величество отважилась привить оспу самой себе и даже наследнику престола. Мысль сколь просвещенная, столь и невероятная для иных коронованных особ, как мы теперь знаем, слишком часто подверженных нерешительности, страхам и предрассудкам.

Известно, что оспа случается у человека только раз в жизни, и тот, кто перенес легкую форму этого недуга, особенно в раннем детстве, навеки избавлен от страха перед болезнью. Посему существует мнение, что намеренное привитие оспы с использованием весьма умеренной дозы гноя, втираемого в неглубокую ранку на руке, так называемая инокуляция, способно в дальнейшем предотвратить ее навсегда. Многие современные врачи благосклонно смотрят на подобные опыты, однако указывают, что различить доброкачественную и злокачественную оспу не всегда возможно, а это связано со смертельной опасностью. Забор материала от больного тоже требует немалой опытности. Тем не менее, в Европе есть доктора, почитающиеся мастерами этого дела, и они утверждают, что за многие годы прививок не потеряли ни одного пациента. Однако в любом случае, выказанное Ее Величеством намерение свидетельствует не только о мудрости государыни, но и о немалом мужестве.

Вскоре после принятия означенного решения из пределов Британской Империи в российскую столицу прибыл один из наиболее опытных оспопрививателей, автор многих научных трудов и трактатов, пожилой джентльмен, которому помогал его собственный сын. Они провели в России несколько месяцев и в самый разгар зимы доехали до Москвы.

Поэтому я имел возможность видеть почтенного доктора и даже присутствовать на лекции, которая была им дана для узкого круга московских врачей. Конечно, он никогда не излагал подробностей лечения императрицы.

Однако было известно, что рискованный опыт полностью удался, пусть и не без некоторых осложнений. Я, кажется, еще не упоминал, что среди русских существует поверье о том, что вещи одного больного могут, подобно амулету, принести исцеление другому, но в таком случае первый пациент обязательно умрет. По роду моей деятельности мне редко приходилось сталкиваться с этим суеверием, хоть я и был о нем осведомлен. Нечего и говорить, что оно делало в высшей степени сложным забор оспенного материала, того самого гноя. Это было даже больше, чем вещь: часть тела, пусть болезнетворная. Но без нее – что прививать? Желающих же подвергнуться прививке в Москве обнаружилось великое множество, поскольку искусный целитель вслед за высочайшим семейством успел избавить от оспы почти весь столичный свет. А ведь, как я уже успел заметить, московское дворянство относится к петербургскому с нескрываемой завистью и при этом все время ему раболепно подражает.

Потому почтенный доктор был вынужден вояжировать в Москву с двумя малолетками, которым он загодя привил оспу еще в столице, дабы затем без промедления использовать их на благо медицины. Весьма предусмотрительно. Обоих детей он до того выкупил у кредиторов за очень приличную сумму: несчастных, по причине крайней бедности, заложили собственные родственники. До Москвы доехала, впрочем, только девочка, через несколько дней после выздоровления неуклюже щеголявшая в новых, несоразмерных ей нарядах. Доктор говорил, что у мальчика выявилась парша, и его пришлось оставить на полдороге, кажется, в Торжке, чему я, признаться, не очень верил. Девочку же, еще больную, закутав в шубу, возили по лучшим московским домам, брали от нее оспенную материю и прививали – говорят, что не одному десятку самых знатных дворян города.

В бывшей столице британец пробыл два месяца и, как я уже говорил, уделил достаточно времени не только пациентам, но и нам, своим коллегам, а главное – просвещению принимавших его горожан, неоднократно разъясняя им сложнейшие медицинские вопросы. Скоро о нем говорила вся Москва. Думаю, что именно поэтому больные из общества, которое принято называть чистым, на глазах приобрели больше уважения и, главное, доверия к лекарскому труду, который часто служит пищей для грубых насмешек. Не зря говорят, что свет знания может рассеять самое глубокое невежество.

Я даже надеялся, что после визита господина доктора развеются ложные мнения, существующие в здешних краях на предмет сыпных лихорадок и сходных болезней. Очевидно, например, что их легкие формы не только не опасны, но в определенных случаях могут быть полезны. Тогда излишнее лечение, а особенно кровопускание, приносит один вред. Впрочем, застоявшиеся суждения менять трудно. Хотя и не невозможно – для этого требуются лишь терпение и постоянство.

Не верьте сомневающимся, просвещение воистину есть наилучшее лекарство от множества общественных недугов! И обратите внимание: заграничная знаменитость прибыла в Россию по просьбе высших властей. Иначе как бы донесся сюда свет новейших европейских знаний? Здесь нельзя не преклониться перед мудростью и заботливостью Ее Величества и не принести к стопам великой императрицы слова моей самой смиренной признательности.

Вот еще один упрек, теперь уже тем, кто никогда не готов поверить в благие дела, совершающиеся государством, тем, кому кажется, что сверху могут исходить только безумные приказы и чрезмерные поборы. Увы вам, наивные души, прекрасную жизнь может организовать только прекрасное государство (пусть и не по Платоновым лекалам), и даже если таковых пока не существует, горе тому народу, у которого государство исчезнет, хотя бы на время, хотя бы в одном городе.

6. Трактир

Представляться начальнику гарнизона доктор Лемке не поехал, а ведь хотел. Что тут прикажешь! Как назло, прямо на въезде в мутный от пыли, но цветастый одеждами обитателей городишко захромала одна из пристяжных, и почти сразу же у обочины показалась небольшая кузня. Дела было от силы на полчаса, но зачем-то доктор решил прогуляться до ближайшего трактира, хотя прекрасно знал, что пить в нем ничего нельзя, даже вина. «Разве что водки?» – но день еще только начинался, да и не большой охотник до этого товара был господин Лемке, хотя за столько лет жизни в великой восточной империи, чего таить, многое случалось. Пробовал и пил, а на некоторых важных приемах, когда нельзя было не поднять вместительную емкость за здоровье очень высокопоставленного лица, забирал по-крепкому, и все же несравнимо меньше, чем его соседи по столу. «Здесь, правда, должна быть виноградная, а не ржаная».

Приземистый, одиноко стоящий питейный дом был с виду похож на небольшую гостиницу, с конюшней и дощатой прямоугольной пристройкой, человек, наверно, на десять, не более. К удивлению доктора дверь оказалась открытой и легко подалась с еле слышным скрипом, а за ней обнаружился совершенно пустой столовый зал, полутемный и тихий. Несколько мгновений Лемке стоял на пороге и почти уже собрался повернуться и выйти обратно на свет, когда чутье естествоиспытателя взяло верх и он решительно прошел к стойке, крикнул что-то, намеренно повысив голос против природного и, сверх того, трахнул кулаком по когда-то мореной толстой доске, служившей здешним прилавком. За стеной раздалось легкое шевеление, дрогнула сшитая из разномастных лоскутов занавеска, и, отогнув ее, в залу вошла маленькая девочка в криво повязанном платке с голубыми узорами, оттенявшими землистое и острое лицо. Нет, не такая уж маленькая, лет одиннадцати-двенадцати, просто у этой нации такое сложение, непривычное для северян, напомнил себе Лемке, и собрался потребовать хоть бы и вина, лишь бы не слишком кислого, но что-то его остановило.

Смотрела девочка на доктора, а вроде бы и не смотрела. Сказала что-то на своем птичьем языке, а вроде как и не говорила. И живая она была, двигалась, дышала, а на деле-то… И не успел ничего подумать бывший иенский студент, а уже все сделал: поднял доску, прошел за прилавок, обогнул смуглянку и отдернул занавеску. Руки быстрее мысли бывают, случается такое.

И сразу стали ненужными объезды окрестных деревень и обход местной больницы совокупно с гарнизонным лазаретом, и опрос коллег, словно командой «смирно» вытянутых перед столичным светилом, и осмотр нескольких десятков, если не сотен корчившихся в жестокой боли страдальцев. Но нет: все это делал доктор еще несколько дней, и внимательно смотрел язвы крупные и узлы, вздувшиеся в паху и под мышками, держал за руку лихорадочных, следил за конвульсиями, не упуская из виду стрелку хронометра… Записывал аккуратным почерком в журнал с кожаными углами, подсчитывал, сводил таблицы и равномерно заполнял их клетки, стараясь до мельчайших деталей охватить полную картину недуга, как учили его много лет назад, как сам он уже давно инструктировал молодых сослуживцев. Наблюдения велись по всем правилам науки медицинской и были достойны доклада с любых европейских кафедр, а впрочем, после завершения и обобщения, могли потянуть и на отдельный трактат.

Только все стало ясно господину доктору задолго до подведения баланса смертности и постраничного разбора симптомов, безо всякой статистики, выкладок да анализов. Вывод сделал он на самом въезде в пыльный южный город, когда, повинуясь неведомому порыву, левой рукой отодвинул занавеску в полутемном трактире и вошел в залитую сладко-приторным запахом комнату. Облезлые ковры висели по стенам, и бешено плясали пылинки, радуясь рассветным лучам. Целая семья лежала там: небось, родители той девочки, братья в сдутых шароварах, а по платкам да пеленкам – малые сестры. Знал доктор то выражение, что было у них на лицах. Видел его, хоть в последний раз уже давно, в Сербии или, кажется, Боснии, во время прошлой войны, когда вместе с российской миссией состоял при австрийском штабе, а еще раньше – совсем молодым человеком, недавним диссертантом, в тех благословенных областях Средиземноморья, где Прованс встречается с Пьемонтом.

Однако не было и там тогда, и здесь, в тусклом городке, за который отчего-то решили схлестнуться две бескрайние империи, никакого благословения, а только проклятие. И были у проклятия ноги, не сидело оно на месте. Шло медленно, но верно, от одной армии к другой, караванами да бродягами, дезертирами да розничными торговцами, конокрадами да базарными девками. Хоть и плохо уже видел доктор в темноте, а обо всем догадался в мгновение, не посредством кропотливого исследования, а одним чутьем тут же поставив правильный диагноз. «Огня, огня сюда надо, заодно и прокоптить весь дом хорошенько, да и мою одежду тоже следовало бы». И спустя несколько минут вернулся вместе с солдатами, и горел у него в руке яркий факел.

Только одно не удавалось доктору Лемке уже несколько дней: убедить начальника ясского гарнизона генерала фон Штофельна в том, что в городе начался мор, что не держаться за валашскую столицу надобно, а драпать, спасать, пока не поздно, солдат, обозных, слуг да и себя, грешного. Все ведь под Богом ходим. Или наоборот: «Она не разбирает». И на немецком пробовал, и на русском, даже с употреблением известных выражений, и наедине показывал выкладки, и при подчиненных закатывал сцены, и обещал написать донесения всем армейским командующим, не исключая даже самое высочайшее имя. И написал ведь, когда отчаялся – было с чего! Какой, однако, оказался господин генерал упорный служака, с каким превосходным гонором не желал ничего видеть или слышать. И кричишь ему на родном для них обоих языке: «Die Pest, mein lieber Herr, die Pest!» Или проще, по-русски: «Чума, милый мой государь, чума!»

Может, по-латыни было бы лучше, доходчивей, красноречивей? Да толку что: наверняка забыл господин генерал латынь, с училища-то армейского, небось, не открывал классиков. А зря. Кажется, у Сенеки в «Письмах» есть что-то про восприятие очевидности. Или у Цицерона? А может, у Тацита, там, где про безумных императоров? Да не столь важно вовремя найти ссылку на римского мудреца – важно, как их превосходительство поплатился за пренебрежение очевидностью, за слепоту свою жестоковыйную. И больше того забирает досада не из-за генерала, хоть и жалко олуха, а за солдат гарнизонных да слуг господских. Зависимые же люди, не хозяева себе. Все русские, за исключением считанных единиц, тут доктор обыкновенно вздыхал – зависимые люди. Значит, ты за них, собака, – это слово обязательно проговаривалось им по-русски – отвечаешь. Перед Богом и совестью. Нет, и призывы к христианскому состраданию тоже не помогли: знатную оборону держал старый служака. Стала она со временем подаваться, да так и не рухнула. То есть, рухнула, конечно, да толку…

В общем, так, ежели совсем честно: пока солдаты пачками мерли, господин комендант еще дюже как сомневался, несмотря даже на приказы грозные, кои ему с фельдъегерской почтой были присланы из ставки в ответ на отчаянные докторские цидулы. И даже ближним офицерам ничего не оглашал, тем нарушая всяческие предписания и честную отставку по выслуге лет подвергая жестокой опасности. А вот как его и госпожи генеральши камердинеры да девки кухонные стали с ног валиться в падучей, то не выдержал: отдал-таки приказ об отходе, ровным счетом через шесть недель после докторского приезда. Поздно было.

Когда доктор Лемке закрывал генералу глаза, не было у него в душе никаких эмоций, одна усталость. Крепок был господин комендант, последним из домочадцев отдал богу душу, целых три дня боролся с пятнистой лихоманкой. И кричал, громко кричал, во весь командирский голос.

7. Европейская корреспонденция (посильный перевод)

«…А что вы пишете о чуме в Турции, так я о том вполне осведомлена. Мое правительство имеет достаточно способов для наблюдения за всеми важнейшими событиями в сопредельных странах, не исключая те, с которыми мы находимся в состоянии полного разрыва.

Сия зараза зародилась в прошлом году где-то в самом сердце Азии, наши резиденты полагают – в Восточной Персии или даже в Бухарском эмирате (слышали ли вы о нем?). В Порту ее, судя по всему, завезли купцы, хотя здесь мнения расходятся: сразу ли она оказалась в Константинополе или сначала опустошила Сирию и Левант. По моим сведениям, эпидемию заметили в оттоманской столице не менее нескольких месяцев назад, и я удивлена, что европейские газеты подают это как последние новости. Изволите видеть, в силу тамошней скученности и малой гигиены распространение болезни происходит очень быстро. Оттого и армия нашего противника в скором времени оказалась пораженной мором и несет сейчас большие потери.

Признаюсь, что именно поэтому мои генералы имеют инструкции избегать захвата крупных населенных пунктов и, в случае отсутствия иной стратегической надобности, постоянно маневрировать на местности, не задерживаясь подолгу в какой-либо одной точке. Также полагаю предпочтительным после успешных баталий позволять противнику отступать и не стремиться к захвату значительного числа пленных, среди которых могут быть заразные. Должна еще заметить, что все товары, идущие с юга, подвергаются карантинной проверке, а захваченные у неприятеля трофеи обеззараживаются дымом. Все эти предосторожности, вы, может быть, скажете, излишни, но пока их плоды очевидны. В наших войсках вовсе нет заболевших, и в целом вести с батальных театров вполне благоприятные. Заверяю вас между прочим, что моя держава отнюдь не нуждается в дальнейшем расширении, тем более за счет земель бедных и отдаленных. Ничего бы больше не желала я, как мира и спокойствия по всем границам государства, вверенного мне Всевышним.

Однако были причины, против которых я оказалась бессильна. Наименее важная из них – оскорбление, нанесенное моему посланнику в Порте. Согласитесь, из него прямиком вытекало объявление войны, последовавшее отнюдь не с моей стороны. И каковы бы ни были дальнейшие извинения, султан должен отвечать за свои действия, иначе мои подданные будут вправе предъявить мне серьезные претензии. Вторая же причина – постоянные набеги крымского хана на мои южные провинции. Вы прекрасно знаете, что сей правитель является верным вассалом султана, знаете и то, куда попадают невольники, захваченные во время этих пограничных разбоев. Не одна и не две слезные просьбы поступили на мое имя из тех пределов. Взывают к защите ограбленные и обездоленные, лишившиеся детей, жен и мужей. Вопиет к отмщению пролитая кровь, мирная и невинная.

Хотя уже много раз обещания Порты обуздать крымского насильника оказывались пустыми, я и здесь была готова к смирению, поскольку знаю, что много больше бед, нежели обычный, пусть и злостный разбой, приносит война настоящая, долголетняя. И мне вовсе не чужды мысли об особой ответственности, которую мы, монархи, несем перед судом Божиим и человеческим. Но, как вы прекрасно знаете, в тот год чрезвычайно усилился поток известий (замечу в скобках, и ранее немалый) о жестоких притеснениях и издевательствах, которым стали подвергаться православные христиане в пределах империи, чего законы султана якобы ни в коем случае не дозволяют.

Позвольте избавить вас от подробностей, изложенных моими доверенными лицами – при знакомстве с ними кровь моя не раз леденела. Известия эти стали широко распространяться в Петербурге и провинциях, вызывая горечь, негодование и возмущение. Российский народ принимает судьбу своих православных братьев и сестер близко к сердцу и вправе требовать от правительства решительных действий для защиты единоверцев. Особую ярость, я вынуждена использовать это слово в интересах истины, посеяли рассказы о надругательствах над церквами и образами Господа нашего. Удивлена и премного, что христианская Европа мало об этом осведомлена. Или отдельные политики считают возможным поставить свои предпочтения выше Божьих установлений? Здесь это совершенно невозможно по характеру народа русского, сохранившего, к счастью, в отличие от иных, может быть, чуть более образованных наций, чистоту начальной, искренней веры.

Скажу, впрочем, что знания европейцев о моей державе, увы, сильно извращены, и я не могу не увидеть в этом чьего-то злого умысла. Так, недавно мне попалась в руки прескверная книжонка одного французского аббата, – знакома ли она вам? – выпущенная, представьте, по рекомендации Академии и с полной королевскою привилегией. Особенно удручает, что этот набор нелепостей, клеветы, плоскостей и злобных выдумок посоветовал напечатать знаменитый астроном и математик, высокий гений, друг истины и украшение своего времени.

Право, я в недоумении. Как можно поощрять сочинение, написанное со столь малым уважением к факту, единственная цель которого состоит в том, чтобы навлечь презрение и насмешки на целый народ? Неужели точность потребна только в астрономических выкладках? Или европейцы считают себя вправе дозировать истину? Им что, доставляет удовлетворение оболгать другие нации, виновные только в том, что они не похожи на немцев или французов? Почему целый народ, унижаемый, оскорбляемый, осыпаемый бранью на каждой странице, не заслуживает никакого внимания со стороны господ академиков? Обещаю вам, что совсем скоро на всех европейских языках будет напечатано подробное опровержение сочинения нашего милого аббата, и вы увидите, что ошибок в нем чуть менее, чем строчек.

Замечу кстати, что всестороннее просвещение моих подданных – дело совсем небольшого времени, и я уже вижу радостные плоды этого в самом ближайшем будущем, а вот мода на либеральное вольнодумство – есть порок глубочайший и вряд ли легко излечимый. Не хотелось бы пророчествовать, но не приведет ли эта мода Европу к потрясениям, сравнимым с войнами между протестантами и католиками? Ни в коей мере не желала бы такой развязки.

Позвольте уверить вас на прощание, что единственной целью моего правительства по-прежнему является не завоевание новых земель и покорение иных народов, а почетный и продолжительный мир, главнейшим условием которого должно стать обеспечение прав христианского населения империи и обуздание крымского хищника. Пользуюсь случаем поздравить вас с наступающим праздником Рождества Христова. Его Высочество тоже с радостью присоединяется к моим пожеланиям благополучия вам и вашим близким».

8. Глава семейства

За прошедшие годы мистер Уилсон несколько изменился, став одновременно чуть плотнее и немного вальяжнее. Этому способствовали пошедшие в гору дела торгового дома, закономерно увеличившие благосостояние петербургского резидента, и его троекратное отцовство: пухлая и послушная, как и все русские, Ефросинья принесла ему девочку, мальчика, а потом еще одну девочку. Попечение о дочерях почтенный коммерсант с легкостью передал матери, но в отношении сына компромиссов не признавал: ребенка воспитывал приходящий гувернант, немец, а будущей весной его должны были отдать в недавно организованную школу для детей-иностранцев. После же, если планам мистера Уилсона суждено было сбыться, молодого Вильсона – под таким именем он был, согласно местным обычаям, записан – ждал интернат в далекой Британии. И не следовало бы пуститься в путь и самому коммерсанту? Он понимал, что уже задержался в России, может быть, чересчур надолго. Да, состояние было создано, да, оно продолжало расти, во многом именно потому, что он освоился на здешней почве, оброс знакомствами и тонкими знаниями, но что дальше?

Ему давно было пора вступить в законный брак, вспомнить о грядущей старости. Ефросинья же не могла и помыслить о том, чтобы перейти в иную веру, хотя, думал иногда Уилсон, оставь они Россию, это мнение могло бы перемениться. Да, вот в этом был главный вопрос: покидать ли Россию? И если да, то кто поедет с ним? Сын – вне сомнения, тут бы он не потерпел никаких возражений. А Ефросинья? И в каком качестве? Английским она не овладела, ее дочери тоже не выходили с женской половины и общались с папенькой только по-русски. И да, в его доме как-то сама собой образовалась та часть, где правила Ефросинья, откуда она редко отлучалась, где жили слуги, часто совершенно бесполезные; и иная, с кабинетом, курительной, библиотекой и мастерской, где по-прежнему царил он, где принимал редких гостей и частых деловых посетителей. Между ними существовала невидимая граница, и коммерсант знал, что уборщики, прачки и полотеры неохотно заходят на его половину. И был вынужден признаться самому себе, что такие обычаи скорее напоминают русскую патриархальность, нежели Европу или, тем более, Британию. И это в Петербурге, где любой мелкий чиновник норовит подражать лондонским или парижским нравам! Так не должно было быть, так не могло продолжаться. Как-то неправильно все шло и нуждалось в непременной починке. Но ничего не менялось, поскольку для перемен были потребны крутые меры, а их почтенный коммерсант избегал. То ли из-за нерешительности, отнюдь не свойственной ему во всех остальных делах, то ли по привычке. Ведь не так плохо жилось ему при установленных – а не им ли самим? – порядках, ведь от скольких мелочных забот он был избавлен. Но все же просыпалось в нем некоторое волнение, когда дети поутру, вслед за Ефросиньей, выстроившись по старшинству, целовали ему руку, не раз задавал он себе вопрос, а не считают ли они его, своего отца, чужим?

Однако в последнее время к беспокойствам на домашнем фронте прибавились и деловые заботы. Летом из Европы стали поступать известия о заразной болезни, напавшей на польские земли. Удивляло, что пограничные российские губернии в этих сообщениях не упоминались. Правда, почти одновременно пришли новости о громких успехах графа Румянцева. Даже учитывая склонность русских к напыщенному языку и преувеличению собственных побед, было очевидно, что султанским войскам нанесен страшный урон и что Порта теперь перестанет искать счастье на поле боя, а предпочтет затягивать войну, надеясь переманить изменчивую удачу. Кстати, подумал мистер Уилсон, эпидемия может туркам помочь. Хотя такие напасти не разбирают, кто свой, кто чужой. Впрочем, он хорошо знал, что русская армия, как и любая другая, теряет от болезней много больше солдат, чем от пуль противника. Прибавьте к этому, милостивые господа, непривычный климат, плохое снабжение и малые понятия офицерства о мерах гигиены, и тогда не исключено, что у султана еще есть шанс зацепиться за ничью.

Так что в размышлениях почтенного коммерсанта присутствовали и резон, и полновесный анализ, и деловая проницательность. Все было. Нет преград перед неумолимой логикой – вот так, господа! Но иногда, засыпая, спрашивал себя мистер Уилсон: «А о чем думает Ефросинья? О чем она на самом деле думает?»

9. Сложности политической обстановки военного времени

Все бы хорошо, все бы замечательно, если бы не известия о язве моровой, хворобе смертной. И вроде нечего бояться, далеко буйствует лихоманка, да вот чересчур уж заливисто расписывают газетки ужасные ужасы, метущие враждебную империю вдоль и поперек. Ни слова о том, что Речь Посполитая той же напастью поражена, а цесарь с королем по всем границам карантины повыставили, да и наши, небось, тоже, озорники, штыками ощетинились. А ежели не подсуетились, на «авось» поставили? Тогда плохо: наши-то известия вернее газетных. И в сумме получается, что зараза уже подобралась к малороссийским пределам, а в областях, баталиям подверженным, и вовсе свирепствует. Однако главные силы господина графа болезнью отнюдь не затронуты и, наоборот, успели за это время российское оружие двоекратно новыми лаврами увить. Это сейчас самое главное дело и наивеличайшая новость. Дали турку прикурить от большого фитиля, впредь он над дедовскими нашими неудачами куражиться не будет. Шутка ли, сам великий визирь со целою армией без оглядки и во всей мочи улететывал, говорят, чуть шальвары не потерял.

Тяжело вести рассуждение, когда сердце болит: ведь почти в самом пекле сынок Афоня, поручик новоиспеченный. Идут от него, слава Богу, ровным строем письма одновременно и правдивые, и радостные. Радостно, что крепости неприятельские берем одну за другой, и что в сражениях ворогу ни разу устоять не удалось, а ведь как кудахтали! Как боялись! Дескать, далеко склады от театров военных, и солнце жаркое, российскому мужику непривычное, и сил у султана немерено. И что ж – бегут басурмане от наших соколиков, и никакое им солнце да неведомые степи не помеха. А правда же добавочная, как водится, не столь сладкая, в том, что по всем этим крепостям, государыней с великою славою приобретенным, гуляет зараза, никаким карантинам не подвластная. В гарнизонах тамошних, как и от других верных людей известно, положение почти аховое. То ли пятнистая лихорадка, то ли еще какая немочь, извода даже более зловредного, валит целыми ротами. Хоть из наших, пишут, по меньшей мере, целая треть выздоравливает, а у местных почти все умирают, потому что родные их тут же бросают без ухода и христианского погребения.

Места же там бедные, ох, бедные места, и ежели кто богу душу отдаст – мародеры тут как тут, никаких караулов не напасешься. Отчаянный народ: чуть не могилы раскапывают, ничего не боятся, пока сами помирать не начнут. И все ближе к нам язва эта, все больше на север забирает. От себя добавлю, что с недавних пор приказано по южным трактам установить шлагбаумы и купцов да обозы торговые подвергать осмотру вплоть до конфискации. Да только против любого строгого приказа есть у нас извечное народное средство, называется взятка. Так что пока не объявят распоряжение от высочайшего имени и под самым страшным страхом, ничего не будет. А как объявить-то? Сразу же паника, беженцы во все стороны, хуже бы не стало. Сказывают, в Польше, да и в самой Малороссии, как ударит мор, то сразу отравителей ищут или, наприклад, колдунов. И едва на кого покажут, особо если из пришлых, – пиши пропало, палят заживо или забивают до смерти. Эх, милые, если б таковое лекарство хоть малую силу имело, разве ж мы бы его не знали?

Но все-таки каковы орлы наши, молодцы румянцевские! Славной метлой дали турку по гузке. Одно печалит: судьба корабликов наших, что снарядили да отправили в неведомые моря прошлой осенью. Вот это расход самый что ни есть бессмысленный, выброс на ветер денег великих и людишек не самых последних. А ведь учинили сию растрату только от одного тщеславия, еще же ей имя – гордыня. И какой фазан речистый государыне такое разорение посоветовать мог и, главное, убедить ее крепким резоном? Впрочем, очень даже известно кто, хорошо известно, притворяться не будем. Так на что ж тогда иные советники, хотя б господин воспитатель принца наследного, иностранной коллегии голова, человек, умом не обделенный и к высочайшему уху доступ имеющий? Видать, не осилил. Или не захотел? В высокой политике так заведено – кое-что проиграть надобно, дабы потом главное выиграть. Самое важное здесь – своевременность. Ведь ее величество и сама не всегда в своих экивоках уверена, а с тех пор какой однова был афронт неудобственный!

Второпях фельдмаршала с командования турнула, и оскорбительно причем, а он тем временем, оказывается, неприятеля хорошенько отколошматил. А в Петербурге решили, что он не к бою готовится, а медлит, и решили сразу отрезать. Ну, и интриги, конечно, – один шепчет, другой подзуживает. В результате депеши разминулись и вышло ахово. Получилось, что победителю в награду тут же объявили полный ремиз. Обидно, а главное, какой опрометчивый пример остальным офицерам. Потом, правда, подсластили ему, здорово подсластили, но все одно, коряво вышло.

Теперь вот это предприятие – уговорил матушку понятно кто, и в каких кабинетах альковных – тоже понятно, да начальника к тому ж присоветовал непременного и многоспособного, благо тот оченно удачно сейчас в Италии лечиться соизволит. Пусть и принимает командование, ничего, что он кораблей ни разу не водил, а в море лучше всего умеет саженками плавать. Зато кровиночка родная, значит, талант и победитель.

Вот и получается, стали наши морячки разменной деньгой, отрубями государевыми, утехой чужого тщеславия. Державный, как говорится, расход. Пропадут, бедные, ни за понюшку табаку, сгинут в дальних волнах, и не вспомнит о них никто. Ни в приказе, ни в газетке слова не обронят, разве молебен отслужат тихо-тихо где-нибудь в порту кронштадтском и свечки поставят в боковом притворе – не по числу убиенных воинов, а по числу кораблей потерянных.

10. Братские чувства

Понимал Еремей, с турком война – правильная. За обиду великую, за родичей православных, славянских и греческих, чью шею веками ломал басурманский султан. И против злых татар, в стародавние времена до Москвы доходивших, и посейчас братушек кровных, что живут в исконных, южных наших землях, стращающих жестокими набегами да всяким бесчестным утеснением. Единственно печаловался, когда брата иногда встречал или просто издали видел, калечного ветерана батальных экзерциций совсем иных, и не таких уж давних, о которых все таперича напрочь забыли. Помнило об увечных одно только государство и только раз в месяц.

Пенсия была Артемию положена пятьдесят копеек – деньги невеликие, и долго его руки не тяготившие. Получив в казенном присутствии государственное вспомоществование, инвалид Степанов сперва дня три-четыре гулял: когда с такими же, как он, изуродованными отставниками, а иногда со своею нищей братией, угощая всех встречных и поперечных. Потом сутки отсыпался в каком-нибудь углу или канаве и опять побирался до новой выплаты, христарадничал, чаще всего поближе к паперти, благо немало было церквей в старой столице, городе колокольном. Не хотел его видеть Еремей и чувствовал за то в себе грех – великий не великий, а вот какой есть, жгучий не сильно, но постоянно.

И не знал, что делать, – попробовал один раз подобраться к брату, покалякать, разумеется, без наставлений да исправительных бесед. Кончилось это плохо, и быстро кончилось, моргнуть не успел – словами гнусными, криками громкими и еще меньшим душевным спокойствием. Поить брата шло против совести, а трезвый он злостью пылал пуще Малюты, особенно если хмель с него только сбежать успел. И никому спуску не давал, потому часто бывал бит, и не собрать бы ему давно костей, да жалели бывшего солдата собутыльники, со всей силы не охаживали. А опрокидывал Артемий чарку-другую всегда залпом, попарно – добрел. Однако на самое малое время, а потом, если не иссякала брага, то без удержу догонял да полировал, терял остатки разума, стекленел, говорил словами бессвязными, отрывистыми и падал, где придется, а коли нечем догонять было, то зверел несоразмерно, наливался силою свинцовой, забывал о ноге своей деревянной и даже двух Малют бешенством превзойти мог.

Но вот эта война была – правильная.

11. Аргументированная отповедь (с французского подлинника)

«…На четырнадцатой странице г-н аббат переходит к своим наблюдениям над громом и заодно сообщает, что, дескать, в ходе их он посредством простого железного бруска внушил уважение боязливому народу Сибири и таковыми электрическими демонстрациями оградил себя от насилий, ежедневно ему угрожавших. Г-н аббат любит многозначительные эпитеты, вся его толстая книга ими наполнена. Он называет боязливым целый народ, потому что несколько лиц отошли от места, куда он железным бруском притягивал гром. Бьюсь об заклад, он и сам стал с той стороны бруска, где было менее опасности. Должно ли заключить отсюда, что все французы трусишки?

Надобно сознаться, что у г-на аббата взгляд не философский – он привязывается лишь к мелочам; ему ненавистен русский народ, но он не рассматривает человека как жителя вселенной, везде одинакового. По поводу своего поганого железного брусочка он осмеливается называть боязливым народ, сделавший более завоеваний, чем Римская республика. Подите, дорогой демонстратор, спросите у шведов, пруссаков, поляков и у победоносного султана, лапою которого французы хотели вытащить каштаны из огня, боязливы ли русские в массе или в отдельности, и вы кое-что узнаете по этому предмету. За письменным столом вы корчите мудреца и конечно были очень довольны собою, когда изливали на бумагу гнев и злобу – свою или кого-то еще – против народа, который осыпал вас предупредительностями и вниманием. Вы осмеливаетесь называть его боязливым, тогда как вы умирали от страха и приставали ко всем начальствам, чтобы вам давали конвой, без чего совершенно обходятся в своих путешествиях боязливые русские. Вы бы дали многое, чтобы заклеймить презрением русских, но вместо того знайте, что презирают только аббатов, пишущих плохо и неумно; тех, которые видят все навыворот и по большей части не знают, что говорят.

Оставляю здесь на минуту рассуждающего об электричестве г-на аббата и укажу одно обстоятельство, касающееся этого явления и малоизвестное в остальной Европе. В России во время зимних морозов дети часто забавляются тем, что в каком-нибудь темном углу трут мебели сукном или мехом и извлекают из них искры и даже яркие блестки. Это столь обыкновенно, что часто эта веселая игра занимает целое семейство. Вот еще один довод, опровергающий мнимый страх русских к молниям.

…Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский. Однако, если бы те же авторы взяли на себя труд рассматривать вещи добросовестно и беспристрастно и сравнивать их с тем, что мы видим в остальном человеческом роде, то обнаружили бы, что он стоит приблизительно в уровень с остальными народами Европы и лишь предубеждение и предрассудок могут ставить его на другую ступень.

Все, кто писал о России, были иностранцы, которые, по незнанию языка и страны, говорили скорее то, что им казалось, чем то, что они действительно видели, их мнение составилось заранее и изменению не подлежало. Немецкие писатели, например, искали в русских немцев и, не находя их, сердились. Все им становилось дурно. Русским было непростительно быть русскими у себя дома. Прочие авторы поступали точно так же – они находили дурным, что русские разнятся от прочих народов; эти проницательные наблюдатели делали открытие, что русские у себя дома выглядят для них иностранцами. Не удивительно ли?!

Легко убедиться, что французские писатели в этом отношении не отстают – они любят первенствовать даже в пустяках и находят сказать что-либо против всего, что не заимствовано у них. Россия заградила путь властолюбию французов, и теперь, не имея возможности побороть ее, они говорят о ней как можно больше дурного, чтобы ей отомстить. Нечего сказать, милая нация. Такие поступки, скорее, в стиле наушника при дворе вашего восточного союзника.

О французы, оставьте этот тон, что вы взяли взаймы под негодный процент, и вернитесь к тому, который пристал вам, но знайте, что каков бы он ни был, он всегда будет поверхностен!»

12. Удачная операция

Просто в отменном, можно даже сказать, до чрезвычайности отменном настроении находился господин Уилсон. Все удалось, шары дуплетом легли в противоположные лузы, пробки от шампанского обгоняли одна другую. Главное же, компаньон Брекенриджа и Сазерби был лично причастен к этому сверхъестественному и нежданному успеху, который мгновенно снискал европейскую известность. Это означало, гм… это в самом ближайшем будущем означало многочисленные бенефиции коммерческого и финансового характера, что в каком-то смысле одно и то же. Но обо всем по порядку. Хотя нет, прервем себя и забежим вперед – особенно грело сердце то, что в решающей баталии, затмевая остальных храбростью, отличились мужественные и хладнокровные подданные Британской империи. Одно слово, морские львы! Не говоря уж о том, что детальное планирование всей операции было проведено на высочайшем уровне. Впрочем, и русские – молодцы, не подкачали. Так что сомневающимся маловерам мы теперь надолго заткнули рты.

Конечно, не будем скрывать, – и почтенный коммерсант это понимал с самого начала – сие бесшабашное предприятие полностью отвечало интересам владычицы морей, как и интересам трансконтинентальных британских торговых домов, к одному из которых он принадлежал. Что было в этой цепочке первично, а что занимало подчиненное положение, прекрасный сэр не задумывался, и был бы безумно удивлен, попроси его кто составить такую лестницу приоритетов. Все-таки не о перетягивании каната говорим, my dear lords! Ведь очевидно, что интересы правительства его величества беспременно совпадают с интересами наиболее значительных коммерческих предприятий империи, и не потому, что одно диктует другим или, скажем, наоборот, а просто… Они всегда, ну хорошо, почти всегда ложатся на одну чашу политических весов. И от этого совпадения происходит множество вещей, в том числе, заметьте, и величие Британии.

Итак, требовалось, во-первых, приструнить французов, во-вторых, им требовалось нанести значительный материальный ущерб, но не абы как, а с максимальной выгодой для родного отечества. В-третьих, отечеству было необходимо доставить какую-то, еще большую дополнительную выгоду, уже не связанную с убытком галльских охламонов, чтобы избежать слишком больших дипломатических афронтов, а в-четвертых, сделать это чужими руками, то есть с минимальным риском. Посему было решено: безумной русской экспедиции в Архипелаг всячески способствовать, по крайней мере, делать все возможное, чтобы она добралась до восточной оконечности Средиземного моря в боевом состоянии. Значит, надо было дать корабельным командам хотя бы несколько дней отдыха. Подлечиться, прийти в себя, потоптать твердую землю. Последнее имело особенную важность – мистер Уилсон знал, что моряков в России не хватает и что в поход брали обыкновенных пехотинцев, думая, что переучиться на матросов они смогут еще на Балтике. А морская болезнь? И вдобавок флотское питание да вода из бочек? Такое не каждый желудок вынесет, особенно непривычный.

Знал директор санкт-петербургского филиала, что до стоянки в гостеприимной Британии добрался разве что каждый второй. Да что знал – заранее предвидел и в доверительной беседе с королевским посланником настаивал на том, что стоит пойти на акт, могущий быть истолкованным иными державами как глубоко недружественный – разрешить русской эскадре, которую многие в любом случае считали обреченной, встать на якорь в английском порту, пусть обставив это самыми действенными предосторожностями.

И испытывал некоторое теплое, хотя и отдающее ненадлежащей гордыней чувство, что его рекомендации, принятые внешне холодно, хоть и не без благодарности, были выполнены вплоть до малейших деталей.

Правда, слышал он и о легком скандале, вызванном нежеланием чересчур чувствительных и излишне заносчивых русских – кому, как не ему, об этом было хорошо известно – приспустить флаг при проходе через Дуврский пролив. Но не мог не отметить, опять-таки зная характер своих компаньонов и контрагентов, что вышли они из этого положения мастерски. Быстро подняли паруса и, пока все думали да рядили, дали в сторону союзников несколько приветственных залпов, оказав таким образом достаточный политес, и не спуская флага, устремились в Атлантику. Дескать, знаем мы, что и за вашим барышом идем, а потому, извините, излишнего почтения оказывать не станем. Или, иными словами, союзники мы или как? А раз союзники, то не выдумывайте глупостей, которые наше российское чванство позволить не может.

И ведь ничего, – здесь опять мистер Уилсон, как человек деловой и трезвый, мог обеим сторонам отдать должное – съели наши крысы парламентские сей резвый демарш, съели и не подавились. Потом и в Гибралтаре приняли эскадру, и на Мальте тоже, после чего отпустили их, соколиков, – коммерсант гордился тем, что может произнести последнее слово, словно природный русак, без глупейшего французского «ф» на конце – отпустили соколиков в вольное плавание с очень небольшими надеждами на дальнейшее. Ну хоть, слава Богу, добрались до места, авось, попугают турка с французом. Впредь будут знать мерзоглупостные причудники урок каверзный, разучатся дразнить британского льва своими слабосильными рогатками.

А как вышло-то! Как обернулось! Вблизи и не разглядеть таких талантов. Ражий толстоносый граф, вроде ничего не умеющий, кроме как давить беззащитных по приказу, а может, и без приказа государыни, оказался разумен донельзя. Внимательно слушал приставленных стратегов, из предлагаемых продолжений флотского единоборства всегда выбирал наилучшее, но ведь и самое наглое, а командиры кораблей тоже оказались не лыком шиты. Маневрировали, всё о неприятеле сумели разведать и постоянно опережали османов на один ход, что является залогом успеха в любой батальной партии. И самое главное, в решительный момент не оплошали нижние чины, вплоть до последних матросов, а это – хорошо знал коммерсант, есть вещь самая наиглавнейшая. Потому, кстати, британскому флоту и нет равных в подлунном мире. Но русские-то, а особенно на море, в таких чудесах замечены не были. И вдруг – на тебе!

В результате сочинили просто невероятную повесть, почти – мистер Уилсон знал это слово – былину. В турецких же владениях, чуть не в прибрежных водах, так запугали султанских адмиралов, – а ведь не последних умельцев, кстати, – что загнали их в тесную бухту, целиком выключили из игры и тут, совсем не по-русски, не стали собой гордиться, лавры сосать и за почести драться, а захотели большего. Тут почтенный негоциант, не чуждый знания классиков, добавлял: «Почти по-римски», даже зачем глупое «почти», просто: по-римски. Ничуть не хуже Марка Фурия оказался убийца императорский, и бились его матросы не слабее триариев последнего резерва.

Полностью, в это только вдуматься, полностью сожгли оттоманский флот, а что не сожгли, то захватили. Здесь мистер Уилсон как настоящий джентльмен мысленно снимал шляпу и признавал, что любая держава, даже его матерняя и нежно любимая, желала бы такое деяние иметь за свое собственное. Впрочем, подданные британской короны в упомянутом деле изрядно отличились, и только малое невезение не дало им стать главными действующими лицами сей пиесы. Однако знал опытный петербуржец, и даже очень хорошо: в таком случае русские все равно выдумали бы других геройских лиц, своих, родных. Поскольку ни в одной земле нет счастья иммигранту.

И часто думал: ведь несмотря ни на что, здесь ему никогда не прижиться полностью, да и дома он теперь тоже станет чувствовать себя наполовину чужим, инаковым. Слишком много видевшим, узнавшим и оттого не готовым радостно поддакивать соседу и соглашаться с городской газетой. Вот так, везде пришелец, даже на родине, где его с полуслова поймет любой: и простолюдин, и владетельный лорд. Поскольку есть нечто, разделяющее людей сильнее, чем несхожесть языков, плод негодующей воли Господней, явленной в вавилонском столпотворении. И что здесь поделать? Хотя бы чуть проникнуть в эту тайну, думал мистер Уилсон, пусть и умозрителен сей вопрос, философичен, но ведь и реален в той же мере. Как понять тех, с кем ты живешь? Можно ли стать своим для чужих, оставаясь собой? И нужно ли? Не давало ответа мутное петербургское небо, прыскало дождиком, бурлило облачным перекрутом. Может, ничего и не надо делать, плыть по воле волн, и будет все, как Господь решит. Много, много видел почтенный коммерсант могил на английском кладбище, с надгробиями гранитными, на долгие века выточенными.

И еще знал: ни одна природная англичанка не будет плакать о нем так, как Ефросинья.

13. Военный совет

Оказывается, чтобы доказать очевидное, не нужно повышать голос и размахивать бумагами с печатями и высокими подписями. Приходит время и для цифр, да и факты пригодятся, аккуратно подобранные и тщательно рассортированные. И тебя сразу начинают слушать, потому что с первых слов ясно – ты говоришь дело. Нет, конечно, такое очень возможно и не только в теории, доктор Лемке это прекрасно знал, но за последние недели отвык. Оказывается, язвил он про себя, южные широты отменно лишают людей здравомыслия. И вот, пожалуйста, все оказалось просто: дело не в географии, а в людях. А может быть, действующая армия живет по своим законам?

На въезде в лагерь доктора подробно расспросили, потом дали провожатого, знавшего пароли и прямой путь до штабной палатки. Там его выслушал дежурный офицер, попросил подождать, отправил с вестовым короткую записку и через некоторое время пригласил доктора пройти еще дальше, в топкую глубь тяжелых холстин, где за занавесками ждали полковники, за которыми появились генералы, а за ними – сам господин командующий, человек высокого роста, в потрепанном парике, с немного усталым, но проницательным и живым лицом. Он сразу сел, за ним загремели походными стульями остальные. Доктор подумал и остался стоять. Командующий поднял голову и внимательно на него посмотрел.

Лемке в третий раз за день повторил: из неприятельских пределов идет эпидемия чумы, поэтому армии нужно держаться подальше от крупных населенных пунктов, свести к минимуму поиски фуража и вообще любые контакты с местными, выставить отдельные караулы по всем дорогам и не пропускать никого в сторону российской границы, не продержав в карантине хотя бы недели две. Также по возможности надо проводить как можно меньше времени на одной стоянке: человеческая скученность и – доктор помедлил, выбирая наиболее точные русские выражения – сопутствующие этому отбросы есть наилучшая питательная среда для чумных миазмов. Всех больных немедленно отделять от здоровых и помещать в специальный лазарет. Там они должны оставаться вплоть до самой смерти или освобождения от недуга. Но делать это надо с умом, после установления точного диагноза, способы которого известны науке и могут быть продемонстрированы армейским врачам в кратчайший срок, – дня за четыре, не более. Переболевших освобождать от строевой службы и использовать для ухода за больными, надзора за карантинами и на прочих опасных работах, связанных с риском заражения. Штаб молчал. Еще Фукидид, зачем-то добавил доктор, заметил, что чума не поражает одного человека дважды. И успел подумать: «Вот дались мне эти классики».

«Ведь болезнь никого не постигала вторично, по крайней мере, до смерти, – генерал нарушил молчание. Латинская речь в его устах прозвучала необычно, но говорил он довольно чисто. – Hic enim morbus eundem bis non corripiebat, ita ut eum etiam interimeret. Не буду притворяться, господин доктор, наизусть отнюдь не помню, более того, всегда читал описание сего божественного бедствия, постигшего великий город, без малейшего интереса, наискосок страницы. Это ж не битва на Сфактерии и не осада Сиракуз. Да и латынь подзабыл, причем – он усмехнулся, – забывал с превеликим усердием. – Никто из офицеров не шевельнулся, но Лемке показалось, что усы начальника штаба одобрительно дернулись. – А вот по-французски, – продолжал командующий, – мне адъютант это место читал третьего дня несколько раз, и без спешки. Вельми неприятственно, доложу вам, разве за исключением одного рассказа о выздоровевших и свидетельства о том, что самому автору тоже посчастливилось одолеть сию прескверную заразу. Я еще попросил сверить, что переведено правильно – греческого оригинала, конечно, не найти, а вот латинский сыскался, есть у нас, поверите ли, среди господ офицеров отдельные умники. У парижан даже попроще выходит, без вывертов, так, чтобы всем понятно было: la maladie n’attaquant pas une seconde fois mortellement la meme personne. Ну, хоть на том спасибо. Значит, чума?»

Доктор кивнул. Он не только неплохо учился в казавшейся отсюда невероятно далекой Иене с фигурными остроконечными домиками и ярко, но геометрически точно разрисованными фасадами, он еще любил долгими российскими вечерами перечитывать старые книги, которые, бывало, приносили ему отдохновение, облегчали натруженный мозг. Да и четыре года назад, на эпидемии болотной лихорадки в Финляндии, как можно было выдержать без рассудительного голоса древних? Поэтому, в отличие от генерала, он помнил многие, ставшие вдруг разом всплывать фразы, очень близко к тексту: «Затяжная война всегда приносит случайности и неожиданности, ход ее не поддается предвидению и расчету». Но промолчал. Чей слух может умастить этакая сентенция в стране, которая всегда воюет?

14. Чудеса элоквенции

На молебне-то что епископ устроил на благодарственном, в соборе царском, при полном дворе, в высочайшем присутствии! Ну поставили его речь говорить – правильно, спорить не с чем. Красными словами одарен сверх меры и учен донельзя. Во всей державе некого лучше найти, чтобы хвалу вознесть по прилежным правилам, с извлечениями из книг, к тому прямо способных, древних и нонешних. Так ведь что отчебучил, сокол в рясе: посередь проповеди вдруг шасть с солеи – и прямо к гробнице императорской. Все расступились в ужасе, как полки на параде, а он воздвигся напротив, словно при отпевании, и знай воет в полный голос: «Восстань теперь, Отец отечества! Воззри на любезное твое изобретение, великий флот российский, что неслыханной славой наполнил ныне паруса свои. Не пропали труды твои и устроения, уже не на море Балтийском и даже не на море Черном полощутся флаги, что навесил ты на мачты своих фрегатов, – в море Медитерранском, в странах восточных, смиряет корабль русский гордую Порту».

Тут бы успокоиться и обратно на алтарь, а он дальше, без продыху: «Как бы возрадовалось сердце твое, о Преобразователь отечества! Российские орлы твоим именем наполняют просторы восточные, торжествуют, преследуют и истребляют злого неприятеля! Так встань же, возрадуйся сердцем!..» – басом гремит, борода летает, руками машет, как с живым говорит.

Все остолбенели – не понять, что делать и страшно отчего-то, у меня самого прямо как мороз по коже пошел, волосы подниматься стали. Неровен час, откинется сейчас крышка мраморная, а то треснет напополам, уже вроде и двигаться начала… Тут слышу, граф наш старый, что за братом когда-то высоко взлетел, да ныне уж давно приземлился, гетман бывший и академик знатный, шепчет кому-то, и громко шепчет, душа хохлацкая: «Чого вин его кличе? Як встане, то всих нас достане!»

И отлегло сразу.

Епископ долго еще остановиться не мог, и где столько воздуха запас, сладкоглаголивый – все вещал про град Константинопольский и стены Византийские, звал покойника, улещивал возвратиться с того света, сулил ему всякие радости государственные, а вот… Не страшно было более: некому из гроба вылезать, за трость учительную хвататься, и дрожать нам посему вовсе незачем. Глас человеческий только пыль сотрясти может, но на чудеса способности не имеет.

А ее величеству эта, значит, фигура речи очень понравилась. Тут спорить невозможно, таково искусство великое, знатно нас всех пробрало. Одно слово, оратор. Огонь в глотке, что кум в околотке. И велела она сию велелепную проповедь перевести на многие языки и в Европе распространить повсеместно. Правильно – пущай они тоже пужаются.

15. Правый берег

Город высился над рекой, гордо, раскидисто, правомочно – как многие века назад, как века спустя. Обрубал, округлял холмы, наполнял лощины, распускал во все стороны улицы, воздвигал стены и храмы, храмы и стены, наводил переправы, гудел колокольным шумом и ярмарочным звоном. Город был живым почти под любой властью, был вдвойне живым теперь, когда чрево империи двинулось в его сторону и, наоборот, многие обитатели города потянулись на север, занимая все более важные посты, приобретая чины, славу и богатства, неся гонор высокой учености в неприветливые и неотесанные широты, делая их мягче, тоньше, радостней.

Город был запружен проходящими войсками. В одну сторону шли пополнения, свежие, с еще не кровящими ногами и не опаленными степным сушняком лицами, блестели пушечные стволы, звонко ржали лошади. Обратно тянулись подводы с увечными ранеными, скакали редкие фельдъегеря, тащились обозы, порожние армейские и изобильные купеческие. Крепость, расположенная высоко, уступая по высоте лишь вороньего полета колокольне, полнилась провиантом, амуницией, рядом с ней разбухал койками госпиталь. Крепость не знала, что ее будут брать много раз, – с запада и востока, юга и севера, ибо многих еще приманит этот город, – но что ни разу не выпалит она по противнику, никогда не заклубятся дымом ее бойницы от чересчур ярой обороны. Не крепостями был силен город на правом берегу реки, нет, не крепостями.

Люди жили в городе давно, они сами не знали, сколько прошло времени с тех пор, когда первый сруб плотно лег на мягкую подзолистую почву у самого берега. Возможно, причал появился раньше первого жилища, первого жильца – люди не знали и этого, не знали они, сколь хрипло их потомки будут об этом предмете спорить. Город испокон веку был славен базарами и рынками и пока не ведал, что эта война – первый шаг к постройке другого города, на далеком и не всегда гостеприимном море, который переймет и отберет торговую славу у своего старшего брата.

В городе было много нищих. В нем всегда водилось много нищих, особенно вокруг монастырей, где гораздо легче кормиться от щедрости богомольных толп. И тепло было в городе до необыкновения. В последнее время даже зима не маяла бездомных, как обычно, не выбрасывала их десятками на ближние и дальние кладбища. В недавние годы стало еще проще жить голытьбе беспорточной, христарадникам: ручеек прозжих северян превратился в поток, и они обязательно старались поклониться святыням, пусть почти на скаку, и щедро разбрасывали монеты у ворот, торопливо вскакивая в седло и усердно крестясь на золоченые колокольни.

Нищие жили внизу, ближе к реке, переправам и кабакам: там было много нор, углов, подмостков. Но пили, воровали и побирались в этом городе не только они. Никуда не уходили списанные в запас инвалиды, находили пристанище крестьяне из разоренных деревень, сбегались в город все, кому было что скрывать и от кого прятаться. Кучковались, ютились, хоронились, ото дня ко дню перемогались – и густел смрад в заброшенных сараях и узких проулках. Ибо дерьмо человеческое к дерьму же и липнет. Ничто не удержит помойную человечину: ни валы, ни рвы, ни сама великая река. Только крепостные ворота можно запереть на замок. И то не надолго.

16. Сомнение

Ох, непростое это дело – править церковью православной, пусть в самом что ни есть православном городе. Повзрослел Еремей еще более, понимал кое-что, и не всяким, даже очевидным прегрешением мог укорить начальство, хоть и глядел на него, по молодому-то возрасту, отнюдь не смиренно почтительно. Да и отец Иннокентий учил коромысло ровно держать, что, прибавлял он часто, всего труднее. Так говорил: по глупости на рожон не лезь, но и зад вышестоящий не лижи. Напрасная хула – не божье дело, но и подобострастие – сестра лицемерия, а его Спаситель не раз обличил словесами строгими.

Вот, например, указание архиепископское, строго возбраняющее попам крестцовым собираться напротив Спасских ворот, отчего большие были вопли и разные ябеды – верное дело, куда ни кинь. Ведь не мог не видеть Еремей, далеко забрели эти люди, себя божьими называющие, от веры истинной, от смирения да благостности. Об одном лишь заботится голь поповская, часто нигде не учившаяся и никем не посвященная, – как вернее облапошить, обмишурить народ христианский. Давно бросили свои приходы, подвизались на Москве из-за этой причины единственной.

Горят их глаза, горят, когда молитвами частят, когда обещания дают доверчивым людям, что бросаются к ним в беде да несчастии, а еще сильнее горят, когда падает им в ладонь малая лепта, а из той лепты складывается большая, иногда и вовсе увесистая. Скреблось в груди у Еремея, когда видел он пальцы грязные, быстро деньгу жертвенную перебирающие. Сие не моление было, но рыночное месиво, прямо супротив заветов евангельских. И после – как не согласиться со словами письма запретительного, что попы те богослужения в торжища превратили и руки к приятию гнусной мзды простерли.

Только знал Еремей и о том, каково принял те указы народ христианский, за кем во многих делах предпоследнее слово – прямо перед словом Божьим. Ох, взвился народ, ох, клял последними словами правящую консисторию и еретиков окаянных, что подобно землю буравящим червякам, тайными путями во власть просочились. Тяжело становилось Еремею: в войнах и делах государственных всегда послушен был народ властям, радостно принимал указы царские, не раз «ура» кричал и «ура» громкое, даже о деньгах податных не каждый раз печаловался. А вот о вере не внимал он предержащим, знал, что лучше чиновных людей понимает святость и благодать, как и отсутствие оных.

И горечь поднималась из чрева, захватывала Еремеево самое горло: об одних делах он властям душевно верил, но с народом поперек расходился, о других же – наоборот. И как решить, кто прав? И непогрешим ли он сам в сердце своем? Если горит внутри – это и от ангела может быть, и от беса.

Только без искренности как же с людьми можно? Нельзя с запечатанными устами жить, каждое слово на весах отмеривать. Но коли не скрывать, говорить по правде – что сделать сможешь, кому помочь сумеешь? Отвернутся и те и эти. Нельзя судить напропалую, но нельзя и душе дать такой приказ, чтоб молчала, не рыпалась. Чтоб место свое знала, глас совести подавляла и притом с разбором большим.

И как с такими мыслями в служение уходить? Видно, прав был отец Иннокентий, выслушав его не раз, но ни единым словом не ободрив. Но и не осудив.

17. Письмо в действующую армию (бумага высшего качества)

«…Ну довольно поздравлений, как бы мне вас не перехвалить. Дело сделано немалое и бравое, но вовсе еще не завершено, и до той поры фортуна, как известно, в любую сторону повернуться может. Не мне вам объяснять, что военное счастье переменчиво, вспомните хотя бы прошлую кампанию, в тех же самых областях бывшую и столь же успешно для нашего оружия начатую.

…Теперь об ином предмете, донесение о котором от вас некоторое время назад получили и о каком имели здесь подробное рассуждение. Меры, принятые касательно моровой язвы, одобряю. В города армии заходить и так не надобно, с местными жителями сноситься чем меньше, тем лучше. От этого любых болезней поубавится – и смертных, и позорных.

Карантины по всем трактам выставили правильно, проследите только, чтоб они действовали согласно приказу, а не как бог положит, назначьте регулярные инспекции и ответственных офицеров. Извещаю вас также, что мне было доложено о рекомендации господина советника медицины выставить еще один пост перед самим Киевом и я соблаговолила на это согласиться с условием строгого наказа губернатору о том, чтобы сделано все было без лишнего шума, дабы никого не пугать и не давать пищи для ненужных сплетен.

Ваши фельдъегеря пусть тоже непременно скачут в объезд и лошадей не жалеют – я распоряжусь о подставах, а лучше – передавайте депеши с эстафетой, чтобы никто из действующей армии не смел подходить к столице ближе чем на несколько перегонов, пока мы не будем вполне уверены в бесповоротном окончании сего бедствия.

Засим желаю вам удачи и да хранит вас Бог!

Всегда благосклонная к вам…»

18. Тревожные новости

Вот, не может быть в нашей стране незапятнанного счастья, такими уж мы уродились – неусыпно горе у праздника на плечах сидит и кнутом каленым прохожих охаживает. Говорят теперь, все победы доблестные ни к чему оказались, взять и растереть: войско честное православное стоит на одном месте, стрельбы не ведет и не кровью истекает, а солдатским поносом; мрут соколики, дескать, сотнями и дюжинами, И того хуже: святыня-то древнейшая, мать городов расейских, тоже состоит в ожидании напасти и потому сама не своя.

Короче, слухи такие и слухи верные, – а когда у нас бывают неверные? – будто в Малороссию из туретчинских пределов добрался тот самый злополучный мор, о котором пока сведения были скудные, а потому преужасные. И обсуждению, как в таких случаях обыкновенно, не подлежащие. А может, и правильно это: вот мне насколько лучше и спокойнее было ничего не знать, не ведать и спать спокойнее. Но всегда вот подкинет нечистый, прибережет что-нибудь. Так что делать нечего, будем терпеть.

Теперь разъясняюсь. Афонька-то мой уже месяца с два переведен, и оказался во второй армии, той, что славой маленечко обойдена оказалась, и совсем не по праву. Оттуда и сведения, оттуда и заботы. Давеча получил от сына письмо серое, дымом окуренное, уксусом обрызганное, но разборчивое. Пишет, правда, что у них-то в частях полный порядок, хватает лихоманка только редких горемык, по большей части в обозе, у нестроевых, и сверх того чуток среди нижних чинов. Ибо начальствующий генерал принял меры верные, по науке медицинской и от дохтура знающего, который еще на линии фронта эту заразу укоротить сумел. Вследствие чего в главном лагере болезни почти и допущено не было, кроме как если кто уже успел ее подцепить, да не сразу обнаружил. И крепость неприятельскую потому взяли без особых потерь, оттого, кстати, и славы меньше, и чести. Вестимо дело, у нас, если без потерь, то награждают поменее. Значит, не храбро бился, если руки-ноги целы и голова не оторвана.

19. Успокоительное

«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству о немедленном выставлении карантинов во исполнение данных мне инструкций. Торговые обозы задерживаются на подступах к Киеву и отводятся в надлежаще огороженные загоны для простаивания товаров в течение установленного срока. Вместе с тем сообщаю, что хоть распространения болезни у нас пока не заметно, сказать что-нибудь определенное на сей час затруднительно, ибо за каждой смертию в столь большом городе уследить невозможно. Впрочем, регистр покойников ведется тщательно и особого увеличения не обнаружил.

Вдобавок, снаряженные мною наряды ежедневно проверяют госпитали, церкви и самые кладбища, дабы проследить за внешним обликом недавно упокоившихся и при обнаружении подозрительных примет немедленно о том сообщить. На всякий случай совершены приготовления для огораживания некоторых городских частей, прежде всего, причалов и складов, ибо, согласно всеобщему мнению, возникновения мора нужно скорее ожидать в местах грязных, неустроенных, с большим скоплением пришлого народа и подлого люда. О крепости беспокоиться не надобно: она, во-первых, снаряжена всем необходимым для долгой осады, а во-вторых, в силу своего положения мало сообщается с остальным городом. Отпуска солдатам я отменил до особого распоряжения. За гарнизонной больницей следим особенно тщательно. В последних строках заверяю Ваше Величество, что делаю все что могу и даже более того, и неизменно продолжаю уповать на Волю Божью».

20. Погоня

Доктор Лемке ехал на север. Доктор очень устал, и хоть давно не видел себя в зеркале, но знал: безвозвратно изменилось его лицо, он полностью поседел, обветрился и наконец стал выглядеть на свои годы, а ведь как долго держался молодцом. Но не было в душе у бывшего иенского студента никакого сожаления, но и легкости исполненного долга, о которой столько распространялись с кафедр прославленные профессора, тоже не было. Лишь давила, все сильнее и сильнее, тяжесть от немыслимого груза, который он нес уже который месяц. Не стихала буря, а металась по пыльным равнинам, вдоль дорог, вслед за шарканьем побирающихся беженцев. И неясно было, сколько еще мощи осталось в покосившихся плечах советника медицины.

Доктор знал, что его ждет впереди, поскольку не проходило и дня, чтобы он не слышал о случаях болезни, – и чем быстрее продвигался вперед, тем громче и свежее становились эти известия, не давнее едва присыпанной могилы. Тем больше боялись люди врачей и идущих вслед за ними служилых людей со штыками наперевес, разбегались, прятались, все дальше и глубже уносили смертную заразу. Отроду не любивший себя обманывать, герр Лемке понимал: вполне возможно, что там, всего в неделе пути, где широкая дорога встречается с полноводной рекой, в городе, пусть и не совсем столичном, но очень важном для страны и для войны, вовсю идет страшный мор. Доктор спешил. Ведь кому бороться с язвенным поветрием? Даже в самом сердце империи наперечет были врачи выученные, дело знающие, которых бы еще – а не главнее ли это всего остального? – местные жители почитали за своих. Которым бы верили хоть отчасти и обманывали не всегда.

Каждый вечер по приезде в придорожный городок, случалось, и село, доктор делал обход и заносил результаты в походный дневник. В трактире или крестьянской горнице, еще до еды. Утолив голод, перечитывал, вносил исправления.

Зачем, не знал. Просто его так учили: подробно записывать наблюдения, все наличные цифры, возраст, пол заболевших, возникшие вдруг соображения, а потом, в случае чего, сверяться с ними. Вот он и записывал, складывал, сверялся, не забывал про погодные условия, дважды в день мерил температуру воздуха. Не отступало лето перед сентябрем и севером – палило по-прежнему. Даже хуже, чем палило: то вдруг выкатывало страшноватое в полнеба солнце, то сразу затем лил густой, жирный дождь, а за ним – снова парил ненасытный красный шар. Водяная пыль стояла в воздухе, чернила кожу, никуда не уносилась топкая банная сырость.

Копились заметки, тетрадь за тетрадью, цифры уже не складывались – умножались. В каждой деревне видел доктор пустые дома, заброшенные улицы и собак, ошалевших от голода и приволья. Кресты над могилами еще сочились последним соком, но трогать их было нельзя. Лемке понимал: болезнь скоротечна и беспощадна, ему бы чуть переждать, и неминуемо свалятся с ног новые жертвы, вот тогда он воочию убедится… Но остановиться доктор не мог. Наконец, за два дня пути до города все неожиданно совпало, и он почти догнал чуму.

Пациента, что, по рассказам окружающих, почувствовал себя дурно прошлой ночью, хоронили на глазах у доктора. Лемке даже успел бегло осмотреть труп. Теперь сомнений не было. Пока он наводил порядок в армии Панина, пока писал отчаянные депеши в Петербург, моровая язва обошла все заслоны. Или ее кто-то нес? «Река, – вдруг подумал Лемке, – конечно, река. Господи, я страшный болван. Надо было упредить, известить. Хотя какие на этой реке могут быть караулы?»

Только почему, промелькнуло в голове у доктора, он видел так много смертей среди мукомолов? Подчистую мела зараза хозяев вместе с работниками. В каждой деревне народ утверждал, что мельника покарал Господь и прибрал его в числе первых. Да, народ не любит богатых, ни один народ не любит богатых, но мельников – и это было очевидно – никто не убивал. Но и не помогал – семьями вымирали они, семьями. Издалека пахли гниющим зерном опустевшие погреба. И никто не зарился на вяло подрагивающие крыльями мельницы, никто не желал к ним подходить. Кажется, есть поверье, что там любит обитать нечистый – доктор не мог вспомнить, какому народу оно в точности принадлежит. Все-таки до чего суеверны местные обитатели! Трупы сжечь, дом обкурить, бумаги выправить – и твое счастье, владей – не хочу! «Кто смел, – неожиданно выговорили его губы, – тот и съел».

21. Началось

В этот ясный сентябрьский день Подол закрыли на карантин. Выставили рогатки, ощетинились штыками наспех сколоченные будки. Меньше стало человеческого мусора, отбросов, кала, меньше вкусной еды крысам. Обиделись крысы на людскую неблагодарность и бросились врассыпную по городу. Разные были крысы, серые и черные, с приглаженной шерсткой и взъерошенные, все красноглазые и до пропавшей пищи жадные. У некоторых даже в животе мутило от внезапного недоеда и в голове потрескивало. Но привычная ведь к любой напасти животина: чуть не быстрее всех на белом свете жрет, еще и не то видела. Бывал в городе и пожар, и всамделишный голод – все перенесла, перетерпела прожорливая тварь, снова расплодилась стократно и опять заполонила гнилые окраины.

Неслись по городу крысы мелкими стайками, прохожих пугали, да не всех, а только чистую публику, кстати, редкую. А почему никто не гулял, в парк не ехал? Непонятно. И ведь главное: как тепло было, какая радость на душе играть в такое время должна! Катил волны батюшка Днепр, перестукивались лодки у причалов, только не было отчего-то слышно народа на прибрежных улицах, тишина стояла, тишина глухая стояла в воздухе, только время от времени перемежалась она чьим-то слабым стоном.

Врачей и священников губернатор туда, за рогатки, пускать не разрешил: самим нужны. Найдем еще кого лечить и, грехи наши тяжкие, кого отпевать напоследок. Священники ругались, грозили анафемой и Божьим гневом, но государственной воле не перечили, знали: с этой властью шутки плохи. А врачи да хирурги и в полный рост были рады-радешеньки. До того они две недели водили за нос вконец ополоумевшее начальство: вроде да, чума, а вроде – нет, вовсе не чума. Латинскими словами пулялись, как горохом – не разберешь, кто прав. И ведь верилось им, чего скрывать, да и хотелось верить, что рано волосы рвать, не посетила покуда город гостья страшная, непреклонная. Тем паче что за тревогу ложную можно, понимаешь, хорошенько схлопотать и по загривку и прямо в ряшку. Но под конец лопнуло-таки терпение его высокодолжностного превосходительства, уже хотел губернатор допросить энтих эскулапов с пристрастием и с немалою угрозою, да вдруг понял: они действительно не знают. Никто в этом городе ничего не знает про чуму.

22. Логика

Почтенный мистер Уилсон неплохо знал географию, как и положено, заметим здесь, прилично образованному англичанину. И потому уже несколько дней свербела у него в голове какая-то не вполне осознанная мысль, которую до конца додумывать не хотелось, ибо была эта мысль неприятная. Отмахивался от нее, как от мухи, да что там – как от шершня гудящего.

Раз в неделю коммерсант читал в клубе газеты, за несколько дней до того прибывшие из Европы. Корабли, особенно британские, шли в Петербург неостановимым потоком – разные казенные товары (а других в России не так чтобы много, и для их вывоза нужно обязательное государственное разрешение) можно было сейчас купить за малые, часто смешные деньги. Очень, понимаешь, нуждалась армия ее императорского величества в финансовой поддержке цивилизованного мира.

И вот уже некоторое время попадались ему то на второй, то на третьей странице сообщения из воюющего и бестолкового Константинополя. Говорилось в них, что в пределах Оттоманской империи свирепствует страшная болезнь, и что лишь чудом она пощадила султанскую столицу. Скорее всего, город спасся потому, что прошла зараза по его южному ободу вместе с перегруженными фелюками или отполированными песком караванами и сразу растворилась в народном половодье, перепрыгнула через узкий пролив и двинулась прямо на север на плечах громадной и по-азиатски беспорядочной армии. Армия эта, судя по депешам из османских пределов, несла значительные потери, и не только от русских пуль.

И из всего из этого нельзя было не сделать довольно простой, кстати, вывод. Очевидный, my dear lords! Выпирающий, как поварешка из густого борща. Только вот почему-то в клубе, насколько мог заметить трезвомыслящий коммерсант, он никому в голову не пришел. А там, не чета иным гостиным, собирались люди серьезные и рассудительные.

Странно, ведь до какой прозрачности была понятна общеизвестная географическая реальность. Три далекие реки западных пределов Эквсинского Понта все время становились линиями фронтов, обороны, плацдармами для наступления, путями снабжения, их то и дело форсировали, за них отступали в случае неудач или просто для того, чтобы дать войскам передышку. Знал почтенный негоциант: ничто не разносит заразу так быстро и так споро, как гнилая южная вода, и понимал, что когда достигнет болезнь (а как не достигнуть) главного торгового шляха, то пойдет по нему на север, к реке, самой в тех местах главной, а потом понесется вверх, пусть и против течения, и будет ее, миленочку, не остановить.

И внезапные соображения об отъезде в глухую финскую деревню стали вдруг возникать в коммерсантовой голове.

Только успокаивал себя мистер Уилсон – вон, осень на пороге, а зима здесь ранняя, не дойдет зараза сюда, увязнет в болотах, совсем как монголы Батыевы.

23. Будни московские (продолжение третьей тетради)

Здесь я понимаю, что перескочил через одно событие, которое в дальнейшем будет невозможно обойти. Точнее даже, сразу через два, тесно связанные друг с другом. Короче говоря, не прошло и двух лет после моего приезда в Москву, как жизнь моя чрезвычайно переменилась. Во-первых, я стал зарабатывать приличные, даже по европейским меркам, деньги. Во-вторых, я женился, и, смею сказать, женился по любви. Не знаю, должен ли я описывать историю своего брака, а если да, то насколько подробно. Умалчивать об этом не хотелось бы, но и распространяться о таком предмете тоже кажется неуместным. Ведь я отнюдь не пишу свое жизнеописание, а свидетельствую, смею утверждать, достоверно рассказываю о том, что видел – и только во имя тех, кто уже не сможет за себя постоять. Так всегда. Герои не поют о своих подвигах, а пустынники не становятся епископами. Потому вот еще один авторский девиз: мною движет справедливость, а не тщеславие, в моем возрасте уже давно бессмысленное.

Так или иначе, стоило мне обустроиться в Москве, как меня все чаще стала посещать мысль о женитьбе. Замечу, я здесь не исключение, из иностранцев очень многие женятся на местных. Русские жены послушны, работящи и не задают лишних вопросов. Единственная сложность связана с реалиями высокого порядка: все они хотят остаться верными своей разновидности христианства, так называемому православию (кстати, излишняя религиозность – чуть ли единственный недостаток, свойственный тамошним дамам, особенно из мещанского сословия). Раньше, говорят, иноземцу нельзя было обвенчаться с русской без формального перехода в их веру, но в последнее время на это стали смотреть сквозь пальцы, если только супруг присягнет, что не будет препятствовать крещению детей по местному обряду. Скажу прямо, этот предмет меня мало волновал, и я с легкостью дал такое обещание, одновременно предпочтя не расслышать намеки на то, что, дескать, мне бы и самому не мешало… Сам не знаю почему, я предпочел остаться католиком, хотя последний раз был в соборе много лет назад. Впрочем, обо всем по порядку.

В России, как и у нас, браки обговариваются родителями, во всяком случае, родителями невесты. За меня тоже должен был кто-то поручиться, желательно человек старше меня и живущий в Москве по крайней мере несколько лет. Поэтому мой бывший компаньон, – я о нем уже вскользь упоминал, мы к тому времени вели дела самостоятельно, впрочем, расставшись весьма по-дружески, – вызвался свести меня с несколькими коллегами, которые пользовались известной репутацией во второй русской столице. Я посетил вереницу званых обедов, сделал хозяевам небольшие подарки, был даже поверхностно проэкзаменован по ряду медицинских вопросов и почти выучил наизусть сокращенную и чрезвычайно скучную версию собственной биографии. Так у меня появились поручители, можно попросту сказать, сваты.

Невеста моя была из относительно зажиточной семьи. Звали ее Анастасия. Не красавица – да красавицу за иноземца бы и не отдали, – но мила, приветлива и чистосердечна. Немного владела грамотой и счетом, благодаря своему отцу, владельцу небольшой лавки и человеку очень даже современных убеждений, регулярно читавшему газеты.

Откровенно говоря, женившись, я неожиданно приобрел к самому себе известное уважение. Итак, мне уже за тридцать, но я добился немалого: приписан к лучшему госпиталю громадного города, владелец половины дома (спасибо приданому моей благоверной), в конце концов, почтенный человек, известный властям и соседям. У меня одна за другой родились две дочери, видел я их, правда, очень редко по причине большой занятости. А что прикажете – отказываться от денег, которые сами плыли мне в руки? Соблюдать все посты и праздники, подобно местным горожанам? – поверите ли, они занимают едва не полгода! Нет, никогда. Вот я и работал: помогал другим и гордился собой.

Подобных эмоций только добавило состоявшееся знакомство с заезжим визитером из северной столицы, моим соотечественником. Не помню толком, кто мне его представил и даже затруднюсь теперь описать его внешность. Ничего примечательного, но невероятная тонкость и приятность обращения, от которой я, признаться, в России уже отвык. Народ там грубый и откровенный, и я под его воздействием стал таким же: начал ругаться, распускать понемногу руки, особенно общаясь с прислугой, и не переживать над каждым покойником.

Так вот, соотечественник оказался человеком чрезвычайно любопытным и деликатным, в самом скором времени он позвал меня на обед в одно из лучших московских заведений и целый вечер расспрашивал об устройстве врачебной службы империи, болезнях, поражающих местное население, и о мануфактурах, которые я по долгу службы вынужден был посещать.

Дело в том, что в России мало свободных фабричных: как правило, это люди, принадлежащие казне либо отдельным хозяевам, и я затрудняюсь сказать, чье положение хуже. Наверно, правильнее всего выразиться в том смысле, что их положение ужасно по-разному и одновременно имеет различные способы облегчения. Например, частный фабрикант полностью распоряжается жизнью и смертью своих крепостных, что иногда открывает возможности для жутчайших злоупотреблений. Однако немало и обратных случаев, когда владелец мануфактуры ведет себя как добрый христианин, не доводя работников до последней степени отчаяния. Так что общего правила здесь нет.

Государство же – главный собственник России, оно владеет слишком большим количеством людей, а потому вообще не склонно заботиться об их благосостоянии. Это чересчур сложно и накладно. К тому же русское чиновничество даже более воровато, чем наше, а что скрывать, я в юности частенько оказывался свидетелем неблаговидных поступков разных интендантов, директоров и прочих королевских служителей, скользких дел, в которых, стыдно признаться, был замешан и мой дорогой батюшка. Но долг платежом красен, говорят русские, благодаря тогдашним связям ему и удалось поначалу вызволить меня – ведь я покинул Страсбург свободным! – из той дурной истории, с которой я начал свое повествование и которая теперь мне кажется до нелепости невинной.

Впрочем, речь сейчас о том, что русское правительство заботится о своем работном люде, только когда он начинает умирать в слишком больших количествах, тем самым нанося государству прямой урон. Иначе кто же будет неустанным трудом обогащать корону? В таких случаях меры принимаются весьма суровые, а потому управляющие фабриками, каково бы ни было их стремление к обогащению, стараются поддерживать вверенные их попечению производства в некотором порядке. Если они и не исполняют в точности все законоустанавливающие циркуляры, многие из которых, признаю, вполне гуманны, то все-таки следят за тем, чтобы не переходить границы приличия. Работа же фабричного начальства оценивается правительством по количеству товара, а серьезный убыток живой силы неминуемо приводит к недостаче, что обречено ревизии или даже полицейскому сыску.

Все это я рассказал заезжему соотечественнику, что-то, конечно, упустив и, покаюсь, слегка преувеличив некоторые детали, дабы произвести на гостя – чье внимание, мне, не скрою, льстило – дополнительное впечатление. Его реакция меня несколько удивила. Поахав, как положено, он без дальнейших вступлений объяснил, что уже много лет пишет труд по управлению общественным здоровьем и что в этом трактате будут разделы, посвященные всем великим европейским державам. Только, увы, в России он ненадолго и боится, что, не владея местным наречием, может наделать непростительных ошибок. Поэтому не соглашусь ли я в течение двух-трех недель, безусловно, не бесплатно, перенести только что изложенные факты на бумагу и переслать их по такому-то адресу? «И на всякий случай еще одну копию вот сюда. Конечно, услуги переписчика я тоже оплачу. Понимаете, это как-никак magnum opus, работа всей моей жизни и будет так досадно, если в нее вкрадутся неверные сведения о России. Могут быть даже дипломатические осложнения. Так я могу на вас рассчитывать, мой дорогой друг?»

До сих пор не понимаю, почему я так легко согласился. Деньги он мне предложил внушительные, но не сверхъестественные. Да я их еще должен был заслужить, причем изрядно потрудившись: по мере того, как я все более склонялся к тому, чтобы принять его предложение, список предъявленных мне вопросов продолжал расширяться. Впрочем, наши переговоры шли легко и мои ответные условия, пусть и не сразу, но тоже были приняты. Не скрою, в итоге я был доволен тем, что выторговал чуть больший гонорар и с тщанием его отработал, ведь не так уж часто нам предоставляется возможность честно продать свои знания. Заодно я заново научился владеть пером, даже приобрел к этому охоту, не отпускающую меня, как видите, и до совсем седых волос.

24. Научные соображения

Губернатор рвал и метал, а точнее, попросту боялся. Ну зачем этого приезжего эскулапа потянуло за рогатки? Что, ему жизнь не дорога? «Дорога, дорога, – успокоил его доктор Лемке, – но ваша жизнь мне дорога тоже, даже, не побоюсь сказать, превыше собственной, поскольку за здоровье верного и усердного слуги государева я лично отвечаю перед ее императорским величеством». «Льстит, собака, – подумал губернатор, но вслух ничего не сказал. – Посмотрим, что он сейчас просить станет. Не дам, ничего не дам. Легче в крепость спрятаться, там и припасы есть армейские. Всего вдоволь, несколько месяцев продержимся, до зимы уж точно».

«Ох, – тут неприятственно стало на душе, и холодок побежал по становому хребту, – нынче же надо писать в столицу донесение, срок подоспел, да и вообще – ждут там, а коли не дождутся… Или отложить до завтра, утро вечера… Вдруг само рассосется, вдруг все неправда, и этот неуемный доктор, седой да серый, строгий и немецкий, дело свое знает ничуть не лучше наших доморощенных идиотов?»

Лемке пристально смотрел на губернатора, важного сановного русского, толстоватого, как почти все провинциальное начальство, в плохо сидевшем мундире и сочных тупоносых сапогах, который непрестанно потел и поэтому постоянно вытирал бритый затылок грязным платком из дорогого кружева. И понял, что его надо напугать, только тогда он начнет действовать. Доктор оказался наполовину прав. Потому что есть не вполне определимая, но явная черта между пределами страха и страхом без границ. И один и тот же человек может за краткое время оказаться по обе ее стороны: сначала свыкнуться с неизбежным и проявить твердость духа, а потом сорваться и с головой погрузиться в трясину всепобедного ужаса.

Сам доктор не боялся умереть, поскольку наверное знал, что умрет, и с младых лет, почти еще со школьного учения, готовил себя к уходу в небытие. Так учили древние, да и некоторые современные философы, и он с ними был согласен. К тому же доктор прожил всю жизнь среди смертей, хотя чего здесь необычного? Искренне благодарили люди Бога за каждое новое утро, часто зная, что соседу, которого день назад скрутила невесть откуда взявшаяся трясучая, этого сделать уже не дано.

Но даже против собственных коллег был господин Лемке слишком опытен в делах смертных, ибо не чурался эпидемий и самых безнадежных больных. Даже если забраться выше и взять боевых генералов, что посылают на смерть целые батальоны, а потом ленивой трусцой объезжают свежие поля сражений в сопровождении подобострастной свиты, то много больше их видел людской муки советник медицины: от страданий необлегчаемых до жестоких конвульсий, переходящих в агонию, а затем в вечный покой. Баталия за целую кампанию бывает только одна, редко две, а понос с лихорадкою усердствуют ежедневно и еженощно.

Отсутствие страха не есть безрассудность. Доктор всегда четко, в определенном порядке, а в недавние месяцы еще четче, то есть повторяя все процедуры лишний раз, а то и два, выполнял правила гигиенической предосторожности как по каталогу, от «а» до «я». Одним его научили много лет назад, другие он с годами выработал сам. Последних давно накопилось больше, чем первых, и Лемке все тверже убеждался: то, что ему посчастливилось дожить до стольких годов, не может быть счастливой случайностью. Значит, меры, выведенные им из жерновов беспощадного опыта, действенны. И могут принести пользу, помочь братьям по ремеслу. Ах как давно надо было сесть за монографию, укорял он себя, за подробный и обоснованный научный трактат и назвать его, скажем, «Принципы врачебной гигиены и предохранения от заразных болезней в клинической практике». Ведь он совсем неплохо помнил латынь, и в Петербурге, в крайнем случае, было у кого справиться о разных грамматических тонкостях.

Но нет, как-то никогда не оставалось у него времени на труды за письменным столом, хотя вот даже нынешний блокнот с записями – чем не конспект будущего руководства по борьбе с чумным поветрием? И снова останавливал себя доктор: не борьба, а ограничение наносимых эпидемией бедствий, предотвращение излишней смертности, вспомоществование больным с наименьшей опасностью для сиделок и врачебного персонала. Вот какой парадокс – строгими государственными мерами можно было в конце концов затушить любой мор, а значит, избавить от угрозы гибели всех членов общественного организма, целые народы, страны, но рецепт спасения конкретного пациента отсутствовал напрочь. Нет и никогда не было в руках у искусного доктора такого инструмента, которым бы он мог бороться с язвой в отдельном человеке, редко когда удавалось ему не потерять больного, особенно с быстротекущей формой. Считалось, впрочем, что при остром воспалении могут помочь контрастные ванны, но применять их в массовом порядке было никак невозможно. Да и сама процедура слишком мучительна, не каждый здоровый вынесет. Потому ее используют редко, вот и сам доктор после ряда экспериментов в молодости к ней больше не возвращался. Слишком трудоемка и, главное, неблагодарна. Предпочитал в таких случаях покой и внутреннюю гидротерапию – когда водой чуть соленой, а когда слегка подсахаренной. Но если по правде, и от этого никаких чудес не происходило. Пусть число выздоровевших в иное время доходило аж до четверти, да что там, в удачные недели до трети бывало – знал Лемке, что не он спас счастливчиков, а Господь Бог.

Поэтому нужно было добиться от губернатора необходимых мер, жестких и решительных, тех самых, ради которых избранному сословию и вручается политическая власть. Хорошо, конечно, что оградили пораженное заразой предместье, выставили часовых. Только при этом по городу не было никаких разъяснений, объявлений, указаний, эпидемия как бы не существовала. И чтобы надавить на потного толстяка в неровно напудренном парике, требовалось одно: самому убедиться в том, что по скученным кварталам, которые теснились на пологом склоне от покойной речной шири до великого собора, славного самой древней древностью, действительно гуляет пятнистая и жадная старуха. Потому доктор Лемке и полез за караульные рогатки. И сейчас, произведя над собой необходимые дезинфекционные процедуры, со слезящимися еще от кислотных паров глазами, стоял перед губернатором и одновременно грозил и уговаривал: немедля объявить, что в городе чума. И императорского гнева не бояться – не все ведь в руке человеческой, имеется Воля и помощнее державной. А коли скрывать да откладывать, только хуже выйдет. В очень многих, скажем так, отношениях.

Дрожал губернатор, оборачивался то и дело за спину, словно искал чего. А потом обхватил голову, поник и со всем согласился. Рукой махнул. Но тут же – нет, выпрямился, щелкнул каблуками, как будто доктор был выше чином, и пошел писать государыне официальную бумагу. Только спросить успел: не надо ли чего еще? А Лемке вдруг сказал: надо. В каком состоянии городская типография? Есть ли бумага, клей? Было бы полезно отпечатать небольшую брошюру в количестве, скажем, сотен двух. Нет, цензуры не потребуется, и церковной тоже. На латыни будет книжица. И как просохнет, отправить несколько копий с вестовыми на север, в столицу, да и в Москву заодно, там тоже будет, кому прочесть. И указать: сочинение строго для врачебного пользования, чтоб только по госпиталям раздавали или докторам с патентами, знающим людям и никому более.

25. Благожелательное (бумага по-прежнему очень хорошая)

«Все ваши донесения Нам благополучно доставлены и сначала переданы изустно, а по истечению известного срока, после которого зловредные миазмы прекращают свое действие, зачитаны вслух. Вызывает радость, что вскоре за оповещением о море он почти сразу пошел на убыль и что три недели кряду в день умирает не более пятидесяти человек.

Особо обращаю ваше внимание на необходимость поддержания общественного порядка и тщательного следования врачебным рекомендациям. Принятые вами меры признаю верными и советую преждевременно от них не отступать. Известно Нам и то, что с вашей помощью господином советником от медицины издана краткая брошюра, содержащая описание оного морового поветрия, дабы менее опытные доктора могли с нею сверяться и за руководство использовать. Впрочем, надеемся, поводов к этому в ближайшее время еще убавится.

Несмотря на благополучный оборот событий, приказываем никому не въезжать или выезжать из города без тщательного медицинского освидетельствования, сквозной транспорт иногородних товаров, особливо с юга, никак не разрешать, почту не принимать, а столичную эстафету направлять кружным путем. Также сообщаем вам, что Нами издан приказ, предписывающий начальникам запасных частей, ныне направляющихся к батальным театрам, в город ни под каким предлогом не заходить».

26. Высокие государственные доводы

Конечно, порядок – порядок прежде всего. Кордоны, заставы, карантины для больных. Никого не пропускать. И родственников туда же, обязательно. Надо, чтоб всех до единого выловили, чтобы хотя бы попробовали. И правильно, что всех на остров, очень разумно! Жаль только, что зараженные дома нельзя попросту разом сжечь, разве что лишь отдельные, которые сами по себе стоят и к другим «вовсе не примыкают». Рапортует ревностный губернатор, кстати, с сожалением, что иначе никак не получится уберечь город: пойдут искры летать да языки скакать, ничего не останется. А оно бы и неплохо этот грязный курятник весь сжечь, а на его месте построить город современный, каменный, европейский. Но нельзя даже и думать: храмы там почти на каждом углу, самые что ни на есть почтенные, мощи, реликвии, никогда мне этого не простят верные подданные.

И конечно, эпидемия уйдет на Польшу – ведь это не страна, а развалина, ничего организовать не может. Что ей карантины! И Венский двор того же мнения, и посланник английский. Сказывают, там по глухим углам забили до смерти или даже сожгли несколько деревенских знахарей да ворожей: обвиняли несчастных в наведении мора. Правда, и у нас был прискорбный случай: неподалеку от Киева по такому же обвинению заживо закопали униатского священника. Собралась толпа и разом порешила, без суда и исправника. Недосмотрел кто-то из губернских, надо распорядиться, чтобы выяснили и поставили на вид. Сообщают, что там в одночасье умерла чуть не дюжина мужиков, народ сразу возбудился, а на беднягу донес его собственный повар: мол, мешает в печи какое-то пойло, разбрасывает по дворам. Теперь уж не разберешь. Хорошо хоть, что не своего, православного.

А рижский губернатор – хорош гусь, евреев специальным указом удалил в Польшу. Хотел аж всех, гуртом. Дескать, торгуют тряпьем, разносят заразу. Ах каналья, небось, задолжал кому-нибудь и нашел, понимаете ли, выход удобственный. Впрочем, может и верно? Не столько с сыновьями Авраамовыми, сколько с тряпьем? Ведь действительно не пошла зараза в пределы балтийские, хоть мы из Курляндии отнюдь не всех евреев согласились выслать, а только розничных торговцев. Людям же приличных ремесел разрешили остаться, да хотя бы в той же Митаве. И ничего! Впрочем, если дело в тряпье, то что тогда получается?

Хотя так даже лучше: сукна, одежду и прочие сходные товары можно предостаточно обкурить дымом, а лучше серой, потом оставить в сухом месте на несколько дней и тем миазмы до конца изничтожить. Только кто это делать-то будет? И под чьим присмотром? Где столько народу найти толкового? Доктор пишет, что на весь Киев – шесть врачей, «из которых отнюдь не каждый должную компетенцию имеет». Завтра же вызвать президента Медицинской Коллегии – куда он, стервец, смотрит. А знаю, отбрешется, можно не трогать, скажет, что все мало-мальски сведущие врачи приданы действующей армии и не жалея живота своего…

Вот что надо – приказать в Москву, чтобы поставили за городом, где-нибудь. так, глянем на карту, к примеру, в Серпухове, особую заставу, и всех идущих с Украины примерно проверять и подробно допрашивать. Нет, мало, вообще всю Малороссию надобно взять в кордон, иначе без толку. Так и запишем. Правильно. Сейчас враз секретаря, и чтобы без проволочек. Пусть зараза в оцеплении побурчит и заглохнет, тем паче, я их знаю: от усердия ражего и наврут, скажут, что везде тихо-спокойно, не извольте, ваше величество… А мы все равно обеспокоимся, заранее. Береженого Бог бережет.

27. Суммация

И-и-и, соколики. Говорят, что там было – пером не описать и лучше не видеть. Наказал Господь город святой, а за что – неведомо. Сотнями в день мерли, хоронить рук не хватало, трупы по улицам лежали неубранные.

Никто присяги не исполнил, ни один за оглоблю не взялся. Да и что сделать-то здесь можно было? К тому ж самые умные из служивых да чиновных успели кордоны обойти и драпануть на все четыре стороны. Особенно если есть поместье собственное, куда можно по-быстрому доехать и ото всех прохожих запереться. Потому чистая публика из города – в два счета шасть и нетути, остался лишь народ да солдаты. И лично сам господин губернатор тоже сбежал, не выдержал. Несколько недель простоял, карантин устроил, а потом отремизился. Бросил, так сказать, на произвол судьбы.

Почему его матушка за такую измену простить соизволила, непонятно. То есть понятно, конечно: на радостях и чтобы не гневить провидение. Поскольку Господь осерчал, да Господь и помиловал, пошла, сказывают, смертная язва на убыль. Еще бы, такие ныне опустились морозы по Руси великой, чуть не воздух хрустит, видать и миазмам зловредным они тоже не содружественны. Что сказать, неимоверная состоит польза от сил родной природы: завсегда спасают они русского человека от неизбывных напастей чужеродных, занесенных к нам из далека-далека за грехи наши бесчисленные.

28. Передышка

Доктор Лемке очень устал. И холодно было ему, холодно. Четыре месяца провел он в Киеве, и слились они в один день.

Мертвецы, сожженные дома, подводы с трупами, волнения после приказа о выводе карантина на речной остров, исчезновение из города всех должностных лиц и столь же неожиданное их появление, когда эпидемия стала затихать – он отмечал это где-то в глубине души, но ни секунды не потратил на обдумывание проблем, в строгом смысле слова немедицинских. Не имелось у него времени реагировать на что-либо без прямого отношения к делу. А вот то, что многие больные умирали скоротечно, без нарывов на теле, чего в книгах до сих пор описано не было, отметил в специальном примечании.

Думал, стоит ли вообще упоминать о возможных методах излечения – слишком уж были они ненадежны и хлопотны. Но потом решил – надо, пусть с оговорками и не обещая особенного успеха. Знания утаивать нельзя, даже столь несовершенные. И помнил, что все повернулось к добру в ноябре, когда, наконец, пришли первые заморозки и ушлые крысы перестали бегать по городу взад-вперед.

И встала, встала река, уже после нового года, который некому было праздновать, разве что на Рождество тихо-тихо, при малом народе, прошли обычные службы. Не велел Лемке созывать прихожан, и послушался, в этот раз послушался его губернатор, и епископ тоже не возразил.

29. Путники

Не осень стояла на дворе – лето. Влажно было в воздухе, потно телу. По слободе ходил Еремей, и не без дела, а посещал прихожан. Знал, кто болен, кто гол, у кого в доме роды, у кого – похороны. Нет, нельзя это было назвать окормлением, да и неправильно. Невместно даже. Окормление – это когда отец Иннокентий степенно чай пьет, о божественном толкует и невзначай направляет детей своих если и не на истинный путь, да хоть подальше от худого.

Даже просто отсрочить грех, до заката или рассвета следующего, и то хорошо. Тут, в фабричной слободе до дурных тропок далеко ходить не надобно. И народ живет ушлый да разбитной, что за народ – сегодня есть, завтра нет, то ли помер, то ли убег, то ли в канаве валяется. И не переводится ведь товар человечий, не иссякают души перекатные – вот какова загадка, только легка она. Ибо со всех сторон да пределов прибивается к Первопрестольной беспорточный люд: кто заради заработка, кто для схорону, а все больше оттого, что, говорят, тяжела жизнь по бескрайней Руси, ищут здесь, в великом городе православном облегчения своей судьбинушке горькой.

Вот только свернул Еремей во двор, а там на замызганной лавке хозяин, глаза пьяные, рубаха навыпуск. А рядом с ним еще двое сидят, в армяках грязных, ненашенских. Сразу видно: с дороги странники, с дальней дороги. «Спаси Бог». – «И вас также». – «Откуда?» – спросил. Нет, пить не стал, разве если воды в кружку плеснут. «С Малороссии», – ну, это по говору сразу слышно было. «Что, из самого Киева?» Как-то дрогнули тут пришельцы. «Нет, не из Киева. С Нежина мы, слыхали про Нежин?» – «Слыхали. Как там у вас в Нежине? Говорят, нелады разные стоят на Украйне: то ли неурожай, то ли иное какое бедствие, да и война под самым боком». – «Да нет, не слыхали мы про такие беды, хотя да, война. А вот где бы подработать устроиться? И чтоб с жильем, каким-никаким, полкой дощатой, ямой сухой». Опередил Еремея хозяин: «Да на Двор суконный всегда люди нужны. А бумаги есть какие у вас, чтоб доказать – не беглые вы?» – «Нет, мы крестьяне посполитые, владельцев не имеем, работаем на того, с кем договоримся, а вот отпускное свидетельство от последнего барина имеется».

Посмотрел Еремей: торопливо написано, но разборчиво, удивительное дело – слышал, что нужны такие разрешения, а видел редко, не выдают их почти. Кому ж охота работников терять. А тут сразу два выправлены. Ладно, пусть идут на Двор, во Дворе лучше, чем на улице или тут, под лавкой да без денег. Таких гостей лишь до первой драки терпят. Хотя нет, смирные они вроде, нежинские-то. Допил Еремей водичку, поставил кружку обратно на чурбак деревянный, поклонился и вышел на улицу. Зачесалось у него чего-то под коленкой и так остро, как малой иголкой царапнули, даже остановиться пришлось и пальцем ковырнуть. Но затихло сразу, а вот говорят бабы: не расчесывай, не расчесывай, тоже мне, балаболки малознающие.

30. Трактат

Осень в старой столице выпала долгая, теплая и влажная, что необычно для здешних мест, но за последние год-два все привыкли к погодным капризам: поздней зиме, короткой весне и волнообразному лету, чередовавшему яростную жару с ледяными дождями. Хотя, признаться, я вовсе не скучал по холодам и радовался каждому необычно мягкому октябрьскому, а потом ноябрьскому дню. Однако это не снимало ощущения тревоги, казалось бы, беспричинно разлитого по городу. Скоро к нему прибавились несообразные, но леденящие кровь сплетни о сверхъестественных ужасах и разговоры о том, что власти предпринимают какие-то радикальные действия, которые держат ото всех в тайне. Толком никто ничего не знал и знать не мог. Неизвестность же питала волнение, как гнилое мясо плодит червей.

Слухи носились разные, но мне некогда было в них разбираться. Вдобавок, на меня свалилось множество работы: в мокрую и жаркую осень сразу стали расти заболевания, что об эту пору должны полностью прекратиться. Но из-за погодных аномалий все встало с ног на голову. Вместе с застоявшейся с лета и продолжавшей распухать душной сыростью в город нахлынули зловредные миазмы, и я сбивался с ног, бегая по нескончаемым вызовам. Несмотря на то, что большинство моих пациентов принадлежали к кругу, как правило, счастливо избегающему болезней, свойственных простолюдинам (и имели возможность оплатить лечение), столь необычные климатические причуды решительно отразились на их здоровье. Например, в самые чистые кварталы неведомым образом пробралась злокачественная лихорадка, в считанные дни собравшая немалый смертный урожай, особенно среди подростков. Я уже давно заметил, что одни болезни отчего-то щадят стариков, в то время как другие в мгновение ока отправляют их на тот свет. И наоборот. Так вот, эта лихорадка (по-видимому, какая-то разновидность болотной) относилась к первому роду и, как правило, била по людям молодым и цветущим. Однако взрослым чаще хватало сил перенести пароксизм, а вот дети умирали в страшном жару и бреду, приходя в себя только перед самым концом.

Нельзя сказать, что на нас свалилась эпидемия, все было примерно в рамках обычного, хотя по смертности Москва превосходит известные мне города, даже Санкт-Петербург. По-видимому, это случается оттого, что сюда в поисках работы собирается множество крестьян из ближних и дальних губерний, и, попав в необычные для себя условия, они теряют здоровую устойчивость к недугам, свойственную им в местах привычного обитания (чему я не раз был свидетелем во время деловых поездок). Не знаю уж, какому закону природы можно приписать этот феномен. В любом случае, я имел поручение от городской медицинской коллегии наблюдать за рядом правительственных заводов, или, как здесь любят говорить на английский манер, мануфактур и прилежащих к ним слобод, являясь, таким образом, лицом официальным. А надо сказать, что в России любые чины одновременно пользуются народной завистью и ненавистью, что я, к тому же иноземец, ощущал даже слишком хорошо. Однако отказываться от служебных поручений было бы неразумно – я слишком долго зарабатывал свое положение, чтобы бросить его псу под хвост. В таковом властном качестве я не раз был вынужден расселять (при помощи полиции) крохотные каморки, набитые десятками людей, из которых половина кашляла, двое-трое лежали в бреду, а кое-кто уже холодел, держа в руках чадящий свечной огарок. И что могло удивить меня после семи военных лет, жестоких петербургских приключений и еще семи лет врачебной жизни в полуевропейском или, если хотите, самом восточном из всех европейских городов?

Тем не менее, пора стояла горячая, и я часто наведывался в коллегию и главный городской госпиталь проверить, нет ли каких особенных указаний и не стоит ли ждать подмоги из Петербурга – ходили слухи, что была снаряжена высокая миссия в Австрию и Пруссию с целью найма сведущих в медицине лиц. Впрочем, я догадывался, что ввиду идущей войны и общей неуверенности в русских делах им вряд ли удастся заполучить кого-либо, умеющего и знающего более, чем я с десяток лет тому назад. А много ли проку было от меня тогда?

В здании коллегии врачи оказывались редко, только в дни назначенных заседаний, обычно я встречал там горстку мелких чиновников, бивших, по здешнему обычаю, баклуши или гонявших непрерывные чаи (что, впрочем, одно и то же). На этот раз, однако, я застал их в некотором смятении. Таково, замечу, частое состояние российских служак самого низкого ранга, потративших остатки благоразумия на то, чтобы зацепиться за искомую должность и готовых за нее держаться даже под страхом гибели своей бессмертной души – они либо лентяйничают, либо пребывают в тревоге.

Любая неожиданность вводит их в трепет зубовный и полное телесное оцепенение. Посему они меня жаловали не особенно сильно – иноземец, мало ли что. Вдруг у меня дернется вожжа под хвост и я устрою им какую-нибудь чересчур вредную ябеду? Чувства эти мне были очень хорошо известны, да и понятны. Наверно, я понемногу становился русским. Несмотря на это, мы улыбчиво раскланялись и приветствовали друг друга по имени-отчеству.

– А что, Евсей Тихонович, – произнес я, внутренне восторгаясь своим произношением, долженствовавшим убедить моих знакомых в том, что изучение иностранного языка – дело для них самое никчемушнее. – Нет ли каких новых известий из столицы или от здешних властей, или же самой малой, – здесь я сделал выгодную и одновременно почтительную паузу, – наставительной инструкции, необходимой для ознакомления и изучения? – Возможно, я не очень точно употреблял русские слова, но все равно выразился как нельзя более доходчиво для людей этого рода (уж поверьте мне без излишних доказательств).

Евсей Тихонович, состоявший в чине коллежского асессора, и его младшие коллеги согласно замотали головами, что, как я сразу понял, означало: инструкций и известий нет, но имеется документ иного рода. И поглядев на своих собеседников повнимательнее, сообразил, что к ним в руки попало животное, ранее науке неизвестное, а потому одновременно опасное и удивительное. Мучаются, значит, родненькие. И с намеренной легкостью протянув руку в сторону, провозгласил: «Позвольте полюбопытствовать! – тут же доверительно добавив: – Надеюсь, это по врачебной части?»

О, наивная русская душа! Честь тебе и хвала. Ключ повернулся, полка открылась, Евсей Тихонович зачем-то натянул перчатки по самые локти, на мгновение погрузил руки в присутственную тьму и почти немедленно с боязливой торжественностью передал мне небольшую брошюру, на титуле которой стояло по-латыни: «Описание моровой язвы, также именуемой чумой, в Валахии, Молдавии и Малороссии, сделанное коллежским советником Иоганном Лемке, доктором медицины». Переведя взгляд на почтенных распорядителей, я догадался, что им каким-то образом стало известно название книги. Не знаю отчего, но мне тоже стало не по себе. Еще мгновение, и все сошлось: заглавие объясняло недоговоренные слухи, носившиеся в последние недели по мещанским гостиным старой столицы. Я им не то чтобы не верил, а просто не обращал внимания.

Здесь придется сделать небольшой шаг назад. Как я уже говорил, в Москву со всех сторон тянулись бродяги самого разного рода. Кого здесь только не было! Жаль только, мне не хватает знаний и умения подробно их описать. Одни наряды чего стоили! А лица? Но кто были те люди, плоскогубые и приплюснутоухие, иногда говорившие по-русски хуже, чем я? Не могу достоверно сказать и, увы, мне некого призвать на помощь. Тамошняя земля обширна языками, но до сих пор совершенно не изучена.

И вот среди странных говоров и необычайных людей, которых, не забудьте, я часто видел в самые отчаянные моменты их жизни, иногда при последнем дыхании, стало вдруг формироваться, чуть не в воздухе, а потом наливаться соком и на глазах воплощаться странное, даже не скажу, известие – скорее, знание. Известно, что суевериям не нужно анализа, всестороннего рассмотрения, они никогда не ошибаются, не знают никаких сложностей, модификаций, так вот, знание то состояло в неминуемом приходе какой-то страшной беды, чего-то всепожирающего, всесильного, неостановимого, потустороннего.

Но о чем лепетали в бреду умирающие, чего боялись фабричные девки, осторожно шептавшиеся по углам и замолкавшие при моем приближении? От чего пытались отмолить себя скопища людей, потянувшихся в церкви несметными, даже для России, толпами – и не только по праздникам? Хотя русских никогда нельзя обвинить в отсутствии богобоязненности, скорее наоборот. Но несомненно, что в городе потихоньку прорастало чувство опасности. Признаюсь, я его очень даже замечал, но связывал с идущей на юге войной, которая до той поры, насколько я мог судить, продвигалась весьма успешно. Даже чересчур – ведь я не мог не понимать, что российские успехи должны встревожить многие европейские дворы.

Теперь же передо мною разверзлась бездна. Не скажу, что я хорошо знал Россию, но все же не раз выезжал за пределы Москвы в составе врачебных инспекций, почему и был неплохо осведомлен о характере провинциальных властей и уровне тамошних медиков. Хорошо если в уездном городе можно было найти одного хирурга, а в губернском – двух-трех. Слышал я и том, что стоит удалиться от столицы на три-четыре сотни верст (примерно сотню лье), как и того не окажется, одни костоправы, травники да кровопускатели. Удивительно еще, как здесь до сих пор не случилось мора, подобного тому, что надвигался на нас, – я вдруг понял это с необыкновенной отчетливостью – надвигался на потный, грязный, переполненный нечистотами, грызунами, мухами и вшами город.

Понемногу служители коллегии разговорились, и я узнал гораздо больше, чем мог рассчитывать. Есть люди, которых страх делает словоохотливыми, таковы большинство российских бюрократов, ибо они всегда ведут с собой внутренний монолог, готовясь к тому моменту, когда кто-то заставит их давать оправдания письменно и под присягой. Так вот, в старую столицу было направлено две дюжины экземпляров труда высокоученого и, должен признать, отважного немца. На мой взгляд, хватило бы и одной. Свежеотпечатанные фолианты в буквальном смысле жгли руки моих собеседников. Поэтому все оказалось очень легко, и я унес с собой плотную кожаную тетрадь, провожаемый радостными взглядами чиновников. Почему-то им казалось, что стоит избавиться от всех книг, оказавшихся у них на хранении, как исчезнет из воздуха и почти материализовавшееся слово, которое стояло на титульном листе.

31. Рапорт

«Повеление Вашего Императорского Величества исполнено в точности. Полицейские и военные заставы как на ближних, так и на дальних подступах к Первопрестольной учреждены и инструктированы действовать с наивеличайшей строгостью и тщанием. Все новоприбывшие из Малороссии опрашиваются особо и задерживаются на срок до месяца, дабы с точностью уяснить, не проявится ли у них какая порча, а их грузы отделяются для бессрочного хранения, покуда не поступит дополнительных указаний, о которых Ваше Величество почтительнейше прошу. Отдельно бью челом об инструкциях касательно раненых и увечных, поступающих из действующей армии. Всеподданейше кланяюсь и ежечасно молюсь о здоровье Вашего Величества и Его Императорского Высочества».

32. Неотправленное

…А про пленных-то тоже надо было написать ее величеству или хотя бы кому из ближних советников. Сидят по разным уездным городам, кормятся плохо, болеют. Охрана их одалживает помещикам местным навроде крепостных, всем удобно: одним – бесплатные работники, другие на хлебах казенных экономят. И пленные рады-радешеньки: кормят, спать дают в тепле. Никто не бежит, тем паче много там православных, силою турком на войну загнанных. Так ведь зараза не смотрит, кто свой, кто чужой, басурманин али честной христианин. И если окажется кто с лихорадкой этой… Рассказывают, разбрелись бедолаги по окрестностям всяким, не сосчитаешь. Теперь вот и еще одна забота, ежели исполнять, как указано – их-то в карантине не подержишь, там и места такого нет….Как будто для других есть: в считанные дни все переполнилось. Вот бы чем озаботились в Петербурге. Но нет, промолчал. Даже про раненых вставил – трепетал, переписать хотел. На войне такого ни разу не было, ни под ядрами, ни в виду конницы вражеской, а вот поди ж ты. Да, ваше превосходительство, господин генерал-губернатор, – извольте напрямки, как перед Богом – смалодушничал. Плохо. И что, спрашивается, трепетать-то? В Сибирь не пошлют – не те времена, не те мои годы, не те заслуги, разве что в отставку почетную. И не пора ли, а, брат Петруша? Нет, нельзя, то не отставка будет, а прямое дезертирство. Позор несмываемый.

И ведь только отправил письмо – честное, как и положено, да, не без умолчаний, но и без сказок лживых, на которые сановная братия так горазда, только намедни ускакала эстафета… И побежали одна за другой вести негодные, прямо возвращай гонца с полпути. Только нет, не та у нас закалка, мы и с Военной Конференцией общались, и с державами европейскими, знаем, что не надобно с дурными новостями торопиться, авось, придет иная, лучшая, и свою предшественницу на корню избудет. Только все не было этого доброго известия, не прорезалось оно, не выныривало. Другие шли рапорта, тянулись пятнистой цепочкою, растерянный был у них слог, как у генералов отступающей армии.

Сначала доносили, что язва уже в Севске, потом – в Брянске. Ох, недалече уже, это ж сколько дневных переходов-то? До Сухиничей два, потом Калуга… Сейчас еще ничего: правит бал грязь осенняя, копыта вязнут, колеса еле идут, медленно-медленно, а ударят первые холода, так совсем рядом будет, пальцы загнуть не успеешь. Хотя заморозков и близко нет, теплая осень стоит, небывалая прямо. И дожди все время прыскают, так что морось плывет в воздухе почти круглый день, виснет, аж дышать тяжко…

И императрице те же самые вести поступили, видать, даже чуть раньше здешнего: пришел еще один повелительный приказ об усилении кордонов, и можно было различить в нем явное державное неудовольствие. А почему, кстати, в столице о том раньше знали? Кто распорядился? Нам же в Москве такие вещи поперед всех знать потребно, тут не до субординации. И ближе мы – так пошли лишнего верхового, не жадничай, помоги соседу! А вот нет – таковы порядки в нашем отечестве, что есть у нас субординация не только рангов, но и новостей, и высшее начальство все должно узнавать первым, а от него или после него – остальные чиновные люди. И лишь потому победоносны наши армии, что далеки от Петербурга их театры, и только тогда любого ворога превозмогают, когда не сносятся слишком часто с верховной властью, не ждут столичных инструкций, а сами по себе действуют, будь то по собственной воле или даже противником к тому понуждаемы (как, если честно, и с нами, грешными, было, когда король нас к реке притиснул и всеобщим изничтожением грозил). Ведь как до жестокой схватки доходит, то мало кто нашему солдату не уступит. Эх если бы и здесь можно было, как в действующей армии! Приказ, еще приказ, никто тебе не брат, не советчик, а в случае неисполнения…

Вот бы еще по-нашенски, по-военному, запретить продажу любых товаров, что из Туретчины доставлены в Первопрестольную. И штраф наложить за нарушение, в трехкратном размере. Или даже пятикратном, чтобы никому не повадно… А нельзя, дело государственное, изволение нужно самое наивысочайшее. Ладно, погодим пока. Тем паче, что и указы губернаторские, если на духу, исполняются-то не очень. Грозишь им, стращаешь мерзавцев, а они за свое, аж кулаки сжимаются и кровь ко лбу приливает толчками неровными.

Как встрепенулся недавно, как гневен был, когда донесли из полиции, что задержаны на рынках несколько купцов (ну пусть этих хитрозадых греков еще можно стерпеть, так ведь и своих же, природных русаков) с преизобильным грузом восточных тканей и безо всяких документов, подтверждающих прохождение карантина. Объехали, сукины дети, по лесам брянским втихую объехали все заставы. И грекам тоже помогли – иначе б тем ни в жисть проводников не сыскать. Ох мзда, страшная ты сила, сильнее воли царской и закона имперского! А ведь писал иноземный дохтур знающий в книжице, со срочною эстафетою привезенной, что сукно да одежа всякая – самое лучшее для той язвы укрытие и, вот даже сейчас точно вспомню, «средство распространения зловредных миазмов». Все, все сжечь, до последней ниточки! А купцов – заарестовать. Пущай посидят в холодной, субчики, подумают.

33. Страх

Вот в жизни никогда ничего по-настоящему не боялся, а сейчас вострепетал. А, Василий? До холода смертного, до столбняка душевного. Казалось бы, что, не всем ли нам там быть? Не учимся ли мы этому с младых ногтей, не возвещают ли нам о том кажную неделю, а то и чаще, в храме Божьем, не вспоминаем ли сами перед сном, дважды и трижды, творя последнюю за день молитву? Из ничего приходим, в никуда уйдем, лишь бессмертная душа наша будет либо, по изволению Спасителя, парить в эмпиреях вышних, либо, по грехам нашим тяжким, мучиться в узилищах адских. Не привыкли ли мы с детства к ожиданию смерти, к ее извечному присутствию, внезапным ударам и тому, что, как говорится, бог дал, бог и взял?

Да, привыкли, знаем, забыть не можем. Рядом с нами живет, в нашей же горнице, спальне и погребе, не выпускает из рук косу острую. И на поминки чужие ходим чинно, а к своей последней тризне загодя готовимся, имущество земное наперед отписываем и только молим о конце быстром, без болей и мучений. Может, в этом дело – говорят, муки от этой язвы прямо невыносимые, кричат страдальцы несчастные страшным криком аж целые три дни, пока кровью не изойдут. И нарывы, сказывают, по всему телу лиловые, кровью сочатся, обезображивают и особенно страшно в причинном месте распухают. И стыд, и боль, и горе, и смерть – все в одном стакане. А еще: вокруг тебя все мрут, не ты один. В одночасье не семьи – деревни целые, города немалые вымирают. Думал, оставишь ты на этой земле след, не делом своим, так хотя бы именем, – так нет, вычищает зараза землю чистехонько, только холмы за собой да пожары, и собак бешеных плодит бесчисленно.

Так получается – это Божья кара, иное и подумать невозможно. А за что? За что такая горькая доля землице родной и народу православному, в душе иной раз даже доброму, да и на подробную поверку не всегда уж такому грешному? Что натворили мы? И нечего прятать от себя мысли колючие, сразу вспоминается из Писания, как царь Израилев сделал в своей земле перепись и за то покарал Господь город Иерусалимский. Ибо за грехи властителей державных отвечают, как водится, их верные подданные. И ведь есть, знамо дело, есть на ее величестве известный грех, несмываемый, вечный. Не за то ли нам приговорено наказание ужасное, не щадящее правых пополам с виноватыми? Не хочется дальше думать вот ни малой капельки. Тоска смертная, страх дубовый, душа траченная. Бежать бы, да некуда, схорониться негде, стоять мочи не осталось. Лежим, дрожим, ждем последнего.

Идет погибель, прет на нас тьма скрежещущая, опускается мрак отчаянный, топит свет земной владычица пустоглазая с серпом блеклым, от крови запотевшим. Смилуйся, Владычица наша, пресвятая Богородица! Спаси и сохрани. Что прикажешь, пообещаю, что укажешь, пожертвую. На все готов, только пронеси, не выдай. Перо дрожит, дыхание останавливается. Всякое случалось в старые времена, любая напасть: от татарвы до засухи, от царя злого до раздора церковного, но такого! – не было такого ужаса – дробного, всадника бледного с луком тугим, с тетивой, до самого уха оттянутой.

Так не последние ли настали времена? И война тебе, и глад, и мор. Неровен час, объявится и Антихрист.

34. Встреча (третья тетрадь, почерк слегка скошенный)

Говорят, что в жизни каждого человека есть считанное число роковых мгновений, тех, что должно быть, встанут перед нашим взором в преддверии ухода из этого бренного мира. Обычно полагают, что таковыми являются эпизоды, скажем так, глубоко интимного свойства. Другие считают, что в памяти навсегда запечатлеваются, затвердевают моменты величайшей опасности, которой мы подверглись или, наоборот, нашего величайшего триумфа. Насчет опасности согласиться сложно: стоит ли думать о минувших буранах и грозах, когда находишься накануне встречи с Создателем? Да, признаюсь, хоть вы, наверно, это уже поняли, с возрастом я сменил разнузданное и поверхностное отношение к религии, столь модное во времена моей юности, на воззрения, необыкновенно близкие мыслям моего покойного родителя. Нет, я не оправдываю нашу церковь – она слишком виновна в бедах, что настигли нас в последние годы. И была столь же виновна на протяжении десятилетий, пролагавших путь к недавней катастрофе, но я наконец-то понял, что церковь, хоть и она от Бога, но все-таки не Бог. Грехи ее суть грехи людей и не имеют никакого отношения к бытию Божьему и к порядку, который Он установил для нашего мира.

Впрочем, сейчас я хотел рассказать о том моменте, который, пока я жив, будет вечно стоять у меня перед глазами. И он не связан ни с опасностью мгновенной смерти, – а я, как вы знаете, бывал в нескольких величайших сражениях – ни с любовным приключением, которых у меня тоже случалось немало. Также к этому событию не имеют ни малейшего касательства явления, как теперь принято говорить, духовного или «высокоисторического» характера. Кстати, последних на моей стариковской памяти не меньше десятка. Хороводят они и сейчас, вьются и сшибаются прямо за моим окном, но я к этому почти равнодушен. Меня не трогает людское безумие, больше не трогает. Не потому ли, что случившееся со мной было много, много проще выдумки самого никудышного писателя и не укладывается ни в одну из философских теорий, которые мне известны?

Поступило распоряжение сделать санитарный обход одного из предместий. Стояло необыкновенно теплое, росистое утро, которое бы пристало летнему дню, а не самому концу осени. Я вышел из дома загодя и не торопился, даже получал какое-то удовольствие от своего, так сказать, променада. В отличие от частных визитов лошадь мне не требовалась. Пусть отдохнет. Надо было только добраться до полицейской части, а там меня уже ждала подвода с нарядом караульных. Все случаи внезапных болезней, а особенно неожиданных смертей полагалось регистрировать в полиции, и в последние недели к этим предписаниям относились все серьезней. Вечером меня отвезут обратно. Дорога была знакомая, сначала по более чистой части города, потом предстояло пройти несколько бедных, но вполне безопасных кварталов. В сумме не больше часа. Ничего неожиданного случиться не могло, кроме, разумеется, дождя с градом. Я даже понял, что могу немного спрямить обычный путь, повернул заранее и с каждой минутой обрадованно убеждался в своей правоте. Да, в этой части Москвы я ориентировался очень неплохо.

Где-то там, в самой глубине дырявых подмостков и пенистых луж, совсем незадолго до поворота на нужную улицу мне навстречу выбежал человек, убейте, не помню, как он выглядел. Наверно, борода, скорее всего – грязный кафтан… Нет, я уже начинаю выдумывать. Перед глазами стоит только беспрестанное движение рук – они вертелись, почти как мельничные крылья. Не помню точно и слов: речь его была быстра и неразборчива, я с трудом мог понять, в чем дело. Тем более что у русского простонародья – другой язык, вовсе иной, нежели у образованных классов, и я им, несмотря на все свои усилия, овладел не вполне. Однако смысл сказанного уяснил почти мгновенно. Мое одеяние и врачебная сумка, на которую указывал незнакомец, не оставляли сомнений, что я врач. А ему, нет, не ему, а человеку, вчера поздно вечером оставшемуся у него переночевать, требуется срочная помощь.

Не буду скрывать, такое со мной случалось не в первый раз. Приходилось освидетельствовать трупы и совсем свежие, и, только не вздрагивайте, забытые, полусгнившие, спрятанные, с очевидными следами насильственной смерти. Жизнь в московских слободах – яркая, грязная и беспощадная, она имеет обыкновение очень быстро заканчиваться, прямо как сейчас на парижских улицах и площадях.

Передо мной лежал молодой человек в жестокой лихорадке. Дышал тяжело и быстро. Я задрал ему рубаху, потом приспустил исподнее. В паху краснели пятна, размером с полтинник (это – половина русского рубля). И одна за другой перед моим мысленным взором начали всплывать строки из сочинения коллежского советника Лемке, читанного мною глубоко за полночь, – не одну свечу извел я за этим занятием и еще не вполне от него отошел.

– Кто общался с больным? – быстро спросил я, не поднимая глаз. – Никто, – отвечал хозяин лачуги. Гость постучался в дом глубокой ночью, жаловался на головную боль, просил помочь Христа ради. Рассудив, что по бедности к нему вряд ли ломятся лихие люди, мой собеседник открыл засов и постелил горемыке у самого порога. Под утро тот начал стонать в голос и разбудил его. Тогда он бросился за доктором – не дай бог, незнакомец помрет, и что потом, хлопот не оберешься – и сразу наткнулся на меня.

Сейчас понимаю, что я действовал, как сказочный автомат, описанный не помню каким писателем из нынешних. Спросил, есть ли в доме большой чан и дрова, опустил в протянутую руку несколько мелких монет. Приказал раздеть больного, немедленно сжечь все его вещи. Из дому не выходить. Попросить, чтобы соседи принесли побольше воды, ведер с дюжину, и оставили у ворот. У соседей тоже должен быть чан. Пусть одолжат. Я добавил денег. Нагреть воду так, чтобы едва было можно терпеть. Второй чан тоже заполнить водой, но не греть. Опустить больного в горячее на несколько минут, потом перенести в холодную воду, потом завернуть в чистую простыню. Быстрее, быстрее…

Не успев опомниться, я сам сделал почти все, мною сказанное. Скликал соседей, объявил им, что во дворе – больной гнилостной лихорадкой, но что если они не будут заходить в дом, то опасность им не угрожает, отправил их за водой, развел костер и сжег все вещи несчастного. Не было никаких сомнений, что он умрет не сегодня-завтра. И строго-настрого запретил хозяевам к нему подходить.

35. Лихорадка

Дурно Еремею стало под самый вечер. И как некстати – столько еще дел, столько дел. А захотелось отлежаться, никуда не идти, прямо вспыхивала огненной болью голова, ломило в коленях. И откуда взяться такой напасти? Не за грехи ли, вольные и невольные? Вестимо, как иначе. Так сделал ли он недавно разве что непотребное? Нет вроде, хотя Господу известно больше нашего. А может, за мысли постыдные настигла его расплата? Поддался ведь, не раз он в последнее время поддавался такому соблазну.

О преосвященном думал разное. И даже о Правительствующем Синоде – что скрывать. И знал, что грешит, а все равно отогнать не мог. И сразу грянула Господня молния. Оттого решил не малодушествовать, а прямо сейчас пойти в церковь, отлежаться там до заутрени и сразу покаяться, почему-то знал, что упади он на топчан – через несколько часов нипочем не встать. Да видно не судьба была, все одно упал, только не в своем месте, а чужом, только сил осталось, что постучать да позвать на помощь, пока горло не пересохло, а язык не распух.

И потом ничего не помнил, только чувствовал, что раздевают его, несут куда-то, а тело его уже совсем не его, и не тело вовсе, а сплошной синяк, куда не тронь – болит, а сильнее всего в местах причинных. Ведь тоже грешил – вдруг вспомнилось ему, летом, еще до большой жары, прямо на Суконном дворе, когда отпевали кого-то из доходяг. Подмигнула ему развязная работница, понравился ей, видать, смазливый служка, а он пошел за ней, как на привязи, и сразу, без слов, на грязных досках, только крысы во все стороны брызнули. И последнее, что увидел Еремей, были те крысы, давнишние, необычные, с влажными острыми мордочками. Во все стороны бежали от него большие крысы, шуршали по траве и истошно визжали.

36. Товарищи

В Главный пехотный госпиталь, что на Введенских холмах, пришли два старых служаки, из тех, кому и любая война – мать родна. Были они в отпуске заработанном немалой храбростью да собственной кровью, пролитою при штурме Хотина. Сверкнуло что-то в голове у полкового офицера, и схлопотал он им бумагу, самую что ни есть редкостную. Разрешала она солдатам гулять еще целый месяц сверх обычного, однако с таким условием, что будут навещать они в старой столице раненых да болезных из действующей армии, поддерживать в товарищах дух да утешать всячески, если кто уж совсем навечно искалечен. Состояли ветераны в ведении московских военных властей и должны были давать им ежедневный отчет, кроме как по дням воскресным и праздничным. Ну а за это полагалось им от казны своевременное содержание. Вот что значит повезло людям.

По такой, почти небывалой удаче исполняли ефрейтор да младший сержант свой долг вполне ревностно и сегодня зашли проведать кое-кого из однополчан, знакомых неблизких, но все же людей не совсем чужих. И даже купили по дороге разные гостинцы. На соседнем рынке, по случаю. Дешево было, только налетай, – продавал купец вещи прямо с воза, брал всего ничего – видать, торопился.

И санитарам тоже перепало финтифлюшек заморских, и даже соврано было, что взяты оные были с боем, в далеких турецких крепостях. Правду сказать, они вполне взаправдашне смотрелись, не отличишь от тамошних, что в Хотине похватали, во время-то трофейного дня, по законам воинским. Ну, да те давно уж проданы, уже не упомнишь, как и кому – за жирную еду, сладкую водку и вкусных волосатых девок. Видать, правильно сделали, вот Господь и теперь не обидел, послал дар – и нам, и товарищам, и пособникам лекарским, которые судьбу нашего брата, на самом деле, больше всего и решают. Без санитара не выжить – ни на поле боя, ни в лазарете, ни в столичном госпитале, что стоит на горе, желтой краской покрашен, со всех сторон виден, всем ладен и красив – прямо дворец.

37. Терапия

Тепло было в Москве, очень тепло, хоть и не осень была по календарю, а почти зима. Носясь по городу взад и вперед, я обливался потом и забегал к себе только сменить платье, иначе мне грозил бы недуг, лишь чуть менее яростный, чем тот, который проступил на лице моего первого чумного больного. Первого из сотен и тысяч обреченных. Но обо всем по порядку.

Придя в тот же вечер домой, я отослал прислугу, приказав ей сначала вскипятить чан с водой, и бросил туда свою одежду. Затем сам натаскал еще несколько ведер, согрел их до того, что коже было почти невмоготу, и погрузился туда с головой. Вслед за чем завернулся в чистое полотно и бросился в кабинет. Книга по-прежнему лежала на моем бюро. Я судорожно бросился заново ее читать, но, не владея собой, вскоре начал беспорядочно листать страницы в поисках рекомендованных лечебных процедур. Со вчерашней ночи я помнил эту главу, хотя и очень поверхностно. Терапевтических предписаний было совсем немного, а их действенность в лучшем случае умеренна. Немец писал беспощадно и ясно. И я понял, что все сделал неправильно, отняв у несчастного даже самую малую надежду на спасение.

Я не знаю, как объяснить то, что ранним утром я прямиком направился к тому самому дому, не имея в голове ни плана, ни какого-либо понимания того, что я должен попробовать сделать. Можно было, впрочем, рискнуть… Помню лишь, что я убеждал себя: бедняга уже отошел в лучший мир, мне нужно будет только засвидетельствовать смерть и вызвать полицию. Таков мой медицинский и общественный долг, такова, более того, моя ответственность перед законом. Я даже запретил себе думать об ином исходе, и не взял с собой ничего, кроме обычной сумки с инструментами.

Больной был жив, несмотря на полное отсутствие ухода. Хотя я сам лишил его этой роскоши, запретив хозяевам к нему прикасаться, соседям заходить в дом, но ведь и правильно: сколько бы людей могли подхватить заразу, а потом разнести ее по городу. Таков жестокий закон эпидемий – ты должен оборвать болезнетворную цепочку вместе с жизнями тех обреченных, кому ты отказываешь в последней помощи. Впрочем, тогда я этого еще не знал.

Немец писал, что те, за кем ухаживают, выздоравливают чаще. Он вообще считал, что у моего пациента есть кое-какие шансы. Согласно приведенным в книге подсчетам, от недуга оправлялись каждый пятый или даже четвертый.

А ведь передо мной распростерся молодой мужчина, у которого было заведомое преимущество перед стариками и детьми, перед слабыми женщинами, имевшими обыкновение, по словам брошюры, впадать в предсмертную истерику, затрудняющую лечебные манипуляции. Однако делать теплые ванны автор категорически не рекомендовал, и писал что некоторые зачумленные испускают дух сразу после этой полезной в других случаях процедуры. Но мне повезло: больной лежал на полу и стонал. Воздух в тесной комнате был прелый и повышенная температура ощущалась на расстоянии. Я приблизился и откинул тряпье. Сердце мое упало. Темно-синие волдыри заполонили пах и поднялись еще дальше, до пупка. По словам книжного доктора, это означало скорую кончину. Не верить ему оснований не было. Я подумал о похоронах. Откуда взять гроб? И кто будет его заколачивать? Хоронить в рогоже опасно. Можно просто бросить в могилу, не спуская на веревках, но простолюдины к этому отнесутся плохо, без полиции не получится. И что скажет священник? Холстину, на которой лежал больной, надо бы тоже сжечь. А дом? Чей это дом? Хозяева робко переговаривались в единственной комнате по соседству – я не мог разобрать, о чем именно.

Был только один метод, который ученый немец сам даже не применял, но о котором слышал на лекциях, давно, в самой юности – и вот, решился не утаить его от бумаги. То есть от меня. И я, понимая всю маловероятность благоприятного исхода, стоял на месте и никак не мог заглушить сияние светивших в моем мозгу простых слов, укладывавшихся в один абзац. «Длительные ледяные ванны, суровые до такой степени, что пациент начинает испытывать боль от обморожения… Несколько раз в день… Давать больному отдохнуть не более часа и снова повторять до тех пор…»

Когда я подходил к дому, сновавшие по улице и галдевшие мальчишки разлетелись от моих ног, как воробьи, теперь же улица вновь гудела, как недовольная кормежкой рота. Было ясно, что узнав о приходе доктора, соседи столпились у ворот и просто так меня не отпустят. Я громко хлопнул дверью и пересек двор. Отодвинул щеколду и в неожиданно наступившем молчании вышел наружу.

– У кого поблизости есть в погребе лед?

38. Тревога

«Вынужден верноподданейше донесть Вашему Величеству о прискорбном, но, увы, не оставляющем сомнений событии. Моровая язва, грехами нашими, обнаружена в Первопрестольной. Мною, с согласия Его Преосвященства, принято решение освидетельствовать всех новопреставленных жителей московских, дабы с точностью уяснить размер поветрия и места его особливого скопления. Таково было наше единодушное суждение также и с господами сенаторами. Соответствующий указ уже отпечатан и объявлен всем чинам медицинским, кои, таким образом, истребованы мною к городской службе по экстренной государственной надобности.

Его Преосвященство вдобавок посчитал должным издать отдельное архиерейское распоряжение, запрещающее хоронить и отпевать покойных без прямого полицейского освидетельствования, о чем я, в благоговейности склонясь, поначалу составил некоторое смиренное сомнение, но потом согласился.

Также на имя мое сегодня поступила бумага на иностранном языке, без признака авторства, но написанная дельно. Предлагается известить население о том, что помощь больным должны оказывать доктора, а жилища несчастных необходимо поставить под полицейскую охрану и запретить к посещению. Сверх того, сократить число публичных собраний, а те, которых избежать нельзя, именно молебны, использовать для распространения нужных в таком случае гигиенических познаний. Лишних же в городе людей, особенно дворовых слуг, немедля отослать в деревни, что, конечно, представляется маловозможным. Да и об остальных рекомендациях я имею наивеличайшее смущение…»

39. Медицинская дискуссия

Первым заболел молодой гренадер Лоскутов, из недавних рекрутов, на войну так и не попавший, поскольку открылась у него на марше неостановимая кишечная хворь, и не мог он ни ружье толком держать, ни даже пригодиться в нестроевом вспомогательном деле. Оставили его в походном госпитале с другими негодными, а потом перевели в Москву. И постепенно оправился он от жестоких поносов, все меньше, все реже мучила его злая язва. Причиной была, наверное, иная пища или, например, вода. Неизвестно, ведь другим здешняя колодезная, а особливо речная вовсе не шла на пользу. А может, говорил доктор Линдер, человек опытный, своему молодому коллеге Полонскому, дело тут в тонких нервических переплетениях. Долго работал Линдер в провинции, всякого навидался, а теперь занимал важный пост в городском медицинском управлении, но подрабатывал в госпитале в качестве экстраординарного консультанта, одновременно как бы курируя его и надзирая. Пусть даже не боялся войны Лоскутов, и пусть не было в его болезни никакого обмана (а в том оба врача сомнений не испытывали), но известна в человеке и неявная нервность, проявляющаяся только в чрезвычайных обстоятельствах.

Потому, сходились эскулапы, и пошел на поправку Лоскутов, что признали они его к строевой службе совершенно негодным, а не от целебной московской воды и здешнего климата, целебным, опять же соглашались коллеги, никак не являющимся. Расходились врачи, правда, в оценке ветров, гулявших по Первопрестольной, ибо любил доктор Линдер в своих отчетах, направляемых высокому начальству, порассуждать о том, сколь же полезен для легких и прочих важнейших органов уникальный московский воздух, в особенности зимой и лучше – морозной. Доктор же Полонский, лишь несколько лет назад вернувшийся из Франкфурта, придерживался школы новейших, физических взглядов и к суждениям о пользе низких температур относился скептически, ибо знал, насколь чаще дыхательные заболевания начинают случаться как раз в холодные месяцы, и замедление этого процесса ближе к февралю связывал вовсе не с наступлением жестоких морозов. Просто недуг сражал всех, кто подвержен мокротному поражению легких, еще ранней зимой, и потому после Сретенья уязвлять было больше некого. Но к кишечному недугу рядового Лоскутова все это отношения не имело.

Только теперь, в полтора дня, не сказав, по усталости от длительной госпитальной жизни, ни единого слова, сгорел гренадер от совсем иной лихорадки, что враз протянулась пятнами от колен до самой шеи: безо всякого поноса, а в жестоком бреду, с хрипом, мокротой, красными глазами. Закатил глаза и отошел. А назавтра заболел и сосед Лоскутова по койке и еще священник, что его отпевал и по позднему времени остался ночевать в одной из жилых комнат, для такой надобности содержавшихся.

Доктору Линдеру было о той оказии доложено через посыльного, ибо исполнительное дежурство в этот день как раз держал младший по должности Полонский. Из крепкого и чистого докторского дома, в самом Земляном городе, пришла рекомендация особых мер не предпринимать. В ответ же на следующее донесение – дескать, объявились в госпитале еще больные и требуется немедленно созвать широкий консилиум – с задержкой, уже под самый вечер, поступило неохотное согласие. Впрочем, доктор Линдер гарантировал присутствие сразу нескольких врачей, приписанных к московской медицинской палате, и приказывал ждать их завтра к десяти утра. Сам он в госпиталь до консилиума отнюдь не собрался, хотя у него и был присутственный день. Военного инспектора госпиталя, генерал-майора Бармина, Линдер пообещал проинформировать лично, а до той поры отнюдь не рекомендовал коллеге беспокоить чиновное начальство. Оба врача знали, что Бармин осведомлен о новомодном образе мыслей молодого доктора и таковых пропозиций вполне естественно не одобряет, а потому относится к его медицинским суждениям с явным и объяснимым недоверием.

Назавтра Линдера ожидал неприятный сюрприз. Выяснилось, что доктор Полонский не внял его разумным рекомендациям, а, опасаясь распространения болезни, поставил госпиталь на карантин «для скорейшего купирования образовавшейся в его пределах эпидемической вспышки». Последствия этого сказались незамедлительно. Рано утром, а может, еще и ночью, полицейский наряд обнаружил у соседней сточной канавы тело мертвого мужчины, скорее всего умершего от переизбытка алкоголя. Однако закон вообще, а в нынешних грозных обстоятельствах в особенности, требовал произвести освидетельствование трупа, для которого ревностные слуги закона немедля отправились в находящийся поблизости госпиталь. К их удивлению, больничные ворота оказались закрытыми, а караульный в сторожевой будке зачитал им приказ Полонского, из которого следовало, что в госпитале уже с десяток больных гнилостной лихорадкой, а потому въезд в него лицам немедицинской службы ограничен вплоть до иных распоряжений.

Дело тут же дошло до московского полицмейстера, коий в свою очередь послал запрос генералу Бармину, пребывавшему обо всем этом в полном неведении. Бармин же, поднятый с постели и в дурном расположении духа доставленный в городское полицейское управление, услышав имя Полонского, лишь фыркнул в усы, чем, однако, только раззадорил полицмейстера, приказавшего немедля везти себя в госпиталь, куда его как высшую, сразу после губернатора, законоисполняющую власть, непременным образом пропустили. Посему, понимал Линдер, Полонский полицмейстеру голову закружил, а уж всяких болезней, знал он по личному опыту, начальство боится больше всего, даже сильнее гнева начальства собственного. Знал он также, как пугает людей служилых, армейских и полицейских, всяких человеческих мук повидавших, зрелище гнойных язв да разъедающих плоть карбункулов, крики буйных да стоны бредящих. Потому был заранее настроен Полонскому во всем возражать, а лучше всего, коли представится случай, прилюдно поставить его на место. Но не вышло, и от того доктор Линдер разъярился еще более.

Эпидемия в госпитале уже была объявлена официально, и то ли по этой причине, то ли от желания уесть городское медицинское начальство, то есть его, Линдера, лично, собравшиеся на консилиум врачи единодушно согласились с Полонским. Налицо, написали они в протоколе заседания после осмотра больных, лихорадка гнилостная и заразная, необходимо взять сторону осторожности, а не легковесности, и на всякий случай счесть ее имеющей чумную природу. Госпиталь, продолжили они, необходимо временно изолировать, а меры, принятые дежурным врачом, признать правильными и оставить его ответственным за дальнейшее их исполнение. Тут доктор Линдер вовсе взбрыкнул и совершил ошибку, для его лет непростительную.

Пылал, пылал внутри, но держался и вдруг наотрез отказался подписать протокол заседания. «Это – не чума, милостивые господа, увольте». А коллеги, причем все как один, его в какой-то мере подчиненные или даже зависимые, – которых он как раз мог уволить с государственного довольствия, пусть и не без труда, – впечатлены таковым демаршем не были, и подписей своих не отозвали, а наоборот, подтвердили поименным голосованием. Тут же документ был запечатан и отослан по инстанции. Спохватился яростный Линдер, да поздно. И решил, что теперь-то уж точно надо стоять на своем, тем более что действительно отнюдь не на всех заболевших виднелись чумные пятна, известные из трудов знающих старинных врачей, и не сгорали пациенты разом в один-два дня, как то опять же из книг хорошо ведомо было уважаемым medicine doctoribus.

Речь его коллеги слушали без каких-либо эмоций и не комментировали. Линдер употреблял обидные слова – никто даже головы не поднял. Он процитировал одно из последних распоряжений самого высокого начальства, то самое, о недопустимости паники – ни один затылок не качнулся ему в ответ. Неожиданно Линдер сообразил, что почтенные доктора сейчас больше всего хотят поскорее убраться из заразного госпиталя, оставив скоропалительный диагноз на совести Полонского, а всех больных – на его же, Полонского, ведении. И не смог с ними мысленно не согласиться, а себя не отругать почем зря. Вот куда занес его глупый гнев на малознающего хвастуна-недотепу! Пришлось поэтому замолчать и сделать вид, что ничего не произошло. Впрочем, когда госпитальные ворота закрылись за ним, – без скрипа, но с важным треском, за которым послышался звук накладываемого на них изнутри поперечного бревна, – охватило доктора Линдера некоторое успокоение, впервые с начала этого сумасшедшего дня.

Только назавтра опять заволновался доктор: разные ходили по городу слухи, писались бумаги, посылались письма, ставились печати. Ждали особых распоряжений чуть не с самого верха. И вот еще: лежал в городском управлении подробный трактат, написанный свидетелем недавней эпидемии на Украине, врачевателем опытным, известным и уважаемым во многих сферах. Сия тайна, доступная лишь посвященным, заслуживала немедленного изучения.

Нехотя и с внутренним трепетом распахнул Линдер опасный труд, но вскоре, не веря своим глазам, начал листать его все быстрее и быстрее. Настроение его поднималось с каждой секундой, ибо симптомы, описанные почтенным доктором, вовсе не походили на те, что он сам недавно видел в госпитале. Ну, быть может, едва-едва, но никак не более того. Значит, он был прав! Конечно, он был прав! «Перо мне! – вскричал главный доктор города Москвы. – Перо и бумагу, стопку, нет, лучше две!»

Всего за три дня сочинил Линдер подробный мемуар – и представил его в надлежащие инстанции – о том, что чумы никакой в пехотном госпитале нет, а налицо только гнилостная лихорадка, возникшая от пренебрежения чистотой и допуска в больницу посторонних лиц. Этот документ имел в городе вес (читало его и высокое начальство), особенно потому, что за исключением двух-трех странных случаев, в округе госпиталя заболевших не было. Начальство, впрочем, посылало Линдера в госпиталь еще раз: проверить выводы мемуара и навести необходимый порядок. Линдер, однако, объяснил, что доктор Полонский обязан со вспышкой допущенной им лихоманки справиться самостоятельно, хотя он, конечно, не прочь оказать посильное вспомоществование мудрым советом.

Так что в воротах госпиталя разожгли большой костер, после чего доктор Линдер подошел к нему с внешней стороны и, превозмогая жар, благодушно выслушал доносившийся изнутри яростный (но уже и усталый) рассказ доктора Полонского. Не все было, конечно, ему ясно, но Линдер непременно кивал в ответ, иногда поворачиваясь в профиль и прикладывая ладонь к уху, и снова кивал, впрочем, устно своего согласия ни с чем не выражая. И даже согласился принять написанный в последние дни отчет Полонского о симптомах болезни и прочих важнейших подробностях госпитальной эпидемии при условии, что таковой отчет будет предварительно полит слабым уксусом, а потом прокопчен на его, докторовых, глазах над тем же самым костром. В течение четверти часа, не меньше. После чего честно, в перчатках, принял тетрадь, и положил ее в старый походный ларец. Для такого случая и не жалко.

«Коллега, – неразборчиво кричал из-за черного дыма Полонский, – коллега, прошу вас дать этой бумаге ход, вы же сами видите, что происходит! Это не лихорадка. Все до одного, почти все заболевшие…» – Линдер успокоительно махал руками. По приезде в управу он лично поставил ларец с отчетом коллеги в один из стенных шкафов в большой приемной. И зарегистрировал бумагу, как положено, в журнале входящих документов. Конечно, все по правилам, иначе подсудное дело. Тем более, свидетели были. И ведь через месяц-другой рассеются миазмы, можно будет перечитать, что он там понаписал, изобретательный такой. Коллега.

И еще раз приезжал Линдер к госпитальным воротам и услышал, что эпидемия идет на убыль. Новых случаев уже несколько дней не обнаруживалось, а все ранее заболевшие, как уже сказано выше… Значит, заразного начала, по-научному именуемого контагион, более в наличии не имеется. Quod, что называется, и erat demonstrandum. Говорите, эпидемия – вот вам, милостивые государи, утритесь. Карантин он, однако, в коротком меморандуме на имя городского полицмейстера рекомендовал не снимать. И не сняли.

Последним принял неравный бой с лихоманкой унтер-офицер Худяков, из боевых чуть не самый боевой, прибывший в госпиталь еще прошлой осенью для лечения ноги, с которой на самом излете повстречалась турецкая пика, выпавшая из рук убитого кавалериста. Загноилась унтер-офицерская стопа, пришлось делать резекцию. Но вроде обошлось, уже на поправку шел Худяков и неплохо должен был шагать по бренной земле, почти не прихрамывая. Уберегла его пресвятая Богородица. И пенсия была инвалиду положена знатная, и медаль выправлена. К родным он собирался на зиму, в Пензенскую губернию, думал даже невесту себе там приискать, может, и из девиц – совсем не старый он был мужчина, видом твердый. Знал унтер-офицер, что счастливый билет вытянул и церковь посещал неукоснительно, его батюшка остальным калекам в пример ставил.

Ох, как кричал Худяков, когда взяла его зараза за причинное место, когда распухло оно с английское яблоко. Чуть спустя за шею схватила злодейка, и утратил унтер-офицер голос, только мычал прерывисто, а уж как под руки залезла, то даже загребать ими перестал, только дергался и катался из стороны в сторону.

И больше в пехотном госпитале никто не умер.

40. Зуд тягостных сомнений

Уезжать, уезжать надо, и поскорее. На север, во самые льды, к медведям да оленям. В Архангельск или даже глубже: в городе-то самая кручина. И может к раскольникам, на Выг-озеро? Туда точно никакая зараза не доберется. Вот ведь придет в голову, прости Господи. Ужели б мог раньше о таком обороте в трезвом виде даже задуматься? А значит, лежало где-то в голове, ждало своего часа, вот ведь как, дорогой ты мой Василий Гаврилович.

И ведь ничего, ничего нигде в газетах не сообщается, а от того все вернее выглядят известия самые страшные, душные, что разносятся отрывистым шепотом. А ведь мы не в последних чинах состоим, но и нам, получается, лишнего знать не положено. Вот и теряешься в догадках, а спросить некого. И не очень-то такие расспросы приветствуются. Чешешь голову до волдырей, а клокочут в ней мысли аховые. Хочется вострепетать до смерти, забиться, застонать, уронить в руки лицо воспаленное.

То ли Брянск уже свалила та язва, то ли Смоленск… Да не в Москве ли она нонче? Но и обратно знаешь, самое худшее не всегда верное, у страха зенки с блюдца, а испуг общий на корабле или в боевом строю – предвестник смерти скорой и часто глупой. Ни к чему поперед ужаса глаза закатывать, всему от Бога известная пора, а прежде своего часа еще никто не умирал. Вот и мы торопиться не станем. Да и двор пока весь в Петербурге, навряд ли они поперек своего интереса да самого живота пойдут. Впрочем, иногда человек так истинную истину заболтать способен, что самого себя оной брехаловкой в первую очередь и обманет. Забудет, какая накануне словесных диверсий правда была, и побежит по тропинке ложной прямо в руки к охотникам. Господь, Он никаких обманщиков не любит.

41. Отбой

«С великою радостию доношу Вашему Императорскому Величеству, что моровая язва в пределах Первопрестольной столицы закончилась счастливо и скоропостижно в силу полного истощения заразных испарений от наступившего в генваре мороза, а также общих, по единодушному врачебному мнению, целебных свойств московского воздуха.

Новых смертных случаев не наблюдалось уже две недели, что должно свидетельствовать о прекращении эпидемии.

На Вашего же Величества вопрос о том, можно ли сопоставить эту язву с чумной заразой, сообщить о согласном суждении затрудняюсь. Некоторые доктора почитают, что знаки на телах новопреставленных указывают на пестиленцию. Однако почти никто из здешних медиков эту чуму в жизни не видел и знакомы они с ней только по книжным описаниям.

Говорят, что причиною беды были зловредные миазмы, занесенные с юга, но отчего-то сильнее всего проявившиеся в отдельных областях проживания граждан московских, по большей части фабричных работников. Обращают мое внимание и на то, что считать жертвы надобно не по всему городу, а только в тех местах, где выявлены были несомненно заболевшие и что в таком случае картина произошедшего подвергается изменению и становится не столь явной. Отмечают особенно, что оные бараки вельми между собою сходны, но почему-то в одних перемерли почти все, а в других покойников вовсе не было. Объяснения этому наука, говорят, не имеет.

Также считаю своим долгом уведомить Ваше Величество в том, что, согласно медицинскому опасению, с наступлением тепла болезнь может возвратиться во вверенные мне пределы московские. Потому слезно прошу Ваше Величество прислать сюда кого из врачей, в чуме преизобильно умудренных. Впрочем, заверяю еще раз, что на нынешний день мор прекращен – Божьим соизволением, Вашими молитвами и державным попечением, а также малыми стараниями властей губернских».

42. Именной указ

«Сообщаем Нашим верноподданным, что в конце прошлого года, от Рождества Христова тысяча семисот семидесятого, Нашу древнюю столицу постигло бедствие, столь же жестокое, сколько, благодаря Высшему заступничеству, временное. Моровое поветрие отнюдь не случайно напало на любимый Нами город, а посредством прямых происков злонамеренного неприятеля, желавшего возместить свое несчастие в битвах с Нашим христолюбивым воинством путем распространения смертоносной заразы. Впрочем, с Божией помощью властям московским мор этот удалось полностью стреножить и распространение его перехватить. С тем же намерением, дабы не увидеть впредь умножения сего печального случая, порешили Мы впредь до издания дальнейших распоряжений прекратить ввоз тканей из княжеств дунайских, а также Речи Посполитой в пределы российские.

Приняты Нами и другие меры, вполне достаточные для отвращения повтора подобного бедствия. Врагам отчизны Русской или ее временным посетителям более не удастся причинить Нашей державе великое несчастье в силу ли неуважения ими российских законов или же свойственной им жестокой алчности. Посему призываем Наших подданных не проявлять никакого о той язве беспокойства, а предоставить эти заботы Нашему и Наших наивернейших и лучших слуг попечению».

43. Государственная предусмотрительность

Пусть Сенат немедля рассмотрит вопрос и примет инструкцию для всех губернских властей, особенно на юге: дома, в которых появились заболевшие, после их смерти сжигать, бродячих собак и кошек убивать с наивеличайшей тщательностью. О море в Москве никуда больше не писать, не нужно, гиштория сия, слава Богу, миновала, лишнего обсуждения не надобно. Впрочем, успокаиваться нельзя: все говорят о том, что повторение возможно, и причем очень скоро – весна благоприятствует распространению миазмов. Да и от гостей заезжих снова можно презентов ждать. Беда прямо с этими торгашами да менялами, всюду нос суют. И не откажешь ведь. Кажется, что во время войны границы закрываются, на самом деле наоборот – в мирное время их куда легче на запоре держать. Хотя здесь в любой день, с утра до вечера – не государственный рубеж, а сплошное сито, чуть не сама к шлагбауму вставай. Таможни и карантины никого не охраняют, только взятки дерут, иногда разве соблаговолят что-нибудь сдать в казну, словно милостыню на паперти. Посему ждать облегчения не будем.

Назначить тех, что посообразительнее, и пусть принимаются незамедлительно. Надиктовать указ секретарям, затем в канцелярию – редактировать, и сразу мне на подпись. Без завитушек – дело серьезное. Создать комиссию и обязать председателя составлять еженедельный отчет. На мое имя, естественно. И протокол чтоб вели: вот и выяснится, кто дельное предлагает, а кто спит в заседании. Поглядим, на кого положиться можно, пока остальные на войне. Впрочем, лучше ничего не выдумывать, а делать, как в Европе. Запросить французов и австрийцев о мерах, которые принимались в подобных случаях. Вон, у империи с Портой даже общая граница, а никакого мора вовек не было. Пусть выясняют, пусть работают, на должности никого так просто держать не буду. И жалование платить. Дурацкое какое слово! Словно казенные деньги могут быть только пожалованы чиновнику, подарены, спущены прямо в руки одним лишь моим хотением. А деньги надо зарабатывать, милостивые государи. Зарабатывать. И не жаловаться. Такой вот, понимаете, Wortspiel.

44. Истина

Из клуба мистер Уилсон принес известия самые успокоительные, полученные из наилучших дипломатических источников (знал почтенный коммерсант, что российским официальным сведениям доверять не стоит). Действительно, мор продолжает опустошать враждебную Турцию, и так точно, в зоне боевых действий наблюдались отдельные случаи, доходившие даже до польских пределов. Наверно, дезертиры. Или старьевщики. Там ведь и евреев навалом, а они, как русские, никогда не моются. Однако санитарные врачи не подкачали, и действующая армия счастливо убереглась от заразы.

В Москве же, о чем ни одна русская газета, конечно, не написала, тоже случилась чумная вспышка. По-видимому, болезнетворные миазмы были занесены с грузом контрабандных тканей. К счастью, смертельной пестиленции подверглись в первую очередь те, кто был виновен в уклонении от карантина: купцы, чиновники-стяжатели, получившие часть товара в качестве взятки, и солдаты, поставленные на охрану обоза. Никакого распространения эпидемия не получила, отчасти из-за наступивших холодов, а отчасти потому, что все больные были вовремя выявлены и изолированы стараниями московской полиции (здесь мистер Уилсон не сомневался ни чуточки, так сильна была его вера в способность российской полиции изолировать кого прикажут).

Теперь же в Москве стоит полное спокойствие, а в прибалтийских провинциях и вовсе ничего необычного не наблюдалось (тоже полностью достоверно, поскольку об этом – никому ни слова – утверждала официальная депеша посла его величества в Лондон, а такие люди словами не разбрасываются). Оно, впрочем, и понятно: морозы-то стоят самые лютые, даже для здешних мест. Шутка ли – навигация на Балтике до сих пор не открыта, а уже апрель. Интересно, все согласны, что холод убивает зловредные миазмы. Значит ли это, что таковые миазмы не суть газы, а имеют животное происхождение? Надо бы почитать, каково на этот счет мнение ученых людей. Может быть, доктор Смайлс что-нибудь посоветует? Кстати, а не устроить ли ему доклад в клубе, ведь всем будет интересно. Ах ты, нет, нельзя, русские усмотрят в этом ненужный и отчасти провокационный маневр. Если только частным образом и в очень ограниченном кругу… Этакий щекотливый предмет, зараза сия, надо сказать, хоть и чрезвычайно любопытный.

45. Облегчение

Может, и не надо никуда бежать – вон, иноземцы ноги в руки не берут, барахло не пакуют, а они все завсегда лучше нас знают. Ее величество тоже недавно изволила проехать по городу, и балы масленичные по календарю, во дворце прием праздничный, и все послы явились как один… Значит, не боятся. Так, наверно, и нечего? Или обойдется? Ох, хочется верить, слаб человек, хочется верить.

От страха аж завертелись, забегали. Говорят, что приняты многие меры, и прямо в соответствии с последними европейскими новациями. Даже в порту учредили карантин, словно в Англии или какой Голландии. Также и на всех южных дорогах караульные солдаты выставлены. И правильно. Если помогает – значит, надо, будем сторожить. Да и холода держатся какие звериные, а против наших холодов, известное дело, даже швед не выстоял, куда там заразе заморской. Дохтур соседский давеча говорил, что зимою лихорадка болотная да прочие горячки на убыль уходят, больше бывает замерзших по пьяному-то делу и от дыхательных болезней. Так может, пронес Господь, в кои-то веки?

46. Забытье

Сначала казалось Еремею, что он все понимал, все помнил. Как лежал на лавке, как горела голова, как не мог подняться, как стало казаться, что столбами опухают ноги, как его кто-то приподнимал и поил едва теплой солоноватой водой, как его раздевали – и хорошо становилось, легче – но потом снова окручивало затылок буйное пламя и било молотком в самую верхушку спинного хребта. И как вдруг несли, а он, став неожиданно тяжелым, провисал, шелестел ягодицами по шершавым доскам, потом по утоптанной земле, и вдруг – обжигала все тело ледяная вода, он слабо трепыхался, пытаясь выбраться из нее, но его держали, едва оставляя снаружи рот, а потом неожиданно вынимали, не с первой попытки, за скользкие руки и ноги, заворачивали в суровую холстину, опять несли, и как снова начинало точить его пламя, идущее откуда-то снизу, и опять вертелся он, гонимый горячкой, как сопревший баран на солнцепеке, и снова его брали и влекли на муку, в ледяное крошево.

Сколько раз это повторялось, Еремей не знал. Еще он помнил, что однажды проснулся посреди ночи и почувствовал, что горячки нет, голова не разрывается на части, не гудит, не полыхает. Он хотел пить и протянул куда-то в пустоту руку, с большим трудом держа ее на весу. Ничего не нашел и удивился, как тяжело двигалась рука, как медленно. Приказал ей согнуться, она послушалась, но не сразу. С усилием донес Еремей обратно руку, до края лежанки, до лица, и ощупал себя. Не было сомнения, это был он сам – он чувствовал свои пальцы, а они обнаруживали у него нос, глаза, рот, язык…

– Пить, – внятно сказал Еремей. А потом еще громче: – Пить.

В углу что-то крякнуло, упало и покатилось по полу. «Ваше высокородие, просыпайтесь, – сказал неуверенный и незнакомый голос, – проснулся горячечный. Пить просит. Что делать-то будем?»

47. Триумф

Я вернулся домой под утро четвертого дня. Спал я за это время только раз, наверно, часа три. Было странное состояние: как будто летел, но знал, что в любое мгновение могу рухнуть и разбиться. И все равно не мог остановиться: отдавал распоряжения, до предела повышал голос, впервые меня слушались совершенно неизвестные мне люди – отчего-то подумалось: как на войне. И не боялся, хотя прекрасно понимал, чем именно болен мой неожиданный пациент. Может быть, поэтому мне подсознательно хотелось быть первым, кто прикоснется к нему, упредив кучку местной голытьбы, которая под моими непрерывными окриками несла несчастного, окунала его, пеленала…

Желал ли я так оправдаться перед теми, кого вовлек в лечение и ничего не объясняя, подверг страшной опасности? Или чувствовал упоение неожиданно возникшей властью, возможностью решить, кто будет жить, а кто – нет? Опять же, это сходно с чувствами офицера, посылающего людей на смерть, но не стоящего за бруствером с подзорной трубой в руках, а идущего вместе с пехотной цепью в атаку. Только кто из этих офицеров лучше? Тот, кто одерживает победу? Или тот, кто одерживает ее с минимальными потерями? И как найти необходимую грань между риском и безрассудностью, трусостью и благоразумием? Ведь спешка слишком часто приводит к неудаче, а осторожность есть мать поражения. И как решить, кто пойдет в первой шеренге – самый сильный, чтобы сокрушить врага, или самый слабый, кем для общей победы можно с легкостью пожертвовать? Хотя, конечно, такой власти у меня не было и ни о каких философемах я тогда не думал. Впрочем, кажется, многие из этих мыслей пришли мне в голову почти сразу, по горячим следам.

Еще одно сходство с великой битвой, тем самым страшным сражением моей юности – мне все удалось, а мне редко в жизни что-то удавалось, теперь, оглядываясь назад, я могу сказать это наверняка. Но несколько раз случались такие мгновения, когда в меня вселялся кто-то неведомый, более знающий, чем я. Он был талантливей и, признаюсь, гораздо везучей меня. Оттого я рассказываю вам то, что рассказываю и умалчиваю об остальном. К чему повествовать об обыденностях и неудачах – ведь людям неинтересно читать ни о том, ни о другом.

Наконец я заметил, что начинаю с трудом ворочать языком. Мои добровольные помощники разом перестали понимать, чего я от них хочу. Вдруг я осознал, что ненадолго заснул стоя. Дальше все было, как в тумане, без моего участия, само собой. Откуда-то возникла подвода, но я не мог остановиться и продолжал отдавать распоряжения. Велел чаще поить больного, но есть давать только самую малость, лучше всего хлеб, покрошенный в воду, и я тут же вспомнил, что русские называют это странным словом «тюря». Я был во власти какого-то болезненного возбуждения и еще успел поставить себе диагноз – нервический припадок. Опустился на подводу и очнулся уже дома на следующий день, в кровати, окруженный склянками, притираниями и влажными полотенцами. Пациента своего я больше никогда не видел, но знаю, что он выжил. Я несколько раз проезжал мимо этого дома, разговаривал с хозяевами, не помню сейчас их имен. Обыкновенные бедняки, не хуже и не лучше прочих. Нет, лучше. Когда язва вернулась, они пошли в санитары, я мельком встретился с ними в одном из карантинов. Но тогда уже было не до разговоров.

Спустя несколько месяцев эта часть города опустела. А дом сгорел, вместе со всем кварталом. Наверно, в одном из соседних строений обнаружился больной, а запалили неумело, вот искры и разлетелись. Тогда было много подобных случаев. Я проезжал мимо и увидел пепельную проплешину, дым еще курился. Памятник – подумал я, это памятник главной врачебной победе в моей жизни. Я имел право так думать – ведь к тому моменту я терпел почти сплошные поражения. Мы все терпели только поражения, и от этого постепенно начинали сходить с ума.

48. Новая должность

Ну, что, братцы дорогие, теперя мы слухами более питаться не будем, теперь нас самих ввели в главную комиссию, которой все надлежит расследовать и выдать важные правительственные инструкции. Так сказать, оказано неизмеримое доверие, кое будем усердно оправдывать. И от самой этой комиссии не может быть никаких потаенных сведений, как о том есть особое высочайшее распоряжение, посему все донесения, московские и прочие, нам будут предоставлены для немедленного ознакомления. Уже начал читать, чего скрывать, терпежу нет, еще затемно приехал в присутствие и сразу набросился. В общем, не все так страшно, и почти целиком подтверждаются известные уже ранее сведения, как говорится, неофициальные. Значит, не так мы лыком шиты и безо всяких комиссий.

Был, был в Первопрестольной мор, но по городу широкой волной не разошелся, а скосил один лишь военный госпиталь, правда, почти целиком, упокой Господь души сих несчастных. После чего встали обыкновенные по такому времени морозы и болезнетворные испарения в единый миг повывели. Впрочем, беспокоится матушка, и замечу почтительнейше, правильно делает: что ж весной случиться-то может? Когда снега сойдут, а трава прошлогодняя гнить начнет. Потому приказано нам ныне в кратчайшие сроки изучить вопрос с привлечением последних европейских новаций и представить на высочайшее имя самые верные рекомендации, кои, в случае одобрения, будут предъявлены к немедленному исполнению. А мы так даже и рады: сам будешь знать, в чем дело, куда и сколько, и, может, еще отечеству послужить удастся. Не за страх.

49. Санитарная инспекция

Доктору Линдеру нравилась московская зима – уж насколько она была лучше оренбургской! Во-первых, нет этого ощущения потерянности, оторванности от мира, знания того, что ты живешь на самом краю диких, безлюдных степей, где всякое случиться может! – не узнает никто, и даже костей не найдут. Во-вторых, работать нужно меньше – потому, что стал он, если напрямую, лицом начальствующим, и оттого мог труды себе устраивать с подбором, пользовать больных важных и не слишком сложных. И вот таковых зимою как раз было множество, ходили по городу простуды да мелкие хвори, а поскольку без надобности никто со двора носа не казал, паче того после масленицы, то в благородных домах все беспокойство ограничивалось ваннами для ног, припарками и редкими кровопусканиями. Так что зимовал доктор Линдер с наивеличайшим удовольствием и даже успел всего за два месяца значительно поправить свои дела.

Однако нет-нет, да и точила господина главного городского врача некоторая загвоздка. Ибо понимал искушенный служака, что доклад вредного Полонского никуда не денется и что коллега наверняка уже настрочил расширенную версию своего опуса и будет изо всех сил проталкивать его по инстанциям. Также неприятно было ему думать о неизбежном по законам обращения планет потеплении, поскольку знал он: всегда по весне растет в Москве смертность – и потому, что трупы начинают лучше разыскивать, особенно по окраинам, и потому, что время до наступления летней жары есть пора цветения самых зловредных миазмов. Преет почва, раздается песок, выпуская наружу ядовитые газы. Ничего не поделаешь – природа. Но сознавал, что упреждать сие событие, напоминая градоначальству об его сезонной обычности, сейчас не следует. Эх, хоть бы до апреля снег полежал!

Только велики наши желания, да слабы молитвы. Еще когда стояли самые холода, пришло господину городскому врачу письмо от управляющего Большим суконным двором, учреждением государственным, а, значит, впрямую ему подотчетным. Не было в этом письме ничего тревожного, – просто нижайшая просьба не отказать в срочной санитарной инспекции – а вот загрустил доктор Линдер и два дня не желал отвечать управляющему. Но на третий приказал с утра заложить сани и послал за доктором Ревенштремом, молодым коллегой оренбургской еще поры, которому он в прошлом году, поддавшись какому-то странному порыву, составил протекцию и поспособствовал его переводу в Москву. Был Ревенштрем из обрусевших шведов и только во втором поколении, но видом, не в пример своим соплеменникам, обладал совсем непрезентабельным. Поэтому новые пациенты чурались малоубедительного доктора, а старые плохо выполняли его рекомендации, которые он не умел как следует втолковать.

Не твердо шагал по дорогам жизни бывший обитатель имперской крепости Выборг, слегка сутулившийся блондин с редкими волосами и глазами навыкате, заика, врач неплохой, но человек немного наивный и без помощи Линдера наверняка обреченный провести всю жизнь по соседству с киргиз-кайсаками. Сколько раз поучал его Линдер азам врачебного искусства: пациента сначала требуется напугать до смерти, потом успокоить, потом снова озаботить, а потом уже успокоить повторно, но только в обмен на клятвенные обещания аккуратного приема лекарств. И с родственниками та же самая стратегия, особенно если больной в возрасте. Не понимал Ревенштрем простых истин, лез напролом, без обиняков, и оступался раз за разом. И больные у него умирали, от чего, впрочем, никто из нас, грешных, не защищен. И от дома ему, случалось, – позор-то какой – отказывали, и гонорар, страшное дело, не всегда целиком выплачивали. Легко было Линдеру с таким коллегой – уж как важно простиралось над ним его превосходство.

Но вот об этой наивности Ревенштрема – непременном желании напрямую объяснить пациенту, в чем состоит его недуг и почему принятие необходимых снадобий является чрезвычайно, прямо-таки жизненно важным – с неудовольствием вспомнил Линдер в самый последний момент. Некстати была она ему сейчас, наивность-то и лупоглазость, мало ли какая мысль стукнет в голову Ревенштрему, и не переубедить его, упрямца этакого, лишь втянет щеки до самых зубов, выставит маленький носик и продолжит бубнить как ученая птица: «И все же, господин советник, я не понимаю. И все же не понимаю… Да, господин советник… Вы полностью. И все же…»

Поэтому очень сухо поздоровался Линдер с коллегой – пусть немного опешит, смутится, пусть не знает, в чем дело. Запуганный человек послушен и отнюдь не речист. Так Линдер сам себе не говорил и объяснить бы своего поведения не смог ни постороннему человеку, ни жене, ни сыну старшему, только начинавшему врачебный путь, ни следователю Тайной канцелярии. Но отчего-то очень хорошо знал, что нужно делать, какую ноту держать с подчиненными и какие от всего этого можно ожидать последствия. Служба, понимаете, и нажитый тяжелым трудом опыт. Жизнь российская – это вам не понюшка табаку. И до самого Суконного двора врачи ехали в полном молчании.

50. Выздоровление

Оклемался Еремей за неделю, не более. К сестре в дом его отвезли добрые люди уже через два дни, как он на их речи отвечать смог да сродственников указать сумел. Завернули, положили в сани, запрягли какую-то клячу и медленно-медленно покатили по кочкам да сугробам. Слаб Еремей был, на руках несли его в теплую горницу. Ох как кричала Настасья, как причитала. «Что ж ты воешь, сестрица, – не раз хотел сказать Еремей – живой же я, не мертвый». Но промолчал отчего-то. И уснул вскорости.

Вскоре ходить начал Еремей, есть-пить, даже скоромное, пост ему соблюдать по такому случаю не нужно было, но о болезни говорить не желал. Только отцу Иннокентию рассказал все, что помнил, на исповеди, уже под Крещение.

Долго молчал отец Иннокентий. «Знаешь, Еремеюшка, – а сам в сторону смотрит, никогда такого не было, – ходят по городу слухи, будто приступила к нам страшная зараза. Преосвященный, вон, даже приказал случайно найденные трупы хоронить без обрядов, ежели из полицейской части их осмотреть не смогут. А сам знаешь, сколько до такого дела охотников. И народ торопится, никого не разыскивает. Сваливают в ямы, засыпают едва-едва, ночью приходят собаки, разрывают. Сам видел по улицам кости человеческие, еще в ошметках Нехорошие дела творятся, Еремей». – Опять замолчал отец Иннокентий. Поднялся. Перекрестил и пошел к выходу. Обернулся и добавил, через силу, как по капле слова выдавливал: «Тебе, Еремей, Господь жизнь подарил – задумайся, зачем».

51. Передышка

Я оправился всего за несколько дней. Точнее, через несколько дней я окончательно пришел в себя. Сейчас они видятся как сквозь дымку, но насколько я страдал, мучился ли? Домашние говорили, что жар был только одну ночь, очень жестокий. Я кричал, бился о кровать, меня держали с большим трудом, даже вызвали из соседнего госпиталя двух крепких санитаров, хотели привязать, но боялись, что задохнусь. Я ничего не помню – когда я проснулся, жара не было, одна слабость. Думаю, в те дымчатые, затуманенные в моей памяти дни я постепенно просыпался, выходил из кризиса, На теле тоже не осталось никаких следов кроме двух-трех ссадин да кровоподтеков от чужих пальцев на плечах и запястьях.

Была ли это чума? – я не знаю. Сейчас мне кажется, да – не потому ли мне удалось в дальнейшем выжить, что я принадлежал к избранному кругу переболевших? Счастливцев, переживших друзей, недругов, бездельников, святых и, главное, тысячные толпы незнакомцев. Нас было немного. Тех, кто закрывал другим глаза, волок их крюками на телеги, сбрасывал в ямы, засыпал известью. Мы не испытывали никакой радости – как будто свыше нас отметили особым знаком, который дозволяет расчищать мир от человеческих тел. Гробокопателей боятся, уважают, но не любят. И сами они ничем не гордятся. Не за что себя по головке гладить, здесь регалии не по заслугам, награда не по добрым делам. Чума всегда оставляет кого-нибудь на ногах, чтобы было кому убирать трупы и поджигать пустые дома. Она, закралась мне как-то в голову безумная мысль, знает, что делает. Может быть, она решила, что я справлюсь лучше других?

Хотя иное объяснение, скорее всего, ближе к истине. Многие из знакомых мне докторов тоже уцелели, спокойно и без суеты исправляя свой долг в течение нескольких убийственных месяцев, просто потому, что при осмотре больных неуклонно придерживались всех гигиенических предосторожностей. В эпидемиях определенно есть природные закономерности, просто мы о них очень мало знаем, как три века назад ничего не знали о Новом Свете. И конечно я кое-что подметил. Как ни странно, перемещаться по городу было безопаснее, чем сидеть в одном госпитале, хотя среди больниц попадались на удивление здоровые – в основном, новые, каменные. Позже, готовя материалы для этих и еще кое-каких заметок, я составил небольшую таблицу и сам поразился. Получалось, что из опытных врачей Москвы почти никто не умер, а среди студентов и фельдшеров погиб чуть ли не каждый второй. И чем дольше я живу, тем больше уверен в том, что именно осторожность, опыт и скрупулезное следование рекомендациям уберегло тех, кто сподобился пережить этот год. Знание спасительно, невежество убийственно, хуже него только неволя. Умирали те, кто ничего не знал и не мог никуда убежать. Жившие в самом низу, в грязи и гнили. Но их было, их всегда будет большинство. Безгласные люди, не умеющие читать, да что там – не умеющие ничего, кроме как исполнять чужие приказания, часто не имеющие власти даже над собственным телом. И верящие всему, что услышат, не имеющие способности ни к какому суждению.

Зима выдалась спокойной, но очень краткой. Я начал делать визиты обычным клиентам, прописывал притирания, порошки, мази и компрессы от простуды, снова потекли заработки, но что-то не давало мне покоя. Я больше не хотел возвращаться в ткацкую слободу, даже специально избегал ее, но прекрасно знал, что весной, совсем скоро, она снова позовет меня в свои лихорадочные объятия.

52. Посещение

Врачей встретили прямо на пороге мануфактуры и проводили по утоптанному снегу до стоявшей в отдалении двухэтажной конторы. Внутри было жарко натоплено. Линдер с неудовольствием начал расстегивать шубу. Сейчас выхватят из рук, унесут куда-нибудь, а тут небось сплошная зараза. Он уронил тяжелый груз на руки столпившихся за ним прислужников и махнул в направлении гудевшего за чугунной дверцей огня. Лучше пусть прямо здесь сушиться повесят, у печки. Додумать доктор не успел – к ним вышел управляющий. Лицо у него было озабоченное, но не тревожное. Руки он пожимал крепко, сначала начальнику, потом подчиненному. Обнимать дорогих гостей не спешил, наоборот, отступил назад и откашлялся. Повисла пауза. Городской врач тоже никуда не рвался, ждал, что скажут, и размышлял потихоньку. И, к сожалению, не предполагал ничего приятного. Увидев Ревенштрема, управляющий не удивился – вот и сразу оправдывались опасения доктора Линдера. Значит, рассчитывал, что к нему приедет небольшой консилиум, значит, именно того хотел и очень доволен, что его правильно поняли. Интересно, а чего еще он у нас желать изволит?

Судя по всему, управляющий раздумывал над тем, где вести разговор – на людях, в личном кабинете, или предложить врачам выйти наружу, тем одновременно достигая приватность и публичность? Поэтому служащих не торопил, а они, как и предполагал Линдер, суетливо развешивали дышавшие густым паром шубы – дорогую, соболиную, господина главного доктора и дешевенькую, беличью, коллеги Ревенштрема.

Наконец управляющий решился. «Прошу вас!» – и он сделал пригласительный жест, направленный куда-то вглубь здания. «Значит, хочет, чтобы все было официально, уже неплохо», – быстро сообразил Линдер и, не торопясь, пошел следом. Идти пришлось недалеко, через несколько мгновений открылась низкая дверь и они тут же оказались в небольшой комнате с низким потолком, в которой толпились какие-то ящики, конторки, этажерки, а на них, в свою очередь, лежали кипы бумаг, гроссбухи, перья, мотки ниток и обрывки холстов.

«Извините за беспорядок, господа, – врачи вежливо кивнули в ответ. – Садитесь, садитесь». – Стула в комнате было ровно два, но управляющий немедля взгромоздился на стол, наполовину перекрыв и без того слабый свет, исходивший из неровного слюдяного окошка. – «Нижайше вам благодарен, господа эскулапы…. – врачи кивнули, – что вы согласились… – Линдер нетерпеливо кашлянул. – Так вот, в свете выпущенных постановлений и предупреждений мы, со своей стороны, хотели бы знать, что господин главный врач нам особенно рекомендует… Учитывая условия проживания… У нас тут почти три тысячи человек, и с четверть обретается прямо здесь, остальные в городе – кто как устроился (мы для них часто снимаем целые дворы), но есть такие, что уже давно и с собственным домом. Так вот, будут ли какие рекомендации, специальные инструкции? Мы все выполним в самой наитщательнейшей точности. И не согласятся ли многоуважаемые доктора заодно осмотреть мануфактурный лазарет?»

«Нет, – подумал Линдер, – он пока ничего не обнаружил, просто трус на ветке, высоко сидит, далеко глядит и трясется крупной дрожью. Испугался губернаторских рескриптов, значит. Это правильно – для таких они и писаны. Ну и хорошо, осмотрим. И рекомендации тоже дадим. Надеюсь, хоть обедом нас накормят господа суконщики. Горяченьким».

53. Многие знания, многие печали

Пришло из Москвы известие, да такое, что лучше не знать. Или лучше все равно знать, сам ведь хотел, когда в обязанность вступал? Ах нелегкая моя судьбинушка, теперь и не сбежать никуда, государственной изменой пахнет. Значится, еще в феврале мануфактур-коллегией было указано, чтобы все управляющие представили точные сведения о болезнях среди работных людей. А что это у нас значит? Иной, и без того чистый, представил сразу, разгильдяи – с опозданием, а кому было что прятать, вообще промолчал, схоронился бесшумно и безгласно. Дескать, в нетях аз есмь навсегда и искать меня вовсе незачем.

И кто же у нас оказался самым злостным нарушителем? Большой суконный двор, и это когда от тех холстов душнопыльных и без всякой заразы помереть можно. Вот тебе и чуть не главная фабрика государева. Хороши управители казенные, тихони-притворщики, кандалы по вас плачут. Только в начале марта на них навалились: давайте список, аспиды! Отчего всполошились – тоже легко догадаться, видать, ходили уже по городу слухи нехорошие. Ну, они, вестимо, – список, а заодно рапортуют: месяц назад нас успешно инспектировал сам господин городской врач и с тех пор еще дважды наведывались господа из управления. Только никаких бумаг от этих визитов никто не видывал; опять же, знаем, как такие дела обмываются. В списке тоже насчет больных ни слова, сам читал.

Наконец полиция за дело взялась – кстати, почему у нас, кроме полиции, никто не работает? Или лучше – без полиции никто не работает? Не знаю, как сказать правильно. Ладно, приезжают они на Двор вместе с тем самым шебутным доктором, что в военном гошпитале бучу поднял, и еще кое-кого захватили по губернаторскому распоряжению, все бумаги враз подняли, перевернули – и о-па! У них за два месяца больше сотни смертей, а о том никому не ведомо. Поставили работников на упрос – говорят, так и так, приходила женщина к кому-то в гости на Рождество, из-за Яузы, больная совсем, в скором времени преставилась. Вызнали адрес, бросились туда: в доме никого нет, все уже с месяц как померли, но главное, дом-то этот – прямо рядом с тем самым пехотным госпиталем, напротив, через реку окнами смотрит. И опять полицейские – молодцы, уже под ночь выставили округ Суконного двора оцепление, чтобы ни один из голубчиков даже не думал…

Ну а дальше обыкновенные врачебные склоки – как лучше описать симптомы и какой напасти из латинских книг они точнее всего соответствуют? Консилиум, опять консилиум, но ни протокола от них, ни вывода. Обратно, в полном составе, на Двор для проведения дополнительного и решающего осмотра. А через два дня там еще с десяток трупов, все в темных пятнах размером с серебряный рубль, и опухоли в паху, под коленями, на шее, да под мышкой. И работники говорят: другая болезнь, быстрее помирать стали, иногда в несколько часов сгорают. Ну тогда они, соколики, наконец, пишут на губернаторское имя, дескать, заразная, зловредная, злокачественная и гнойная, и по ряду симптомов и признаков может напоминать… Но слова последнего произнесть не могут, боятся… А чего? Впрочем, если на духу, я бы на их месте тоже проявил некоторое опасение.

Однако насчет мер не сомневаются, и на том спасибо. Двор – закрыть, а всех работников под конвоем удалить за пределы первопрестольной. Тех, кто в городе проживает, тоже найти до кучи. Больных и здоровых разделить. Первых – в Угрешскую обитель, с хорошей охраной, остальных – на пустующую фабрику, и тоже под замок. Баб и мужиков разделить по артелям. Осматривать через день. Мертвых хоронить за городом, не раздевая и не омывая, могилы копать поглубже.

И вот все это – а ведь на то не одна неделя ушла – в одном-единственном письме на высочайшее имя. Проморгали, опять проморгали. Что делать? Головы сносить поздно, да московский полицмейстер здесь только что был по вызову из Царского, благосклонно принят и отпущен вовсояси, небось, еще в дороге. Но гложет сомнение, ох, язвит и томит совокупно. Боюсь, не справится старик-губернатор, хоть и велик был в годы оные, и как велик! Послать разве кого из столицы, да кто поедет? Самоубивство – грех страшный, не прощаемый. Значит, надобно на месте искать. Кто там у нас в Москве сидит из расторопных, кого можно государыне подсказать? Ах, ничего в голову не приходит, совсем ничего. Господи, помоги! И какой леший занес меня в эту горемычную комиссию?

54. Облава

Отыскала Еремея полиция очень легко, а он и не прятался. И не ночью пришли, а с утра раннего, не рассвело еще. Злые были, это да. А они завсегда злые. Но здесь и причина была. Второй день кто в карауле, кто в розыске, без сна и не емши. И хорошо бы преступников каких шукать, это дело привычное, а тут много хуже: сторожить да разыскивать надо было больных и заразных. Дело до чрезвычайности опасное, хотя и несложное. Больные уже никуда не бегут. Зато бежали здоровые, и еще как! Что там, на Дворе, был за слух, Еремей в точности разузнать не сумел. То есть рассказали ему потом немало, все, что могли. Выдали, как говорится, подлинную и подноготную. Да толку-то?

Слух, он именно что по воздуху летит, на глазах меняется, обрастает, убывает, манит, пугает, гонит, влечет и всегда соврет, но всегда и какую-нибудь правду содержит. От страха ли болезни бежал народ или от боязни мундирных полицейских, потому ли, что не верил докторам и властям, что говорили: дескать, временно отсылают их в безопасное место – ох, обманут, наверняка обманут. Ну, так скажите, кто из фабричных верил властям и когда? В четверг после дождичка? Не знал Еремей такого обычая среди мануфактурного народа, чтобы чересчур доверяться начальству, даже по делу. Это разумение надо какое иметь, глаза открытые и возможность через них мир увидеть, а не один лишь станок прядильный да каморку в четыре скамьи. И не виноваты они, а не могут по-другому. Сущность у них такая и такая жизнь. Да и то сказать, вот отец Иннокентий – он властям верил? Отчасти, конечно, да, беспременно, поскольку уважал, по Писанию, но ведь не забыл Еремей историю с сосланным благочинным и посещение архиерейских палат тоже не забыл. Нет, не было ни в чьей душе единогласной симфонии даже с властями духовными, а тем паче земными, а они, как учил апостол, от Господа установлены. Правда, иначе как скажешь, когда все на земле от Господа, значит, и власти.

Докторов же работные люди видели дважды в жизни, один раз – при найме на фабрику (это те, которые вольные) или при продаже иному хозяину (это те, что вечноотданные или из крепостных), а второй раз – за день до смерти. Редко когда по-иному выходило. Вот, к примеру, Еремею точно такая была прописана графа – в два, что называется, деления, а он вдруг взбрыкнул – не умер. Как только не мучил его энтот доктор, не из наших, кстати, наверняка не православный, а убить ведь не смог.

Без утайки все рассказали сестре Наталье те добрые души, что его в родимый дом привезли слабого до дрожи, в локтях да коленках нестойкого. Говорили страхи всякие и божились, что ни слова против правды не погрешили. Верней верного, лютой пытке подверг Еремея дохтур-иноземец, кричал, грозился, запугал всех соседей и заставил таскать больного взад-вперед без продыху, то в лед, то изо льда.

«Вестимо, оттого лихоманка чуть его не одолела, беднягу-то, – говорили сердобольные свидетели Еремеевых страданий, – горячка обыкновенная, мы ли ее не видели. А он молодой, такие скорей выздоравливают. Дал бы он ему полежать спокохонько. Нет, прямо сам как в падучей бился, ни разу за трое суток и не присел. И главное, до этого успел куда отлучиться, говорил, что важную бумагу послал по начальству. Оттого ничего нельзя было сделать, иначе б мы ему быстро сказали: прощай, ваше благородие, ступай себе за ворота, а там куда знаешь. Сбил с толку, собака, замутил нас по полной, ну, они ж образованные, знают, как людей христианских вокруг пальца обвести. Слава богу, сдюжил брательник твой. Вон, уже совсем в себя пришел, объяснил нам, куда и к кому, ты тоже не обидь нас, будь добра».

Теперь уже казалось, что это было так давно, словно и не было. Нет, все же было, – и так Еремей это понял, так по первости запомнил. Ноне вот иная печаль пристала, кто знает, худшая али не очень? Забрала его полиция без особых на то объяснений, обронили вскользь, что ходит по Двору какая-то иноземная зараза и что приказано всех, к оной мануфактуре причастных, вывести за город и поселить в огороженном месте для того, чтобы больных выявить, а здоровых в назначенное время отпустить. И хоть не часто бывал теперь там Еремей, а, видать, значился в списках, может, даже и по духовной линии – оттого и нашли его.

Только не это важно, а то, что когда Еремея под конвоем повлекли по улице – ну, это так только ради красного словца говорится, повлекли, – сам он шел, ни с кем не споря, словно в кокон завернутый. Не прекословил, молчал, но и голову не опустил, смотрел прямо. А вот остальных, кто с ним был, кого до него или вскорости опосля захапали – вот тех, верно, влекли, не хотели они в неволю карантинную, рыпались, ныли в голос. Радостного мало, идти в кругу солдат со штыками опущенными или полицейских с саблями, наоборот, неуверенно задранными, в какую-то тюрьму, где одни узники пары ядовитые беспременно испускают, а другие ими непрерывно травимы и уязвлены бывают. Но вот отчего-то не испытывал Еремей ни стыда, ни страха. Перестал Еремей людей бояться. Значит, вправду болел он горячкою смертной. Страшны, конечно, люди, да не только они на этой земле страшны.

55. Совещание (третья тетрадь, почерк спокойный)

Когда меня вызвали на этот консилиум, я не удивился. Домашние же были поражены, наверно, больше, чем если бы мне из Лейдена пришел курьерской почтой настоящий врачебный диплом. А я, я в глубине души знал, что так должно случиться и что это будет скоро, самой ранней весной. Сюрпризом стало только, что тревожные известия поступили прямо в руки вашего покорного слуги, что меня персонально пригласили в высокое собрание. Ведь кто я был для властей и для остальных почтенных докторов? Наполовину самоучка, наполовину самозванец, отбирающий у них пациентов благодаря правильности русской речи, сочетанной с любимым здешними дамами французским прононсом. Какое отношение я мог иметь к эпидемии на ткацкой мануфактуре, какие советы дать, какими знаниями поделиться? Да, я ожидал услышать о происходящем, предполагал, что меня востребуют в городское управление и зачитают какое-то циркулярное письмо, наполовину неверное и наполовину лживое. Но все произошло иначе, одновременно опровергая и подтверждая мои самые худшие предчувствия.

Оказалось, что власти уже несколько недель подозревали о надвигающейся опасности и обязали владельцев всех крупных предприятий снабжать городскую управу сведениями о заболевших работниках, особенно если их число превысит обычный для этого времени года уровень. Добавлю для понятности, что таковые места представляют значительные скопления не очень здоровых людей, ибо труд на фабриках, в первую очередь ткацких, устроен так, чтобы как можно меньше вредить холстам, но не людям. Так вот, я был неправ, и московские власти вовсе не сидели сложа руки или, точнее, не вполне бездействовали. Мне потребовалось немного времени, чтобы понять, что происходит, но здесь-то как раз все было просто. Совсем как на поле брани, доблесть одних частей более чем уравновешивалась тыловой глупостью других. Главный городской врач, по должности обязанный председательствовать на консилиуме, отсутствовал, сказался больным, шепнули мне. Я изобразил изумление на лице. «Гангренозная язва, – прозвучало в ответ, – дело серьезное»

Я слышал, что еще до Рождества в одном из госпиталей была смертоносная вспышка какой-то лихорадки, но медицинское начальство сочло ее симптомы полностью несоответствующими описанию, данному в брошюре ученого немца. Все сходилось. Господин Линдер, важный персонаж здешнего медицинского мира, которого я видел только издалека и о врачебных качествах которого не имел ни малейшего понятия, проморгал самое страшное, что может случиться в большом городе – эпидемию. Было не важно, ошибся он или хотел скрыть событие, выставлявшее его в невыгодном свете. Преступление и профессиональная оплошность часто приводят к одному и тому же результату. Это несправедливо, но так устроена жизнь.

К счастью, русская полиция, особенно в больших городах, обладает значительной сетью осведомителей, и учет смертности состоит в ее ведении, поскольку именно на ее долю обычно приходится обнаружение случайных трупов, будь то жертвы повседневного насилия или внезапной болезни. Очевидно, полицейским властям удалось раскрыть наличие эпидемии на мануфактуре и настоять на созыве консилиума, куда они пригласили почти всех врачей города и меня в том числе. Явились, правда, отнюдь не все, что, впрочем, облегчило нашу работу. Выяснилось, что отчет об эпидемии на Украине читал не один я. Даже было странно, что, имея в руках такой документ, власти до сих пор не сделали необходимых распоряжений по медицинской части. А ведь нам еще несколько месяцев назад, чуть не ранней осенью, был зачитан приказ губернатора о том, что, как члены служилого сословия, мы можем быть в любой момент призваны к исполнению «врачебного долга перед государством». Однако теперь – я понимаю, что сам себе противоречу – меры принимались самые срочные и жесткие. Хотя, наверно, никакого противоречия здесь нет: в замешательстве людям, да и властям, присуще бросаться из крайности в крайность.

Несмотря на это, председательствовавший на консилиуме искушенный доктор из почтенной голландской семьи изловчился и не вписал слово «чума» в окончательное заключение. Многие, в том числе и я, протестовали, ведь будучи употреблено, оно не оставляло инстанциям никакой лазейки. Но как бы то ни было, по мнению одного молодого доктора, которого я видел в первый раз, не столь было важно назвать чуму чумой, сколь дать городским властям однозначные рекомендации, они же могли быть только совершенно чрезвычайными, а именно: полностью изолировать рабочих мануфактуры от внешнего мира, поместив их в строго охраняемый карантин. И неожиданно все с этим согласились. Даже обсуждали, а не отправить ли специальные команды по городу с целью выявления больных и помещения их семей в отдельный приемник. Тут мне подумалось: все эти люди учились в Европе, а многие там родились. Интересно, случись им столкнуться с эпидемией в большом имперском или немецком городе, с той же легкостью призвали бы они городскую управу заключить под стражу несколько сот, даже тысяч неповинных и, возможно, обреченных людей? Но в России таких проблем не было и быть не могло. Ни для чужих, ни для своих.

56. Симптомы

Доктор Линдер всегда любил поесть, особенно в последние годы, когда, наконец, смог позволить себе изрядные разносолы. Да и Москва, надо сказать, располагала к этому, пусть, согласно русским обрядам, недели разнузданного обжорства перемежались длительными постами. Впрочем, доктору Линдеру календарные тонкости были не помеха – прислуга у него в доме состояла исключительно из иноземцев, а свои привычки да прихоти он напоказ не выставлял.

Одна беда – в последние месяцы хороший обед не доставлял ему такой радости, как прежде. И ни при чем тут были какие-либо душевные, служебные или политические сложности, просто наутро после обильной трапезы он очень плохо себя чувствовал, а иногда просыпался посреди ночи, с тяжестью в желудке и обметанным ртом, чего с ним отродясь не бывало. «Старость, – с отвращением думал Линдер, – это старость». Но потом тяжесть уползала, он тщательно чистил рот, полоскал его разбавленной водкой и убеждался, что он еще в полном соку и находится в самом расцвете своей сложной, но плодотворной карьеры. Однако после того обеда на мануфактуре, куда он приехал с коллегой Ревенштремом, тяжесть никуда полностью не ушла. Сначала Линдер не пытался бороться с ней, а только сидел и прислушивался к собственному телу, забыв про дела и визиты. Тяжесть пульсировала в нижней части живота, но никуда не распространялась. Зато разрасталась усталость от непрерывного наблюдения за самим собой.

За несколько недель Линдер утратил подвижность, стал застывать посредине комнаты и все чаще искать взглядом кресло, а потом увидел на голени расползающееся бурое пятно. В этот день Ревенштрем пришел к нему с докладом, он опять ездил на Суконный двор, больных там не убавлялось. «Увы, – добавил Ревенштрем, – болезнь эта не поддается точному диагнозу, симптомы пораженных слишком сильно разнятся. В связи с этим он бы позволил себе посоветовать…» – Линдер не слушал. – «Я заболел, – думал он. – И они заболели. Есть ли между нами какая-нибудь разница?» Еще не так давно он бы тут же мысленно воскликнул: «Конечно!» – и привел бы себе уйму доводов, да и без доводов это было ясно, как день. А теперь его мысли молчали, совсем молчали.

Главный городской врач терпеливо выслушал коллегу Ревенштрема и отпустил его, не задав ни одного вопроса. Потом удалился в спальню и передал домашним, что сегодня он больше никого не примет. Не было приема и назавтра, как не было обычного просмотра бумаг и циркулярных сведений. Некоторое время спустя язва на ноге Линдера открылась. Он больше не ходил в присутствие, отказался приехать и на консилиум, который городские власти собрали на мануфактуре в самом начале марта. Доктору Линдеру было наплевать на полицмейстера, губернатора и весь московский сенат. Он упорно лечился. Он хотел выжить. Ел одни овощи, пил воду с примесью медовухи, часто пускал себе кровь. Еще через месяц он умер – никто так и не узнал, от чего именно. Похороны были скромные и быстрые, но с соблюдением всех обрядов. Эпидемия тогда как раз снова начинала спадать.

57. Бремя власти

Господи, опять… И верить не можно и поверить нельзя. В одночасье свалилось, словно гнев небесный. Несут и несут бумаги смертные, а адъютанты и чиновники губернские чуть не соревнуются – кто громче, – читают цифирь ужасную, поочередно выступают, чтобы голосу передышку дать. А нам-то, грешным, кто поможет, оборонит от напасти, кто хоть малую подмогу предложит? И, главное, объяснит, почему? Чьим попущением? А, ваше сиятельство, господин фельдмаршал?

Вроде все правильно сделали, кордоны выставили, излишнюю торговлю в Первопрестольной строго воспретили и врачам приказали совершать объезды по слободам и фабрикам, как регулярные, так и внезапные. И сказки чтобы представляли немедля о больных и новопреставленных. В точности все петербургские инструкции выполнил, прямо до самой последней завитушки. Так кому это теперь докажешь? – даже слушать не станут, плюнут, размажут, растопчут, а твоим рапортом тут же и подотрутся. Без лишних слов. То есть молча.

Хотел сам посмотреть бумаги да доносы, проверить – мутно, без очков не разобрать. Ах, попустил меня Господь держаться за это место преславное, править старой столицею. Нет греха пронырливее тщеславия – вот и не уберегся. Горе, горе… Так ведь кто такого ожидать мог? Не зря говорят, что по статской части служить бывает труднее, чем по военной. Там-то враг всегда виден и средств у него обыкновенно не боле, чем у тебя: пуля, штык да солдаты добрые. А тут – ничего не ведомо, и что делать – никому не известно. Вернулась, видать, воистину вернулась в город язвенная немочь – и врачи сразу, как один: знали, достоверно знали и заранее предупреждали. И сто сорок советов вразнобой. Кого слушать, как рассудить? Ждать ли чего из Петербурга, но откуда им там виднее нашего? Что же теперь? Надо ведь, надо что-то делать, угомонить всех, к порядку призвать и спокойствию. И по санитарной линии тоже дать наставление. Только где те слова взять, из какого потаенного погреба? Ах, много подсказчиков, полна горница, да как поспрошаешь с пристрастием, то никто из них ни в чем не уверен.

А может, опять пронесет? Как о прошлом годе? Тогда ведь тоже стращали эпидемией, ждали мертвецов тысячами. Но убереглись, хотя и трепетали, как и ныне, крупной дрожью, листом осиновым. Вот и сейчас как-нибудь само собой спадет, переможется. Правильно, уповать в такой час потребно скорее всего, непременно уповать на милость божию. Тем паче Великий пост на носу – и не случайно, ко времени послано нам великое испытание. Свечку надо поставить, и не одну, пусть распорядятся, пусть заложат тройку, прямо сейчас мчат в собор, в Кремль, без малейшего промедления. И молиться, молиться, молиться…

58. План

Все советуют: жестокий и сплошной карантин. Это правильно. Кажется, во Франции именно это и сделали. Пусть проверят, поднимут документы, пошуруют хорошенько в архивах дипломатических. Хотя какая нам от того польза – только на чужом опыте никуда не уедешь. И обязательно всех беглецов изловить до последнего человека. Так, допустим, а если она пойдет расширяться? Тоже карантин? А зарабатывать-то им где? Кормиться, значит. Там ведь столько людей… Если все голодные, то легко может дойти до бунта. Надо инструктировать – действуйте с разумением, без полной уверенности ничего не объявляйте. А кто, кстати, будет-то действовать с разумением? Старик в свое время был полный герой, надеялась, что и теперь сдюжит, да и убирать его нельзя, плохое впечатление, особенно на фоне нынешних великих побед. Пусть проверят, кто там еще в Москве обретается. Если нет толковых, отсюда пошлем.

Да что это за страна такая, что во втором по величине городе может не оказаться достойных чиновников! Впрочем, полицмейстер тамошний был недавно на приеме, вроде отвечал разумно, работу, кажется, знает. Но если назначить полицмейстера, тоже получится неверное истолкование, старик, опять же, сочтет за обиду, и остальные заодно. Ох, непрочно, все еще очень непрочно. Значит, так – дать именное повеление сенату, кстати, вот, где кого-нибудь можно найти, должны быть среди них горячие головы, охочие до важных дел, которых им до сих пор не дают. Сказать секретарю, пусть приготовит список, авось, кто всплывет. И доктора того, что был в Киеве, надо тоже послать, а то вон, пишет в донесениях губернатор, не могут-де доктора прийти к единому мнению, поскольку случаи той заразы были до последнего времени чрезвычайно редкими и «немногие имели возможность непосредственно лицезреть ее клинические признаки и особенные черты». Ну, господин медицинский советник им все быстро объяснит, москвичам-то.

59. Содружество

Следующий месяц был самым счастливым в моей жизни, пусть мне, впрочем, не мне одному, пришлось работать, не покладая рук. Зато почти каждый день мы видели, как наши труды приносят благотворные плоды. Неожиданно власть в городе принял сенат, по-видимому, согласно поступившим из столицы распоряжениям (иначе и быть не могло). Нас снова собрали на совещание и в корректных, но не оставляющих сомнений выражениях напомнили, кому мы обязаны разрешением пользовать больных в пределах государства российского. Я ничуть не возражал. Впрочем, не возражали и те из моих коллег, которые до того не проявляли никакого рвения в борьбе с мором.

Приказ мгновенно сделал из них хороших строевых солдат, даже сообразительных. Например, мы единогласно внесли предложение освободить от этой повинности акушеров и попросили назначить нового городского врача. Конечно, им стал тот самый голландец, столь удачно сочинивший заключение нашего первого консилиума. Да, нам от этого стало легче. Да, он был рад. И власти тоже были довольны. Но стыдиться здесь нечего. Почему когда врачи и полиция работают вместе – а мы работали вместе, и этот месяц, и потом, – это обязательно плохо? Да, врач не должен быть доносчиком, а полицейский не имеет права шпионить в медицинском кабинете и вызнавать врачебную тайну. Но исключительные обстоятельства требуют исключительных мер. Просто они должны вовремя вводиться и вовремя отменяться.

Своевременность – вот лекарство от любых злоупотреблений власти. То есть временность. Ни один указ власти, пусть самый продуманный и мудрый, не должен быть вечным.

Первым делом надо было установить, чума ли это. Труд немецкого доктора размножили и раздали участникам инспекций. Мы начали обходить одну фабрику за другой, проверили все тюрьмы и приюты. Снова был издан запрет на продажу иноземных товаров, в первую очередь, оттоманских, закрылись помывочные дома, стало невозможно хоронить людей в пределах города. Да, нам удалось обнаружить несколько десятков больных, да, почти никто из них не выжил, но в городе еще не было мора, и после первых сумасшедших дней мы понемногу начали успокаиваться.

60. Подтверждение

Доктор Лемке получил экстренное предписание повернуть с прямой дороги на Петербург и срочно ехать в Москву. Доктор Лемке не удивился. Императрицей ему была также пожалована крупная сумма денег за «беспримерные усилия в борьбе с моровой язвой в Малороссии и за ее ученое описание». Доктор Лемке обратил внимание, что слова «чума» в высочайшем письме не имеется. Он менял лошадей на каждой станции и нигде не смотрел больных. На Великий пост доктор въехал в Москву через Дорогомиловскую заставу. Обманчивое зимнее солнце бежало к полудню. Полицейский эскорт сразу же повез дорогого гостя в Угрешский монастырь на другом конце города. Это был хороший карантин, как в Киеве под самый конец эпидемии. Ему сказали, что здесь собраны почти все больные города. «Это хорошо», – подумал доктор.

Лемке сначала прошел в женскую половину, в дальнем конце обители, потом в мужскую, огороженную двойным частоколом. Последних пациентов смотрел при свете свечей, больные здесь были в избытке и не походили один на другого. По дороге в городскую управу еще раз опросил сопровождавших его докторов. Ему передали письмо доктора Полонского, написанное на посредственной латыни. Было ничего не видно, но Лемке дождался прибытия на место и стал читать прямо на крыльце прямоугольного дома, тускневшего желтизной в языках факельного пламени, даже не пытаясь разбираться в безнадежно перепутанных падежных окончаниях. Впрочем, понимания это не затрудняло. «И почему же они столько времени молчали?» – Лемке тронули за плечо. Его ждал городской врач – кто-то успел шепнуть, – совсем недавно назначенный. Не прошло и пяти минут после начала беседы, как к ним вышел губернатор – седой, невысокого роста, в сапогах и генеральском мундире, сшитом не по размеру. «Это чума, ваше превосходительство», – произнес Лемке. Только что он сказал те же самые слова главному врачу, добавив: «Судя по всему, эпидемия идет уже четыре месяца. Состояние многих больных очень похоже на то, что я видел на Украине. Нетипичные случаи, в старых трактатах я таких описаний не нашел. Почему-то почти ни у кого нет бубонов. Возможно, у чумы несколько разновидностей или люди сначала схватывают лихорадку, а чума их затем добивает. При таком разнообразии клинической картины болезнь очень трудно идентифицировать, я понимаю, почему у коллег было столько споров. Но это даже неважно – не все ли равно, какая сейчас эпидемия. Надо принимать меры. Это чудо, что у вас уже не умерло полгорода. Наверно, из-за зимы – холода препятствуют миазмам».

Расстроенный губернатор задал всего несколько вопросов, даже не поинтересовавшись, какие надо принимать меры, убедился в своем горе и распрощался. Генеральский подбородок заметно дрожал. Все-таки он был очень стар. «Пошел писать донесение императрице», – подумал Лемке. И сразу же повернулся к коллеге: «Но имейте в виду, весной станет хуже. Гораздо хуже».

В эту ночь доктор заснул только под утро и оставался в постели целый день, чего не позволял себе с юности. Назавтра, хорошо подкрепившись и выхлебав две кружки крепкого кофе, он выехал на петербургский тракт и снова задремал. Лемке знал, что теперь ему гарантирована почетная отставка и хорошая пенсия. Той же самой ночью, сразу же после губернатора, доктора принял московский полицмейстер, и его секретарь подробно записал все санитарные рекомендации, основанные на киевском опыте. Лемке перечитал их и завизировал: «Верно». Полицмейстер встал из-за стола и щелкнул каблуками. Теперь Лемке не менял лошадей на каждом перегоне и с большим удовольствием ночевал на занесенных снегом станциях. В Твери его ждал именной приказ: организовать в городе образцовый карантин, передать начальство над ним местному хирургу, а затем ехать обратно в Киев.

61. Делопроизводство

Нет, сам я этого послания не видел – чересчур закидисто, хоть и член высокой комиссии и уже в четвертом классе, почитай, гражданский генерал. Но зачитывал нам секретарь ее величества особо важные, как он изволил заметить, пассажи. Посему имею, так сказать, явственное представление о рапорте господина губернатора. В общем, опять все пропустили, прошляпили, раззявы позорные! Донесение полицмейстера – да, прочел самолично, допущен-с. Тоже лучше промолчать, чем опять расстраиваться. Народ в бегах, врачи в раздорах, язва летает по городу: то там затихнет, то в другом месте объявится. А это уже потому, что странная на нас свалилась зараза: порой в два дня убивает, как положено, а иной раз притихнет, притаится, а потом опять – как вдарит! Вот от таковых делов господа доктора, знать, и находятся в большой конфузии. Да чего уж теперь слезы лить, надо думать, что дальше делать.

В общем, закончили чтение, сидим, молчим, как ушибленные. Потом то ли от страха, то ли от еще какой неведомой напасти, посыпались со всех сторон предложения самые разумные, только успевай заносить в протокол. Значит, полиции предписать сопровождать работающих на эпидемии врачей, оказывать им всяческую помощь и выполнять указания, связанные с лечебными мерами. По дороге на Петербург – кордоны и карантины, с военным начальством и военной же дисциплиной. Назначить старших и ответственных напрямик перед ее величеством в столице, Москве, и в Малороссии. Прекратить на корню любые оказии, связанные со скоплением народа: праздники, молебны, гулянья, большие работы. Московских врачей немедленно и целокупно призвать на государственную службу без различия подданства и состояния. Создать специальные команды для похорон, заразное имущество сжигать на корню. Всех, кто имел малейшее касательство к этой несчастной фабрике, немедленно изолировать. Благо монастырей вокруг Первопрестольной навалом, а в них живут, прости господи, одни бездельники (знают, умники сенатские, что матушке сия точка зрения будет особливо приятна).

Так, теперь кого поставить за главного? Ну, после этого письма было ясно, что его превосходительство уже, как бы сказать, не слишком крепко держит бразды. Начали искать, прикидывать, кому доверить Первопрестольную – ах, батюшки, половина дворян в нетях: кто на войне, а кто изволил в имение выехать на два месяца ранее обычного. Крысы, одно слово. Есть, впрочем, генерал-поручик Еропкин Петр Дмитриевич, сенатор и кавалер, герой прусской кампании, ныне возглавляет Главную соляную контору. Дельный, говорят, человек. Почему б не поручить ему надзирательство за здравием города Москвы? (И все хором закричали: «Дельный, какой дельный, комар носа не подточит, а к тому ж трудяга и храбрец! Назначить, всенепременно назначить». Конечно, каждый боится – а вдруг его!) И обязать московское дворянство оказывать ему содействие, вплоть до передачи в распоряжение наиболее смышленой прислуги, буде в том возникнет крайняя необходимость. А выезд из города – только по пропускам, особенно в сторону Петербурга. И пропусков дать штук пятьсот, больше не потребуется.

62. Приятное беспокойство

С одной стороны, сделка была самая удачная. Жаловаться не на что, только наполнить стакан, боднуть им стакан соседа и с носовым присвистом выпить по-местному, в один глоток и не закусывая. С другой стороны, были у мистера Уилсона определенные сомнения. В особенности потому, что русские контрагенты вели себя так, как ни в сказке сказать, ни пером описать. На встречи приходили вовремя, водки почитай, не употребляли, а каждый пункт контракта обсуждали с твердым резоном, глупостей не говоря и на необходимость позолотить ручку важным людям ни разу не намекнув.

Короче, было во всем этом нечто подозрительное. Господин коммерсант, ныне опытный негоциант и не менее опытный семьянин, прекрасно знал, насколько опасны и непрочны чересчур быстрые перемены, и не верил в них, даже не умом, а самым что ни на есть нутром. Желудок его, что ли, начинал сокращаться не вовремя и тем сигнализировал: «Осторожно, хозяин! Западня! Ловушка!»

И знал мистер Уилсон, что прав живот, ох, прав, а ничего с собой поделать не мог. Алкал он при этом не столько наживы для себя лично, сколько желал приобрести уже на десяток лет запаздывающее уважение компаньонов. Особенно сейчас, когда продолжается война, затрагивающая государственные, а значит, коммерческие интересы многих держав, и к тому же – доносились смутные вести – в связи с какими-то беспорядками в североамериканских колониях. Директор салемского филиала писал об этом коллегам в очень обтекаемых выражениях, однако можно было заключить, что речь идет о спорах налоговых, то есть денежных, следовательно, чрезвычайно серьезных, стоящих по важности сразу же за делами духовными, божественными. Насколько представлял себе мистер Уилсон, жители американских колоний немногим отличались от крепкой английской деревенщины: недалекие, упорные, трудолюбивые, выносливые, обидчивые, изобретательные в малых вещах, тугие на подъем и стойкие в пешем строю. Такие люди в денежных делах не уступают.

Однако пусть это теперь заботит мистера Брекенриджа. То-то ему прежде было хорошо да легко давать советы из своего новоанглийского далека. А вот нынче мы, с божьей помощью, покажем всем, как вести дела в обстоятельствах, много сложнейших. Здесь тебе не несмышленые туземцы да несговорчивые поселенцы – и все-таки подданные британской короны, – а иная держава, иные понятия. Не азиаты, но и не европейцы. И надавить нельзя, и объясниться непросто. Но уж чего-то стоили его шестнадцать лет в Петербурге, поездки в балтийские и финские земли империи, на ближние и дальние мануфактуры, и даже дважды – в далекую Москву. Потому двигался мистер Уилсон с наивеличайшей осторожностью, лакомую наживку не только не хватая, но и не раз твердой рукой отводя. В общем, если не произойдет никакого форс-мажора, вероятность которого невозможно свести к нулю, – могли повлиять и связанные с войной чрезвычайные политические обстоятельства и не зависящие от нашей воли стихийные бедствия, – месяцев через несколько можно ожидать крупный куш. Никогда еще не было у почтенного коммерсанта сделки на такое количество ткацкого товара. Иногда даже во сне виделись ему цифры на последней странице контракта, много нулей стояло там перед словами «аршин» или «ярдов», ох, много.

63. Решение

Все должен делать один человек. Все решать, за все отвечать. Остальные пусть подчиняются и исполняют приказания без малейшего размышления. Как в армии на поле боя. На войне мы, да, мы – на войне. Любая говорильня смерти подобна. Согласна, тут много гадостней, это уже не говорильня, а сплошная оглядка: как сделать так, чтобы никого не задеть, ничего не поменять, ни один улей не разворошить, а поперед всего вздернуть на флагшток свою преданность ее обожаемому величеству, то есть мне. И ни капли более. Изо всех сил кружатся волчком, клянутся в верности до косноязычия и от усталости падают.

Посему надо решать, да побыстрее. От фельдмаршала, ясно, толку мало. Но отставлять его сейчас никак нельзя. И обиды будут, что второе дело, а первое – в городе пойдут ненужные слухи. Да что слухи – не было б хуже! Как начальство отставляют, всегда начинаются беспорядки, тем паче по нынешним обстоятельствам. Поэтому трогать не будем. До времени. Формально надо сохранить статус-кво со всеми политесами и нежностями, но от дела отрезать. Впрочем, он только рад будет. И семейство его, и все присные.

Как получается, что доблестные и заслуженные люди оказываются совершенно неспособны снова встретить опасность? Они неожиданно устали? Постарели? Это были вовсе не они, все пропечатанные геройства – сплошной миф, а ту битву выиграли совсем другие люди? Да, слыхала не раз, случалось такое, особенно здесь. Нигде не видела столько охотников присвоения чужой славы, хоть если вправду, то нигде я больше не жила. Кажется, конечно, что вдали все лучше, а скажу – нет, мне здешняя земля люба, поскольку здесь работы навалом. Обратно, хоть бы королевой – не хочу, никуда бы не поехала. Глупые, мелочные народы, даже мой. Европейцы плохо понимают свое счастье, оттого чересчур вольнодумствуют и слишком много врут, и пуще всего – о предметах, в которых не слишком сильны… Впрочем, сейчас не об этом речь.

Нет, не надо быть несправедливой к старику – он свою славу ни у кого не крал. Тем более толку от подобных мыслей – ломаный грош. О, хорошо сказано – пусть потом говорят, что я слабо владею языком своих подданных. Значит, объявить ему доверие, но переложить всю ответственность на энергичного человека, такого, которому можно поручить расхлебывать этот ужас. Да, видела все личные дела, секретари позаботились, и изучила подробно. Обсудили с холодной головой и приняли решение – никто не спорил, даже странно. Значит, согласны. Тоже генерал, хотя и молодой, и что важно, из местных дворян, должен иметь связи. В армии после той войны не остался, возможно, обижен. Но тут уже муж, вечная ему память, виноват, а мне тогда сразу понять, куда и кого расставить надобно, было совсем невозможно. Entschuldigen, meine liebe Herren. Это не mea culpa. Еще скажите спасибо, что его больше нет.

Посмотрим, посмотрим, каков ты, Петр Дмитриевич. Карьера немного застопорилась – у москвичей так всегда, рано или поздно даже у самых лучших. Будет стараться доказать, что ничем не хуже. Это нам на руку. Но справится ли? Или кого из Петербурга послать? Но пока соберется, пока доедет, пока в дела войдет…

По всему получается, ждать нельзя. Покойный муж как-то признавался: король однажды написал, что русские полководцы ему не страшны, их бы он одолеть сумел. А вот русские офицеры, имен которых никто не знает и никогда не узнает… Ну что, будем надеяться, что господин сенатор есть именно такой русский офицер. Но запасной вариант все равно надо обдумать. И консилиум, обязательно устроить консилиум. Прямо на месте. У них достаточно сведений, пусть обсудят, пусть придут к единому мнению. Это ж какое дело – четыре месяца народ мрет, а они до сих пор не знают, как это называется.

Самое главное – не Москву спасти, а остановить, стреножить мор, чтобы ни в коем случае не пошел в нашу сторону. Ну, и действующая армия тоже. Хотя они там вроде убереглись как-то, пусть не без потерь. В полном порядке, как говорится, а вот и жаль, что нельзя вызвать оттуда врачей, пригодились бы. Кстати, в Петербурге уже сейчас надо назначить кого-нибудь, не опаздывать, как в Москве и на Малороссии. Здесь совет правильно рекомендует. Любую угрозу, коли очевидна, надо упреждать, тем и одолевать. Ох, не забыть отдать распоряжение об остановке всех общественных работ, и первоочередно в Кремле – говорят, там чуть не тысячи людей заняты – прямо-таки питательная клумба для этих миазмов.

Да, вот господин доктор в своем меморандуме упоминает о возможности излечения, в отдельных, конечно, случаях. Может быть, стоит попробовать? Только тихо, чтобы никого не будоражить, особенно если результат будет, скажем так, совсем неудовлетворительный. Сразу пойдут толки – дескать, врачи народ изводят. Москва вообще на удивление необразованна, даже дворянство, между нами говоря, потому нечего слишком уж поражаться нынешней неразберихе.

Значит, выставить кордоны по московской дороге, и чем ближе к Петербургу, – тем гуще. Все лесные тропы перекрыть. И чтоб было, обязательно было разрешение стрелять. Пусть даже убьют кого-нибудь – при попытке избегнуть карантина, разумеется, или при каких других злостных против объявленного указа действиях, – слухи быстро разлетятся, и никто в нашу сторону больше идти не осмелится. Пускай бегут на север, на Онегу да Двину, а можно и дальше, к вечным льдам и снегам. Там никто не выживает, разве что чайки да подводные гады. В такой епархии и язвенная зараза вмиг сдохнет. Нечего ей там жрать и присесть тоже некуда.

Может, и пронесет?

64. Государственный запрос

Доктора Ревенштрема срочно вызвали к губернатору. Доктор скинул с себя рабочую одежду, помылся и влез в единственный остававшийся у него приличный сюртук. Посыльные все это время ждали в дворницкой, перекидываясь шутками с пожилой кухаркой – единственной прислугой, на которую у доктора хватало денег.

Ревенштрем знал, что разговор будет идти о Суконном дворе, о нескольких визитах, которые он туда нанес, о том, как они с Линдером не сумели распознать чуму среди полсотни больных, лежавших в тамошнем лазарете, ведь то, что некоторые из них были чумными, теперь сомнению не подлежало. Или все-таки нет? Ну были у кое-кого пятна на теле, были и опухоли, только в недостаточном количестве.

Явной картины никак не получалось, и смертность обычную тоже отнюдь не превышала. Одно из двух: либо старинные трактаты великих знатоков содержали немалое количество ошибок, о чем Ревенштрем иногда задумывался, но предпочитал эту линию размышлений на всякий случай не продолжать, либо Москву посетила новая, ранее неизвестная болезнь, похожая на чуму в отдельных своих проявлениях, но все-таки не чума. В любом случае, посоветоваться с Линдером, как он делал последние десять лет, не представлялось возможным – старый доктор был очень плох и дома уже не покидал.

Ревенштрем входил в губернаторские палаты с дурными предчувствиями. Они только усилились от количества людей в форме, сновавших по лестницам и коридорам. Доктор знал, что когда российские власти не понимают, что делать, они бросают в пожар все имеющиеся налицо силы, особенно войска и полицию. Признавал он и то, что такой способ неоднократно приводил хотя бы к частичному успеху.

В кабинете его ждал, восседая на мягком стуле, губернатор и еще один важный сановник в генеральском мундире, впрочем, младше губернатора по чину, а потому стоявший – даже нет, в течение всего разговора беспрерывно ходивший из угла в угол. Наверно, в силу такой подвижности сложение его не отличалось тучностью, обычной для российских чиновных лиц. Разговор этот молодой генерал взял на себя, сразу же после того, как губернатор молчаливо ответил коротким кивком на глубокий, но не слишком изящный поклон Ревенштрема. Все вопросы касались именно того предмета, которого ожидал доктор, поэтому поначалу ему легко удавалось уйти изо всех генеральских ловушек. Однако избежать суждения о необычности симптомов, впрочем, подтвержденной общим консилиумом, было невозможно. Ревенштрем стал по памяти цитировать трактат о чуме, написанный несколько десятилетий назад одним французским врачом, потом привел мнение еще одного ученого англичанина, а затем, повторяя свои собственные размышления последних недель, заключил, что остается одно из двух. Либо в этих текстах содержится ошибка…

– А может такое быть? – резко прервал его сановник. – Может?

Ревенштрем немного подумал.

– Да, пожалуй, поскольку…

– То есть вы считаете, что в этом деле возможны неожиданности и что мы не можем быть связанными обычными мнениями, существующими о сем предмете? – не дал договорить ему собеседник.

Ревенштрем был вынужден согласиться, хотя и не без внутреннего неудовольствия. Голос сановника, и до этого довольно жесткий, теперь еще более отвердел, он встал почти по стойке «смирно» и сообщил опешившему Ревенштрему: «Теперь я вижу, что вы тот самый человек, который нам нужен, учитывая ваши знания и интимное знакомство с предметом. Особенно важно, что у вас, судя по всему, нет предрассудков, часто свойственных людям медицинской профессии».

Ревенштрем недоумевал, хотя ему вдруг стало приятно услышать мнение, что у него нет предрассудков. Никогда еще в своей жизни он не получал комплимента от такого высокого должностного лица. Значит, тут же сообразил врач, одновременно переставая чувствовать неудобство за свой потертый сюртук, он этого всегда заслуживал, просто до сих пор ему не везло. Конечно, вот он – решающий момент его профессиональной карьеры! Самые невероятные мысли в одно мгновение обуяли докторскую голову, и он уже нисколько не удивился дальнейшему.

По повелению ее величества – при этом имени Ревенштрем неожиданно для себя щелкнул каблуками заслуженных, еще в оренбургской степи ношенных сапог, – ему предписывается в строжайшем секрете провести опыты по новому способу лечения, предложенному – тут сановник запнулся – одним известным специалистом, чье имя он считает преждевременным разглашать. Само собой разумеется, что таковой опыт можно провести только над больными, находящимися в последней стадии болезни, почти на грани смерти. Денежные средства, подчеркнул сановник, уже выделены.

Всю жизнь потом Ревенштрем неукоснительно ставил свечи своему святому, апостолу Фоме, за то, что надоумил его в тот решительный миг выставить единственное условие господину сенатору и кавалеру, а через него – самой императрице. Подопытный больной должен быть только один, иначе пострадает чистота опыта и точность наблюдений. Здесь впервые с начала разговора подал голос сидевший в углу губернатор. Он был согласен. Только один больной. И только чистый опыт.

65. Удовлетворение

А что, очень неплохо действует господин генерал-поручик, и о том мы в комиссии имеем достоверные и прямые сведения – как официальные, так и полученные частным порядком. Во-первых, уже несколько недель как избыточной смертности в Первопрестольной не замечается. Во-вторых, тысячи рабочих мануфактурных с семьями вывезены из города в монастыри, а из сбежавших фабричных Большого суконного двора почти все найдены и туда же водворены. В-третьих, устроена в Москве настоящая карантинная цепь. Так что если кто пробыл в карантине три недели и болезни в нем не наблюдается, то отправляется еще на месяц в деревню, а уже оттуда обратно в город. Меры эти привели находящийся в карантинах народ в успокоение, особливо потому, что и в них самих умирают немногие, а заболевают еще меньше. И в каждой части города установлено теперь не только специальное полицейское, но и врачебное наблюдение.

Также по синодальной линии доносят, что собраны со всех приходов сведения о новопреставившихся за последние три месяца. Сам архиепископ приказал – молодец, деловой. И никаких необычностей не замечено. Смертей внезапных и ничем не объясненных – с гулькин нос. И из священников никто не заболел, а они-то всех соборуют, отпевают да и родственников утешают. В общем, похоже, снова сохранил нас Господь. А губернатор-то от счастья даже молебен хотел благодарственный устроить. Но архиепископ ему: незачем, ибо опасность миновала, и излишний рассказ о ней только народ взбудоражит и испугает. Набат, изволил начертать его преосвященство, бывает хуже пожара. Правильно.

Впрочем, за это время выяснилось, что учет смертности в городе налажен далеко не точно. Так сказать, по-нашенски. Сведения собираются весьма нерегулярно и проходят множество инстанций. А уж мы знаем, как это отражается на достоверности конечных, понимаешь, результатов. Проще надо действовать, в общем, и честнее. Цифра, она, брат, врать не должна и причиной карьерных бедствий служить не может. Однако всегда служила, и о том все знают. Потому по-прежнему норовят ее, матушку, подправить. Ну, оттого мы так и живем, я думаю. Хотя иногда выходит неплохо, даже весело. Опять мимо ядро пролетело, совсем немногих затронуло. И в Первопрестольной избавление, и в Твери самая тишь, и сие, наверно, есть правда всамделишная, поскольку строжайше приказано местным властям за всей необычностью следить и немедленно сообщать по инстанциям. И что за опасную весть никаких печалей не будет, а за радостное вранье обязательно наказание выпишут, тоже самым ясным языком изложено. Может, поверят. Ну и ладушки. Что ты думаешь – не важно, лишь бы дело сделал.

Да вот и князь Голицын, доносят, пишет родным, дескать, город находится в полном облегчении и о новых случаях болезни известий никто не имеет, даже слухов таковых ворона на хвосте не приносит. А сверх того полагают, что это вовсе была не чума. Доктора, значит, ошиблись и перемудрили. Ну, не знаю, не знаю. Морозы, пишет князь, стоят в Москве самые суровые, хоть уже апрель на дворе. Вот и славно. Пусть еще померзнут, голубчики, деньков, скажем, с десяток. Здоровее будут.

66. Разумное объяснение

«…Сверх того доношу Вашему Императорскому Величеству, что составилось ныне мнение о том, что чрезмерные тревоги наши были вызваны чересчур быстрым иных врачей суждением о природе заболевания, отдельные случаи которого имели место быть в Первопрестольной за последние три месяца. Посему видится, что исходный и противный резон главного городского доктора, господина Линдера, им ранее подробно составленный, есть теперь оправдан. Сие, писал он, никоим образом не чума, а редкая форма злокачественной лихорадки, и прилагал к тому строгие доказательства, нами уже ранее изложенные, главное из которых есть отсутствие чрезвычайной и быстрой смертоносности в течение одного-двух дней после начала недомогания.

К вящему прискорбию, в прошлом месяце у означенного доктора открылась тяжелая телесная болезнь, ни к какой заразе отношения не имеющая, от которой он в настоящее время скончался. Семье покойного мною выдано определенное законом вспомоществование, в котором учтены заслуги кормильца перед казной, а также расходы похоронные. Тем же врачам, кто усердствовал в заблуждении и упорствовал в неверном диагнозе, высказано строгое порицание, но наказания никакого не определено по великой радости в избавлении от опасности морового поветрия».

67. Снаружи

«Вы спрашиваете меня, можно ли верить слухам о чуме в моей империи, разносимым по Европе всеми ненавистниками России? Сперва я посоветовала бы вам посмотреть, а кто те люди, что сделались самыми ревностными распространителями таких вестей и каковы суть их политические пристрастия и личные выгоды? Это лучше всего доложит вам о верности сих сообщений. Но впрочем, не умолчу и о некоторых событиях, могших послужить пищей подобным соображениям и среди умов холодных, рациональных, не связанных путами государственных и религиозных предрассудков.

Во-первых, в зимние месяцы, которые здесь славятся исключительно жестокими морозами, в Москве на одной из фабрик произошла вспышка злокачественной лихорадки, гнилой и с пятнами. Она привела к нескольким жертвам среди работников, но была вовремя купирована попечением докторов, которые, согласно моим распоряжениям, приданы каждой из подобных фабрик. Однако, получив о том своевременные известия (почта здесь работает хорошо, особенно в зимние месяцы, когда санные пути устанавливаются), я почла за возможное, во-вторых, использовать сию оказию для того, чтобы обучить мой народ правилам карантинного режима и взяла все предосторожности, какие принимаются против моровой язвы. Их, как вы знаете, не раз применяли в европейских державах. Поэтому мною было приказано установить вокруг Москвы, а также по дорогам, из нее исходящим (включая, естественно, санкт-петербургскую), заставы с твердой инструкцией о произведении пристального наблюдения за проезжающими, словно при настоящем моровом поветрии.

Я, как видите, рассудила, что заблаговременное упражнение принесет пользу, буде (Господь нас от того сохрани) случится в моем государстве эпидемия истинная, подобная той, что имела быть во французском королевстве еще до моего рождения и нанесла этой славной державе немало самого горестного ущерба. В любом случае народ и местные власти должны уметь не поддаваться толкам, действовать без паники и хладнокровно исполнять врачебные предписания и необходимые полицейские меры. Теперь жалуются на эти строгости, окуривание, но они будут продолжаться, потому что это в другой раз научит, что значат карантинные прелести, и голова не вскружится так легко у людей, склонных к подобному изуверству: в самом деле, скажите, не изуверы ли те, которые видят моровую язву, где ее вовсе нет?

Кстати, не могу перед вами не похвастаться – чуть не самые точные и достоверные сведения я получала от московского архиепископа, который приказал всем священникам сего города (едва ли много меньшего, нежели моя столица) вести детальнейший учет смертности в приходах, собирал эти данные и своевременно передавал светским чиновникам. Видите ли вы теперь, что злопыхательства отдельных личностей, обвиняющих здешних православных иерархов в косности и нечувствительности к новейшим движениям прогресса, имеют под собой не более оснований, чем высасываемые из пальца рассказы о преужасном море, который-де посетил обитель древних царей российских?»

68. Внутри

Жил Еремей в карантине и не очень-то тужил. Народ кругом попался с малолетства знакомый, простой донельзя и вовсе бесхитростный. Да и сам он таким завсегда был и остался, но отчасти ноне немного изнутри переменился, потому что знал, как помочь и, главное – что сказать. Нашему человеку, часто думал он, главное – сказать правильно. Тогда он и бояться перестанет, и любого ворога одолеть сможет. Даже такого зверя страшного, смертной косой алчно машущего, чуть не из Откровения. А Еремей теперь очень хорошо понимал, что происходит, и с ним как охранники, так и фельдшеры, разговаривали уважительно. Поскольку скоро нарушил Еремей заповедь важную о самоумалении и начал рассказывать без зазрения правду истинную, все, что он пережил. И мало, что рассказывать – доказывать стал и спорить.

Очень просто доказывал, поскольку христианские заповеди народ наш от века соблюдал лишь отчасти, а уж в карантине и вовсе перестал. Укоренился, значит, в пороке. Оттого шло вокруг сплошное пьянство и непотребство, причем совершенно открытое, бесстыдное, даже при малых детях. Хотя Еремей не во дворце воспитывался, знал, что детей по позорному делу никто и ранее не стеснялся, если только самую малость. Хорошо еще, если тряпицу повесят, прикроются. Говорили ему работные люди, мануфактурное тесто, что у них и такого стыда нет – привычные они, а тамошний поп только рад, ему от покаяний и епитимий главная выгода.

Так что творилось, куда ни глянь, самое что ни на есть вавилонское непотребство. Еремей сразу вспомнил Писание и царя Валтасара, коему вышняя рука прямо на пиру жестокое предсказание выписала. «Так мы ж не цари», – то и дело оправдывался он мысленно, только перед кем? Но вот было ему стыдно и все тут. Ибо если и не по-царски вел себя народ московский, то по-вавилонски. Крепко гулял, ничего и никого не жалел, а себя щадил в последнюю очередь. Кто думал, что не сегодня-завтра умрет, кто уже начинал избавление праздновать. А у нашего народа, понимал вдруг Еремей, горе, радость или неизвестность, – одним образом проявляется. И про болящих, а было их в лазарете известное число, все забыли. Только монах один, ветхий-ветхий, что лесной сморчок, воду им приносил и даже поил самолично. Но про него говорили: божий человек, его зараза не тронет, не то что нас, грешных. Доктор еще приезжал из города каждую неделю, и фельдшера назначил смотреть за больными, только тот не очень-то вокруг лазарета крутился, были у него, как у человека, к карантинным властям приближенного, и другие возможности, больше он здоровых любил, и на женской половине особенно.

Помирали болящие понемногу, но один выздоровел дня за два до наезда докторского. Доктор, его увидев, обрадовался, вывел на крыльцо, показал всем и объявил, что вот, не каждого язва убивает-то, смотрите, мол. И еще сказал во всю мочь своего лекарского голоса, что теперь Афанасий, Петров сын, заразе совершенно не подвластен, так чтоб знали сидельцы монастырские: кто ее, черную немочь, одолел, совсем иным способом будет к праотцам отправляться. И поручил тому счастливцу, Афанасию-то, за оставшимися больными ходить, и даже за отдельные деньги. Вынул из кармана монету, показал карантинному народу и Афанасию в ладонь прилюдно выложил. Не пугайтесь, рек, темные люди. А фельдшер прямо плясал от радости: теперь-то ему вовсе не было казенной надобности к больным заглядывать, ползти через овраг по тонкой жердочке.

И ведь не соврал же доктор. Восемь дней смотрел за больными Афанасий. Четверо померло, пятеро еще держались, двое новых свалились, неизвестные, их на фабрике никто и не видел – небось приблудились к кому и попали под облаву. «Зря их сюда привезли, из наших уже две недели никто не заболевал, пора нас на волю, а тут эти». Но Афанасий даже рад был. Доктор приехал, осмотрел обоих, подтвердил: чума, выдал Афанасию вперед – и тут без обмана – еще одну малую деньгу. А Афанасий даже первую монету по начальной слабости своей телесной – ну, сразу, как отпустила его зараза – не потратил. Не мог, значит, пить пока. А теперь достали ему из-за тына браги крепкой, сугревающей, раз такое дело. Да, вообще многое там через забор достать было можно. И хорошо набрался Афанасий, чересчур хорошо. Спотыкнулся, упал мимо тропинки, в канаву монастырскую и сломал шею. Ох, загрустил здесь фельдшер: опять без санитара остался лазарет, снова придется ему больных свидетельствовать, заразе страшной обратный раз подвергаться.

Вот тогда и сказал Еремей, что болел он уже чумой. Отскочили от него знакомцы последних дней карантинных, те, что вопросы ему задавали из Священного Писания да смотрели в рот с уважением. Понял здесь Еремей то присловье старое, горькое. Как заразного, подумал он, сторонятся меня люди православные. Только фельдшер один прыгнул к нему с распростертыми объятиями и чуть не целуя в лазарет повел.

От мзды Еремей сразу отказался, хоть фельдшер ему и пообещал некоторую из собственного заработка копейку. Нет, и все тут. И доктору свое твердое решение повторил. Удивился доктор. Но спорить не стал. Сказал только охране, чтоб кормили Еремея получше, а пить чтобы – ни-ни. Но Еремей и раньше не много пивал, а с тех пор, как приключилась с ним хворь жестокая, совсем к зелену вину интерес утратил.

Не то, что Афанасий покойный. Значит, не в одной заразе дело. Другие, получается, нужны резоны, чтобы о чарке позабыть. Мало от язвы излечиться, мало.

69. Подготовка

Доктор Ревенштрем не торопился. Больные никуда не денутся, рассуждал он, найдется кто-нибудь в нужном состоянии, как приказано, почти предсмертном, без малейшей надежды. Не в том карантине, так в этом. Успела его осенить еще мысль: лечить надо не в лазарете и не в одном из больших карантинов, а обратиться на карантин вторичный, туда, где содержались люди, уже проведшие после изоляции не менее месяца. Согласно полицейским отчетам, к которым он как член эпидемической комиссии, образованной приказом деятельного генерал-поручика, имел доступ, заболеваемость и смертность там были гораздо ниже. Значит, и опыт получится чище, ибо меньше опасность многократного заражения, сформулировал про себя доктор, и, подумал он невзначай, самому ему опасность тоже окажется в сокращении. Дальнейшее получилось само собой. Вот что значит сила практического мышления.

Этот монастырь был на тюрьму совсем не похож, люди там улыбались, знали, что в рубашке родились. Помогали с радостью. И бадью легко нашли для лечебного эксперимента точно такую, как нужно, чтоб цельного человека зараз погрузить. Не то из-под овощей квашеных, не то из-под рыбы соленой. Но вымыть ее хорошенько приказал Ревенштрем и обдать горячей водою не менее пяти раз. Понимал доктор, что выбрать надо мужика крепкого, годов тридцати, женщины, старики и дети здесь негожи. И с медицинской точки зрения верней, и с политической. Мужчины, мало что сильнее, так и нужнее будут для государства – для работы тяжелой или грязной да по военному делу. Если оплошать, то при неудаче всякая собака обязательно господину врачу укажет: зачем, мол, тщился вылечить того, кто по своей природе немощен и малополезен?

Знал доктор Ревенштрем, каково в России приходится служилому человеку, как его бьют, с лица или в спину, в случае успеха или неуспеха, а потому пытался себя заранее, сколь возможно, обезопасить. Книгу ученого советника Лемке перечитал несколько раз, мог страницами наизусть шпарить. Выписал все рекомендации на отдельный листок и держал его в кармане сюртука. Раза четыре на дню вынимал, пересматривал и складывал обратно. Думал распорядиться и о сооружении ледника – да тут погода удружила. Не проходили никак морозы, навалом было вокруг и снега, и льда. Уже и пасха прошла, а все без шубы на улицу выйти невозможно, слыханное ли дело? Поразмыслив еще, принял это Ревенштрем за знак сверху. Да и нельзя было больше откладывать: почти каждый день приезжал вестовой от генерала с одним и тем же вопросом. Наконец решился доктор, заново разузнал достоверно дорогу и состояние дел в карантине от одного из коллег и отправил с вечера вещи и лечебные инструменты в деревню с длинным, как это обычно у русских, названием Троицкое-Голенищево. А утром и сам поехал. Даже не позавтракал: не хотелось, только водицы испил подогретой. Крестился по дороге все время, правда, мысленно, и по-протестантски, слева направо. А листок не читал, нет, неудобно в шубе-то.

70. Малые послабления

Приходят из Москвы донесения ясные и подробные, хоть иностранным посланникам показывай. Моя воля, так бы и сделал. Цифры четкие и понятные. Мор идет на спад, а во многих кварталах, особенно среди чистой публики, его вовсе не было. С одной стороны, дворяне московские по-прежнему рвутся прочь из города, а с другой… Нет, пожалуй, резону больше им отказывать. Было генерал-поручику императорской волей позволено дистрибутировать пятьсот пропусков, и все уже розданы к самому началу мая месяца. Просит сверх того аж целых семьсот и только потому, дабы не повторять сию просьбу спустя лишь месяц. По-видимому, надо с неделю подождать и коль иных вестей не будет, то удовлетворить. Меньше в городе народа – се порядку большое подкрепление.

И насчет карантинов да застав дорожных точно такие же соображения. Не торопиться, подождать где-нибудь с месячишко, и все под самым строгим наблюдением. Если ничего нигде не выклюнется, то потихонечку, медленно-медленно снимать. И пусть доктора с полицией всех выпущенных из карантинов сертифицируют – дескать, пробыл за забором не менее шести недель и никаких признаков болезни за то время, как и при освобождении, не замечено. И бумагу обязательно давать со штампом чернильным – здоров, мол! Любят у нас бумаги казенные, уважают, чтят.

Если не перегнуть, то может большая державная польза произойти и окончательное заживление сего чрезвычайного нарыва. У нас же слухи скачут быстрей самого императорского гонца – как узнают, что где пошло послабление, то сразу начнут себя спокойней вести, ждать, пока и до них, горемычных, очередь дойдет. Вот и вся расейская наука управления: понемногу, по чуть-чуть давать людям малые послабления, глядишь – и спокоен народ и счастлив и безобразий никаких не устраивает. За бумагу государственную, в которой сказано, что ты человек не больной, а даже обществу полезный, готовы землю есть. И едят. И будут. Даже пережуют, если надо, и очень тщательно. Вот такое мнение нашей комиссии завтра преподнесем и всеподданнейше предложим на высочайший росчерк. Даст Бог, вскорости придет к нам покой, если только распорядимся правильно. И по всей земле православной настанет тишь и в человеках благоволение.

71. Дела суконные

«…Что же до просьбы владельцев оной мануфактуры о суконных поставках, то считаю возможным донести Ее Величеству мое положительное о том мнение при условии величайшей осторожности. Понимаю, что господа фабриканты несут убытки, но тут делать нечего, придется подождать малость. Рапорт о том, что фабрика уже скоро как два месяца опечатана и все это время была тщательно охраняема, видел, и приложу его к моему прошению на Высочайшее Имя. Распорядитесь немедля о том, чтобы сукна, там хранящиеся, начали стирать да проветривать, согласно рекомендациям врачебной комиссии. Насчет конкретных сроков я, впрочем, никакого обещания дать не могу вплоть до получения окончательного ответа из Петербурга.

Предлагаю вам заодно обдумать и возможность перемещения большей части мануфактур за пределы городской черты во избежание повторения столь счастливо минувшей опасности, о чем мною только что внесен официальный запрос в сенатскую коллегию. Знаю, кстати, что и в столице подобные суждения недавно высказывались, почему с нетерпением буду ожидать вашего доклада. Частичное освобождение от карантина с предварительным медицинским освидетельствованием также очень возможно, но только после получения прямого разрешения из Петербурга, которое я непременно ожидаю со дня на день.

Дано такого-то числа мая месяца в городе Москве… Генерал-поручик и кавалер собственноручно печать приложил».

72. Предосторожность

Господин Уилсон прекрасно знал, в чем дело, и поэтому совершенно не беспокоился. Все эти месяцы стояла чрезвычайно холодная погода, значит, сукну, к тому же находившемуся в закрытых, не отапливаемых помещениях, тем более ничего не угрожало: ни сырость, ни грызуны. И опасности заражения тоже никакой не было – посольский доктор Смайлс уверил его, что наукой достоверно установлено: зловредные миазмы передаются здоровым людям только от больных, что происходит посредством распространения мельчайших капелек, видимых лишь с помощью специальных линз. Сами по себе они в природной среде выжить не могут, особенно в такие холода.

Кроме этого, коммерсант добросовестно распорядился, чтобы помимо регулярных обеззараживающих процедур, которые со дня на день должны установить российские власти, с его грузом будут проведены дополнительные. Он уже договорился с помещиком, владевшим имением меньше чем за день езды от Петербурга – тот был рад-радешенек, что сможет заработать денег, не отпуская крепостных на отхожий промысел. Еще раз сукна проветрят, просушат и заново упакуют. Вот и славно. А цены-то за все труды запрашивали даже стыдно сказать, какие… Никто, никто во всей Европе никогда не узнает, какие это были цены.

Жгла сердце мистера Уилсона радость, не отпускала. Знал он, что такие сделки случаются раз в жизни и только с теми, кто не боится и умеет рисковать. Об эпидемии имел он достоверные сведения из посольства, а там к таким вещам относились с сугубой осторожностью. Мор в старой столице напал только на одну фабричную слободу, и потому его удалось быстро загасить с помощью полицейского оцепления и переселения всех уцелевших жителей в карантин. Главное – чтобы не было у обоза никаких сопровождающих из Москвы.

На том и договорились.

73. Чистый опыт

Повезло доктору Ревенштрему с этим, невесть откуда взявшимся санитаром. Говорил, что перенес чуму несколько месяцев назад, еще ранней зимой. Вряд ли, тогда даже на Суконном дворе все только начиналось. Да и что там было – теперь сам черт не разберет. Но действительно, когда узнал, в чем дело, лично вызвался и денег не взял. Заразы вправду не боялся, делал с больными что приказано, трупов тоже не гнушался, глаза закрывал и в рогожу пеленал, перед похоронами-то. Значит, и впрямь верил в свою неуязвимость, чудак, – среди русских попадаются такие любопытные персонажи. Даже в чумном карантине.

Удивительный санитар подробно, словно вел у себя в голове лечебный журнал, рассказал о больных и помог выбрать самого подходящего. И чтоб обезопасить доктора, нашел еще одного из выживших – уже за немалую мзду – и таскал с ним вдвоем полумертвого пациента с лавки (а перевели того в отдельную, не отапливаемую, но сухую келью), погружал в чан с ледяной водой, вынимал, вытирал насухо, и так четырежды в день. И воду ему уксусную в рот вливал деревянной ложкой, как будто сам читал сочинение советника Лемке. Ревенштрем сначала наблюдал, следил дотошно, проверял по своему листку все процедуры, мерил термометром воду, приказывал обязательно себя будить перед каждым погружением, а на третий день перестал.

Больной выздоровел. Это было засвидетельствовано карантинным врачом и полицейским чиновником. Ревенштрем щедро расплатился с караульными, положил серебряный полтинник в монастырскую кружку для пожертвований. Санитар стоял в стороне и молчал. Ревенштрем оказался в замешательстве. Потом нашелся, быстро шагнул к своему нечаянному помощнику и быстро его обнял. Но не православным был выборжец – не поцеловал троекратно по здешнему обычаю, не смог себя заставить.

Отчет о проделанном опыте доктор писал чуть более недели. За это время погода вдруг неожиданным образом изменилась. От затянувшейся зимы, безо всякой весны она одним скачком перепрыгнула в жаркое лето. Потом удачливый экспериментатор лично отвез тщательно переписанную тетрадь в губернаторский дом, там ее, не читая, запечатали и отправили в Петербург, на высочайшее имя. Спустя еще месяц Ревенштрему пришла награда: пятьсот рублей и производство в следующий гражданский чин.

А в заключении вот что написал доктор: «Несмотря на успешность, с коей данные процедуры в сем случае осуществлены были, трудно судить, насколько возможно их более широкое применение, ежели десятки, пуще того, сотни больных разного пола да конституции пользованы будут. Для точного выполнения означенных процедур необходимо не менее трех хорошо обученных работников, занятых непрерывно, которые к тому же сами будут подвергаться опасности заражения. Такие меры в условиях небольшой вспышки уступают по своему эффекту простому карантинному заключению, а в случае широкого распространения мора не смогут быть сочтены реалистичными».

Хорошо обосновал, по всем правилам научной логики.

74. Необычная переписка (середина третьей тетради)

Эпидемию удалось погасить. Объяснение этому одно: мы работали не покладая рук, и работали организованно. Опасность сплотила всех, кто имел о ней представление, руководимый генерал-поручиком штаб собирался почти каждый день, заслушивал поступавшие сведения (я это знаю, поскольку докладывал там не единожды), принимал решения и строго спрашивал за неисполнение. Однако последнее случалось редко: обычно медлительные московские чиновники вдруг превратились в ревностных служак. Я видел, как просвещение и общее дело на глазах преображали немного задержавшуюся в своем развитии страну, и не мог этому не радоваться. Да, наша работа была трудна и несла немало риска, но мы знали, зачем встаем до рассвета и валимся в кровать – хорошо, если у себя дома – в кромешной темноте полновесной ночи. С каждым днем положение в городе улучшалось, хотя некоторые слободы заметно опустели. Подробные сводки о смертности, поступавшие ото всех полицейских частей, подтверждали это убеждение. Начиналось постепенное освобождение людей, помещенных в карантины, – там за последние две-три недели скончалось только несколько человек, да и то не все от чумы.

Несмотря на это, меня не покидало чувство тревоги, которое еще более подкреплялось небывало шальной московской погодой. Зима одним прыжком скакнула в пышное лето, а потом отступила в сырую и душную весну, теплую, потную, богатую внезапными дождями, зависшую в густом воздухе удивленного июня, потерявшего свое место в календаре.

В это самое время я получил необычное письмо из столицы, доставленное с редкой тогда оказией. Писал кто-то из соотечественников, ссылался на общих знакомых в посольстве, приводил еще какие-то, смутно памятные мне фамилии. И в изысканных выражениях просил, не соблаговолю ли я дать ему точные сведения о заразном море в древней столице. В Петербурге ходят самые невероятные слухи, может быть, я смогу их опровергнуть? Дело в том, что моему корреспонденту предстоит поездка на уральские заводы – так не порекомендую ли я ему миновать Москву? К тому же его супруга намеревается составить ему компанию – стоит ли подвергать ее излишнему риску?

И если верны самые худшие опасения, то неужели не принято никаких мер? Возможно, просто нет знающих людей или власти не осознают размеров опасности? Там было много вопросов, выдававших в отправителе человека знающего и заинтересованного. Я поймал себя на мысли, что с ним было бы интересно познакомиться, поговорить. В самом конце письма он еще раз просил прощения за свою назойливость, упоминал о том, что газеты, к сожалению, молчат, а сообщения из официальных источников поступают исключительно по бюрократической линии – что, насколько я знал, было сущей правдой в отношении любого потрясения, которое постигало Россию – и оттого не вызывают веры, возможно, совершенно незаслуженно. В заключение он выражал искреннее желание не остаться у меня в долгу.

Я был тронут и польщен, после чего не поленился и на следующий же день отправил по указанному адресу подробный рассказ о происходящем в Москве. Эпидемия на самом исходе, принятые меры адекватны и повсеместно исполняются. Особой опасности, выражал я свое мнение, в настоящее время нет, однако подвергаться ей даже в малейшей мере не следует, тем более, что можно оказаться задержанным в одном из окружающих город карантинов. Лучше объехать через Ярославль или даже Вологду.

Спустя месяц с лишним я получил еще одно письмо. Его принес неизвестный мне человек, который сначала расспросил меня, почему-то на немецком языке, о каких-то давних обстоятельствах моей жизни и, убедившись в том, что я это именно я, передал даже не конверт, а тяжелый пакет и тут же исчез.

Внутри была достаточно крупная сумма денег и никакой записки. Соотечественник сдержал свое слово в буквальном смысле, чем немного меня озадачил.

75. Разрешение

«…На вашу просьбу отвечаю благосклонным согласием, однако извольте принять самые тщательные меры, дабы предотвратить возвращение миазмов. Полиции прикажите отслеживать все случаи внезапных смертей в городе и производить дознание с обязательным врачебным участием. Ваше соображение о том, что суконные фабрики могут быть связаны с распространением заразы, доведено до сведения ученых людей и знающих докторов. Однако по сию пору никто не мог найти этому мнению какое-либо подтверждение (к тому ж, известно ведь вам, что эпидемии в Валахии и Малороссии случились вдали от всяких фабрик).

Впрочем, вполне понимаю желание ваше вывести некоторые мануфактуры за пределы Москвы (к чему и иные резоны имеются). Сие разумно и в долгой перспективе полезно. Нельзя, тем не менее, забывать, что подобным предприятием, особенно исполненным с чрезвычайной быстротой и без должной распорядительности, может быть нанесен известный ущерб денежный, как казне, так и сословию купеческому, а также возбуждены ненужные по нынешнему состоянию дел волнения среди работных людей, которые останутся безо всяких средств к существованию. Потому считаем Мы необходимым с осуществлением оного намерения некоторое время обождать, хотя надлежит вам также без задержки доносить Нам связанные с этим делом обстоятельства, потребные для будущего сего дела решения…

…Сукна же, хранившиеся все это время на мануфактурных складах, по общему мнению, можно считать незаразными, но не иначе, как после тщательной стирки и следующего за ней проветривания. Платить за этот труд приказываю сдельно и привлекать только вольных работников с обязательным условием точного объявления возможной опасности и связанных с нею мер предосторожности. Напоминаю, что, согласно рекомендации совета, все они должны быть непременно изолированы сразу же после отправки груза в Петербург. Поэтому во избежание беспорядков, соблаговолите заранее предупредить чистильщиков, что по окончании работ они будут направлены в один из близлежащих карантинов на срок до шести недель и что туда, кроме них, никого помещать не станут».

76. Родная слобода

Потом Еремея отпустили – не без горечи, да и сам он поначалу на волю не рвался, но приказ пришел и надобно приказам подчиняться. Его и всех, кого с ним в карантин забрали, отвели по такому случаю в монастырскую трапезную, мужиков и баб, по очереди. Раздели, осмотрели внимательно доктора и полицейские чиновники, и в стыдные места специально заглядывали, а потом выдали бумагу, в которой значилось, что Еремей, Антипов сын, Степанов, такой-то слободы и такого-то прихода, содержался в Покровском монастыре в течение установленного законом срока, за все это время заразных примет не проявил, после чего был такого-то числа освидетельствован окончательно и признан здоровым. Иди, мол, Емеля, домой, радуйся.

Да и слухи доносили: нет в городе мора, только нам, горемычным, так не свезло, под раздачу попали. Может, и правда, не было вовсе никакой заразы – так, лихорадка злая, вещь известная, особливо в теплое время, когда вода дурнеет и трава гниет. Даже среди докторов, слышал Еремей, ходило большое сомнение, они своего санитара теперь ничуть не стеснялись. Хорошо поработал Еремей в монастыре, не саднило у него в душе, чистым выходил он на свободу, чуток только сомневался, нужно ли, а потом понял: да, и сразу расхотел оставаться. Звало его что-то теперь наружу, тащило, прямо тоска по дому, как в книгах пишут старинных, а и видно – она самая. Быстро пошел он предвечерними улицами, и, как обыкновенно, много брело по ним народа, не гулял по городу никакой страх. Бегали собаки, курились трубы, неподалеку от трактира храпел на траве знакомый нищий.

Только не было в еремеевом доме ни одной живой души, нетронутой пылилась утварь, и еды не видать, даже мыши сбежали, не слышно их в подполе. Знать, забрали сестру с детьми в какой-то другой карантин, а куда да когда – где ж разузнать? Бросился к соседям – те не пустили, из-за забора кричали хором, угрожающе и неразборчиво. То ли пьяные, то ли, не дай бог, хворые. Не стал ничего объяснять Еремей, в дверь ломиться и бумагу очистительную показывать, да и помнил он, не было среди них никого, кто бы буквы разбирать мог.

Вот и пойми, для кого нужно то свидетельство с высокой печатью, коли от него толку грош. И смех и слезы. Разве только обратно самой полиции предъявлять, а то опять в карантин заметут, чужое место занимать. Аль не сунуться к ним, подумал Еремей, только служивые и знают, куда и кого оприходовали. Но не несли его ноги в участок, объяснить не мог, почему не хотелось, а вот не лежало сердце, прямо до дрожи. И пошел Еремей, знамо дело, в церковь.

Отец Иннокентий ему очень обрадовался, прямо лицом просветлел, но и огорчил: в карантин всех ночью сгоняли, поэтому никто ничего не знает, хотя карантинов главных по Москве вроде только три или четыре, так что сыскать можно. И еще сказал, чтобы Еремей оставался при нем, сейчас большая потребность в грамотных, нужно каждый день губернатору от каждого прихода отчет посылать, особенно если кто внезапно умер. Тогда сразу доктора приезжают да полицейские, нужно их вести, куда прикажут, а ему, отцу Иннокентию, нельзя – службы отправлять надо да за церковью смотреть. А пономарь, вишь ты, в прошлом месяце помер, бедняга, так и не дознались, отчего.

И начал Еремей снова работать, как не уходил из карантина. Много мерло людей по слободе, много. Никогда не считал Еремей покойников, а нынче начал и поразился. Как-то раньше не замечалась зловещая цифра, да и не приучен наш человек к такому делу – смерти учет вести. Ну, помер раб Божий, значит помер, прибрал, как говорится, Господь, в лучший мир направил душу усопшего из нашей юдоли, грязной и грешной. А теперь каждый труп стоял на примете, и стало видно, как тяжело жить народу христианскому, сколько нужно ему гробов да свечей погребальных.

Понятно если старый человек, он долги уже свои отдал, пора и к предкам приложиться. И о совсем малых, безгрешных, печалиться нельзя: им в рай прямая дорога. А вот когда лежали перед Еремеем тела статные, в самом соку, недвижные, вытянувшиеся, душила его какая-то свербящая досада, которой он сам иногда пугался. Отходил в сторону, крестился и оглядывался по сторонам – как другие-то, особенно ученые люди, себя ведут? Но редко когда начинали шушукаться доктора, только если приглядывались пристально к темным пятнам на трупной коже, да и выяснялось часто – ожоги то вовсе, последние два дня покойник на ближней лавке лежал, рядом с печью, даже отодвинуться от огня не мог, вот его искрами и опалило.

Скоро заметил Еремей: совсем перестал наш народ больным помогать, боится. Даже за такую жизнь свою горемычную опасается сердечно и заветы преступать готов не единожды. Любого незнакомца сторонились теперь. Ворота в самый ранний вечер запирали, прятались, кроме властей, никому не открывали. И если кто ногу подвернул, стонет, просит хотя бы палку протянуть, тоже не подходили. И зевак на улице теперь стало поменее, во вторую-то неделю, или только кажется? Или это когда он из карантина пришел, привиделось, что по-обычному все, а может, он уже тогда обманулся?

Вот бы объявить побыстрее, что мора на самом-то деле никакого нет. Тяжелое лето стоит, оно, правда, жидкое, липкое, так не впервой же. Может, ободри их начальство, вспомнили бы люди заново заветы христианские. Но все не было от властей такого объявления.

Только через месяц узнал Еремей, что сгорели его родные в карантине, почти сразу, за день-два, а от какой заразы – кто ж теперь разберет. И сестрица Наталья, его выкормившая, и Васятка, да он не Васятка уже был, а Василий Семеныч, и племянница Аграфена. Может, правильно сделал отец Иннокентий, что сразу правды не сказал, поддержал ту воздушность невиданную, что принес Еремей из карантина, уберег младого воспитанника своего от отчаяния-то.

Остался Еремей теперь один, совсем как в песне горестной. Был еще, коли жив, конечно, калечный брат Арсений, только его за семью Еремей давно уже не почитал, а последний раз, с полгода назад, как увидел на дороге, так на другую сторону перешел. Впрочем, зря: пьян был брат Арсений до положения риз, лежал на боку, отбросив костыль, песни срамные орал и его бы все равно не заметил. Еремей потом, бессомненно, на исповеди покаялся, нехорошо ведь. И брат, родная кровь, и душа христианская, но стыдиться, что встречи избег – нет, не стыдился.

77. Торговый дом

Хорошими купцами были братья Крашенинниковы, Осип и Митродор, уважали их среди мануфактурного народа за крепость нрава и твердость в делах, хватку жесткую и слово верное. Оборотисты, но не прижимисты, удачливы да не жестоковыйны, в большие люди когда еще вышли, но страха божьего не потеряли и гордыней не задымили. Знали, как работать надобно, и спуску себе не давали, потому и остальных научить могли. Основательный хозяин сначала с себя спросит, а затем уж с других потребует.

Из простых были братья и тем гордились. Одевались по старинке, волосы стригли редко, но притом особо почитали в семье покойного царя Петра Алексеевича, который на породу внимания не обращал, а любил посмотреть на нутряную суть человеческую. Самолично решал, кто на что годен, не по званию судил и не по фамилии. Без него им, братьям, много куда ход был бы заказан, а вот нет. Поскольку сделал их батяня с полста лет назад, еще совсем молодым человеком, немалые деньги на поставках армейских в самые последние дни Великой войны. И потом вдогон спроворил государству немалые службы исполнить, отчего при жизни императора успел к самой его ручке быть допущен.

Да не только в том смысле, как обычно понимают. Была назначена у Крашенинникова-старшего аудиенция, вместе с другими выборными от московского купечества, но тут, как назло, прямо под утро разболелся зуб. Ну, взял себя в руки, поплелся, мучаясь, к царю. Мало ли, заприметят: не пришел, подумают что. И ведь даже водкой рот не сполоснуть, только хуже выйдет. Не дай бог, учует государь – тогда конец.

В мастерской принимал его Петр Алексеич, не одного, конечно, а среди многих других торговых людей, заслуженных и новых, с недавнего времени в силу вошедших. Так разглядел же, что терзается молодой купец, и сразу угадал, отчего. Враз загорелся, взял цепкими руками за плечо и повел к станку, а сам за клещи специальные: большим мастером почитал себя покойный царь зубы у людей рвать. Делать нечего – взмолился Богу папаша, чтоб пособил не закричать, а там будь, что будет. И помогло ведь, легко вышел зуб, со второй, правда, попытки, но чисто, без остатка. Тут как раз и чарочка подоспела граненая, прямо из морозного погреба, хоть подмигивал император: ты полоскать-то полощи, а глотать погоди. И хорошо зажила рана-то после огня водочного, в несколько дней, без нарыва. Царь тоже доволен был, посылал потом спросить, как чувствует себя давешний купец, и подарком его пожаловал. С тех пор Крашенинниковы уже на прежние места не опускались, высоко плавали, знали их род в Москве, знали и в столице.

Так вот, хорошо работали братья и бесперебойно со своих фабрик ткацких небольших, раскиданных по городу Москве в нужном отдалении, за разными палисадниками, чтобы ни полиции, ни ищейкам налоговым корму не давать, имели добротный навар. И, как говорится, жили не тужили, лишнего горя не знали. Только вдруг, в одночасье, приключилась в Первопрестольной известная катавасия с гадостной заразой, которая, тем не менее, отнюдь не всякого употребляла, а имела какое-то собственное насчет пожираемых людей мнение, впрочем, согласное с обыденным смыслом: ела тех, кто попроще, погрязнее и, если уж совсем честно, то людишек ненужных, в крайнем случае, легко заменяемых.

И сразу навострились братья, шеи выпрямили и глазами зашерстили по ближним и дальним просторам, ибо знали старую мудрость: кому – война, а кому мать родна. Это значит, что при любом бедствии обязательно случится оказия к прибытку. Надо только на Господа надеяться и молиться усердно, чтоб тебя самого от внезапного лиха уберег, пожалел, не трогал до срока. И коли услышит Всевышний просьбы твои, то, значит, можно хвост по ветру выставить, авось, принесет птица-удача какое-нибудь малое перышко. Вот тут-то и выяснилось, что холсты с Большого двора за бесценок отдают, почитай, что бесплатно. Предполагалось, что надо будет их высушить, выдержать известное время на складе, а потом направить прямиком на надобности действующей армии, наших доблестных православных войск. Но здесь появилась у Осипа с Митродором думка куда как более интересная.

78. Мастерская (продолжение третьей тетради)

Мы хотели, чтобы каждый врач отвечал за отдельный участок города – так было бы гораздо легче. Но не получалось: к утру в губернаторских палатах со всех сторон стекались многоцветные слухи и приходилось реагировать на них вразнобой, затыкать дыры теми, кто оказался на месте. Да и невозможно было предугадать, кто сегодня явится в присутствие, а кто нет. Тем более что ситуация улучшалась с каждым днем и нам становилось не с руки требовать от городских врачей – впрочем, их было не так много, – чтобы они забросили своих больных ради ежедневных выездов в грязные и небезопасные предместья. Посему редко когда обходилось без путаницы, хотя постепенно мы стали договариваться о дежурствах заранее, даже не ставя власти в известность. Все равно в течение дня нас догоняли вестовые, не всегда знавшие, где и кого именно они ищут, и направляли по новым и незнакомым маршрутам. Часто две врачебные партии сталкивались у постели одного и того же больного, что, впрочем, иногда имело известную выгоду, если случай был сложный и требовал чрезвычайных решений. Да, мы по-прежнему, хотя и очень редко, видели симптомы, схожие с чумными. Инструкции на этот счет продолжали действовать самые жесткие: все жители дома, в котором была обнаружена чума, отправлялись в карантин (обычно под покровом темноты, дабы не пугать соседей и не создавать излишнего шума), их имущество немедленно сжигалось, а помещение окуривалось дымом в течение нескольких часов.

В этот день пришло сообщение о внезапной смерти женщины-солдатки и ее ребенка. Ничего особенного, но уже несколько недель любое известие такого рода, часто ложное, требовало обязательного выезда на место. И мы неукоснительно следовали этому правилу. Потому эпидемию и удалось поставить под контроль. Тогда все ощутили немалое облегчение. Я чуть ли не три дня занимался своими делами, приводя в порядок покачнувшееся хозяйство, и лишь на четвертый почувствовал себя обязанным опять явиться в палату и предоставить свои руки и голову в распоряжение властей. Вестовой принес депешу почти сразу же после моего появления. Как обычно, сведения поступили от местного священника. Надо было немедленно ехать, смотреть трупы, пока они не начали разлагаться, что при тогдашней жаркой и сырой погоде занимало совсем немного времени. То, что случилось потом, очень хорошо запечатлелось в моей памяти, наверно, от того, что послужило предвестником дальнейших событий.

Дело было в приходе Николая-чудотворца, на северо-западной стороне города, местах, знакомых мне лишь отчасти и ничем не примечательных. Когда мы приехали, то помимо двух тел, лежащих на полу в передней, нашли больными самого солдата (он скончался в тот же день) и еще одну пожилую женщину, если не ошибаюсь, его родственницу, которая дотянула до вечера и была потому отправлена в карантин.

Казалось бы, все ясно: налицо опасная и заразная болезнь. Но чума ли это? Меня не покидало смутное сомнение. Да, на теле женщины в изобилии присутствовали темные пятна, но кожа ребенка осталась совершенно чистой. Вдруг он скончался от чего-то иного? К тому же, по утверждению священника, несчастная страдала не меньше недели, что для чумы срок чрезвычайно долгий. Я в задумчивости вышел за ворота и увидел, что по соседству стоит хорошо мне знакомая повозка одного из лучших врачей города, охраняемая, как обычно, несколькими полицейскими. Я сделал еще несколько шагов и услышал крики, доносившиеся из большого дома, который своей тыльной стороной примыкал к обиталищу прощавшегося с жизнью солдата. По моему виду полицейские поняли, кто я такой, и расступились. Вдруг глухая калитка открылась, и я нос к носу столкнулся с уважаемым старшим коллегой. Несмотря на разницу в положении, он мне немедленно все рассказал, не исключаю, что от неожиданности.

Судя по всему, в этом втором доме находилась небольшая ткацкая мастерская. За последние месяцы все мы, к своему удивлению, обнаружили, что город, особенно его предместья, были полны такими тесными, на пять-шесть человек, хибарами, в которых одновременно ютились люди, стояли ткацкие станки и шла почти беспрерывная работа, особенно если у хозяев хватало средств на малый фитилек или свечечку. Это были самые сложные для нас места, ибо их часто охраняли смутные бородатые люди в замасленных картузах, один из которых сразу же исчезал, чтобы через полчаса вернуться с еще одним человеком, тоже бородатым, но одетым почище и обычно оказывавшимся или называвшим себя владельцем мастерской. Он сразу же вступал в спор с командиром полицейского наряда, и из их слов я обычно мог заключить, что люди эти друг друга прекрасно знают и связаны сложными многолетними отношениями.

Позже мне растолковали: правительственные установления требуют, чтобы все ткацкие станки были заявлены в городской управе и обложены податью, но это, как легко догадаться, выполняется отнюдь не всегда. Скажем даже, очень редко. Периодически, как то обычно для России, власти проводят облавы, конфискуют незаконно нажитые товары, присуждают штрафы. Тогда испуганные владельцы приносят повинную, их оставляют в покое, а на другой год они переводят свое производство в соседний квартал, дают местному надзирателю небольшую взятку и снова уходят от государственного надзора. Все вышеизложенное меня ничуть не поразило и не дало бы никакой пищи для размышлений, если бы не открывшийся масштаб этой, с позволения сказать, индустрии. Иногда было ощущение, что почти половина города – и именно та половина, которую я посещал лишь изредка – живет, работает и умирает по иную сторону закона. И не может по-иному. Да, с таким народом российским властям приходилось тяжело, и я стал еще больше ценить распорядительность нового вице-губернатора. Воистину, правду о России знают только священники и полицейские.

Так вот, коллега рассказал мне, что в соседнем доме на нескольких станках прялись шелковые ленты. Работало там с дюжину или даже более человек, которые жили в двух скученных комнатах, мужчины отдельно от женщин. В третьей ночевали хозяева с сыном-подростком. Это была одна из самых больших виденных мною мастерских, тоже, как уверяли полицейские, не зарегистрированная. Все содержавшиеся там мужчины, скончались в течение трех последних дней, о чем властям не было своевременно сообщено. Однако сегодня умерла хозяйка дома, больным оказался и его владелец, а их сын куда-то пропал. На костре, запах которого щекотал мои ноздри, горели дорогие шелка, трещали прялки, ткацкие колеса. Врач распорядился поставить на дверях в женскую комнату часового и выражал беспокойство о сбежавшем, как он был уверен, подростке. Симптомы, на его взгляд, однозначно свидетельствовали о чуме. Пришлось рассказать ему, что произошло по соседству – он странно прищурился, протянул что-то неопределенное и сжал губы. Тут я понял: коллега думал, я здесь оказался случайно, будучи по ошибке послан в тот же самый дом-мастерскую. Теперь же ни о какой случайности не могло быть и речи. Мы несколько тупо глядели друг на друга, не желая признаться в очевидном.

Женщин в соседней комнате уберечь не удалось: две из них заболели той же ночью, а остальные были отправлены в карантин вместе с моей пациенткой. Назавтра мы узнали еще об одном таком же случае, совсем в другой части города, потом еще об одном. Был найден и ребенок хозяев – у родственников в Преображенском, уже при смерти.

Вечером третьего дня в губернаторском доме собралось чрезвычайное совещание. Давно я не видел столько сановных особ, столько озабоченных сановных особ. Но все они молчали. Молчал и губернатор, старейший, главнейший и знаменитейший из них, известный мне еще по силезской войне. Да, это он – вы помните? – командовал русской армией в самой великой и самой страшной битве, в которой мне довелось участвовать.

Городской врач сделал краткое сообщение. Оказывается, он проанализировал записи о смертности за последние два года и пришел к выводу, что среднее количество смертей в Москве составляло десять-пятнадцать за день, а во время вспышки гнилостной лихорадки позапрошлой осенью ни разу не дошло до трех дюжин. Теперь же каждое утро у нас на руках оказывалось донесение о не менее чем полусотне смертей. Да, разница была не слишком большой, но симптомы…

Один за другим мы вставали и дежурной скороговоркой зачитывали свои наблюдения за последние дни, не забывая упомянуть все цифры: умершие, больные, отправленные в карантин. Это продолжалось более часа. Картина была угрожающей, но все-таки неопределенной. Губернатор выслушал всех, но ничего не сказал. Убедившись, что доклады закончены, он встал со своего места, твердым шагом вышел на середину зала, поклонился врачам и отдельно господину главному доктору. Мы тоже поднялись с мест и застыли в тревожном молчании. Его нарушал только стук хорошо подкованных каблуков.

Юркий адъютант резво прокатился по паркету и молодцевато открыл дверь, застыв по стойке «смирно». Генеральский мундир повернулся к нам спиной, и я вдруг подумал о том, как легко человеку спрятаться за надетое им платье. И это сделать тем легче, чем наряднее одежда, неважно, что украшает ее – ордена или драгоценности. Нет, я не завидую тем, кому в жизни повезло больше моего или выпал лучший жребий по одному лишь праву рождения. Я знаю свое место и не претендую на многое, только хочу сказать, что ордена могут быть заслужены очень давно, а драгоценности унаследованы.

Почему-то я внимательно смотрел на удаляющиеся от меня начищенные сапоги с громкими металлическими набойками. Когда я служил в русской армии, у меня были такие же. Почти такие же. Дверь хлопнула. Мы остались одни.

– Сердечно всех благодарю. Совещание закрыто. Господа, вы свободны! – у главного врача был хорошо поставленный голос, и он делал между фразами четкие, математически отмеренные паузы. «Действительно, – подумал я, – он ведь поет в церковном хоре».

79. Высокая комиссия

Читали нам две последних депеши господина сенатора, генерал-поручика и кавалера, полученные в Царском Селе. Уверяет – оснований к беспокойству никаких, но при сем считает должным сообщить об общем увеличении смертности в городе. Не считает возможным скрыть и то, что некоторые из больных показывают явные чумные признаки, однако многие, очевидно, помирают и от иных напастей, с чем врачи московские единодушно согласны и указывают на особо нездоровое нынешнее лето как на главную того научную причину (это правда, духота даже здесь стоит неимоверная). Впрочем, доносит господин Еропкин также, что все явственные жертвы мора проживают на окраинах, в местах гнилых, закрытых от очистительных ветров и потому с давних времен неблагополучных. Чистая же часть города болезнью почти не затронута за исключением отдельных неосторожных слуг, которые слишком часто наведывались в дурные кварталы или скупали, прельстившись барышом, вещи, принадлежавшие умершим.

Кроме того сенатор почтительно напоминает, что карантин в Симоновом монастыре переполнен и что зараза в нем еще отнюдь не выведена. В таковом положении продолжает действовать согласно прежним правилам, и тех, кто уже содержится в карантине несколько недель без очевидного заболевания, переводит далее, в Данилов монастырь, а также Покровский. В случае же благоприятных обстоятельств, предусматривает к концу лета всех освободить. Просит средств на содержание оных заведений, а также экстраординарных сумм для выплаты особо отличившимся лицам полицейских и врачебных профессий. Приняли, удовлетворили, поощрили. И возобновили кордон на петербургской дороге.

Строжайший. Пусть едут в свои деревни, соколики, и сидят там, воздухом свежим дышат, желательно лесным, он здоровей будет. И чтоб больше никаких товаров из Речи Посполитой: на том особенно ее величество настаивала. Подчинились с радостью и ревностью. И из Валахии с Молдавией – тоже. Правильно, вроде оттуда и завезли нам в дурной час эту немочь пупыристую. Не новость сие, давно известно, что все зло для Руси – с юга да запада. И отчего мы беспременно туда войска шлем, горя себе ищем? А впрочем, без кордону нельзя, неприятеля потребно держать на правильном расстоянии, для себя безопасном, для него грозном, а войска – тот же кордон, только многолюдный. Так что пусть лучше он наш будет, нежели иноземный.

80. Деловая смекалка

Очень были довольны Осип и Митродор, что вовремя подсуетились, что успели обоз отправить, что проскочил он окружную заставу в самую последнюю ночь до указа бесповоротного, полновесно запретительного. Одна забота – двигать подводы теперь нужно было тихо, внимания не привлекая и столбовой дороги сторонясь. А поскольку сие не всегда возможно, то желательно отойти в какую деревню на недельку-другую и переждать, пока эта новозаквашенная буча малость поутихнет. Товару никакой беды, не испортится, только целее станет. Вот о том и послали вдогон с верным человеком точный, пусть и устный приказ. И еще письмо в столицу: для посредника, успокоительное. Дескать, все идет по плану, только с небольшой задержкой. Просим не сумлеваться, дело надежное. Пусть он успокоит контрагента, не даст занервничать.

Догнал верный человек обоз, передал наказ в точности, кому надобно, и далее поскакал, до посредника, чай, не впервой. Дорога знакомая, если где и свернет в лес заставу объехать, то не заблудится, выскочит. И ночлег найдет: мало ли народу вокруг живет, и все заработать хотят, места здесь бедные. Нечего о нем беспокоиться, сам себя выручит, о деле теперь подумать не грех и подумать крепко, не ошибиться. Надобно было ноне обозным приказ исполнять, как по написанному, поступать, как велено.

Всего ехали потихоньку к городу Твери одиннадцать подвод с сукнами. Главным состоял старший сын хозяина Егорий Осипыч – он отцова верного человека в стороне и выслушал. При нем завсегда пребывал Дорофейка приблудный, беспримерный его уже четыре года во всех делах помощник – говорили про него, что из беглых – и высохший татарка Махмет, что служил еще при самом папаше, старом Крашенинникове, а к ним вдобавок два пустоголовых, но крепких дворовых, Федор да Григорий, и Стенька-хохол, что о прошлом годе прибрел из города Чернигова. И вдобавок с мануфактур наняли несколько человек, что сукна помогали сушить. Обещали хорошо заплатить, когда все довезут в целости. Очень те были рады, понимали, что в Москве сейчас никакой работы не найдется. Фабричные, правда, люди озорные и не очень надежные. Впрочем, Дорофей им спуску не давал, гонял на привалах в хвост и гриву – то за водой, то огонь развести, – а к тому ж знали они, что у Егор Осипыча денег с собой почти нет, только разве на еду. Пока до столицы не доедут, груз на окраине не сдадут, нечем поживиться. Сдельная работа – расплата по завершении, хорошо продумали купцы, чай, не малые ребята.

Двенадцать человек было, а подвод одиннадцать, чтоб Егорий мог за всеми, кроме Дорофейки да Махмета, попеременно приглядывать. Медленно ехали, не спешили, но специально ни от кого не хоронились, чтоб не вызывать у фабричных каких подозрений. В одной деревне немного постояли, в другой тоже. Порастратились немного, но что поделать. Теперь только Тверь миновать, а там легче будет. Обходить ее надо с южной стороны, чтобы сразу на Торжок податься. Одно плохо, по нынешнему времени с легонца проскочить заставу никак нельзя. И не так уж много оставалось у Егора Осипыча ресурсу, чтобы дать на шлагбауме нужный калым, пусть и добавил посыльный кое-что в его казну, от остальных неприметно. Хоть через болота иди. Да нельзя, попортишь товар, и фабричные сбежать могут, а то и иное еще что похуже придумают.

81. Своевременность

Огонь, огонь терзал доктора Полонского уже несколько месяцев, но не тот огонь, что душу гнетет, тело пожирает, в мозгу свербит, мучает, со света сживает, другой то был огонь – пророческий. Уверился доктор: с самого начала был он прав, и в своем таланте, о котором, скажем честно, не раз размышлял с сомнением, тоже уверился. Не было больше для него преград. Оправданы стали все его дела: прошлые, нынешние и будущие. И все-таки утихомирил страсти доктор, больше вперед не забегал, криком не кричал и никого убеждать не пытался.

Даже когда новый главный врач, тоже иноземец, а все же поумнее покойного Линдера, без единого решения распустил консилиум, и тут сдержался. Только прямо той же ночью написал подробное письмо на многих страницах и отправил его с нарочным в город Киев. Туда выезд из города был свободный, только пустой стояла та дорога, а нам же сподручнее. Умнее стал доктор Полонский за этот год, знал, что время в России всегда на стороне терпеливых. И собирал, усердно собирал доказательства, две толстые тетради заполнил, третью начал. Ждал урочного часа, петушиного крика, колокольного звона, пушечного выстрела, государева гонца.

В последний день июля в Москве умерло ровным счетом девяносто семь человек, только троих не хватало до круглой и страшенной цифры. Тут от генерал-поручика снова пришло всем врачам письмо: явиться назавтра в сенат на срочное совещание. Огорчился госпитальный врач: что за спешка! И ведь малого не хватит, недельки-другой, не больше. Подождали бы, а? Тогда б он их всех, умников, и приложил. Но ничего не поделаешь, надо было идти в присутствие, опять почти с голыми руками на бой становиться. Ах какая досада, отсрочили бы, пусть на самое короткое время – лежало в руках уже кое-что, расцветало помаленьку, только мало, все равно мало. Да кто ж ему отсрочить позволит. Значит, надо собираться и на судьбу не жаловаться.

Рано утром, чуть до зари, в дверь доктора Полонского поскребся усталый нарочный. Даже стучать не мог, так умаялся. Долго бегали по лестнице, в кухню, от нее в прихожую, потом обратно в горницу, зажигали огни, сзывали слуг: теперь в Москве и в хороших домах отворяли с опаской. Нарочный заснул прямо в передней. Меньше чем за месяц обернулся он до города Киева и привез ответное письмо. Именно такое, по самым первым строкам было видно, о каком доктор Полонский и мечтать не смел, а мечтал…

82. Крестный ход

Два месяца без продыху ходил Еремей по слободе с врачами да полицейскими. Уже и знали его хорошо, подкармливали, делились кой-чем. Письма ему даже приходили из городской управы, личные, словно какому-нибудь чиновнику. И заметил Еремей, что здороваться с ним народ по-другому стал – издали. Даже самые старые знакомцы, те, с кем еще голопузым по траве бегал. Шапку снимают, кланяются, а ближе – нет, не подходят. Странным это показалось Еремею и обидным. Он, когда понял, разве что рот не скривил, но сдержался-таки. Вот ведь не думал в карантине, что вернутся к нему такие чувства, уплывшие чуть ли не на самую луну, ан нет – слаб человек, только выживет, сразу обязательно согрешит. Пусть легко объяснял Еремей себе досадную оказию: боится народ заразы, не понимает по незнанию, что к нему, переболевшему, она больше не прилипнет, и что нет тут никому никакой опасности. Но как ни крути, а была на ближних своих, слободских, малая заноза, и не деться от нее никуда. Потому в ту же неделю покаялся Еремей отцу Иннокентию. Грешно ведь обиду держать, тем паче, может, было то лишнее, незаслуженное им уважение. Сие еще и гордыней отдает. Нехорошо. Отпустил ему отец Иннокентий. «Прости ты их», – сказал, даже показалось Еремею, не как ученику, а словно равному, почти по-дружески. Постарел отец Иннокентий за эти месяцы, мягок стал.

Еремей же, совсем болезнь от себя отбросив, возмужал окончательно, плечами развернулся. Да и харчи казенные не мешали ему, чтобы в сок входить, а сверх того изрядный почет, от властей и особо от ученых людей выказываемый. Доходное для души дело – другим помогать. Только одного не мог понять Еремей: почему бы не рассказать народу, в чем дело, откуда пришла злая напасть и как ее перемочь следует? Народ-то все видит, на спине своей чувствует, да не все понимает. Мрут же люди, мрут по всей слободе, а кажется – только те мрут, кого в карантины забирают. И чем лучше работаем, тем вернее им кажется. Мы же всех увезти успеваем, и тех, кто при смерти, тоже. И не объясняем, зачем да что да отчего и как бороться с миазмой каверзной. Потому нет нам от людей помощи и понимания тоже нетути. Если признают врачи кого за чумного, то добро его немедля сжигают, а у родных, кроме горя да жадности, стоит в глазах – надо ли?

Вот и прячет народ больных, а полумертвых иногда на улицу выбрасывает, особо если чужих, из работных людей, и не найти потом, откуда взялся. И не скажет уже сам бедняга-то. До чего доходить стало – без указа хоронят и без отпевания церковного, только чтоб властям не сообщать. Не раз уж втихаря подгребали с этим делом к отцу Иннокентию, отказался наотрез. Не суются более. Хотя вот недавно пришли с прошением – и от важных людей слободских, граждан отнюдь не последних – молебен провести в будущее воскресение, устроить крестный ход, все как подобает, и молить об отвращении напасти.

«Какая-такая напасть?» – спрашивает отец Иннокентий. Думал: «Мор», – скажут, а на этот счет указание строгое – сборищ не допускать. Так нет. «Как же, – говорят, – третий месяц ходят по домам, шастают, мертвых раздевают, народ выселяют, вещи жгут». «Так понимаете ли, – снова вопрошает отец, – что сие все для вашего блага делается?» Те жмутся: «Какое благо, одна беда, и из карантинов этих никто живым не возвращается, сгорают все, специально то устроено, чтоб народа, особливо вольного, побольше извести, а потом новых из деревни притаранить, помещичьих». «А как же Еремей? – Иннокентий им в ответ. – Да и еще не меньше дюжины таких, как он, счастливчиков, с карантина отпущенных – только, в отличие от Еремея, в кабаках беспробудно и бесполезно сидящих». «Ну, Еремей, – говорят, – он человек государственный, кто его знает, только семья-то у него тоже в карантине сгинула». «Так болел же, – на крик сбивается отец Иннокентий, – воистину болел Еремей, только выжил, а родным его бог не дал. Вы на то посмотрите, что по соседству-то с ними не заразился никто, и оттого лишь, что их всех вовремя в карантин вывезли. За вас они, за вас, дураков, жизнь свою отдали!»

Почесали в затылках важные люди. Так что, говорят, будет крестный ход али нет? Мы, добавляют, очень даже готовы на святыни пожертвовать. Мы, значит, только хотим, чтобы обязательно на благое дело пошло и чтоб властям совершенно не докладывать. Ослабел вдруг отец Иннокентий, бросил на них кричать, отпустил. А соседний священник сразу согласился. И не было ему от архиепископа за то никакого порицания. Только слухи пошли, что и по другим слободам хотят люди молебнов, ждут не дождутся они от страшной напасти Господнего избавления, ибо больше в этой жизни ждать его не от кого.

83. Лиха беда начало

Пришло мистеру Уилсону из Москвы очень приятное известие. Кто принес, никто из домашних не видел: рано утром под дверь сунули, постучались и, как шаги услышали, бегом за угол. Распечатал хозяин письмо, прочитал внимательно, потом еще раз перечитал, но до конца не сумел, улыбнулся во все щеки, как в юности, после экзамена по древнегреческому, где ему, хорошо помнится, Плутарх достался, жизнеописание Аристида.

Развеселился почтенный коммерсант, налил себе в кабинете рюмку из заветного штофа, выпил, подумал, налил еще одну, чуть подождал и тоже выпил. Но более озорничать не стал – рано пока праздновать. Да, все по плану идет, и первый этап на мази, а во всех серьезных делах важнейших этапов два: первый да последний. Но пока далеко до завершения, ох, как далеко. Жалко, некому рассказать об этом, не с кем поделиться. И превыше всего с верным сердечным другом Ефросиньюшкой – женщинам, даже европейским, а в особенности русским, знать о делах своих мужей полностью противопоказано.

84. Беспокойство

Не оставляет ощущение, что в этих письмах сказано не все. Нет, генерал-поручик не лжет, и не только потому, что ему дан жесткий приказ ничего не скрывать. Честный служака попался. Действительно, старается ничего не приукрашивать. Из настоящих, значит, офицеров – не паркетчик. Почему, кстати, он из строевой службы вышел? Ладно, не до этого сейчас. Вроде бы хоть с ним не ошиблась, впрягся по полной и пока не жалуется. Так ведь слава Богу, а то губернатор вдруг оказался совсем наоборот, вовсе не dienstfahig. И других не ведет, и сам не марширует. А у нас тут война – и на фронте, и в тылу, и по всей стране. Да, урок на будущее. Казалось бы, что нужно, с малых лет под знаменем ходил, заслуженный полководец, еще отнюдь не старый, уважаемый, и вот…

В этой стране всегда нужно быть готовым к неожиданностям, к неприятным неожиданностям. Надо будет потом, когда уляжется, этот вопрос решить. Тактично, конечно, не спеша. Но и не откладывая. Однако все-таки чего-то в письмах не хватает. Надо верить своему чутью, а оно подсказывает: копай, не спи! Может быть, генерал-поручик сам не все знает, не все понимает? Ах, как бы пригодился еще один взгляд со стороны. Точно ли докладывают ему, не утаивают ли чего по дурости или незнанию? Ведь это не его родные подчиненные, могут интригу тянуть и притвориться способны, да и не обучены они такому обороту моровому, ведают ли вправду господа чиновники, что в их городе происходит? Да и сами мы – понимаем ли? Цифры одной, даже самой правдивой, мало для знания-то. Вон, врачи говорят, что известия об этой болезни весьма противоречивы. И как здесь можно что-то планировать? И если припечет, куда прыгать будем, на какую кочку? Логикой не взять – тут не счеты арифметические, а стакан с костями игральными.

85. Решительное доказательство (почерк немного меняется)

Нас собрали снова где-то недели через две. Я не был этим удивлен, колеса русской власти мелют неторопливо, даже во время чумного мора. На этот раз присутствовали оба – памятный мне по давней войне губернатор, как показалось, высохший еще больше, и его заместитель, тоже, судя по выправке, бывший военный, приземистый, но статный мужчина, на которого была, как видно, возложена ответственность за борьбу с эпидемией. Он сразу взял ведение заседания в свои руки, но все время оглядывался на своего начальника, словно призывал его что-то сказать. Это тоже не вызвало моего удивления: в России подчиненных назначают ответственными за самые сложные дела, но при этом не дают и шагу ступить самостоятельно, особенно если им что-то начинает удаваться. Кроме них в зале было еще несколько хорошо одетых людей, позже мне сказали, что все они – московские сенаторы.

Доклады коллег были совершенно теми же, двух недель как не бывало, если не считать того, что число жертв непрерывно увеличивалось. Увеличивалось и количество, так сказать, эпидемических фокусов, очагов – домов, в которых обнаружилось сразу несколько умерших или заболевших. Монотонное перечисление заняло несколько часов, а мы все еще не могли понять, зачем нас собрали. Дело перевалило за полдень, и слова попросил один известный в городе доктор, который еще зимой (и, по моему мнению, довольно безосновательно) считал, что во вверенном ему военном госпитале обнаружилась вспышка чумы. Хотя… Я стал задумываться. Ведь примерно в то же время я столкнулся со своим первым чумным больным, чуть ли единственным, ну хорошо, одним из немногих, кого мне удалось спасти. Но ведь это был совсем не солдат, дело произошло в далеком от госпиталя квартале, а в город эпидемия тогда не проникла. Я продолжал думать: ну, а если все-таки? Так не повторяется ли снова и снова одно и то же: эпидемия затихает, чтобы каждый раз вернуться со все большей силой. Тогда получается, что сейчас мы видим ее третий приход и как бы он не оказался…

Военный доктор требовал немедленно признать идущую эпидемию чумной. Никто не спорил, но ни один не мог отважиться согласиться. Он вынул письмо, не очень длинное – на двух-трех страницах. Автор письма, судя по всему, получил подробное описание клинических случаев, обследованных военным врачом за последний месяц. Он соглашался – это чума, призывал не уделять слишком много внимания частичному отсутствию «симптомов, обычно признаваемых классическими» (я почти уверен, что цитата точная) и настаивал на немедленном принятии самых срочных мер в соответствии с известным планом, который мы еще несколько месяцев назад получили из столицы. Мы выжидали. Госпитальный врач торжественно зачитал имя отправителя. Это был самый уважаемый доктор империи, уже посещавший Москву несколько месяцев назад, во время предыдущего всплеска заразы.

Выговорившись, докладчик сел, бросив при этом яростный взгляд в сторону губернаторского кресла. Обычно в России так не делают, особенно если хотят решить вопрос в свою пользу. Мы молчали и ждали знака от старшины нашего цеха.

Бородатый голландец сразу понял, что ему не отвертеться, но тянул до последнего. Наконец встал и сказал, что согласен. Мы должны признать эпидемию чумной и принять экстраординарные, так и сказал, экстраординарные меры. С этим народом, добавил он, нельзя иначе.

И тут всех прорвало: да, конечно, это чума, теперь даже не о чем спорить, все ясно, необходимо действовать. Надо поставить население на полицейский учет, не то они скрывают больных до последнего. Создать две, нет, три, нет, четыре бригады, да, из солдат и осужденных преступников. Одна – для перевозки трупов, другая – для похорон, третья – для перемещения больных в карантины и последняя – для наблюдения за здоровыми, что в них находятся. Первые две – из приговоренных к каторге, третья – как пойдет, а в четвертую можно и солдат. Остановить работу на фабриках, закрыть рынки и бани, запретить, нет, это невозможно, хотя бы ограничить продажу спиртного, но только пусть не допускают покупателей толпиться в лавке, а отпускают товар через окно или дверь. Ну, хорошо, если рынки нельзя, то запретить специальным указом торговлю ношеной одеждой и нещадно за нее арестовывать. «И сажать», – закричал кто-то. «Нет, – возразил другой, – всех под замок нельзя, мы только создадим еще один рассадник заразы, надо бить кнутом на площади и отпускать». «А чем мы это объясним народу? – спросил один из сенаторов. – Какое, так сказать, дадим обоснование?» На долю секунды мы затихли. «Надо объявить все, как есть», – не вполне уверенно сказал военный врач, и вдруг сам себя оборвал, в замешательстве шумно полез за платком, но одумался. Все посмотрели на губернатора.

Ему было очень тяжело, гораздо тяжелее, опять подумал я, чем в тот солнечный день на холмистом берегу далекой иноземной реки, куда непонятно чья воля занесла его, казалось бы, на верную и бесславную гибель. Губернатор встал и прокашлялся.

«Я очень благодарен вам, господа, – наконец выдавил он и тут же поправился, – мы все, то есть власти города, вам благодарны. Мы особо отмечаем тот жар, с которым вы обсуждаете вверенное вам дело и участие, которое каждый из вас принял в… – тут он затруднился со словом, – разрешении настоящей ситуации. Поэтому. – губернатор сделал едва заметную паузу, или мне это теперь, по прошествии многих лет, кажется? – поэтому, – закончил он со сколь возможно четкой артикуляцией, – сенат немедленно, а именно завтра, соберется в полном составе и под моим председательством начнет срочное обсуждение ваших предложений, с тем чтобы как можно скорее доложить государыне всеобъемлющий список мер, необходимых к самому быстрому осуществлению».

Я не верил своим ушам. «Еще раз, господа, выражаю вам сердечную мою благодарность и не смею вас больше задерживать». После этих слов мы встали, намереваясь покинуть помещение, однако, к всеобщему удивлению, губернатор тут же повернулся и сам вышел из залы. За ним потянулись сенаторы. Генерал-поручик – таков потом оказался чин губернаторского заместителя – поманил в сторону доктора Виммерта (успел ли я вам назвать его имя?) и несколько мгновений что-то ему настойчиво внушал, но потом тоже заторопился вон. Голландец задумчиво поскреб бороду и воротился на председательское место. Мы ждали.

«Коллеги, – наконец собрался он с мыслями, – к сожалению, я не могу вас распустить по домам. Мы должны подать все наши предложения в письменном виде, чтобы до утра их списки успели размножить и отдать господам сенаторам. И я также уполномочен напомнить вам, что принятые до сих пор меры остаются в силе, а мы с вами находимся в полном распоряжении городских властей».

86. Тверской полк

Пехотный капитан Елпифидор Арканников был старый солдат, кто-то бы даже сказал, добрый служака, а другой бы неуважительно сплюнул – крыса тыловая, гарнизонная, ни прусской пули, ни турецкой сабли, ни киргизского аркана не видевшая. До пенсии ему было еще года четыре, а с пенсией у нас так: известно, что всегда не известно. Иногда получше дадут, а иногда два гроша в ладонь опустят. Кто знает, какой начальник в последний год службы-то попадется, да и другие имеются столоначальнические соображения, неведомые простым офицерам. Кому отставку дают с производством в следующий чин, от незнаемо щедрого жалования будущий пенсион отсчитают да еще с два десятка душ в подарок добавят, а кому выпишут по самой малой ставке и к тому ж таким крючкотворством обставят – не придерешься и никуда не пожалуешься. Разве что без единой надежды писать на высочайшее имя.

И вот как поэтому рассуждал Елпифидор: нужно далеко вперед не заглядывать, а жить потихоньку день за днем, строго исполнять капитанские обязанности, обыкновенные же приказания начальства доводить до ума и самой мелкой точности. Вверенную ему запасную роту Тверского полка чересчур экзерцициями не мучить, а при этом одинаким образом поддерживать в ней необходимый по армейским понятиям порядок. Мало ли что. Тем паче как-никак война идет, могут в любой день на марш попросить, хотя для этого, понимал капитан, много чего стрястись должно и немало воды утечь. Впрочем, в нашей державе ничего про свою судьбу предсказать невозможно, особенно казенному человеку.

Тем более что такого, как ныне, капитан за всю свою жизнь припомнить не мог. И никто из гарнизонных старослужащих тоже не отваживался. Самые тревожные вести приходили теперь не из далеких степей и черных морей, на которых бьются наши орлы с грозным басурманским неприятелем, не из столицы, как было тому уж, почитай, восемь лет и сразу дважды, а из самой Первопрестольной, что прямо здесь, всего днях в трех пути, а если не спеша, и четырех. Начали тянуться по дороге людишки, а за людишками слухи, что, дескать, нехорошо в древнем городе, мрет народ по слободам, а начальство все больше лютует, свозит больных да и здоровых в тюрьмы монастырские, а оттуда ни один живым не выходит. Согласно говорили страдальцы, подтверждали друг дружку, не путались, была им вера.

Понятно стало, почему гарнизон как-то посреди зимы поставили в ружье и объявили именной императрицын приказ: закрыть столбовой путь из старой столицы и не пускать оттуда на север ни душ живых, ни подвод с грузами. Сначала просто таких путников прогонять, а потом, как потеплеет, задерживать. Сказывали, будто устроят в самом скором времени особые дворы, в которых прибывшие из Москвы будут в течение изрядного срока содержаться под бдительным врачебным присмотром. Потом же, если окажутся в добром здравии, отпустят их. Все это, объяснил офицерам господин полковой командир, есть высокая предосторожность от турецкой заразы, которая, хоть до сорока сороков еще отнюдь не дошла, но объявилась уже в Малороссии, отчего правительствующему сенату было угодно издать указ о чрезвычайной бдительности в сбережении отечества от оной моровой язвы.

Не все Елпифидор из этого приказа понял, не всему поверил. Прежде всего, не поверил в устройство особых мест для врачебного присмотра за путниками, поскольку врачей в городе Твери было ровным счетом два, да еще один хирург в придачу и, чтобы кровь отворять, цирюльников человека четыре. А народу из Москвы прибывало по нескольку десятков за сутки – это капитан знал отменно, ибо иногда и по два дни на неделю дежурил на московской заставе, что стояла на самом юру, по каковой причине с нее вид открывался невмерно лепый, аж глазам больно. Одно слово, чудо Господне, и прямо рядом, рукой достать можно. От такой благодати не раз прошибала старика самая настоящая слеза.

И прав он был – великое дело опыт житейский. Очень быстро распоряжения моровые сошли на нет, даже без отдельного на то приказа. Вот и в сию пору торопиться было не след, тем боле другой уже был в гарнизоне начальник, пока ничем себя не проявивший и потому непонятный. Опасный, то есть. Кто его знает, какие там тараканы случиться могут. Не спеша здесь надо, не спеша. Тихо едешь, как говорится…

Знал Елпифидор, что слухам, особливо от простого народа идущим, верить не стоит. Сам-то он был из семьи поповской, но рано лишившейся кормильца. Потому оказался в юности при строевой части, потом как-то добрался до унтер-офицеров, тянул лямку, стал поручиком, приобретя вместе с тем дворянство, и наконец, ближе к пятидесяти годам, с радостью принял спустившийся ему в руки капитанский чин, дарованный многим из тыловых служак в ознаменование коронации нынешней императрицы. Елпифидор как раз был в Москве, много тогда войск стянули в Первопрестольную. Понятное дело, их провинциальной части доля выпала не самая завидная, стояли от торжеств далеко, смотрели наружу, охраняли зорко. Но подарками никого не обидели и кормили хорошо.

В общем, не торопился господин капитан составлять своего насчет тревожных московских слухов мнения, но как усилились они где-то к самой сердцевине лета, то несколько забеспокоился и стал ждать определенных указаний от начальства. Но не было их: видать, господин полковник тоже пока ничего не знал в самой наилучшей достоверности. Не распорядились, значит, в Петербурге-то. Ладно, не спешить – это мы очень даже умеем, привычные. Только вот не понять, что теперь с бдительностью – усиливать или погодить малость?

87. Подкрепление

Это совершенно невозможные, непостижимые люди – что с ними можно сделать? Они не понимают простых слов, изложенных предельно доступно и к тому же письменно. И главное – не понимают своей собственной выгоды, не видят самой явственной для себя опасности. Нет, еще ужаснее: они все видят, даже правдиво излагают, и делают прямо противоположное тому, что требуется в данной ситуации. Доктора единогласно признают эпидемию чумной, предлагают необходимые и неотлагательные меры – сенат после этого совещается несколько дней, соглашается с тем, что в городе чума и шлет мне подробное объяснение, почему считает почти все эти меры «преждевременными». И практически ничего не предпринимает! Хорошо хоть приказали выслать из города всех бродяг. И чего боятся, объясняют тоже правдиво – «беспорядков»!

Есть ли что-то страшнее смерти? – что за дурной вопрос, конечно, есть. Позор, позорная гибель. Гибельная неизвестность. Правильно, неведомое тоже может быть страшнее смерти. Да неужели… Да неужели я, мое неудовольствие для них… Нет, все наоборот. Ведь я, кажется, ясно высказалась о том, что мне в настоящих условиях угодно. Яснее некуда. А вот нет, делают вид, что не слышали, не читали, та же самая волынка в сто пятидесятый раз. Дескать, слухи, ходящие по городу о том, что никого ни в Москву, ни из Москвы выпускать не велено, могут привести к тому, что опустеют рынки и прекратится снабжение города продовольствием.

«Брожение, о котором сообщают осведомители, в настоящее время разрастается и может привести… Особенно ввиду распыления полицейских сил кажется заслуживающим внимания соображение о том, что следует избегать чересчур жестких мер, могущих вызвать…» И так далее, и так далее, даже читать не хочу. Кто это писал? А то, что вы все до одного там передохнете, черти тупые, вам не кажется заслуживающим внимания и столь же всестороннего обсуждения, как какое-то там «брожение»? И куда смотрит губернатор? Знаю: самоустранился, ждет, может, само как-нибудь образуется. Любимое русское занятие. А еще боевой генерал! Как же он Фридриха разбить мог? – невероятно, и не представишь! Может, забыл на статской службе, что неприятель по своей воле ни от кого не бегает, только под пушками.

И этот хваленый Еропкин тоже скуксился, а ведь так хорошо начинал. Сдулся совсем, изнемог, нижайше просится в отпуск. На месяц.

И ведь понятно: собственный ординарец заболел, отправлен в карантин, семья тоже в опасности. Через его дом, небось, сейчас сотни людей проходят, конечно, кто-то может заразу принести. К тому же сам подвержен разным недугам. Доносит, суставы его мучат, как раньше, только еще сильнее. И вправду от суставов боль невыносимая, верю. Так ты на войне, генерал-поручик, или где? Почему в этой стране не на кого положиться кроме военных и полицейских, при этом от военных труднее всего добиться исполнения приказов, а от полиции – соблюдения законов?

Ладно, Еропкина сейчас отпускать нельзя. Это – дважды два. Написать, что с отпуском придется повременить, что сейчас спасение Москвы без него отнюдь невозможно, что все надежды связаны исключительно с его мудрыми и своевременными действиями, подчеркнуть «своевременными», нет, подчеркнуть нельзя, значит, повторить через предложение, пожаловать… ну, там, сколько выйдет, и еще – обязательно послать подмогу. Вдруг действительно сляжет, и что тогда? Одного, а лучше двоих из комиссии, кто посмышленей и в курсе дела. Чтобы в случае чего люди уже были на месте. Все ведь под Богом ходим. Этим, правда, тоже надо будет дать подъемных, иначе изноются от страха. Ох, учил великий император свой народ, да недоучил. Не успел. Мне оставил – в наследство.

И пусть упомянут мое матернее наставление, чтобы генерал-поручик свой дом хорошенько дымом продул. Как записано в киевской брошюре господина доктора. Чтоб держал его в чистоте и холоде, авось убережется. Его смерть может произвести очень неприятное впечатление. И ведь больше не на кого положиться, не на кого. И губернатора не сменить – совсем не к месту по нынешнему времени. Тоже могут понять неправильно. Ах, Петр Семенович, почему ты так быстро состарился!

88. Исполнительность

Ну, что, прощай, родимый дом, прощай, семья, детки. Хорошо одно, что выросли уже почти все, хотя не успел я Афоньку женить-то, не успел. Но оперились, посильно будет самим летать. И без капиталу после моей смерти никто не останется. Только в этом мое отцовское утешение. Ибо едем мы в пасть к самому диаволу, а иначе невозможно: прямой императорский приказ, сдобренный, однако, немалым подарком, чтобы уж никакого сомнения. Как на могилу памятник, гранитный и с позолотою. Оплошал и, увы, оплошал безвозвратно. Вся беда моя от слишком большого усердия к исполнению высочайшей воли, от чересчуристой ретивости и излишнего умствования. Те же, кто тихо глазами хлопал, продолжают по-прежнему статно сидеть в самой наиглавнейшей комиссии и будут мне, покуда жив останусь, писать диспозиции.

Велено нам с господином сенатором Собакиным отъехать немедля в первопрестольную столицу и по прибытии оказать сколь возможную помощь господину сенатору Еропкину в его неуклонной борьбе с моровой язвой. Особо проследить за неукоснительным следованием петербургским приказам, тем рекомендациям, что сам недавно подписывал, и советам тамошних господ докторов, ежели они в своем мнении между собой согласны. Доносить о положении дел в Петербург регулярно и правдиво. И главное, поспешать сказано. Не отложишь, не отсрочишь, тем паче деньги-то уже приняты. А попробуй не взять! Нет, нет выхода для человека подневольного, только в лес или за три моря. Вот видит Бог, никогда не думал, что так помру, от злой лихоманки и на царской службе! Бежать, бежать надо было в деревню, вон еще когда все начиналось. Правильная думка была, а вот не исполнил, смалодушествовал. Тоже мне, захотел испить из золоченой чаши. Ну и что теперь? Говорят, в Москве-то и народу уже нет.

А впрочем, что жаловаться. Приступать надо. На миру и лихую долю принять не зазорно. Особо, перед ликом царским, на земле нашей самым пресветлым. И гордыню, не без того, тоже потешим, насладим чувство грешное. С фельдъегерем поскачем, тут на станциях никто не забалует. Понесемся по тракту с важностью, сотнями шапки ломать будут и вслед важному поезду креститься. Да, никогда так ласкаем не был, а вот напоследок выпало. Все, где там щипцы, нечего свечку тратить. Перед смертью не надышишься. Завтра к заутрене, исповедаться, причаститься и – в путь. Прощайте, люди добрые!

89. Пространство для маневра

Поведение властей не переставало меня удивлять. Приступы, казалось бы, окончательного паралича вдруг перемежались пароксизмами взрывной и часто очень полезной деятельности. Сперва ничего не происходило. Наш последний консилиум привел к мерам самым косметическим, и спустя неделю, наблюдая неотвратимый рост числа больных, я одновременно отчаялся и смирился. Единственно, когда меня опросили об отношении к начавшимся по всему городу молебнам о спасении от мора, я ответил согласно с коллегами – отрицательно. Лишнее скопление людей, они неизбежно будут способствовать дальнейшему распространению заразы. Говорят, архиепископ согласился и разослал по приходам письма, рекомендовавшие воздержаться от таковых шествий. Последние же, на удивление, хоть и уменьшились в числе, но не прекратились – русские, что неслыханно, ослушались своего духовного начальства. Кто жил в этой стране, тот поймет невероятность такого события.

Еще более невероятными оказались последовавшие за этим усилия вице-губернатора. Ничего подобного нельзя было предположить – так хорошо скрывал этот высокий сановник таившуюся в нем жажду действий. Неожиданно он стремглав бросился выполнять все рекомендации консилиума, добавляя к предложенным нами мерам свои, на удивление весьма разумные. Послал городским промышленникам просьбу временно закрыть мануфактуры и распустить работников по домам, поскольку их скученность в фабричных цехах увеличивает возможность заражения. Отправил по всему городу полицейские наряды, чтобы закрыть подпольные ткацкие производства. Распорядился, теперь уже официально, разбить Москву на санитарные округа и усилить наблюдение, поскольку больных по-прежнему скрывали вплоть до самой смерти, отчего цепь исходящих от них миазмов никак не удавалось прервать.

То же происходило с вещами покойных: их сразу же растаскивали родственники или незнакомые, особенно, если вымирала вся семья. Я сам видел приказ господина Еропкина, долженствовавший противодействовать этому, там даже упоминалась какая-то компенсация за собственность, конфискуемую и уничтожаемую в силу борьбы с заразой. Заодно был издан еще один подробный циркуляр, напоминающий о том, как нужно хоронить умерших от чумы.

Увы, эти распоряжения либо запоздали, либо просто не исполнялись. И не от нежелания городских властей, а потому что не хватало людей, чтобы проследить за тем, чтобы об этих мерах узнали и, главное, чтобы в них поверили. Простонародью до сих пор никто ничего не растолковал, ему только приказывали. И я уже знал, что мне не верит ни один из моих пациентов или случайных собеседников, а в слободах, увидев полицейский наряд с доктором да приданными для перевозки трупов преступниками, все тут же запираются, бегут, прячутся, считая нас – и только нас – верными предвестниками смерти. Наши слуги тоже бежали прочь из города, думая, что за его пределами их что-нибудь или кто-нибудь спасет.

Я больше никого из них не видел. Если они и выжили, то в Москву не вернулись. Там остались только те, кто пережил мор. И бунт.

Если тебе удалось состариться в России, это значит, что ты пережил мор и бунт.

90. Божий гнев

Ох не к лучшему шли дела – и в слободе, и во всем городе, понимал это Еремей очень хорошо. Главного только не разумел: есть ли спасение, можно ли сделать что-нибудь, дабы уберечь Первопрестольную и народ ее, отодвинуть град великий от края глубокой пропасти? И никто ему ответа дать не способничал, к тому же и спросить было некого, кроме как отца Иннокентия, да и у него, похоже, слова кончились. Все больше слушал он Еремея, а сам молчал, только говорил: «Господь с тобой!» – и благословлял на прощание.

Стал Еремей размышлять, чтоб головой не тронуться, и получалось по некоторому раздумью, что должны быть такие средства: они ведь с доктором, когда постарались, вытянули-таки того парня в карантине. Значит, доктор сообщил начальству. Получается, ведают о том и сенат, и сам губернатор. Так почему ж нет до сих пор приказа всем ледяные купанья устраивать?

Тут обрывал себя Еремей – какие-такие ледяные купания, для них столько людей потребно, и держать, и воду таскать, да и согласятся ли мучиться, небось, кричать начнут, чтобы избавили, дали умереть по-христиански. Ведь народ-то и меньших страданий не желает, властей вовсе не слушает, для самых простых и понятных слов уши запечатал и глаза от очевидности закрыл, как у пророка Исайи сказано.

Не верят, что зараза от мертвых живым передаваться может, а сами от одного больного целыми домами вымирают, имущество чумное прячут и через это в три дни тоже скопом валятся. И заради других, ближних своих, не несут крест. Говорят им: в карантин идите, коли кого в доме свалила немочь черная – ан нет, хоронятся по углам да задворкам и опять же всех вокруг себя лихоманкой обносят. А ведь слушали бы приказы, поступали, как велено – может, и удалось…

Выходило, что коль и есть средства побороть иль хотя бы ограничить злую напасть, но не в силах ни народ московский их уяснить, ни власти губернские применить их, как должно. Камнем упала мысль эта на Еремеево сердце. Горько было, что ждет их всех жестокая кончина от такой напасти душевной, слабости человеков, самим себе яму роющим.

И опять вспомнил Еремей: ведь когда погибал народ израильский, не могли ничего с ним поделать цари иерусалимские, и никто иной образумить его был не в силах, ни словами пронзительными, ни примером праведным, ни знамениями грозными. Не слушали люди пророков истинных, а гнали каменьями и бежали за кудесниками лживыми, духу Божьему не причастными. И получалось тогда… Совсем худая выходила мысль. Некому было рассказать о ней Еремею, даже если попробовать отцу Иннокентию, то тоже не зараз, не в один присест. Да и сам он только понемногу до всего дошел, малыми шажочками, а потом прозрел – и ужаснулся.

Чаще теперь захаживал Еремей в церковь – допоздна там сидел отец Иннокентий, ждал. Хоть и знали все, что согласен он с распоряжениями архиерейскими, что дает ежедневно отчет в часть полицейскую, но по старой памяти то и дело звали его к новопреставленному покойнику или даже живому еще – соборовать. «Лучше – к мертвым!» – уговаривал Еремей, отчего-то казалось ему, что тем, кто только с покойниками дело имеет, меньше опасности. Реже, мнилось, заболевали они, чем те, кто болезных пользовал, ухаживал за недужными. Кивал и на это отец Иннокентий, но видел Еремей: не в том видит учитель свой долг христианский, чтобы лишь мертвых отпевать и над ними совершать последнее таинство.

Как-то раз пришел Еремей к церкви слободской уже за полночь. Не боялся он темноты да часа позднего, всяк его здесь знал, и народ, и постовые. Тихо горела свеча у амвона, совсем почти догорела она, ровно стояли огоньки лампад перед иконами многими, но тоже гаснуть начали: кончилось масло. Не было нигде отца Иннокентия и дверь в его каморку стояла распахнутая.

91. Трудности

Когда ехали, думали, все плохо, а прибыли, увидели: гораздо хуже. Но пообвыклись, чай, не дети малые. И возврата назад, опять же, не предусмотрено. Так что рукава засучили – и пошло-полетело. Сначала страшно, а потом привыкаешь, даже о спасении не молишься. А чего молиться-то: Господь, он уже все решил, жребии по грехам нашим распределил. И грехов, видать, накопилось предостаточно. Люди мрут без счета: и в карантинах, и у себя дома. Говорят, в чистых кварталах тоже. Жена одного тайного советника купила с рук старую шаль и заболела через два дни. Это надо же – уже почти год толкуют о том, что зараза передается через тряпье, а им дела мало. Никто ничего не знает, ни о чем не думает. Ладно, дура-баба, ее – в карантин (и померла там), так еще и несколько слуг с собой на тот свет прихватила. Генерал-поручик предложил мужу на выбор: тоже в карантин или дома под стражей. Выбрал второе, конечно, и вроде пока тьфу-тьфу. Так нужны ли карантины эти, вот вопрос какой? Люди-то больше всего именно их страшатся, как будто в гроб заживо лечь, а мы их хвать – и тащим, и тащим.

Ну, пока Господь хранит, надо дело делать. Разделили с генерал-поручиком город, кому какие округа блюсти и чем заведовать, стали смотреть списки (а ввели к тому времени, чтобы больных да новопреставленных учитывать, форму единую, удобную, по которой легко баланс подбивать), и, батюшки светы! – уже по нескольку сот в день помирает. Вестимо, чума. Так в Петербург и отписали.

Доктора напрямки, честно сказали: надо все объяснить народу, самим не справиться, пусть знают, что делать. Про похороны особливо важно: в городе никого не закапывать. И чтобы дома излишне не топили: зараза холода боится. Плату перевозчикам больных да гробокопателям поднять, но содержать их в отдельности, по городу шляться не разрешать, а то еще дальше миазму разнесут. Ну, послушали, и прямо по-ихнему сделали, кроме разве объявления. А как объявить-то, когда не было от Петербурга никакого указания. Сначала должны прописать официально, и в газетах тож. И так все боятся, живут, словно на войне, только хуже. Как по улице едем, половина шапки не снимают, злобно смотрят. Только спичку поднеси. Ежели начнем словесами бросаться, дурное подняться может, совсем наперекос.

Кто способен, удирает, никакие заслоны им не преграда. Знают, что, если не в столицу, то можно заставы обойти. А главная дорога стоит пустая, кроме наших повозок в эту сторону никого не было. И, каково чудо: в единый миг пропустили караульные, только ружья на плечо и равнение на нашу карету. Если в Москву, то не смотрят. Знают, что раз с петербургского тракта, то только по государственной надобности.

В служилом народе большая недостача. Зря уговаривали всех здоровых разъезжаться, теперь работать некому. Видели трупы на улицах, неубранные – значит, совсем нехорошо. Тут третьего дня объявили набор охотников в специальную полицейскую роту, за отдельную плату, думали, сотни две наберем. Куда там – едва с десяток записалось, а ведь полтора рубля в месяц положили, с едой казенной да мундиром новым. В другое время тысячный хвост бы выстроился по всей Тверской, друг друга бы у входа давили. Эх, что за люди у нас! Нет в них ни совести, ни божьего страха.

92. Директива

«Приказываю немедленно принять все меры, указанные в Нашем мартовском указе. Объявить, что сокрытие больных или их намеренное оставление без надзора будет караться каторгой. Строжайше следовать всем рекомендациям господина советника медицины и других искусных докторов. Домовладельцам предписать ежедневное их хижин проветривание, также как можно чаще коптить имущество свое, а для мытья и стирки использовать уксус и подсоленную холодную воду. Устройте заграждения по всему городскому периметру, особенно там, где нет каких-либо природных препятствий, рек или оврагов. Город должен быть закрыт, а карантины находиться под бдительной охраной. В случае попытки бегства разрешить применять оружие. Переводить туда всех больных, невзирая на чины, только наиболее титулованным персонам разрешить выезд в их имения, и пусть проходят карантин в тридцати верстах от Москвы. Рынки, где торгуют тряпьем, приказываю немедленно закрыть, дабы предотвратить распространение зловредных миазмов. Да лучше вообще повсеместно запретить любую торговлю вразнос, сделав исключение для съестных припасов и других предметов самой неотложной надобности. Чем меньше будет скоплений народа, тем более умерится опасность заражения. Действуйте, как считаете нужным, я заранее одобряю любые ваши расходы, отсюда невозможно все углядеть, а сношения с вами выражаются в трате столь драгоценного времени. Нужны ли вам какие дополнительные полицейские силы?

…И Великолуцкого полка роте приказали мы перейти в ваше полное распоряжение на случай какой непредвиденности».

93. Новости

Мистер Уилсон знал, что волноваться незачем. В отличие от остальных петербуржцев, он имел сведения из самого верного источника. Отнюдь не случайно, что лондонская «Gazette» дважды в течение месяца сообщала: в старой столице идет эпидемия лихорадки. Значит, потрудились выяснить – и этому вполне можно доверять. Слухи же о чуме, о которых, в интересах правдивости, британская пресса тоже упоминала, полностью беспочвенны. Дело только в том, что простолюдины не желают выполнять элементарных и совершенно разумных распоряжений властей и скрывают болезнь до последнего предела. Все потому, что по косности своей не понимают пользы карантинов, боятся, что отправка туда равносильна смерти. В результате несчастные лишают себя даже минимальной врачебной помощи, и умирают в самом скором времени после обнаружения их санитарами или полицией. Мало того, из-за усердия последних искажается сама картина болезни, кажется, что все затронутые ей лица немедленно умирают. Из-за этого и возникают недостоверные слухи: дескать, в Москве чума, люди падают прямо на улицах и в считанные часы отходят в лучший мир.

Не очень понятно, в этой связи, с чем связано упорное нежелание правительства объявить обо всем происходящем открыто, было бы больше пользы, в том числе и для дел иностранных. Но русские себе слишком часто самые главные враги, и кому уж, как не почтенному коммерсанту этого было не знать.

А ведь нужно бы озаботиться наведением мостов с европейскими столицами, на глазах становившихся все менее благожелательными, на фоне чего меркли локальные успехи российских войск, впрочем, кажется, не такие значительные. Например, совершенно бесполезный поход в Крым? Да, он закончился подписанием договора, утвердившего так называемую «независимость» хана от Высокой Порты, а заодно закреплявшего за императрицей права на две маленькие крепостицы, которые закрывали вход в небольшое, с маленькую лужицу, море, за обладание которым безуспешно боролся еще царь Петр. Ну а дальше? Ясно, что Константинополь с отделением Крыма никогда не смирится, Европа его поддержит, да и навигация по Черному морю русским будет позволена в самых ограниченных масштабах. А основные силы русской армии уже несколько месяцев стояли без движения, и ждали инструкций из столицы. Ходили слухи, что султан обратился с просьбой о посредничестве к императорскому и прусскому дворам, и получил от них благожелательные ответы. Так что России надо было теперь поскорее заканчивать войну, надеясь хотя бы на минимальные уступки османов, и обращать внимание на западные и северные границы.

В довершение, необыкновенно странные слухи поступали из Дании, вернейшего союзника России, а ныне – и Лондона. Власть там, чего никогда не бывало даже в самые стародавние времена, захватил королевский врач, злонамеренно воспользовавшись ослабленным душевным здоровьем короля и своим чрезмерным влиянием на суверена. Более того, хоть этого и нельзя было вообразить, сообщали, что оный доктор вступил в преступную связь с самой королевой, присвоил себе право назначать и смещать любых министров и издавать декреты, равные королевским ордонансам. Да, в темные века бывали сходные случаи, но тогда в них были замешаны дворяне благородных кровей! Невероятно – чтобы в наше просвещенное время монархия могла так низко пасть?! Почтенный коммерсант не знал, чему верить, а чему не верить. Слава богу, Брекенридж доносил, что в североамериканских колониях все спокойно.

94. Корректировка

Видел, видел я докладную, которую они послали государыне. И хоть не сносить нам всем головы, но не безрассудные там мысли, ой, не безрассудные. Кончать надо с карантинами этими, переполнены они выше мочи. Говорят, весной там почти никто и не заболевал, а теперь чуть ли не каждый третий выезжает прямиком на кладбище. И ежели по-прежнему, как найдется недужный, то тащить всю семью в карантин, то получается почти смертный приговор целому выводку. А народ того и страшится, и о том на кажном углу болтает. Не говорю уж, что вообще неспокойно кругом: бурлит город, бурлит. Посему правильно написано – в карантины только жестоко больных, домочадцев же обязать сидеть дома до двух недель, а то и более, по обстоятельствам, но ни в коем случае не бессрочно. Пищей снабжать, и чем другим тоже.

А вот выставить по всей округе караулы и из города никого не выпускать – не знаю. Это, как осада на войне, тут армия потребна целая. Конечно, на дорогах можно, и что с того? И так уже ни дров не сыскать по многим слободам, ни пропитания, кое-где нападают даже на полицейских, видел я два, нет, три рапорта. И мертвых до единого осматривать и сертификацию выносить – тоже людей не хватает, ведь сотни три трупов в день собирают, не менее.

…Говорят, у господина сенатора Собакина сразу несколько слуг преставилось. Я его с позавчерашнего дня не видел. Послал, сказывают, верноподданнейшее прошение о полной отставке напарник мой. Генерал-поручик тоже месяца два назад просился уволить, да как-то передумал. Письмо, наверно ему было, с обещаниями наивеликими. Вот он и внял, молодец какой. Но на всех-то даров казенных не напасешься. А если не передумает нежный наш сенатор, ох, нежный? Это, значит, что – мне вместо него заступать? Ну и пожалуйста: если Господь порешил прибрать мою бедную душеньку, то и приберет. Лучше только побыстрее, чтобы не очень мучиться.

95. Вестники катаклизма (почерк опять устанавливается)

Я сбивался с ног. Спал урывками, где приходилось, не раз ловил себя на том, что дремлю стоя, и не как лошадь, а словно загнанный олень, бессильный и изможденный. Власти и врачи почти ни за чем не успевали, хотя я больше не видел рядом со мной ни ленивых, ни нерешительных. Но мы раз за разом опаздывали и слишком часто занимались только сожжением домов и оприходованием трупов. Лечить – нет, уже не лечили, даже не пытались, и сами уже не верили в то, что делали, не понимая, что, зачем и почему. И о медицинском долге тоже забыли – будь, что будет. Одна полиция, на удивление, продолжала исполнять свои обязанности, да нещадно гонял гарнизонных солдат и составленные из преступников похоронные команды неутомимый Еропкин. Дважды я видел его самого, скачущего через город во весь опор, один раз он промчался так близко, что обдал меня грязью, и я успел рассмотреть его горящее лицо и бешено-сосредоточенный взгляд. Вдруг мелькнуло: «А не сошел ли он с ума?»

Развешивали по городу распоряжения властей, трубили глашатаи на площади. Горели зараженные постройки, продолжали полниться карантины. Большая работа шла, пусть часто и не видимая глазу. С радостью я узнал о том, что местный епископ запретил священникам отпевать покойников, их нужно было хоронить как можно скорее и без каких-либо церемоний. Особенно в карантинах, ведь заключенные там считали, что брошены на погибель и каждая новая смерть укрепляла их в этом мнении. Ничего не могло переубедить несчастных: тех, кого на их глазах выпустили, они тоже считали погибшими, а освобождение – обманом. Я однажды пытался говорить с ними напрямоту, намеренно отпустив охрану, и тут же об этом пожалел. На меня набросились, как только кто-то крикнул: «Отравитель!» Тут я понял, кем они нас всех считают, тем более если мы говорим с акцентом. Но ведь и правда: чужеземец всегда внушает недоверие простонародью, а больше половины докторов в Москве иностранцы. Впрочем, коллега Полонский, о котором я уже как-то упоминал, в высшей степени достойный доктор из местных, показавший себя во время мора с самой лучшей стороны, признавался мне, что и его эти люди тоже не считают за своего. Точно так же скрываются, обманывают, не просят помощи вплоть до самого конца и считают во всем виноватым.

Я помню, как начал, право, опасаться того, что, помимо натуры человеческой, нам противодействует и сама природа, так сказать, в прямом смысле слова. Шел день за днем, а погода по-прежнему стояла на удивление нездоровая, и я кожей ощущал висевшую над городом болезнетворную сырость. Этого не могли перенести не только люди, но и животные, лучше нас приспособленные к климатическим капризам. Например, я стал чаще видеть на улицах мертвых крыс, одна испустила дух прямо-таки у меня на глазах, посреди подлежавшего сожжению дома в чумной слободе. Известно ведь, что эти создания, всю жизнь проводящие в темноте погребов и подвалов, перед смертью обязательно стремятся выйти на открытое место. Нечего и говорить, крысы – существа малоприятные, но видя их столь сильно пораженными, я как истинный натуралист не мог не испытывать некоторого беспокойства. Ведь если повсеместные страдания охватили даже ловких грызунов, причиной чего наверняка были насытившие почву миазмы, то каково же должно прийтись москвичам, особенно самого простого состояния, условия жизни которых были не слишком отличны от крысиных и в чьих домах обычно столовались эти остромордые обжоры.

96. Прощание

Бросился Еремей опять в притвор – нет нигде отца Иннокентия. Туда-сюда глянул, в ризницу заскочил, даже в пономарню дернулся – тоже нет. Ах, опять ушел в слободу, зачем же? И только заподозрил неладное, выскочил на улицу – отлегло от сердца: идет от поворота фигура знакомая, долговязая. Радостно заторопился навстречу, но мгновение-другое спустя пригляделся: медленно двигался отец Иннокентий, а вот и вовсе оперся о забор, зашатался, присел… Подбежал Еремей, но тут выпрямился старый священник, махнул рукой грозно: не подходи! Застыл Еремей, сумел выжать из себя: «Что с вами, святой отец?» – а сам уже знает ответ, но слышать его не хочет.

«Дурно мне, Еремеюшка, – отвечает благочинный родным голосом, только чуть ослабевшим, – дурно. Стой где стоишь, ближе не надо». Видать, изменился Еремей в лице: «Нет! – снова повторил Иннокентий, – нет, не надо, пустое это дело, не поможешь ты мне, только себя сгубишь. Знаю, была уже у тебя зараза, а все ж не надо. Даже если и вправду она второй раз не пристает и убережет тебя Господь, а как ты ее на себе дальше понесешь и кому другому передашь? Грех это будет». И опять посмотрел на Еремея, и ответил на вопрос безмолвный: «В карантин пойду. Куда все, туда и я. Недалеко ведь, доберусь. Если что, передохну по дороге, нынче ж не холодно. Мы столько раз людей туда провожали, объясняли, что иначе нельзя, обещали, что там им лучше будет, значит, теперь мой черед. Послужу напоследок примером, раз уж по-другому не смог. Да не бойся, пятен на мне еще нет, может, и пронесет, все мы под Богом ходим».

И встал, повернулся напоследок: «А ты иди к архиерею, в Чудов, он сейчас чуть не главный в городе, расскажи там все, что видел. Пусть помолятся за меня… Прав, прав был его преосвященство, когда запретил отпевать покойников: господь-то и без нас грешников от праведников отличить может… Только губим людей зря. Доктора говорят – жечь, значит, надо жечь. Жечь, коптить, до черноты, до углей. Все видит Господь Бог. Потому и наслал эту заразу, страшно грешны мы перед ним, Еремушка, страшно. И больше всего в том виновны, что терпим мы жизнь нашу, не способны ее изменить, пособить народцу русскому, забитому да темному – ибо малодушно боимся его и в его же мерзости находим себе оправдание…»

Тут покачнулся отец Иннокентий, замолчал и рукой показал Еремею: уходи, мол. Скоро уходи, пока солдаты самого в карантин не замели. Вдруг попадется кто не из нашенских да малограмотный – никакая бумага не спасет. Бешено смотрел Еремей в никуда, не двигался. Словно опять напала на него горячка, даже злее прежнего. Особо болело потому, что сказал отец Иннокентий те слова, что он сам нашел умом собственным, но так вслух и не выговорил. Еще раз повел священник по воздуху одной лишь ладонью. Уперся взглядом в переносицу духовного сына своего безотрывно. Как прекословить?! Повернулся Еремей, сам не свой, шаг сделал, другой, и услышал: «Не плачь, Еремеюшка, не плачь, Господь милостив. А тебе – тебе навечно будет мое благословение, – закашлялся отец Иннокентий и успел добавить, – беги теперь, быстро беги, не оглядывайся».

97. Твердость

«…С удивлением читала я прошение Ваше. Ежели какие предусмотренные Комиссией меры не приносят пока должного успеха, то это можно отнести только на счет неточного исполнения инструкций или прямого, а потому преступного нежелания им следовать. Приказываю продолжить и в ближайшие дни закончить устройство круговой охраны города и по-прежнему отправлять всех больных и заразных в карантин, впрочем, не разделяя семьи, дабы не причинять им еще большей горести. Не в обращении с народом нужна строгость, а в исполнении мер, могущих остановить мор. Поэтому выражаю согласие с мнением господ докторов и сенаторов – объявите как можно шире, что те, кто немедля сообщит о заразе в своем хозяйстве, может выбрать, отправляться ли в карантин или оставаться дома под охраною, как просите, до шестнадцати дней…

На Волю Господню уповаю – не может такого быть, чтобы Он оставил Первопрестольную своей милостью. Блюдите, сколь можно, меры гигиенические и ждите от зимы помощи в избавлении – доктора в один голос утверждают, что болезнетворные миазмы боятся холодов и непременно должны быть ими изгнаны».

98. Дисциплина

Медленно подъехал к заставе обоз, самым ранним утром, когда сон еще крепок, а ноги уже согрелись. Не выйдет из караульной будки лишний человек, незачем. Не хоронился хозяйский сын, чтобы чего не подумали, но и не шумел излишне. Понимал Егор Крашенинников, что здесь потребна осторожность и умная ласка. Получится – дальше легче будет. Было, было у него в запасе письмо разрешительное, но знал он: сегодня твоя грамота – самая верная, а завтра – что ни на есть филькина.

Не было видно никого у шлагбаума, а все равно так просто не проедешь. Встали. И сразу задвигался кто-то в караульной будке. Спал капитан Арканников, крепко спал. Были у него под началом солдаты свеженабранные, необученные и необстрелянные, но состоял при взводе и кое-кто из старослужащих. Проверять путников ночных полагалось самым младшим, дабы не смели остальных без особого дела не тревожить. Вышел на дорогу совсем юный солдатик, а с ним еще один. Оба неграмотные, но видят: государственная бумага у купца. Но а все же был наказ: не пускать никого с большим грузом без проверки, пуще того из Москвы. «Откуда идете?» – спросили на всякий случай. Неопределенно махнул Егор – дескать, недалече, почти местные. Или наоборот – так далеко, что не углядишь, не расскажешь. Нет, все-таки надо будить ефрейтора, он грамоте знает.

Разбудили, вышел недовольный. Егор к нему с пониманием, вежливо. Тот в себя пришел, огляделся, посмотрел на Егора, просыпаясь понемногу, на телеги, пригляделся малость, махнул рукой – подождите чуток, и давай обратно в караулку по какой-то надобности. Всего минуту оставалось капитану Арканникову спать, самое большее – две. Да, подумал Егор, за начальством пошел, кажись, не обойтись теперь без царской грамоты. В хвосте обоза Махмет стоял – для надежного пригляду, да и вообще… Так и должно быть: хозяин впереди, а хозяйский пес сзади.

99. Распорядительность

Немедленно собрать совет, пусть обдумают хорошенько и напишут ответ в Москву: и от своего и от моего имени. Никакого промедления – каждый день сейчас на вес золота. Все меры должны быть объявлены и приняты к неукоснительному исполнению. Позавчера прискакал гонец из Твери. Там на заставе произошло чрезвычайное происшествие. Судя по всему, из Москвы в сторону Петербурга направлялся целый обоз с сукнами, очень может быть содержавшими заразные миазмы. Когда же командир заставы приказал его арестовать и отправить в карантин вместе с возницами, то те оказали сопротивление и солдаты были вынуждены применить оружие. Слава Богу, удалось задержать все телеги до одной, после чего начальствующий офицер на свой страх и риск приказал сукна немедленно сжечь. Я распорядилась выдать ему денежное награждение. А сегодня – еще хуже: пишут, что есть случаи на псковском тракте, уже совсем недалеко от Новгорода, где-то в окрестностях Старой Руссы.

…Австрийцы-то каковы – враль на врале, в Шенбрунне других министров не ставят. Доносят верно, что сдались, милые, готовы присоединиться к конвенции. Недолго держались, индюки, на то и расчет был. Правильно когда-то сказал король про императрицу, что она всегда льет слезы, но не упустит ни малейшего случая заграбастать как свое, так и чужое. Сначала нас обмануть пытались, теперь вот Турка прокатили, как только мы им пообещали отрезать хорошенький кусок от польских владений. Не смешно ли, а, господа? О, Европа, ты сама не знаешь, насколько же ты прогнила!

100. Отчаяние

А что они мне теперь тычут – дескать, Фридрих, Фридрих. Там – славная победа, так почему здесь такой ремиз? Сейчас кажется: не лучше бы тогда помереть было, не выигрывать никакой баталии или чтобы победа случилась, но с ней и смертельная рана, так что не дожил бы до сего дня горестного. Ибо коли Господь хочет наказать, то насылает на нас не безумие, а бессилие. Что сделать здесь можно, что? – спрашиваю. Они, конечно, заладили балаболками: миазмы, грязь, сукна, карантины, известь, похоронные команды, мертвецов не касаться, гробы забивать гвоздями немедля… И что? Ну, слушаем их, больше некого. И делаем… И молимся… Только хуже, с каждым днем хуже и отчаянней – дальше некуда.

Народ разбегается, а те, кому некуда лыжи вострить, все больше шалеют. Один за другим идут рапорты: здесь на врача накинулись – дескать, отравой людей поит, тут наряд с трудом от какой-то шайки отбился, когда дом в Лефортове проверять начал, а вчера и вовсе смертоубийство случилось: нашли на Неглинной несколько погребов со старыми тряпками. И это – когда я уже сколько месяцев назад торговлю ношеным платьем строжайше запретил, и не сам, а с ее величества высочайшего соизволения. Выставили охрану, начали розыск, все правильно. Так тут же собралась громадная толпа (своих не выдавать!) и сразу – камни. Вот и проломили голову одному служивому. И что дальше будет – ведомо. За первой казнью египетской – остальные. Господи, да за какие грехи? Дай умереть спокойно, уже немного осталось!

И что же делать? Сил-то нет никаких, а надо вставать, выходить и держаться прямо. Да зачем? Для какой пользы? Бьет в висках и во рту сухо. Ведь так, не ровен час, упаду посреди улицы и отдам Богу душу без покаяния. И никому, никому я здесь не нужен. Эта петербургская шантрапа всем заправляет, а генерал-поручик с ними заодно, думает, выгородят его пришлецы перед императрицею. А мне, Господи, уже все равно. Не нужна мне ни тюрьма, ни награда. Отпусти, отпусти меня, Господи, отсюда, да хоть в деревню родовую, ничего я больше не хочу! Двери закрыть, ставни захлопнуть. Нет, не будет покоя, даже на одре, зачем обманываться. Не испита еще чаша, разве уполовинилась.

101. Человек божий

Зачем зашел Еремей в этот трактир, сам не знал. Пить хотелось, это правда. Так неужели б ему, прохожему, воды бы никто не подал. А может, и не подал бы: забыли Христа люди московские, никому кроме как себе самим не помогают и ни от кого помощи не просят. И вошел, так сразу увидел брата Арсения. Трудно его было не увидеть. И не услышать – тоже. Громко кричал брат Арсений, и все, кто с ним рядом сидел, не отставали. Хорошо еще, что не ругались, согласны были. Прислушался Еремей – и сильней закручинился, лучше б спорили. Только и это, обратно, плохо – разве ж умеют у нас спорить, особливо в кабаках? Уже б давно драка была, да такая, что хоть святых выноси. И все равно, вдруг почувствовал Еремей, дракой пахнет, большой дракой. Истошно голосили сидевшие вкруг Арсения оборванцы, что карантины устроены, дабы извести честной народ московский, а город заселить пришлыми немцами, для того и докторов поназвали: пусть своим поспособствуют. Порошки заставляют принимать, дымом окуривают, травят уксусом – равно как слуги самого нечистого. Одно слово, басурмане. И разве вылечили они хоть кого?

Услышав это, сделал Еремей шаг и даже чуть не рот открыл, да только зыркнул на него брат Арсений и своей культяпкой притопнул. Замешкался Еремей, растерялся. «Правда, – хлопнул Арсений кулаком по лавке, – никто из карантинов живым не возвращается!» – тут опять двинулся Еремей в сторону кричавших, но снова замешкался – схватил Арсений костыль свой, тяжелый да грязный, и как двинет им об пол земляной! – «Вона они чего еще придумали: за недонесение о заболевших ссылать в тот же самый карантин на полмесяца, равно, что на смерть послать. И ничего против них не скажи – кого в острог на хлеб и воду, а кого на площадь, с десяток-другой горячих отмерить!»

Тут вдруг попик какой-то вылез бродячий, за своего, видать, у них подвизался. И нет, чтобы успокоить народ, а в ту же степь навострился. Новопреставленных-де покойников православных обмывать не позволяют, последнее причастие не дают, а хоронить велят без священника – каторжные приходят, крючьями тащат тела в телеги свои позорные, а потом без обряда вывозят за город и сваливают в выгребные ямы. Говорят, однако, и сами мрут через одного – видит Господь! Только нас не спасает Он: знать, урок нам дает и знамение. Может, и не по нашим грехам карает Всевышний Первопрестольную? Есть ведь вины и у начальства и вины немалые. Так не те ли, кто во власти стоит, навели на нас эту беду незнаемую? Как спастись тогда, как из ловушки вырваться? «Воистину, последние времена настали, братие!»

И надо было Еремею, знал он, сделать еще один шаг, другой сделать, отодвинуть попика, войти в круг да сказать: «Слушайте, православные! Али не один из вас я? Не вырос в слободе этой? Разве в церковь одну и ту же, что на ближнем пригорке, не хожу с малых лет? Не верую ли, как и вы, в Отца, Сына и Святого Духа, Приснодеву не славлю? Кое-кто тут меня с рождения знает. Потому скажу вам не лживо и строго. Зачем слушаете всяких, кто не разумеет ничего, только народ мутит вредоносно и злословно. Вот, стою перед вами и честно свидетельствую: еще в самом начале мора скрутила меня зараза, совсем умирал я, только вылечил меня доктор, иноземец – три ночи от постели не отходил, и денег не взял. А потом, как я такой же мануфактурный, от вас ничем не отличный, загнали и меня в карантин, пошел я, не прекословя, властям ведь виднее. И там правду сказали мне: кто один раз той немочью переболел, того она больше не берет. Оттого вызвался я за больными смотреть, больше двух месяцев ходил за старыми и малыми, поил, раздевал и хоронил, и ничего со мной не случилось. Были там выздоровевшие, сам видел. Докторам тоже помогал лечить, и случалось, миловал Господь, возвращались люди к жизни. Потом выпустили меня из карантина по приказу губернаторскому, также и других, кто не заболел. Многих выпустили. И бумагу нам дали охранную. Что ж вы врете, неумные вы люди, а вы, еще более неумные, слушаете?»

Только громче и громче верещал человек божий, слюной брызгал, вертелся во все стороны. «Ах, тяжелы дела наши, православное братие! Неоткуда ждать из этого мира подмоги, один заступник у нас, но самый сильный – Господь Вседержитель! Потому говорю: спасется, только тот спасется, кто истинно верует, внемлите мне, – заводился попик, – а тот, кто слушает нечестивых и приказы их выполняет, поражен будет. Ибо сказано, сделались жестокие раны и язвы на людях, что носят образ зверя и ему поклоняются».

Здесь бы еще круче, еще крепче вскричать Еремею: «А что ж ты, богохульник, не к месту и времени поминаешь Святое Писание! И на кого ж ты, паскуда такая, намекаешь, к чему образ зверя приплел, дурья башка? Это ты, что, циркуляры государственные, которые объясняют, как добрым людям от заразы уберечься, к антихристовым грамотам причислил?» – На такую речь можно и квартального крикнуть, а не надо бы – нужно, чтоб люди без начальственного окрика, сами поняли, какая тут ересь деется. И мог, знал Еремей, что сумел бы убедить всех, что поверили бы ему, своему… Да своему ли? Уж и словами он был готов изъясняться длинными, складно речь лить и не брать голосом, как исходивший криком, уже почти сипевший попик. Уж так бы поняли его, так бы поверили? А почему ж нет? Встань в круг, не робей! Что, нас большее знание от людей отделить может? Нет такого Божьего Закона, нет и не будет. Знание светлое – ведь оно от Господа исходит. Так-то оно так, только ничего не сказал Еремей, отступил назад, закрыл лицо рукавом от взгляда братнего, жгучего и яростного, допил медленно воду, что вынесли ему в лохани, утерся, поблагодарил, перекрестился и вышел обратно на улицу. «Сдюжишь. Должен сдюжить». А вот не смог.

Один он остался, совсем один. Может, в Чудове знают, что делать, подскажут? Вот, и отец Иннокентий говорил – иди к архиепископу, поведай ему все, как на духу, найдется тебе там дело под стать.

102. Отставка

Эх-ма, была не была, уже все равно. Пережил я, глядишь, свой испуг, больше одного раза никому умирать не придется. И вот какое у меня образовалось странное любопытство: а куда эта напасть дальше покатиться может? Казалось, больше некуда, а течет, льется. Солдат уже который день не хватает, да и полицейские на улицах редко попадаются. Вообще людей в городе стало поменее. Или все по домам хоронятся? Говорят, еще в давние времена, в самом начале века ходило предсказание от старца святого: быть, значит, Петербургу пусту. А про Москву такого, чай, не было? Или перепутал старец, прости Господи?

Давеча вот тоже необычность. Приходила в городскую управу целая депутация от раскольников. Обыкновенно тихо в своей слободе сидят, не высовываются, а тут потянулись: дескать, сами желаем у себя карантин поставить. Нашими собственными, говорят, худыми силенками. И отвечать готовы за соблюдение по всей строгости. Не хотим, мол, чтобы к нам караулы да доктора почти кажный день лезли с инспекциями. Ну, наши для вида посовещались, а потом разрешили, конечно, с оговорками да предупреждениями. На двух разах в неделю сошлись. Сам-то Еропкин рад-радешенек: одной заботой меньше. А я задумался: подняли, видать, голову дети аввакумовы, не к добру это.

Доктора тоже с ног сбились, разное советуют. Кто кричит: из воздуха ткутся миазмы эти и летают, словно невидимый глазу ядовитый дым. Другие возражают: передается зараза только путем болезнетворного прикосновения. И слухи кругом вьются: то здесь, то там якобы есть целители. Кто говорит – немцы, а другие, наоборот, – киргиза узкоглазая, которая заразу лечить может индейским волшебным средством или, на худой конец, заговорить и землицы целебной на чумные язвы приложить.

Дальше – больше. Уже привык я, что с каждым днем все хуже, а и то удивился. Сижу с утра в присутствии, разбираю бумаги, считаю, значит, покойников. Дожидаюсь начальства, чтобы доклад сделать, слежу за дверьми и за шумом всяким. Со вчерашнего вечера не было на месте генерал-поручика, посему он должен вскорости… И вдруг сам губернатор явился. «Давно не виделись», – думаю. Встаю, конечно, по всей форме, смотрю исподлобья, но почтительно. Лица на человеке, прости Господи, никакого нет, руки трясутся, но рассуждает здраво, точнее, сам так полагает, что здраво. И перебить нельзя, не по чину. Даже не присесть. «Города, – говорит, – больше нет. Подал ее величеству нижайшую просьбу отставить меня по слабости здоровья и в силу годов преклонных. Неспособен, – тут же добавляет, – я оказался, хотя, – клонит тут же в обратную сторону, – в любом случае считаю труды господина Еропкина вовсе малополезными и даже вредоносными по причине сильнейшего возбуждения народного и утраты населением всякой веры и послушания. Да и вымираем мы все быстрее. Не останется скоро никого в древней нашей первопрестольной столице, и чтобы не видеть сего печального конца завтра же отправляюсь к себе в поместье, где намереваюсь ожидать скорого разрешения от тяжкого земного бремени».

Развернулся, каблуками шлепнул, как будто я какой кабинет-секретарь или генерал-фельдмаршал, и вышел вон. И жалко старика: совсем мозга поехала, а себя еще жальче. Вот было все равно, смирился уже, а тут разжалобил губернатор, слезу душевную вытянул. Ему ж за то ничего не будет: мудра матушка, даст спокойно помереть, немного бедняге осталось, да и зачем знатный род обижать. А мне-то некуда уехать, хоть, может, тоже хотел бы. Тем, кто в добром здравии, монаршая немилость пуще смерти. К тому ж у меня семья остается, потому потребно в аккурат или выжить, или доблестно сложить голову на императорской службе, пусть детишкам хоть пенсию назначат полезную.

Тут меня мысль огорошила: во втором городе государства больше нет высшей власти, и об этом необходимо немедленно сообщить в Петербург, то есть отправить по эстафете срочную депешу. Немедля, с ближайшим курьером. Много их тут, молодцов, ошивается из порученцев-то, все надеются, случится оказия и пошлют их вон отсюдова. Ну, значит, сегодня под утро кому-нибудь из них обязательно повезет.

103. Вымораживание

«…Если все гигиенические предосторожности применены в должной строгости будут, то польза от них окажется незамедлительная. К тому же, напоминаю вам еще раз, единодушно показали здешние доктора на заседании высокой Комиссии, что холода, которых стоит в самом скором времени ожидать, неизбежно должны затруднить дальнейшее распространение заразы, а затем морозы зимние ее вовсе на нет свести могут. Посему издайте немедленно по всему городу повеление: в домах совершенно не топить, дабы тем самым зловредные миазмы подвергать вымораживанию и для слежения за исполнением того отдельных дозорных установить, чтобы за каждою трубой наблюдали и опись вели нарушителям…»

104. Икона

Не знал обо всем том народ: ни о мерах гигиенических, ни о нестойкости моровых миазмов к зимним холодам. Ни на что не надеялся уже люд сермяжный, у последнего края сгрудившийся. Страшно – и в Господню милость перестал верить народ московский. В то, что избавит Спаситель город от язвы, что снизойдет к молитвам грешных человеков. Пошел тогда православный народ на последнее: начал молить заступницу Земли Русской, пресвятую Богородицу, может, упросит она Сына своего, и помилует Он нас, умерит гнев, отвратит ярость Создателя, огнь жестокий и раскаленное копье зловонной смерти.

Была над Варвариными воротами икона Боголюбской Божией Матери – говорили, что чудотворная. Много обитало по городу святых образов, а вот почему-то именно сюда прикипело в этот раз народное обожание. Хоть и раньше ее примерно чествовали, не раз бывали здесь моления публичные и крестные ходы, мерно звонили колокола церквей соседних, стройно шагали процессии, ровное пение неслось над непокрытыми головами и улетало в высокое небо. Тащились вдоль дороги нищие, раздавали благословения бродячие крестцовые попики с налоями, радостно становилось на душе от одного вида единокрепкого народа христианского, лепо жилось тогда на белом свете. Но запрещены ноне были любые шествия и даже сбираться вместе народу не дозволялось.

Только вот пошли, полетели слухи: дескать, если приложиться к той иконе, то будет от язвы прочный заговор. Кто пустил – неведомо. Так на то и слух, что ни один не знает, а верные люди сказывают. И сказывали с оглядкой да глаза вытараща. Про излечение, правда, не говорили: знать, не случалось такого. Но все равно повалил народ к воротам, сначала одним ручейком, затем многими, а потом ровным потоком. В потоке же – смрад и пот, попиков да юродивых тьма, один кликушествует, другой пророчествует и все хором деньги сбирают во славу Божию. Де, нет ничего дороже для Господа, чем лепта, искренне принесенная.

Кто недоверчив, осторожен – подойди поближе, и там, у самой иконы ларец для пожертвований, а при нем верные люди с ключами, не пропадет твой дар, на благие дела сбережен будет, даже и расписку в том давали кому уж очень надобно. Говорят, первой старушка одна, божья душа, отдала караульному целый пятиалтынный, последнее свое достояние, почти как вдова евангельская, и наказала: купите, мол, лампу масляную, чтобы свечи у иконы заново зажигать. И пропала тут же. Солдаты, вестимо, лампу спроворили, а тут еще народ, и еще, и молятся хором, тогда и божьи люди, знающие слово святое, подошли, в добрый час, они-то лучше всех нашу молитву на небеса направить могут… И само собой возникло – денег нужно бы, поправить оклад Богоматери, риза – вещь самая пригодная для бесконечного целования народного. Вот и пошло, потянулось. Ларь из ближней лавки принесли, замок повесили и сами по себе оказались вокруг него ответственные люди, смотрящие.

Коль деньги отдал, что делать-то дальше? Не уходили, держались поближе друг к дружке, страшными историями делились, чудеса пережевывали, ахали, божились, глазами лупали, пальцы выставляли для убеждения, но чуть кашлял кто – враз отскакивали и смотрели с опаской. А тот и сам был не рад, тут же задирал тряпье, показывал: чистый я, православные, нет на мне моровой заразы, видать, хранит меня до сей поры пресвятая заступница. И прощали его, снова принимали в круг, только иногда хлопнет кто по затылку – эк ты, дурья башка, кашля сдержать не умеешь, без толку обчество тревожишь, не дай бог, накличешь наряд с карантинными солдатами, сам рад не будешь.

Все больше становилось народу, здесь же и ночевали, благо погоды стояли теплые. Вместе засыпали, вместе просыпались, вместе еду раздобывали, сидели спина к спине. И так сроднился среди себя люд православный, так друг к дружке притерлись, как в хорошее время не бывает и быть не может, а в дурную годину или, к примеру, на войне, очень даже случается. А где родство, там другая жизнь, а коли родичей сотни, то совсем другая. Любое слово – в разнос, любой слух – в лет, любой крик – в колокол.

Кто первым сказал, что надо бы казну охранять особо: и от дурных людей, и от бесовских властей? Незнаемо и знаемо никогда не будет. Но понеслось слово, плотнее сбился народ, глаза во все стороны выпучил, грудь выставил, и кулаки по привычке сжал, пусть пока в карманах. Порохом стала толпа, серым, грязным и горючим. А со стороны не видать, сброд как сброд, только что пооборванней прежнего. Крикнуть зычно, лязгнуть громко – и разбежится.

105. Объяснительная

«…Господину подполковнику о задержании подозрительного груза, следовавшего по московской дороге в направлении Санкт-Петербурга, почтительное донесение. Вчера, рано утром, дозорными, несшими дежурство на вверенной мне заставе, остановлены несколько подвод, представлявшие, как показала проверка, обоз с тканями неизвестного происхождения. Караул немедленно поставлен в ружье, обоз окружен и обыскан, а возницы задержаны. При тщательном допросе владелец обоза показал, что следует из Москвы и что ткани были произведены на одной из тамошних мануфактур. Следуя циркулярной инструкции, отдан немедленный приказ о задержании обоза и сопровождавших лиц. Тогда владелец попытался предъявить фальшивое письмо, якобы удостоверявшее безопасность груза, а как полностью был изобличен, то опустился до предложения незаконной мзды. Будучи арестованию подвергнут, сопротивлялся, но подавлен и находится под замком. Также и его присные. С применением оружия и прочей законной силы, о чем докладаю… Никто не убег, хотя пытались. Налицо возможная измена и рассадник…

Что прикажете, ваше высокоблагородие, не сжечь ли сей обоз, поскольку подпадает под описание? По моему малому разумению, конечно. Материал там жесткий, сам не щупал, солдаты сказывали. Ни на что не годен. Циркуляр гласит «сжечь», но без вашей команды не решаюсь. А вдруг действительно государственное добро? Письмо-фальшивку сохранил для передачи судебным властям. Остальные бумаги и сказки разные, при владельце имевшиеся, тоже конфисковал и опечатал. Жду приказа и остаюсь верный слуга вашего высоко…»

106. Верность

Ну, насчет «никто не убег» – это капитан Арканников слукавил. Хотя как иначе, в докладной-то бумаге. Не то себе во вред выйдет, а там, смотри, с пенсией нелады получатся. Ведь и о мзде, прости Господи, тоже задумался, но отверг – в том числе по капитальным, так сказать, соображениям. Здесь же надо соблюсти осторожность и проявить уверенность: хотя б в письменном виде всех и все заарестовать, доложить по форме, а потом ждать ответных распоряжений. Будет приказ – отпустим, а чтобы за излишний арест бранили, у нас не бывает.

Только не таков был Махмет, чтобы хозяйское добро запросто отдавать хоть солдатам государевым, хоть самому черту. Еще не случилось ничего, не крикнул офицер ишачьим голосом, не начали сбегаться солдаты со штыками наставленными, а чувствовал Махмет, хребтом становым чуял: неверное дело, шаткое. Дурная застава, здесь и денег не возьмут, и словам не поверят. А уж бумагам московским и подавно. Страхом веяло от заставы, от солдат, от офицера нескладного, и не то чтобы бояться их надобно, наоборот: сами они всего боялись и потому были еще опаснее. Нет никого из людей опаснее, чем трус, да с оружием. Огнестрельным, конечно.

Оттого настороже сидел Махмет, оттого и взмахнул кнутом, не раздумывая, развернул свою телегу быстрее всех, Дорофейке успел крикнуть, и тот, молодец, послушался, сообразил, с другой стороны свою лошадь огрел, по противоположной обочине, чтоб друг дружке не мешать, быстренько проехал и в хвост Махмету пристроился. Только и видели их солдаты-недотепы, дурынды тверские. Одно плохо: стрельба пошла. И попало Дорофейке, не сильно, но попало. Но это ничего, главное – почти до третьей части груза удалось спасти, их-то подводы, с лошадьми лучшими, не случайно вмещали поболее других, чуть не проседали от тяжести. А груз – знал Махмет – надо вести в столицу, в самый верхний царский город, что на севере да на море, в Петербург. Больше ничего ему известно не было, но о том Махмет не задумывался. Сначала нужно до места добраться, а там уж аллах, если ему будет угодно, выведет Махмета куда надобно. Так что надо искать обходной путь и скорее поспевать в столицу. Посмотрел Дорофейку: не велика рана, почитай, царапина, травы приложить да тряпкою перевязать. И снова в путь.

Теперь, думал Махмет, их только двое, меньше внимания, теперь не будут на каждой заставе останавливать. Деньги у него тоже были, выдал старый хозяин по секрету от сына, вот как раз на такой случай. Правда, Дорофейка – душа ненадежная. Не любил его Махмет, не верил приблудному. Даром, что тот так резво от солдат уйти сумел, не усомнился, а все равно чудилось в его лице старому татарину что-то скользкое, притаившееся, обманчивое. Кто от своего хозяина законного сбежал – все равно, что предатель, отступник, есть на нем от аллаха особое клеймо.

107. Церковь

Хорошо приняли Еремея в Чудовом, прямо как родного. Сам преосвященнейший позвал в светлицу для разговора, к руке допустил. Сразу вспомнил благочинный отца Иннокентия, вместе с Еремеем погоревал, помолился одними губами то ли за здравие, то ли за упокой раба божьего. Сесть пригласил. Чуть после понял Еремей, отчего так добр оказался епископ: бежали все духовные из Москвы, а кто не мог – скрывался, тихо сидел, не высовывался, дома ли, в монастыре. Один он, неприкаянная душа, сам пришел.

Ну и что ж, какая тому ни есть причина, а все лучше, когда тебе рады, не гонят, а привечают. Думал Еремей рассказать еще, что зараза ему теперь не страшна, что его можно посылать в места самые аховые, но помедлил чуток… и не стал. Увидел он, что боятся те немногие, кто остался в монастыре, что боятся безоглядно все люди божии. Нет у них в глазах ничего, кроме страха, а значит, с грустью подумал Еремей, и веры нет. Соблазнил их, получается, аспид. Только не стоит их в том слишком сильно винить: слаб человек, ох как слаб. По себе знал Еремей хрупкость натуры человечьей, давеча в трактире Господь ему об этом хорошо напомнил.

Да и то, не задумываться сейчас время, а работать. Если можешь чем помочь, помоги, не ленись душою. Отец Иннокентий бы одобрил. И вот уже несколько дней жил Еремей с братией, в слободу не возвращался, бегал по Москве туда-сюда с поручениями, всеми, как одно, самыми нужными. Понимал: это он правильно попал, тут от него польза будет, здесь от людей дела требуют, а не одного послушания. С ног сбивался, не засыпал – падал, думал, быстрее некуда колесам мелькать, но чуть спустя – полетело все еще круче, завертелось, словно в грозу буйную. По первости, конечно, разобрать, как оно закипит и прольется, нельзя было, не почуял – да что скажешь, на то оно и будущее, бо одному Господу известно. Так, казалось, обыкновенное дело, не будь мора, и внимания бы никто не обратил. Может и к лучшему было бы не замечать, а заметив, не трогать – пронесло бы и рассосалось само собой без большого шебаршения.

Тот день еще потому запомнил, что занесло его странным случаем, по пути из дальнего карантина, куда с письмом ходил от архипастыря, на дорогу, возле которой жила своей жизнью слобода староверская, несколько лет назад чуть не вдруг построенная. Давно не бывал здесь Еремей, даже забыл про нее, а ведь прямо на его глазах укрепилась она дверями и ставнями, быстро и согласно работали тогда мужики чернобородые.

Видит, ныне оградились раскольники забором высоким, а против ворот гуляют двое одетых по-ихнему, чего-то высматривают. Мимо нужно было идти Еремею, а вот не удержался, поклонился, здоровья пожелал. Те переглянулись, но тоже поклонились. Попросил Еремей прощения за любопытство и говорит: «Мол, люди добрые, расскажите, если не в тягость, вы обычно проживаете сами по себе, всегда в трудах, в город ни ногой, а тут вроде как в дозоре стоите, или в гости кого ожидаете?» – Старшой Еремею навскидку: «А ты-то сам кто? Назовись, коль честный человек!» – Не признался Еремей, что из Чудова, а по платью и не скажешь, многие сейчас как попало ходят: «Карантинный работник я, – так отвечал. – Сначала сам сидел, затем докторам помогал, а потом выпустили меня…» «Так ты, что ль, с ними будешь?» – помягчел старшой. «Нет, – честно теперь Еремей, – по собственной надобности иду, и дом у меня тут неподалеку есть, но вот не смог не полюбопытствовать, особенно как теперь времена необычные». «Что ж, – говорит старшой, – чего уж тут необычного, – казнь за казнью посылает теперь Господь на народ русский с тех пор, как отступился он от веры истинной». Не стал спорить Еремей, промолчал. А старшой подождал и, хулы не услышав, добавил: «На карауле мы здеся стоим и в ожидании: скоро должон подойти особый наряд докторский, который нас дважды в неделю, не чаще, проверяет обходом, больных сосчитывает, карантин оглядывает». «Да неужто у вас тут собственный карантин? – изумился Еремей.

«А вот есть, – отвечают не без гонору, – особым губернаторским разрешением. Постановили, значит, что мы среди своих сами лучше иных каких справимся». Поблагодарил Еремей за ответ подробный. «И что, – говорит еще, а сам уже вроде подается в сторону, дескать, последний вопрос задаю, не серчайте, милые други, – интересно мне, служаке карантинному, что у вас там с язвой-то, милует она тех, кто за забором, или как? Лучше вам нашего?» Переглянулись сторожа. «Есть больные у нас, чего лукавить-то – Господь этого не любит. И покойники есть, и дома повымершие. Но и живых достаточно. Всякое мы видели, жаловаться грех. Терпим. А лучше-то нам вашего всяко будет, как в юдоли бренной, так и в жизни вечной, ибо веры мы держимся православной, а не распутства никонианского, наваждения бесовского, троеперстной анафемы».

Поблагодарил Еремей, опять шапку снял, поклонился, пожелал здоровьичка и пошел своею дорогой. Шагал и думал: «Не по вере, нет, не по вере карает Господь людей московских. Режет коса безотвратная одинаково, что по старому обряду, что по новому. Другая здесь причина. Умирала в карантине ржа человеческая, которой нечего делать ни на земле, ни в Царстве Божьем, но и родичей моих с безвинными детками забрала язва жгучая, и святого отца Иннокентия. Конечно, чистого народу побито не так много – но ведь несправедливо это, людям подневольным и так хуже живется, а тут еще одна на них напасть? Невозможно поверить, что чем бедней, тем грешней, нет такого в Писании. Тем паче, говорил тот доктор, что льдом лечил, были и в богатых домах больные и мертвые. Так отчего же пристает зараза к одним, а других не трогает?» – очень долго шел назад Еремей и мучился думами. Как ни старался, но не мог разгадать он загадки сей. Но что чернобородым собственный карантин разрешили сделать и, коли блюдут они слово обещанное, то поменее смущают их нарядами докторскими и полицейскими, это Еремей одобрял. Не сказал ничего старшой про полицию, решил, видать, умолчать из гордости – ну, так знал Еремей доподлинно, что ныне по городу врачи никуда не пойдут без надежных мундирных охранников. Даже не высунутся.

Как добрался до Кремля – новая забота. Донеслись из самой близи, кажись, чуть не сразу за стеной краснокаменной, слухи, что мутят народ какие-то расстриги, или даже люди, вообще никогда в духовном сане не бывшие, самозванцы бродячие, несчастие вечное, те самые, что лучше всего простой народ вокруг пальца обвести могут и тем живут. Ох, доверчив наш народ, почему ж так доверчив? Почему ж самым безоглядным мошенникам в рот смотрит, как зачарованный, а тому, что скажешь ему обычными словесами – не верит?

Липнут друг к другу гнилые плоды, уже не десятками, говорят, а сотнями считают там нищих да убогих, расслабленных да исступленных, кликуш да бесноватых. А у нас любой юродивый – почти святой, что будет, коли их целый батальон наберется? Зудят, вопят, расходиться не желают. Собирают, дескать, деньги на оклад чудотворной иконы, что у Варвариных ворот, будто властью церковной облеченные. Обещают: тот, кто хоть малую копейку, по силам своим, подать сможет и непременно от чистого сердца, обязательно от заразы сбережется и умрет своею смертью в преклонном возрасте. Вот народ к ним и валит – еще бы! А те рады-радешеньки, деньги гребут горстями, в ларце держат и никого до него не допускают. В иное время давно бы послали солдат да монахов, волей архиепископской или губернаторской, быстро бы порядок навели. А теперь слуг государевых ни в каком деле, кроме борьбы с язвой, пользовать нельзя, монахи же все чудовские, да и иные тож, исчезли до предпоследнего человека: поумирали или разбежались.

Отчего-то знал архиепископ, разумел Еремей, что не любят его в Первопрестольной. И никогда, вспоминал он, не любили. То ли с самого суда давнего над архиереем старым, то ли оттого, что жил столичный пастырь богато да раскидисто и скрывать этого никогда не пробовал. Справедливо ли? – ведь видел Еремей, как заботится преосвященный о простом люде, как старается исполнить все меры, что предписывает из Петербурга высокая комиссия, все, что надумали в жестоких бдениях здешние доктора и повелело мудрое градоначальство. Хоть и надо по правде сказать: путались те доктора, сами себе противоречили – видел это Еремей и в карантине, а потом в городе, во время обходов. Но не по дурости плошали они и не по злому умыслу, а оттого, что больно страшна зараза, да и – вот что понял Еремей, вдруг похолодев, – вовсе немного знают о ней ученые люди.

Иногда страшно становилось Еремею, если думать продолжал, как тяжко жить на свете. Ни от чего нет человеку спасения. Войны идут, бури деревья рвут, люди сгорают в одночасье… С утра бегал резво, а ввечеру лежит на столе со свечой в руках хладных. Как остановить, уберечься? Все в руке Божией, правильно. А и не так – надо на себя надеяться, ведь в сражении одна армия стойче, она и побеждает. Против урагана каменный дом лучше устоит, чем дощатый, ведь и его, Еремея, чужие люди заботой от язвы спасли, неуязвимым сделали. И в карантине тогда они с господином доктором тоже…

Только почему-то не слышал Еремей, чтоб еще кто лечил язву, пусть понимал, как уже было сказано, что не напастись, не найдется на всех ни льда, ни кадок, ни санитаров, умелых, как он сам. Но если б знали люди, если рассказать им, как бывает, чтоб поверили, может, утроились бы силы их, встало бы обчество. Может, несколько дворов, где больные есть, вместе бы пользовали родных своих, докторам помогали? А почему не попробовать – хуже-то не будет. И ведь не то, что он один умный – верно, приходила такая мысль в голову людям важным, поболее его понимающим. Почему же молчат они, не сзывают никого, не рассказывают правдиво? Боятся – кого же теперь бояться?

Ах если бы сила в них была вместе со знанием. Хотя посмотришь иногда пристально, ничего толком не разумеют книгочеи пыльные, ведь и отец Иннокентий как-то признался: мало знание человеческое, убого, ничтожно. И как понять это: вот ведь есть корабли, плывут через широкие моря, путь по звездам находят, или орудие какое изобрели пушечное – стреляет за сотни аршин, стены рушит, людей на части рвет. Не было ране ни таких кораблей, ни таких орудий, вот в Писании о них ни слова – неумел был человек во время далекое, копьями сражался, ходил вдоль берега на лодках малых. Теперь не так, но все равно – страсть как немощен человек, как беспомощен. Кусочна мудрость даже самых мудрых, как по болоту со слегой пробираются – здесь ходили они, а там не смеют. Не отваживаются. И самое страшное: часто владеют знанием спасительным, а применить его не могут. Словно власти московские.

Даже в Священном Писании не все объяснить могут, а уж сколько лет его толкуют и из самых лучших умов, самых возвышенных – многие к сонму причислены. Значит, по сему и быть должно? Нельзя Божьей воле перечить, только покориться? Иногда так думал Еремей. И по-другому думал: не искушение ли это, не испытание ли? Как разобраться? Лежал в келье, бессонный, до самого утра.

Видать, не останавливали такие соображения преосвященного, не Писанием стращал он оставшихся слуг своих, верил твердо архиепископ в исполнение гигиенических мер, выпускал все новые циркуляры, требовал от священства полного их соблюдения, а в случае неисполнения грозил карами. Правильно делал, соглашался Еремей, хорошо если б все власти оказались столь деятельны. А все-таки немного не так. Добавить бы слово доброе к циркуляру-то грозному. Хотя главное – не для себя старался владыка. Для других, их спасал. Тут в палатах, за высокими стенами, хоть и поредело знатно, да пока безопасно было, а вот в городе… О тех думал святой отец, кто там оставался, в слободах да карантинах. Но нет справедливости – не было ему ответа. Только крепче серчал с каждым днем наш народ, воистину сказано, жестоковыйный. Совсем разрежена была толпа на вечерней службе и в самом Чудове, последние люди пропадали из монастыря, тихо становилось в Кремле ближе к ночи, тихо и жутко.

108. Взгляд со стороны (почерк ровный)

Все произошло в самой середине сентября и, честно говоря, причины или, точнее, поводы к бунту для меня остались неведомыми по сей день. Да, правильно сказать именно «поводы». Потому что причины этого возмущения для меня яснее ясного…

Признаюсь при этом, что я мало понимаю религиозную жизнь русского народа, особенно бедноты, коей в этой стране громадное большинство. Люди зажиточные, с которыми я за время своей жизни там общался чаще всего, казались мне добрыми христианами, верующими искренне, только, пожалуй, немного злоупотребляющими обрядами. Хотя кто я, чтобы судить их – ведь на моей родине от веры давно осталась одна видимость, и распространение этого небрежения по Европе (коснувшееся отчасти и России) пришло прямиком из прекрасной Франции. И трудно, даже невозможно не связать его с теми событиями, которые обрушились на нас в последние годы. Столь велика сила ложно понятой проповеди. Ведь не к еще одному убийству Бога стремились наши учителя, а именно к разрушению религиозной косности, и, как мы теперь видим, впустую. Им не удалось ничего: одного бога люди сразу же заменили другим. Значит, наши наставники ошибались, если не во всем, то в самом главном. И я не знаю, радоваться или огорчаться тому, что притягательные и прекрасные в своей искренности властители дум недавнего времени, писавшие столь ярко и убедительно и в конце концов увлекшие историю за собой, уже мертвы и не видят своего поражения.

Но возвращаюсь к предмету моего рассказа. Не скрою, мне тогда казалось, что многим из моих русских знакомых удалось найти баланс между долгами божескими и человеческими, между верой и разумом. Они не были ни угрюмыми фанатиками, ни либертинами без стыда и совести. Увы, это нельзя было отнести к простому народу, российскому еще в большей степени, чем французскому. Наши обыватели ныне готовы с легкостью позабыть выученное за многие века и устремиться за новым, неведомым и, как выясняется, более кровожадным божеством. Русские же, наоборот, слишком часто бросаются назад, пытаются найти ответы в том, что они сами называют «седой стариной» или «отеческими заветами», а я могу определить одним словом, так любезным европейским радетелям просвещения, с которыми мне сейчас придется согласиться, и слово это – суеверие.

Впрочем, я неправ: ведь погоня за новизной – такое же суеверие, как желание слепо следовать древним, но оттого не менее ложным бредням или же россказням очевидного мошенника, нацепившего на себя одеяние святоши. Пожалуй, наши народы одинаково безумны, только эти душевные болезни протекают по-разному. Русские верят в чудеса необъяснимые, а мы – только в те, которым искусный говорун сможет придать видимость рациональности. И еще: русские никогда не ожидают от своей власти ничего хорошего, но не могут положиться и на самих себя. А мы не любим даже ту власть, которую установили сами.

Однако надо провести грань не только между чистой публикой (которая в Москве и Петербурге не особенно отличается от европейской) и остальным простонародьем, но и среди самих простецов. Многие из них, не щадя себя, помогали нам в карантинах, водили по слободам врачебные наряды, окуривали дымом дома погибших соседей. Да и больше всех от бунта пострадали беспомощные обыватели, те, кто пошел на поводу у мятежников, или, наоборот, отказался их поддержать.

В любом случае, я знаю о происшедшем с чужих слов, но не могу не упомянуть, что возникновению беспорядков способствовало отсутствие в городе губернатора – я прибыл в управу получать денежное довольствие, причитавшееся мне как лицу, оказывающему услуги государству, и сразу узнал эту поразительную новость. И остолбенел – неужели? Тут же вдобавок сказали, ведь никто ничего не скрывал: к Еропкину только что приехал архиепископ, они состоят в совещании. Его преосвященство, де, просит немедленно послать солдат и разогнать народ, скопившийся у одной церкви. Говорят, там уже который день ночуют сотни людей, которые ищут покровительства местных реликвий. Лучшего рассадника инфекции трудно измыслить. Также замешаны в этом и некоторые священники, им был приказ явиться в консисторию для получения инструкций, но они…

Не знаю, по правде, что случилось потом. Кажется, солдат послали не сразу. Или не в нужном количестве. Но их-то и во всем городе было немного. Или генерал-поручик не отнесся к этому достаточно серьезно? Но ведь и архиепископ, судя по всему, не очень настаивал.

109. Раздражение

Никогда Ефросинья ни о чем не спрашивала, скромно сидела, чай разливала, сахар колола, варенье подкладывала, а тут не удержалась. Верно ли, говорит, что по всей матушке-России гребет косой моровая язва, уже пол-Москвы опустошила, не иначе как в скором времени до нас доберется? Вроде, летит она по воздуху, несется злым ветром по столбовым дорогам и нет от нее никакого спасения. Раздосадован был мистер Уилсон донельзя, но сдержался. Буркнул что-то в нос, дескать, ерунда, сплетни базарные, оборвал разговор и сразу же после завтрака в кабинет ушел. Даже варенье не доел и ложечку облизать забыл дочиста.

Вот уж думал, что воспитал ее, отучил от местных глупостей – и на! Слушает, кого ни попадя, могла бы ведь газеты читать, грамотная же. Впрочем, чтение – дело не женское, мало ли чего там напишут. Это он виноват, надо бы иногда «Ведомости» после обеда вслух, с расстановкой, чтобы всем слышно. Хотя произношение у него хромает, еще смеяться станут, если он что перековеркает, – ну и пусть. Показаться смешным не страшно, гораздо неприятней, когда по твоему дому разгуливают глупейшие предрассудки. Ветром, понимаешь, разносится она! Надо было ему вести с Ефросиньей образовательные беседы, объяснить, что ли, в общих чертах, про миазмы, например, да и другие общедоступные понятия. Кстати, поначалу коммерсант этим даже занимался, хотя языка тогда как раз и не хватало, но постепенно расхотелось ему: не задавала Ефросинья вопросов, только кивала в ответ, дескать, со всем согласна, глаз не поднимала. А проверять ее – действительно ли понимает, мистер Уилсон как-то в обычай не ввел. Упустил, но только по излишней душевной деликатности. Неудобно было ему экзаменовать собственную незаконную полюбовницу.

110. Предчувствие

Знал Еремей, что у ворот тех катавасия какая-то заквашивается тугим замесом, да все через пень-колоду, вполуха, а толком – ничего. До того ли? Уже сколько месяцев не видели жизни обычной, притупились мысли, самый дух спасательный пригнулся, спрятался, не чуял дальней и даже завтрашней опасности промеж каждодневной и повсеместно разлитой смерти.

Понимал, правда, Еремей, что без бродячих попиков не обошлось, толпа раззадоренная – для них самая главная пища, душевная и плотская. Знал, что архиепископ эту братию терпеть не может, и к тому же разумел, что находятся собравшиеся под иконой людишки в полном нарушении грозных градоначальных указов, запрещавших сходиться в большие группы и особо – ночевать вне дома. А все ж как с неба свалилось святительское повеление: сопроводить гренадерскую команду к Варвариным воротам и поспособствовать изъятию собранной там казны, которую потом поместить под крепкую стражу, дабы в дальнейшем передать на работы по обновлению святыни. «В благих целях вспоможения властям предержащим и для водворения общего спокойствия», – так сказал отец дьякон, гладко и не откашливаясь, как обычно, только глядел при этом куда-то в сторону.

Вроде все верно, правильно, законно, а саднило у Еремея в затылке, пока облачался, пока собирался с бумагами в полицейскую часть и уж тем более потом, когда шел за солдатами да прочими служилыми людьми в Никитники. И как увидел толпу, серо-зеленую, с воспаленными глазами да хриплыми горлами, чудовище многоглавое да одноголосое, понял: правильно ноет у него чело, не будет сейчас никакого вспоможения властям в борьбе против заразы, и народным успокоением здесь тоже не пахнет.

Сразу стало Еремею ясно: не надобно трогать сей бурливый котел человеческий, только обойти кругом раз несколько, с одной стороны и с другой, поговорить с народом, обозначить присутствие, поувещевать тех, кто поближе окажется, и уйти. Обязательно уйти, пусть потом головы не сносить, пусть отошлют из Чудова, из Москвы выпрут, хоть под суд отдадут. Хуже, чем в ледяной бане, не будет, а страшнее, чем в карантине, ничего уже ему в жизни не увидать.

Ан ошибался Еремей.

111. Амбразура

Не справляется, губернатор, это ясно, как задачка детская из арифметики. Одно слово, расслабленный старик, пережил самого себя, давно его надо было гнать, а ведь нельзя, не получалось, пошли бы обиды излишние, слухи, толки. И кого вместо него? Интриги, опять обиды. Теперь-то кажется, зря держалась, думала улестить Салтыковых, они в Москве – сила, еще с тех времен. Все мы крепки задним умом. Ладно, прошлого не воротишь, день нынешний – вот наша забота. Необходимо срочно что-то предпринимать, ни один город не может быть без власти, а этот мерзкий, грязный, ползучий тем более, он по всей России заразу разнести способен.

И все равно, все равно просто взять и снять губернатора нельзя, только сильнее задрожат с перепугу и совсем дело забудут. Одного моего росчерка мало. А как иначе? Вчера, когда зачитывала его письмо, Григорий хлопнул по столу, аж бокалы покатились. Вот разница: старое поколение ждет, когда оно само по себе сделается, а коли не сделается – на то воля Божья, плетью обуха не перешибешь. Даже Никитушка-умница – большой лежебока, ему б самый чуток немецкого духа промеж ребер, получился бы лучший канцлер в Европе. Из высших сановников, особенно старых фамилий, почти все таковы, может, кроме господина главнокомандующего, но в нем-то, говорят, кровь царская.

Впрочем, генерал-поручик старается изо всех сил. Но не чувствует за собой мощи, спины защитной, балки подпорной, хоть и впрягся, как вол. Оттого и впадает в припадки меланхолические, раз в месяц обязательно шлет письмо слезное. Дескать, лежит дома, не может двинуть ни рукой, ни ногой. Потом, правда, каждый раз встает, излеченный от ипохондрии не то моим наставлением, не то Божьим соизволением, и снова принимается за работу. Удивительно, как нежны эти русские мужчины, проводящие почти всю жизнь на государевой службе, в мундире и с оружием в руках. Их пугает не кровь, не смерть, не мерзость, а собственная беспомощность. Сколько еще продержится этот Еропкин? Менять его нельзя, он должен остаться до конца, он все знает и, хоть не понимает сам, на этой эпидемии собаку съел. И губернатора убирать не время. Но как есть, оставлять нельзя. А не то катастрофа. Москва и так город жидкий, темный, а сейчас и вовсе без хребта. Это значит, что худшее еще отнюдь не позади. И что дальше? Лучше не думать. Однако, надобен хоть какой-нибудь план. Законы государственного управления справедливы, но жестоки. Или все-таки несправедливы? Или чересчур жестоки? Стоит одному впасть в расслабление, мир переворачивается, как в этой Дании. Все идет прахом, ничего нельзя предпринять.

Нужно кого-нибудь послать, лучше из военных. М-да, все, на кого положиться можно было, уже при армии. А некоторые… ну, тут я сама виновата. Жаль, Алексей далеко, это для него в самый раз, только щеки бы раскраснелись да глаза заблестели. Вот человек! Больше чем человек. Радостно бы с корабля прямо в чумной барак прыгнул. Такие люди любому государю славу приносят, он бы и у Петра Великого не затерялся. Не зря на всю Европу гремит. Даже смешно иногда смотреть, как Григорий за брата радуется, когда депеши приходят – из штаб-квартиры и посольские, – но и завидует. Не без этого. Он ведь тоже для славы рожден, они все, Орловы, честолюбцы. А если Григорий?.. Но его отпустить нельзя, не дай бог, случится что в Петербурге, на кого опереться? Знаю я этот двор: сначала, плача, лобызают руки, а при опасности разбегутся, как крысы. Хорошо, не все, но только тогда человека узнаешь доподлинно, когда с ним вместе жестокое испытание переживешь. В одной лодке, в самую бурю. А если не переживешь?

112. Ярость

Ведь говорил нам господин полицмейстер, что неспокоен народ, ненадежен. Что не верят уже никому, даже священникам, и тем более властям и полиции. А когда они, спрашивается, нам верили? Кого холопье без нагайки слушалось? Смотрели исподлобья – да, цыкали через дыры в зубах – и такое бывало, картузы медленно сдергивали и тут же обратно – я уж на это недели, наверно, три никакого внимания не обращал.

И ведь не ради ли них старались мы; как головой об колоду, бились с утра до вечера? Но не верили ни объявлениям нашим, ни врачебным предписаниям о гигиене и чистоте. Думают: обман, все, что от начальства – для них обман. Даже горестно бывает иногда на душе. Что сделать, чтобы поверили? Как втемяшить правду, как усовестить? Ничего не получается с этим народом: ни кнутом им указать, ни приманить пряником. Поневоле отчаешься. Но уж если честно, то этакого раздергая никто предположить не мог. Чересчуристо проехалось, до самого мяса. Не бывало такого в Москве, да и по всей бескрайней державе с великих бунтов еще при самой императорской молодости, когда наш кормчий этот крамольный дух большой кровью извел и сим уничтожением старинной мерзости Россию на столбовой путь своеручно направил. Казалось, с той поры смирился народ, страх приобрел – нет, пропало в одночасье спокойствие, и с каким грохотом!

Был ли тут какой резон, чья-то злая рука или истинное народное умопомрачение? Неведомо. Только почему ж тогда не на полицию, не на власти, не на врачей, наконец, обратилось оно, хоть бы и иноземных, а на священство свое, родное, природное? Не потому ли, что любой бунт в первую очередь карает не виновных, а беззащитных?

Страшное думаешь, Василий. Вот вырвалось – и сам оторопел, как небесным огнем ударенный.

113. Причины и следствия

Сейчас я скажу несколько слов уже не только с высоты – или глубины – своего нынешнего положения, своей старости, но и как свидетель тех ужасов, которые ныне происходят в самом цивилизованном городе мира. Еще с десяток лет назад я бы написал множество глупостей об особом характере русских, изыскал бы в подтверждение тому немало примеров и вы прочли бы мою галиматью если не с удовольствием, то с пониманием. Теперь у меня есть горькая возможность быть честнее, а у вас – умнее. Как страшно оплошали мы, христиане и наследники Греции и Рима! Как слепы были мои сограждане, остроумные и просвещенные, как невыразимо наивны! Неужели нынешние уроки, которые моя залитая кровью страна преподает миру, окажутся тщетны, неужели иные народы, тронувшиеся по дороге времени позже нас, обречены повторить наши ошибки, подражать нашим промахам?

Народное возмущение чаще всего происходит по самому ничтожному поводу, и он кажется тем ничтожнее, чем страшнее его последствия. Но таковой ураган никогда не приходит без причины, пусть она часто от нас укрыта, поскольку современники слепы и плохо осведомлены, а историки любят указывать доверчивому читателю на какую-нибудь случайность, тем самым низводя людское буйство до детского каприза. Конечно, народ – что ребенок, он готов плакать и брыкаться от самых нелепых причин. Он любит сладости. Ну и что? Да, правда, народ – ребенок. Да, поводы, и я настаиваю на этом слове, поводы для его недовольства, для беспорядков, для бунта бывают на удивление малыми, даже ничтожными.

Но ведь ни один честный наблюдатель – не чета тем историкам – не скажет, положа руку на сердце, что у бунтов вовсе не было причины, что они разразились непредвиденно, чуть ли не по воле ветра. Ибо знает, сколько времени копилось недовольство, как оно подогревалось, кипело, начинало поднимать крышку законности и устойчивости. Закономерность – она одна гонит наружу горячее варево. И чем дольше оно кипело втуне, тем страшней взрыв распаленного котла.

114. Пожар

И ведь как у нас заведено: часто люди государевы, подневольные, знают, что приказ, им отданный и надлежащий быть исполненным в полной точности, есть дело не то чтобы совершенно греховное, но все же не совсем чистое, чувствуют на душе легкую червоточинку и не особо усердствуют в предприимчивости. Словно говорят оказавшимся по другую сторону штыка и хлыста бедолагам: вы покоритесь, не спорьте, а мы за это, что ли, попробуем помягче, с божьим страхом. Но иногда встопыривается ретивое в приговоренных и оскорбляемых, наказуемых и оттесняемых, немых да забитых, и начинают они вяло, без умения и жара, тускло противиться, не идут бараны сами под нож, шею вытянув, а скучиваются в дальнем углу загона, упираются ногами в землю и не блеют, а только смотрят выпученными глазами во все стороны. И вот тут бы проявить какое-никакое умение, вспомнить о том же страхе божьем, сменить слова, отступить ненадолго, не нажимать. Да не умеют наши власти отступать! Ни перед рвом, ни перед забором, высью заоблачной или пропастью бездонной, а пуще всего – перед людьми своими собственными. Ибо им от века воля дана на поступки любые, и прекословить себе они только сами разрешить могут.

И коли усмотрят казенные люди какое дурному приказу непокорство, то немедля забывают совесть. Стократно полыхает жар у самых наималейших властных прислужников, начинают они не умом действовать (коего и так немного было), а кулаком да нагайкою, скопом норовят наказать баранов немедленно и до самой крайности: обязательно прямо здесь, в углу загона, перед честным народом обескровить. Для общего устрашения и безвременного урока. Иногда, и даже часто выходит им удача, страшна яростная и искренняя жестокость нижнего чина, рядового той бойни работника. Вешают головы бараны, осоловелые от вертящейся в воздухе свежей крови, и покорно бредут, куда указано. Но, и о том наш сказ будет очень печальный, наперекосяк тоже случается. Вздергивает вдруг один копытом и отчаянным ударом пробивает голову ближайшего мясника. И видят бараны: да нас сотни и тысячи, а их-то едва с десяток. Тогда прыгают скопом, ломают ненавистные кости, рвут сухожилия, месят в крошево, даром, что одной травой повелел им Господь от века услаждать свое чрево неспешное. И сносят загородки, разбегаются кто куда, часто и с иных загонов соблазняют, соседей своих. Летит клич, а стадо за ним, без разбора, отбоялись уже, раньше думать надо было, когда спичку запаливали. Ныне же – отходи, убьет и слова не даст сказать покаянного. Пылает тогда наш российский пожар, краткий, но полнотелый, быстро горит да много пищи просит и никого на своем пути не милует. Прожорлив и сладостен, много обещает, скалится прельстительно и о похмелье думать никак не велит.

115. Случайность

Пустое место, дикая дорога, не должно здесь стоять караульных, а очутились. И сразу – в ружье. Можно было еще придумать чего-нибудь, зубы заговорить, деньгу, в конце концов, предложить – их-то всего трое да фельдфебель, а Дорофейка, не долго думая, напролом пошел. И проскочил ведь, гнилая башка! Резво принял, вильнул на обочину – и в поле некошеное. Держат колеса, выносит лошадка верная. Махмет тогда – за ним, да не просто так, а с гостинцем, одному из солдат оглоблей в самую ряшку. Выстрел услышал, может, и два их было, не разобрал. Что есть силы, хлестал и переусердствовал, видать. Никогда такого не случалось, а вот не уберег аллах. Уж ведь и прошли совсем, перемогли невзгоду лютую… Нет.

Выскочили на косогор, тут бы встать, оглядеться. Только кончились вдруг у Махмета силы, чувствует он, спина у него мокрая, глаза закрыться хотят, а в голове – кружение. Покачнулся он, уронил кнут, рванула взмыленная лошадь, оступилась, заржала, дернулась еще раз в последнем ужасе… Рухнула в овраг повозка, разлетелись по склону тюки. Хрустнуло разок-другой в гуще сорной травы и затихло. Глубоко там подмыло в этом году и крутехонько, если кто в своем уме, нипочем не полезет.

116. Карьерный рост

Демьянов Николай состоял в чине губернского секретаря уже девятый год и служил в палате по акцизной части. Письмоводителем его должны были сделать, а по выслуге лет и помощником столоначальника. Что и говорить, невысоко. Нет в том никакого стыда, служба – она служба и есть, а все ж – невысоко. Не грустил о том секретарь, ибо знал свое место, но не особо и радовался. Принимал жизнь, как есть, забот, помимо присутствия, имел немного, и ждал, когда наконец воздастся ему за длительную и беспорочную службу. Верил: случится это наверняка, не может не случиться.

И вот теперь сбывалось. Все перепуталось в городе: и чины, и начальники. Кто помер, а кто сбежал, приходилось исполнять должности самого разного замеса, без разбора, но с почетом. Нравилось это Николаю. В иное время малой сошкой он был, никому не нужной, а теперь возвысился. Поскольку безотказно брал на себя новые и новые поручения, не пропадал из присутствия, хоть, по правде говоря, по бедности и недостатку родичей некуда было ему драпать из Первопрестольной-то. И деньжат, помимо жалования да небольших пожертвований от разных ходатаев по акцизной же части, не имелось. Хозяйство будущий письмоводитель вел скромное, без излишеств, времени на домашние дела тратил немного.

Так что верно служил Николай, а заразы не боялся: был он человек бессемейный, а насчет себя что беспокоиться – все под Богом ходим, все там будем. Но отмечал с удовлетворением, когда какой еще сослуживец исчезал из управы – просторнее в ней становилось и виднее становился губернский секретарь Демьянов. Осанка даже поменялась у него, расправились согнутые канцелярской работой плечи, пухлое и красноватое лицо побледнело и заострилось, потянула тело вверх выпрямившаяся внезапно шея. Дробной походкой мерил город Николай, и не один шел, а почти всегда при охране, с нарядом, то из солдат, а то полицейских. На глазах человек поднимался, и справедливо ведь, по делам своим.

Но такого важного поручения ему еще не давали. А кому ж теперь? Разбежались, пропали, некому службу исполнять. Говорили: распоряжение губернатора, хоть не видел его самолично Николай; от кого пониже, но тоже из больших чинов получил он всенепременнейший приказ с командой о немедленном исполнении. Не очень, правда, понял губернский секретарь, в чем, собственно, дело. Отчего народ у ворот сгрудился, какое такое, понимаешь, «людское скопление»? Впрочем, приказа рассеять толпу ему никто не давал, а только произвести ревизию и по возможности поместить собранные средства под государственную охрану, дабы внезапная пропажа денег не вызвала ненужного брожения. Дело ответственное, не каждому поручат, надо выполнить в самой тщательной точности.

На Варварку теперь вышагивал гордый собой Демьянов Николай, и придано ему было аж целых шестеро солдат, а вдобавок какой-то еще мелкий чин из духовных. Молоденький, любопытный, все время головой вертел.

117. Хронология (бумага казенная, бурая, низкого качества)

«…Также доношу, что на оный ларь с деньгами была к означенному числу сентября месяца навешена в целях общественного спокойствия губернаторская печать, целостность которой каждодневно проверялась чиновными и полицейскими лицами, особливо плац-майором Верещагиным. Вечером же губернский секретарь Демьянов вместе с несколькими солдатами и лицами духовного звания направлены были к Варварским воротам, дабы по повелению архиепископскому навесить на сей короб уже церковную печать и оставить при нем часового. К тому времени толпа разрослась до многих сотен человек, среди них, очевидно, находились и сами подстрекатели бунта.

Секретарь Демьянов показал, что не успел он прикоснуться к ларю, как раздался крик: «Богородицу грабят!» Его тут же ударили по затылку, и больше он ничего не помнит, кроме слов «дело сделано», которые при допросах беспременно повторяет. Помимо него никого из солдат и духовных лиц, при сем присутствовавших, разыскать не удалось, почему других показаний пока не имеется. Сам же Демьянов был наутро обнаружен в пустой караульной будке, весь израненный, и еще от тех ран по сю пору не излечился.

Дальнейший розыск по известным причинам пришлось отложить. Впрочем, полицейские нижние чины показали, что почти в тот же миг забил набат и повсюду начались нападения на солдат и стражников, кои по своему малому числу, уроном от болезни моровой вызванному, и связанной с тем разъединенности противостоять сему натиску отнюдь не могли. В скором времени злоумышленники, движимые жаждою наживы, бросились в Кремль и в ту же ночь сотворили прескверное – разорили Чудову обитель».

118. Обморок

Как очнулся, Еремей не помнил. Крутилось в голове, мешалось. И ничего понять не мог, что творится да где? Потом разбирать стал, причитал один неподалеку, все выше и все чаще: «Постоим за Богородицу, не дадим ограбить Матерь Божью!» И зашелся совсем, горестная душа. А с другой стороны – звуки частые, хлопки гулкие, как бьют тяжелым по мягкому. И стоны человечьи, а откуда – не видать. Темно вокруг, только блеклый свет редких факелов. И звон колокольный, многократно умноженный, как при большом пожаре, стучал со всех сторон, не мог успокоиться.

Сел Еремей, взял голову в руки, дышал медленно, потом встал, качнулся, снова сел, опять встал. Темно было в глазах, плавали перед ними вроде разноцветные пятна, да все серые. Вокруг метались, кричали люди, но ему никто не помогал и не добивал. «Ах, беда! – почему-то вертелось на языке, – ах, беда!» Никогда не говорил он подобных слов, вот отец Иннокентий – да, он бы так мог руками всплеснуть. «Бей ирода, бей его!» – опять закричал тот же голос. Вдруг понял Еремей: ни одного стражника нет у стен кремлевских и засовы на тех воротах не ахти какие прочные. И пошли ноги, сами пошли. Может, еще успеет он, у толпы ног много, да тело длинное.

Не видел Еремей себя со стороны.

119. Везение (продолжение третьей тетради, отдельная страница)

На наше счастье, бунтовщики не имели над собой никакого руководства и были движимы одной страстью – утолить свою ненависть к служителям епархии. Прочие низменные желания лишь дополняли это намерение, но тоже в скором времени заполыхали. Разбойники оказались до чрезвычайности распалены не только безнаказанностью, но и жаждой добычи, ведь алчба – неизменная спутница насилия. Поэтому ворвавшись в старинную городскую крепость, внутри которой помещались церковные службы, они сначала подвергли их полному разорению, а потом обнаружили там немалые, к стыду сказать, запасы спиртного, после чего устроили неслыханную оргию. Говорят, что предупрежденный архиепископ успел скрыться и направился к южным заставам, но, будучи застигнут темнотой, решил провести ночь в одной знаменитой обители, расположенной неподалеку, понадеявшись, по-видимому, что святость места послужит ему надежным убежищем. Брат же его был сразу схвачен преступниками – говорят, он пытался спасти от них церковное имущество и отважился увещевать безумных, после чего был ими страшно избит. Будучи после подавления мятежа найден солдатами, несчастный полностью утратил разум от перенесенных побоев и вскоре умер. Здесь я вынужден прервать свою речь, ибо нет возможности судить, судьба которого из братьев оказалась более горестной.

120. Свои

Кто крикнул: «Пойдем шукать епископа!» – никогда не узнали. Кто донес, кто только мог донести, что чудом спасшийся из Кремля преосвященный схоронился в Донском монастыре и боится даже шагу оттуда ступить – тоже не узнали и никогда не узнают. А ведь были, были ненавистники, без ненавистников ни одно дурное дело не делается, а у нас – и хорошее. Но почему зажглись, почему пошли и убили – да как убили! – можно, мнится мне, очень даже догадаться.

Не за суровость или какое нечестие, а потому, что другим на их богопротивность указывал. А что, убивая, кричали слова язвительные – так грешник всегда грехи свои переносит на обличителя. Обыкновенно это – приписать другому собственную вину и его же за нее покарать сердечно и ревностно. Другое дело, что не нашлось спасителей, бросили, чего скрывать, монахи пастыря на растерзание. Видать, и вправду слишком суров был. Впрочем, бывает, и суровое начальство любят, в лепешку ради него расшибаются. А здесь – наоборот, спасайся, кто может, моя хата с краю. Никакой любви христианской, живота за други своя. От страха ли, нежелания ли – тяжело судить, но ох, кажется, что было нежелание. Слишком уж легко все произошло, как по-накатанному.

Так что считайте меня клеветником, считайте недоумком, считайте собственной родины презирателем, клеймите Гаврилыча позорным презрением, а пожив в нашей земле довольно, не могу не сказать: свои. Нет, что свои убили, и без меня ежу понятно, нет – свои мысль таковую в глубине души уже давно носили, свои тем раздором воспользовались, свои путь толпе указали. И не месили ли то варево присные самого архиепископа, те, кто знал, что он – в монастыре, а вовсе не у помощника градоначальникова, вблизи Калужской заставы, к кому поперед всего сунулся, но не пустил его чиновная душа в дом, больным сказался.

И думается мне сейчас, грешному, не свои ли, в радости потирая руки, отсоветовали преосвященному дальше бежать, уговорили, что, не ровен час, перехватят за городом, в монастыре-то сохраннее. И, не сговариваясь, дали знать кому нужно, чуть не случайно обмолвились, ненароком в ладошки хлопнули и понес ветер весть смертную. А потом вовремя в сторону отошли и, когда дело дурное делалось, не то что рядом – близко не стояли.

Так страшного добились и не замарались, и никто, даже самое допытливое следствие о том не разберет, ни одной бумаги не останется. Ни свидетеля нет, ни памяти у пьяных убийц ни малейшей. И будут они на дыбе подвешены, и покаются – ох, есть, в чем, но никого не назовут – а никого, почитай, не было, только голоса из толпы и порыв безумный, да снизошедшее на всех знание куда идти, кого на куски рвать. И казнят их прилюдно, но истинные сообщники того злодейства, его замыслители и наводчики рядом болтаться не будут. Останется от них один только след – воспоминание о той записке, что, говорят, повешена была на монастырских воротах: «И память его погибе с шумом». Свои написали.

121. Монастырь

Не верил Еремей, до самого конца не верил, своими глазами видел, и все равно никак поверить не мог. Уже казалось, позади самое страшное, развеет следующий день помрачение человеческое. Вчера вечером, на счастье, не добрался он до Чудова, столкнулся в переулке еще с двумя такими же молодыми послушниками, рассказали они, что в Кремле творится. И постепенно стало ясно: некуда бежать, разве только в Донской, в нем и чумных-то нет. Хоть ранен был и слаб Еремей, а вдруг главным из троих оказался и повел их за Девичье поле, дорогой, не очень им самим знаемой, избегая мест чересчур людных. И добрались к глубокой ночи, достучались до сторожей, впустили их, пусть не без опаски, опросив подробно и факел сквозь щель просунув, чтобы осветили себя, показали без обмана. С облегченным сердцем забылся Еремей: думал, все, спаслись.

Нет, рассеялось утро и стало ясно, что по-прежнему царит в городе лихо. Не отваживался никто за ворота выйти, только суматошно бегали по стенам монахи, словно при набеге татарском, и поглядывали в старинные бойницы. Вопль страшный доносился со стороны северной да виден был поднимавшийся от Кремля дым. В растерянности ходил по двору преосвященный: «И он тут, – подумал Еремей, – словно в осаде». Не решался никто подойти к нему, спросить, посоветовать. Молчали, ждали – и, как давеча в Чудовом, начали разбегаться. По одному, втихаря. Словно знали: к полудню усилился шум, развернулся во многие голоса. Все равно стояли последние монахи, не двигались. Приближалась толпа, неминуемо приближалась, но не было ни у кого ни сил, ни духа, ни разума. Как пригвожденные застыли они, молились. Тут под ударами затряслись, задрожали ворота и еще страшней задрожали руки архиепископа, бросился он, вдруг спохватившись, под церковные врата. Покатилась по ступеням архиерейская митра. И забегали все, как муравьи, Еремей бросился вслед за преосвященным, успел увидеть, как тот рвет с себя дорогую рясу, прямо перед образами, как ищет непослушными пальцами рукава засаленного кафтана – а чего ж не раньше-то? Кричали на дворе знакомым предсмертным людским криком. Перекрестился Еремей, снова готов он был. Только на преосвященного с трясущейся бородой смотреть не мог, повернулся и скорее пошел вон из храма Божьего.

Быстро сбили ворота, да не защищал их никто, не держал людей, не увещевал. Как оцепенели все, увидев толпу красноглазую в сотни воздетых рук, хриплые рты, распаленные губы. А другие попрятались – спасайся, кто может. Выбежал Еремей во двор, а там уже полно всякого сброда, почти до единого пьяные, потные, багроволицые. Ужель се народ московский, сызмальства знакомый? Или напала на город незнаемая орда? Да не хуже ль это самой орды?

У многих в руках ножи да дубье разное, прямо перед Еремеем огрели по голове старого служку монастырского, который кого-то укорять вздумал – ничком упал бедный, едва шевелится, а его – еще и еще кольями, пока не затих. Брызги в сторону – мозг да сукровица. И главное, не вступался никто за безвинных, глухая тишина наступила в монастыре, даже не тишина – безголосие, прерываемое поступью размашистых шагов, шумом плотных ударов да ярым уханьем многих глоток. Исчезли вдруг слова, только самые односложные звуки вытекали из утроб человеческих. Нет, слышались и слова: «Погодь!» да «Постой!» или «Дай-ка мне!» – и еще: «Матерь Божья!» – и протяжное, как не взаправду, «по-ми-ло-серд…»

Слышал, доподлинно слышал Еремей из-за угла, как причитал кто-то: «Помилосердствуйте, братцы!» – и снова: «Помилосердствуйте!» На третьем разу оборвался голос, захлебнулся, завыл мучительно, а потом затихать стал. Не мог двинуться Еремей, смотрел. Прилип и к нему столбняк. Но не страх трясучий – третью уже смерть видел Еремей, и вторую со дня вчерашнего. Потому не бежал, не шевелился даже, может, оттого никто к нему не подходил, пальцем не трогал. А вокруг бурлило.

Шел народ, текла в ворота грязная и пестрая толпа раскрасневшихся лиц, потных бород, гноившихся глаз, засаленных картузов и стоптанных сапог. Мозолистые пальцы сжимали рукояти садовых и кухонных инструментов, ставших теперь столь грозными. Вся фабричная Москва была здесь, да что фабричная – вся Москва собралась в неведомый поход, знал ее Еремей, знал, сколь необъятна она, во много раз шире размахом, холмами, речками да оврагами тех двух-трех десятков мощеных улиц с чистыми садами, каменными домами да строгими городовыми. Но не только рабочий люд рванул в монастырь за поживой – а за чем еще? – сбежалась сюда и голь лихая, перекатная. Тут увидел Еремей брата Арсения – не среди первых ворвался он в ворота, на костыле шел, даже не скажешь, что ковылял – скакал. Не один был он, с десяток таких же увечных окружали его, выли и вихлялись во все стороны. Но не только калеки шли вокруг Арсения, выступали рядком с ними и мужики здоровые, крепкие, с руками твердыми и глазами приметливыми. Видел Еремей их где-то, по крайней мере, некоторых.

Заметил Арсений брата, издалека взгляд острый бросил, но не пошел навстречу, в другую сторону повел дружков своих. Стояла у Арсения дума в глазах, не случаен шаг кривой был, и приспешники его о том ведали. Командовал ими брат, даром, что ли, военный. Клюкой махал, одних посылал налево, других – в иную сторону, а кого направлял обратно к воротам – сторожить. А самых проворных да с оружиями в руках – в церковь. Там метались ополоумевшие служки, раздавался шум неумелого архиерейского бегства. «Иуду ищите!» – заверещал какой-то калека, прыгавший вокруг Арсения. Тут спало с Еремея оцепенение, сдвинулся он с места и сразу понял, для чего толпа пришла в монастырь.

122. Эпитафия (лист вымаран и переписан набело)

Мне говорили, что покойный епископ был, с одной стороны, до чрезвычайности строг с подчиненными, которых даже сек (что по русскому обычаю случается сплошь и рядом, особенно в небольших городах, но все же, согласитесь, является чрезмерным в отношении лиц духовных), а с другой, горделивым поведением снискал неодобрение у многих членов клира. Это тем более печально, что все распоряжения его, изданные во время мора, полностью учитывали мнения врачебной комиссии и способствовали спасению города.

Однако не умолчу и о предмете, менее благовидном. За годы своего правления московский пастырь скопил необыкновенные богатства, коими не раз имел неосторожность кичиться, и в городе о них было хорошо известно. К этому примешивалась еще одна деталь: рожден епископ был на юге, в новоприсоединенных землях империи, и потому не мог почитаться жителями старой столицы за истинного сродственника, единокровника. Таким образом, у бродячих проповедников, что обвиняли преосвященного в еретичестве, было немало пищи для самой яростной брани. Хоть и сами они не столько ревновали о Боге и молились, сколько кормились от мзды, которую собирали тем обильнее, чем безумнее и возмутительнее были их хулительные речи. Конечно, они завидовали епископу, ведь он имел больше добра, чем все они вместе взятые, он преуспел так, как им и не снилось.

Некоторым такая параллель может показаться чрезмерной, но не могу не вспомнить, что во времена Лютера себя так же вели князья католической церкви: они были высокообразованны, богаты, надменны и не верили, что с их властью может что-либо случиться. А ведь для народа их поведение и привычки обличали самое страшное – ересь, уход от заповедей. И когда пришлось держать ответ перед суровым и не всегда справедливым обвинителем, они растерялись и не смогли придумать лучшего, чем пытаться победить его с помощью силы и грязных наветов. Как недальновидно было это, как мелко. И с тех пор наша церковь находится в еще одном расколе.

Так и пастырь московский забыл, что нельзя служить народу, всегда оставаясь только над ним, никогда не снисходя до малых сих, считая, что лишь тебе одному – мудрому и сильному – известны все ответы, все правильные решения. Даже если народ действительно ошибается, он должен почувствовать свою ошибку сам, сколько бы ему это не стоило. Любой иной путь, как бы разумнее он ни казался, приведет к еще большим потерям, большей крови, большим ужасам. Иногда правителю надо вовремя отойти в сторону, но это великое искусство и честолюбцам оно неведомо. Не верите – оглянитесь по сторонам.

Говорят, покойный бежал из Кремля в самой дорогой рясе, тяжелой, бархатной, мешавшей передвигаться и выдававшей его каждому встречному. Наверно, из-за нее-то он и погиб. Вот, несчастный даже не успел об этом подумать, таков был его страх перед тем самым людом, который он множество лет окормлял и которым предводительствовал в стольких крестных ходах. Низка цена неискренней молитвы, но не нам судить о том, лишь Всемогущий знает, кто был честен перед Ним, кто не лжесвидетельствовал в сердце своем.

Тело архиепископа больше суток лежало неубранным, и как доносили мне, не тело это было – кусок мяса, одна сплошная рана. Нет ничего легче для людей, чем утратить людской облик. По словам одного достойного дворянина, бывшего потом членом следственной комиссии, труп владыки вывез на кладбище один из мелких прислужников, сам тяжело пострадавший во время бунта, в одиночестве обмыл покойного и похоронил без свидетелей.

123. Толпа

«Стойте! – крикнул Еремей. – То есть грех великий! Вы в Божьем храме!» – И понял вдруг, что не слышит его никто, даже не замечает. Только набычились, стали злее глаза, обнажились хищно десны, а плечи дернулись. Словно духом звериным обнесло его со всех сторон. Через боковой притвор забежал он обратно, обогнул волну буйную.

Расправил тогда руки Еремей, захватил как можно больше пустого пространства и пошел на толпу. Попятилась она, не ожидала такого. Дрогнула. Понял Еремей: надо прямо сейчас сказать что-то звонкое, зычное, переворотное, что все изменит, всех избавит, всех спасет. И пришли ему эти слова в голову, и открыл он уже рот… «Господи!» – возгласил Еремей с самых вершин своего голоса, неожиданно окрепшего и прочистившегося. И вдруг увидел сбоку лицо знакомое, перекошенное и решительное. Замерли слова на губах, застыли, замерзли.

«Неча! – громко крикнул Арсений: Неча!» – И откликнулась толпа, в лад ему запела: «Неча!» Завизжал кто-то за алтарем или на хорах – не разобрать – и услышал Еремей треск раздираемых одежд. «Неча! – загудели сотни голосов, тысячи глаз, мириады зубов. – Неча!»

Тут взмахнул костылем брат Арсений и опять потемнело у Еремея в глазах, как черным платком повязали ему лицо и покрепче стянули на затылке, так что дыхание сперло, а ноги согнулись в коленях. Покосился иконостас, сузился, взлетел к потолку и исчез. Не видел Еремей, как выволокли в проход дебелое, сытое тело еще живого архиепископа, успевшего перед самым концом залезть-таки в простое платье, платье смертное, не слышал, как просил он о пощаде, как захлебнулся от боли, как мычал, выл, хрипел, когда бороду ему драли, целиком, с кожею. Как замолк, когда смешали с языком зубов крошево. Ах, осерчал народ православный, осерчал.

Архиерея убивали часа два, то ли сомневаясь в грехе, то ли любопытно желая продлить невиданную пытку. Пальцы дробили, глаза вынимали, потом резали, не торопясь, по суставчику, ни одного не пропустили. А он живучий был, видать, накопил бесовской силушки на харчах на церковных-то.

124. Посланец

Так, что написали-то умники мои верные? Главное, чтоб без излишеств было, доходчиво. Хм, красиво изложено, хотя видно, что руки трясутся, даже у писарей. Но стараются – молодцы, всех награжу, если выживем. Впрочем, давно известно – любой манифест надо на слух проверять, народ по писаному читать не будет. Хорошо, попробуем, вот хотя бы отсюда. «…Видя прежалостное состояние Нашего города Москвы и что великое число народа мрет о сю пору от прилипчивых болезней, Мы бы сами поспешно туда прибыть за долг звания Нашего почли, если б сей Наш поход, по теперешним военным обстоятельствам, самым делом за собою не повлек знатное расстройство и помешательство в важных делах Империи Нашей…»

Действительно, страшное дело. Либо к ней в пасть, либо от нее на край света. Нападать или бежать. Последнее с императорским достоинством несовместимо. Да и было бы совместимо, когда б не так опасно. Беглый царь – уже почти и не царь, ну а беглая царица… Значит, в пасть. Здесь судьба всего государства решиться может. Пусть дойдет до подлецов, что здесь уже край всему – отрезать надо! Я-то, тут сидючи, это понимаю. Как на плите раскаленной. А они? Шесть сот мертвых в день – видано ли такое! Губернатор, боевой генерал – дезертир!

«…И тако не могши делить опасности обывателей и сами подняться отселе, заблагорассудили Мы туда отправить особу от Нас поверенную, с властию такою, чтобы, по усмотрению на месте нужды и надобности, мог делать все те распоряжения, кои ко спасению жизни и к достаточному прокормлению жителей потребны».

Сказала Григорию, пусть делает все, что угодно. Хоть дымом, хоть штыком. Нужно сжечь – пусть хоть весь город сожжет. Новый построим, лучше этого. Любой новый город будет лучше этого.

125. Избавление

Не подлежит сомнению, что следующей мишенью бунтовщиков должны были стать представители врачебного сословия, в первую очередь иностранцы. Некоторые люди, ошибочно отнесенные толпою к нашему сословию, подверглись побоям, к счастью, не смертельным, у иных же разграбили или сожгли дома и аптечные лавки. Страшно представить, что бы случилось на следующий день, сумей мятежники выбраться в город. Но отчего-то они чувствовали себя в безопасности под древними, оскверненными ими самими стенами, и прогнав камнями небольшие полицейские наряды, пытавшиеся их увещевать, обнаглели и, только осмелились, по-прежнему пребывая в ощущении полной безнаказанности, выйти из ворот на главную площадь. Еще немного, и они бы наводнили ближние улицы, неся с собою все ужасы воровского разбоя.

Нас всех спас генерал-поручик, не раз за последние недели переходивший из состояния полной меланхолической безнадежности к действию самому яростному и отважному. Мне кажется, что этот бунт был для него избавлением: русские чиновники имеют в таких делах немалый опыт и отлично знают, какие меры нужно принимать для подавления беспорядков. Сотни солдат до крайности мало, чтобы уследить за больными да беглыми, но их с лихвой хватит для того, чтобы обуздать пьяный охлос.

126. Экспедиция

И стало вдруг понятно, что делать надо и с кем в один ряд вставать. Бунтовщиков смирять – это не с моровой смертью биться. Бессомненно тут душа прочистилась и в мельчайший миг решилась: послужим родимой сторонке кто сколько сможет. Быстро затем все полетело, как в урагане. Разом обстучали все углы худые вести, хором рассыпчатым закричали приказы, стали солдаты на улице строиться в походный порядок. Раз, два – и готово. Ведь сами рады: ох, обозлены на народ московский, руки чешутся гостинцы раздать обывателям и всех по ранжиру расставить.

Времени терять не стал, одел мундир честь по чести и явился к генерал-поручику пред ясные очи, а он уже выступает, сразу на двор, да и во главу колонны. Зыркнул глазами, указал – «в строй!» А сам, не поймешь, то ли храбрее тигра, то ли осторожнее куропатки. Вроде вперед идем, на врага, а кажется, что отступаем. И солдат с нами – чуть более сотни, а офицеров аж с десяток целый, портупеи начищенные, сабли наперевес. Впрочем, конные тоже имеются, и пушки малые, только две, но исправные. После уже, на марше, губернский голова подоспел, вот, штатский человек, но никуда бежать не стал, а подсуетился и два орудия нам прибавил. Пригодились, между прочим, очень даже.

Нет, никаких отклонений не наблюдается, прямо идем – в древнюю нашу крепость, в самый Кремль, которого еще от поляков никто разорить не мог. Однако неправду сказал, поправь себя, Гаврилыч, а как же бунты раскольные да стрелецкие? Но тогда, думаю, не было такого разорения, оно от простых знатно страшнее, чем от военных. Вот те крест – как Мамай по Москве прошел. И смотреть невмочь, и глаза не закрыть, оттого поначалу держал шаг в помутнении, без надлежащей бодрости. Ведь непонятно еще, с кем воевать, кого усмирять. Но когда миновали ворота Боровицкие и встретились с мятежниками лицом к лицу, то все, прошел мандраж. Устаканились мыслишки, прояснились, как зорька ясная. Не будет нам пощады, если побежим или в плен попадемся, а потому нет нам ретирады!

Хорошо поработали соколики, не подвели. Да у тех, ежели начистоту разобраться, оружия никакого не было. И порядку тож, без чего в военном деле никак нельзя. Но большая толпа, признаю. И горячая, у нас многим хорошо досталось, но все больше раненые или камнями ушибленные. Без устали махал, не скрою, и кому вдруг попал – не обессудьте. Своя шкура дороже. Понял, что наши перемогли, когда колокола замолчали набатные. Солдаты потом сказывали, пока до штыков не дошло, не успокаивались звонари, веревок из рук выпускать не желали.

Так потом еще не сразу разбежались, а снова ощерились, повернулись и пошли, чуть не на приступ, а на поверку – облегчили дело, сбились в кучу, ни самим спастись, ни друг дружке помочь. Но не бежали, долго не бежали. Числом взять хотели, и новые откуда-то притекали разбойники, не убывало никак это месиво человеческое. Со всех сторон обступали, обкладывали, даже горестно на душе становилось, только выручили нас палаши, острые штыки да строй ровный. Да и конные подсобили: их-то не ухватить, не остановить, наедут, порубят, вдаль проскачут, снова развернутся, и опять прореживать. Много, много осталось народу побитого, пока бунтовщики руки поднимать не начали и по всей площади на колени единым махом, наконец, не опустились. Долго мы их вязали, родимых, даже руки устали.

И пушечки не помешали, нашлась им работа, нашлась.

127. Схватка

Вопила толпа, волновалась, ничего не боялась спьяну, хорохорилась, материлась, чем дальше, тем забористее. Ни о чем не думала, ни на что внимания не обращала. Громко, не маскируясь, выкатились на мост, а потом на саму площадь, четыре пушки, повернулись жерлами, забегали вокруг них, заряжая, солдаты. И последний раз прогремела команда: «Разойдись!» – да не слышал ее никто. Наоборот, все больше раззадоривался народ, тряс руками, плевал, божился, заголял неприличное, прыгал из стороны в сторону, почти плясал и ничего не видел.

Каркнули пушки, вроде и не случилось ничего – в белый свет как в копеечку. Удивилась толпа, оглянулась. Снова гром, треск, дым, и уже упали многие, а другие стоят, кровят, за прорехи в тряпье держатся и недоумевают: что происходит, почему в глазах темно и не болит? А погреба кремлевские пусты дочиста, ни одной бочки не осталось целехонькой, оттого и не болит, пьяная твоя голова. Да не долго ждать-то. Вот уже гренадеры идут, штыки наперевес, конные скачут, всего десятка два, не более. А сила за ними – палаши вперед, руби от плеча, – так даже рубить не понадобилась – от ударов резаных падали гроздьями, молили: «Не убивай!» – застывали в кровавых лужах, сами руки протягивали – вяжите, в железа ставьте, только пощадите, милые братушки.

Нате, служивые, берите нас, ведите в погреб душный, запирайте, только не бейте до полусмерти и кормите иногда, да на двор водите для известной надобности, чтоб в дерьме не плавать. Ах ты, пожить бы еще, на свет белый поглядеть самую малость! Знаем, наша вина, погуляли, ох, чересчурно погуляли, совсем безостаточно – так ведь и расплата наша будет такая же полная. Примем, опустив голову, перекрестимся и примем, а еще и покаемся. Всенародно, на площади, как от века положено, как отцы наши и деды каялись, да за беды много меньшие. Эх-ма, что ж такая за судьба наша горемычная, от роду написанная, как на камне вырезанная!

128. Развязка

Насколько знаю, порядок удалось навести только на третий день, когда центр города был уже полностью разгромлен и завален трупами. Казалось бы, окончательно разогнанная и разведенная по крепостным подвалам толпа восстановила свои силы, подобно ядовитой гидре, опять собралась на площади и стала требовать губернатора. К ним, что удивительно, вышел кто-то из чиновников и внимательно выслушал бунтовщиков. Впрочем, я полагаю, что это был очень разумный маневр: во время переговоров можно приглядеться к многоголовой своре и оценить ее уязвимые места. Теперь, спустя многие годы, я начинаю думать, что усмирять народные волнения русские умеют лучше, чем европейцы.

К полудню толпа предъявила властям требования, наглые и вредоносные: закрыть карантины, разрешить похороны на церковных кладбищах, изгнать из города врачей и заново открыть кабаки. Ну и естественно – отпустить арестованных. Убедившись в том, что бунтовщики не поддаются уговорам, генерал-поручик предпринял смелый маневр, выехав во главе конных из других ворот, и неожиданно ударил по мятежникам с тыла. Это действие увенчалось полным успехом, и без значительных потерь. Застигнутые врасплох разбойники не смогли оказать сопротивления и, видя неминуемую гибель, начали сдаваться, просить пощады и выдавать предводителей. Все было кончено очень быстро. Стоило обезвредить наиболее яростных главарей, к тому времени хорошо известных солдатам, как остальная толпа немедленно рассеялась. К вечеру по петербургской дороге подошли свежие части и выставили на всех перекрестках сильные караулы. Город был спасен, и мы вместе с ним.

Только надолго ли?

129. Доставить лично (бумага гербовая, почерк размашистый)

«Матушка, перехватил сие письмо в двухстах верстах от Петербурга, сорвал печати, челом бью за грех. Прости, иначе нельзя было! Видишь, до чего дошло? Смертоубийство, грабеж, беснование всяческое. Небывалое свершили – на архипастыря руку подняли! Святое место разорению подвергли.

Доносит губернатор: обильно идут письма подметные, показывает на раскольников. Не знаю. Мало ему теперь веры. Получается, что во время бунта его там и не было, сами справились, а теперь виноватых ищет. Как приеду, немедля объявлю ему твою волю и вступлю в должность. Одно хорошо – что полк Великолукский теперь в столице. Давно пора было это сделать, да все решиться не могли, лежебоки.

Послание подробное Твое, как говорила, сразу оглашу по приезде и прикажу развесить по городу. Гвардейцы мои отнюдь не трепещут и все, как один, готовы за Тебя в бой и не только голову сложить рады, но в виктории окончательной зело уверены. Уповай, матушка, на Господню Волю, а ежели есть возможность, пошли за мною хотя бы одну батарею, полностью снаряженную. Видать, пушки тут ко двору прийтись могут.

Сразу, как запечатаю – в седло. Думаю, что в три, самое большее в четыре дня буду в Первопрестольной. В руки Господа предаю себя и все великое Российское государство. Не знаю, в силе ли человеческой ту заразу остановить, и никто того знать не способен. Молись за меня, как я за тебя. И морозов у Него попроси, крепко попроси – не должен, не может Всевышний оставить Свою державную помазанницу».

130. Кошмар

Надо только взять себя в руки. Ничего страшного, ничего такого уж страшного. Судя по всему, возмущение закончилось еще до приезда Григория. Надо, впрочем, дождаться его собственных писем, может быть, даже только через неделю. Опять ждать! И все-таки – будем верить в лучшее. Разбой прекращен, бунтовщики арестованы. Значит, учредить точное и публичное расследование, чрезвычайный суд и публичное же исполнение приговора. Все перевернуть, а вдруг действительно заговор? Ах, бедный архиепископ, вечная ему память! Чуть не самый лучший был из попов-то моих… Как властям помогал во время мора, рекомендации врачебные распространял прилежно и требовал соблюдения, лучше любого полицмейстера. А кто ни бельмеса не разумеет, кроме своих Четьих-Миней, эти тупицы упертые, небось, до восьмидесяти годов бегать будут.

Ну, что еще? Мануфактуры надо бы из города повывесть, жаль, раньше не согласна была. Письма из Москвы перехватывать, хотя объявить придется, рано или поздно, скорее рано, слухами земля полнится, так, кажется, говорят. Ну, вот объявим – тогда и доставлять начнем, а через уксусные пары все равно будем прогонять. И выдерживать недель, скажем, до двух с половиною.

Так, депеши иностранные – и сразу новое беспокойство. Из Веницейской Албании доносят – объявился там какой-то плут, выдающий себя за нашего дорогого покойника, чуть не десять лет как бренную землю покинувшего. И, хоть сие почти что уму неподвластно, смутил много из тамошнего народа, а это все православные славяне, нам дружественные и способные на немалые услуги, особливо по нынешнему военному времени. Не зря ж к ним манифест был писан вельми торжественный, в котором звались они на бой супротив общего для истинного христианства врага и заради обретения столь долго чаемой ими свободы.

Тут надо действовать искусно, но вместе с тем решительно, дабы никто не сумел таковую оказию обратить нам во вред. Может, приказать Алексею послать туда корабль с кем-то из людей испытанных и в серьезном деле проверенных? И боеприпасами заодно снабдить союзников-то? Но как такая безумная мысль вообще родиться могла? И почему эти бедные люди ему поверили? Только подумать, признали безродного самозванца царем русским и своим собственным. И при этом пишут, что готовы придти под мою державную руку и в том присягу принести. Какая-то каша там у них в голове, совсем как здесь.

Или учинить демонстрацию, что обстоятельство это никакого значения не имеет? Дескать, сия оказия ниже нашего императорского достоинства. Может, так даже правильнее? Ах, не спешить бы, обдумать, не рубить сплеча. До завтра, что ли? Нет больше времени, опять нет. С каждым делом одно и то же: и торопиться не стоит, и откладывать нельзя. Да-с, такова уж у нас, монархов, доля.

А почтмейстеру приказать, чтоб уже сегодня перед гигиеническим окуриванием все письма московские непременно просмотреть и в которых о бунте иными словами говорится – немедля сжечь.

131. Стройные умозаключения

Не было отчего-то из Москвы известий, совсем не было. Глухо, тишина. Ни звука. Знал мистер Уилсон: тишина в России – самое опасное дело. Предвестник неприятностей, часто немалых. И не хотел, а заволновался. Стал потихоньку выяснять в клубе: оказалось, давно ни у кого не было писем из старой столицы, уже которую неделю. Ни частным образом отправленных, ни менее ценных, доверенных казенной почте ее величества. И чтобы визитеры какие оттуда прибыли – тоже никто не слышал. Молчок. Пусто. Ничегошеньки.

Не верил почтенный коммерсант в такого рода случайности и совпадения – чай, не младенец. Задумался, вспомнил о сообщениях «Gazette» и в два счета сообразил. Проверил логическую цепочку еще раз – правильно! По всему выходило: правительство проявило предусмотрительность, стоят на московской дороге карантины, задерживают проезжающих, а то и направляют в сторону от столицы. Разумно, признал мистер Уилсон. Мало ли что там за лихорадка разразилась, а «береженого бог бережет» – девиз, который русские любят произносить к месту и не к месту, но в соответствии с которым никогда не поступают. «Правильно ли в таком случае употреблять слово „девиз“? – задумался коммерсант. – Кажется, нет. И спросить толком не у кого: среди членов клуба он, по известным причинам, знал русский лучше всех и не хотел ронять свой авторитет. – Хм, разве что у Ефросиньи. Только какая от нее… Да она и слов-то таких, „девиз“, ни на каком языке не слыхивала. И понимает ли эта клуша что-нибудь кроме своего варенья?»

Получалось, однако, что и ценный груз должен добраться в Петербург с опозданием. Надо ли по этому поводу что-либо предпринять, искать связи с посредником? Нет, по недолгому раздумью решил мистер Уилсон, только навредишь. В таких случаях лучше не высовываться, внимания не привлекать, особенно в России – себе дороже.

132. Новости (с немецкого подлинника)

«Последнее время мне больше всего досаждают катаклизмы природного свойства. Так, некоторые местности у нас значительно пострадали от воды, между прочим Рига и город, называемый Тверь, по дороге отсюда к Москве, который я несколько лет тому назад построила, каменный. У нас были, кроме того, пожары, болезни, война; в последнее же время наделало нам много хлопот недомогание моего сына – это была простудная лихорадка, которая продолжалась около пяти недель. Благодарение Богу, он выздоровел, говорят даже, что эта лихорадка была необходима для роста бороды, я никогда не любила бород, но если это правда, то я возненавижу их от души.

Благодарю за переданную вами записку английского посланника, где он называет меня своею дорогой Императрицей. Я получила большое удовольствие, тем паче ее автор не мог предвидеть, что она попадет в мои руки. Я целиком понимаю его горе оттого, что он не назначен новым королевским министром в Петербурге. Попытайтесь утешить его, сколь возможно, от моего имени. Вообще, я так привыкла к дружбе англичан, что смотрю на любого из них как на лицо, желающее мне добра, и действую, соображаясь с этим. Если б Англия была бы так близко ко мне, как Швеция, я бы давно предприняла туда поездку, но по настоящему ее положению я вынуждена и не помышлять о такой возможности.

Не хочу и думать об ужасах, происходящих в Дании. Я жалею о ней и смело предсказываю гибель злым, потому что род человеческий, к чести его, так устроен, что не позволяет отдельным лицам доводить зло далее известного предела. Но, не правда ли, какое жалкое зрелище! Уму непредставимо и в то же время прискорбно до невозможности. И какая пища для комеражей – ведь о датских историях нельзя упомянуть без того, чтобы не увидеть вокруг себя насмешливые улыбки. Эти большие дети сами не умеют себя вести, как же вы хотите, чтобы они управляли другими? В них нет ни мудрости змеиной, ни силы львиной. Боюсь, что порядок и счастье надолго оставили эту несчастную страну. Сей господин лекарь, забравший там слишком много власти (трудно поверить в то, что рассказывают о нем и самой королеве), производит адское несварение желудка в государстве, которым управляет. И что подумать о государе, который добровольно подписал свое отречение, а потом делает столько шуму и, пожалуй, повелит отрубить головы тем, кто его составлял? Говорят, что он уже несколько раз требовал возвращения жены, мне это напоминает комическую оперу.

Сообщу также новость, которая несомненно доставит вам удовольствие: мои войска пробились через Перекопскую линию и вступили в Крым, и я с минуты на минуту ожидаю известий о сдаче главной крепости и капитуляции самого султана».

133. Не за страх, а за совесть

И вдруг затихло все, как после бури или метели немалой. Выйдешь в город – благодать пустотная, успокоение. Солдаты повсюду, караулы блюдут, пароли знают. И приморозило кстати, народ печи растапливать стал (пришлось закрыть глаза на приказ высокий), потянуло отовсюду дымком, так по-нашему, по-домашнему. Мотаешься туда-сюда, то в Кремль на допросы, то в Марьину рощу, где давеча злоумышленники напали на похоронную команду, что из преступников охраняемых составлена была, то в губернское управление – в который раз списки мертвецов перелопатить, и как-то благостно на душе, не то, что раньше. До бунта чувствовали, или казалось так, что чувствовали: не миновать нам грозы Господней, а как грянула она и прошла, то иные недуги прямо на глазах уполовинились. И ведь немного только укоротились листы смертные, а и то здорово. Что похоронная команда разбежалась, так им же хуже: поймают – заклеймят и в кандалы навечно. Кто утаивать больных будет – под арест и в карантин. Ради их же собственной выгоды. Объясняли им, говорили – не верили, придется теперь по-другому. Пожестче, без слюнтяйства, мягкость – вон до чего доводит.

Совсем сомнения утратились, легче стало. Возвещаешь о карантине, и знаешь – все правильно, никаких послаблений и поправок против государева указа. Мол, донесшие о заразе среди собственной семьи могут оставаться под охраной у себя дома, а скрывшие ее будут под конвоем доставлены в известные места. И солдаты уже никого не слушают, медлить не желают. Кончилось у них сочувствие к московскому обывателю.

Вся работа регулярная вернулась на круги своя. Нет губернатора – и не надо. Генерал-поручик не мешает – и ладно, помогает – куда лучше. Хоть у него с бунтовщиками забот полон рот: следствие ведет, рапорт ежедневный строчит на высочайшее имя. Сами мы себе теперь командиры. Пишем, ездим, надзираем, перевозим, пересылаем, переносим, объявляем, запрещаем и учитываем. Без страхов и понуканий. Хотелось бы еще немного денег, да не себе, народу раздать. Народу деньги очень теперь нужны. Для спокойствия.

И не успел я об этом подумать – государственная у тебя голова, Василий, – шумом полнится улица, факелы полощутся вдали, лошади проскакали, снег вздыбили, фельдъегерь в дверь: встречайте, приехало новое начальство, грозное и высокое, выше уже почти некуда. Одно хорошо – солдат в городе сразу стало видимо-невидимо. Правда, и без них уже успокоилось, улеглось, замирилось. Наш народ, он долго смертоубивству предаваться не может. Есть в нем все-таки испокон века дух благостный, христианский.

134. Счастливец

Ушел, ушел Дорофей от жестокой погони, свернул с проезжей дороги в лес по тропе еле видной, и как меж деревьев проскочил, сам не знал. То ли лесорубы ходили здесь по дрова, то ли люди болотные за торфяником – лежали поперек гиблых мест сучья, не давали колесам завязнуть. Помогла Пречистая, вынесла исхлестанная кляча. Лежал Дорофей посреди мокрого мха, не мог отдышаться. Потом встал, огляделся. Ободрались тюки, истрепались, но цело было добро хозяйское. А почему хозяйское? Кто спас, тот и прав. Все равно пути назад нет, кончилась его служба. Надо так: сначала переночевать, голод в обозленном желудке смирив, а как рассветет, выбраться обратно на дорогу, да на первом проселке в сторону, и еще в сторону, подалее от здешних мест и от столичных городов. За одну штуку сукна такого любой трактирщик досыта накормит и еще вдогонку немалую торбу уложит. В ближайшем городе сбыть товар поскорее, больших денег не спрашивая, но и не продешевив. А потом можно податься в теплые земли, только не спеша – там пока война идет, да говорят, скоро кончится. Найти где-нибудь солдатку безмужнюю, помочь по хозяйству, ну и прочее, вот так зиму и пересидеть. Ничего, сообразим как-нибудь.

Вот только голова у Дорофея кружилась, даже почитай, болела, да и в брюхе мало того, что было пусто, а еще и саднило в самом низу, с обеих сторон, прямо как от какой вши злой, особливо прожорливой.

135. Больница

Так запомнил Еремей: пуста была Москва в те дни, только все больше становилось на улице солдат. Кучками стояли они на перекрестках, грелись у костров. Даже ночью не исчезали караулы, но никого не задирали, паролей не спрашивали. И еще заметил: реже стали попадаться ему дроги похоронные. Теперь Еремей как бы при городской управе состоял. И не спросили его, кто да каков да откуда, да почему лицо словно мелом испачканное – эка невидаль! – и что за шрам на лице – мало ли у нас щербатых да увечных! Хочешь работать – милости просим, прокормим, обогреем и переночевать тоже дадим.

Тогда, в Донском, очнулся Еремей от холода. Незадолго до рассвета, в самый час между собакой и волком, и понял, что короста у него на лице – кровь засохшая. Знать, ранен он. И голова раскалывается, и спина саднит, а лечь обратно нельзя: только хуже будет, если в тепло не попасть. Знал Еремей, к доктору ему сейчас нужно, на перевязку, и раны чтобы промыли все, загнить не дали. С трудом добрел до ворот, а там легче пошло. И не обернулся: шея зажатая всему телу только зараз разрешала поворачиваться, не иначе, да и колени не совсем слушались, проседали чуток. Только и сил, чтобы прямо и под гору.

Не было шума вокруг, лишь ветер колюче посвистывал да малая собачонка вдалеке тявкала. Сбежали все, кого еще ноги носили, и целые, и избитые-поломанные. Кто спасся из них, никогда не узнал Еремей. Из раненых – должно быть, вовсе мало. Боялись в больницы-то идти, может, правильно, что боялись. Рана, она милостью Божьей зажить сумеет, зараза же никого не милует. Или сдуру страшились они, с перепугу? Сам слышал, говорили духовные, даже в монастыре, перед разорением: если кто заболел, так его в гошпитале сразу заживо в землю закапывают. Это, Еремей твердо знал, вранье, не бывало такого ни в карантине, ни в санитарных командах, а уж он там всякого навидался, на четыре жизни. Но вот тоже не заспорил отчего-то, не побежал за сказавшим, не дернул его за рясу – мол, постой, отчитайся за свои слова глупые! Знал Еремей, хребтом знал, не будет ему ответа, а только испуг да злоба, и не выйдет он из этого спора правым.

Нет, наверно, зря не пошла по врачам израненная братия: чисто было в больнице той, куда он к полудню доковылял, и не лежало там чумных, а только если с простой лихорадкой, и числом немногие, да и те по большей части выздоравливали. Удивились фельдшера, увидев Еремея, перевязали, дали отлежаться. Немногие к ним сейчас приходили, особенно после бунта, боялись, что полиции выдадут, или еще чего. Не стал им объяснять Еремей, почему не боится, только поклонился в пояс и, уходя на другой день, перекрестил длинное кирпичное здание с высокими полукруглыми окнами.

136. Форс-мажор

Ай-ай, беда, беда, какие свалились на столицу неприятные новости, словно гром среди ясного неба (так, кажется, правильно будет по-русски?). И отнюдь не обошли они кабинет почтенного коммерсанта. Оказывается, в старой столице произошел страшный бунт! Как обычно, безобразие случилось по нерадению местных властей, которые чрезвычайно дурно исполняли санитарные меры и к тому же не потрудились разъяснить населению их несомненную пользу и необходимость. Вместо этого все свелось к выпуску нескольких строгих, но плохо соблюдавшихся указов, к тому же донельзя раздраживших народ, и без того неспокойный от обыкновенных в это время года природных бедствий.

В довершение многие должностные лица (и, увы, как это ни невообразимо, сам губернатор) сбежали из города при первой возможности, бросив его на произвол судьбы. Ну, уж кто-кто, а образованный мистер Уилсон знал, что даже история древнего Рима, государства наивысшей степени организации, однозначно свидетельствует: нет ничего страшнее, нежели возбужденная и неуправляемая толпа. Впрочем, знал он также, что подобные возмущения, как бы они ни были кровопролитны, имеют обыкновение быстро затухать, тем паче если столкнутся с крепкой государственной волей. А в последнем у него никаких сомнений не возникало, ибо говорили, что в Москву уже введены регулярные войска и что преступные банды, поднявшие голову по недосмотру тамошних полицейских, рассеяны и переловлены.

Но что несло особенную неприятность – это уже совершенно достоверные сообщения о заставах, которые правительство теперь действительно было вынуждено учредить на всем пути из Москвы в Петербург. Здесь он, увы, ошибся. Ни о каком временном карантине речи не шло – не менее шести недель, а то и до двух месяцев! И чтобы подорожная в полном порядке. Ах, слишком хорошо знал почтенный коммерсант русские обычаи. Вставали на пути необыкновенно выгодной сделки шлагбаумы с постовыми, нечистые на руку караульные начальники, удлинялся и удорожался путь товара, которому уже были – и какие хорошие, какие верные! – европейские покупатели.

137. Первая депеша

«Найдена мною Первопрестольная в полном раздрае, а власти здешние – в невиданном упадке. Оно даже странно, как нынешняя беда раньше не грянула, право слово. Несмотря на указы высокой комиссии, меры были приняты половинные, а и те не выполнены. Одно слово, разгильдяй на разгильдяе! О губернаторе лучше умолчу: уехал в имение, вернулся только после тягостных событий, все пропустил, и в умиротворении, ныне по городу вполне наступившем, его заслуги нимало нет. Думаю, отпустить его обратно в деревню, на покой. И о том довольно.

Особенно охвачен унынием местный народ, доходит и до отчаяния, даже среди дворян, что уж говорить о мещанах и прочих. Последние остатки разума потеряли, косностью больны и ни к каким предосторожностям не способны, а многим от властей извещаемым разъяснениям нисколько не верят. Генерал-поручик, впрочем, деловит и помощь мне нужную оказует. Цифры сказывают, что за последние дни меньше народу сгинуло, но не знаю, можно ли сему верить.

Думаю установить тем дохтурам да лекарям, кто в санитарных отрядах и карантинах, тройное жалование, и пообещать, что в случае смерти их семьи получат значительный пенсион. Прошу одобрить. Еще донесли мне, что ни в университете, ни в Доме Воспитательном – а там одни малые сироты – мертвых вовсе не было, потому что они больных в свои стены не допускали, а вещи и даже пищу в уксусе мочили и дымом окуривали. Так что распорядился я о выдаче уксуса бесплатной и повсеместной, хотя бы для больниц, людям же за малые деньги. Думаю, и в Тверь за ним послать, аще не хватит.

Спасем ли город, не знаю, но силы положу последние и запоследние. Со щитом или на щите, как древние греки рекли. Завтра созову докторов да хирургов, потребую от них отчета и строгих ответов. Следствие о бунте и смертоубивстве благочинного уже учредил и допросы начал. Поверишь ли, матушка, солдаты кремлевские тоже в грабеже замешаны. Не знаю, сыщем ли всех, хотя друг на друга показывают охотно и многие каются».

138. Последняя просьба

Кончена жизнь, ах, кончена, и вовсе ведь не во славе. Да как получилось такое? Словно сон дурной, ан нет – не проснуться никак. Слаб человек, грешен, но как вышло, что все напутал, что дезертировал – себя опозорил и предков до незнаемого колена, нет мне прощения.

И, как назло, нужно же было сразу случиться разбою этому. Был бы на месте, не хуже остальных справился. С ворьем воевать – дело привычное, мы бы здесь никому не уступили, еще быстрее бы город очистили, тысячекратно закидали бы гнилую скверну горячим щелоком. А теперь – все. Господи, объясни, где ошибся я, отчего оплошал, помилуй меня, недостойного, если сможешь. Нет, не простит, и сам бы я себе не дал отпущение. Так ведь не одни же грехи в зачет пойдут у апостола… Ах, гордыня, гордыня, уймись же ты наконец, не гони меня жалом острым в темень адову! Только молиться, только молиться остается. Прими меня, Господи, услышь сердечное послание стариковское, поскорее прими меня в лоно Свое!

139. Общий сбор

Тонко ухватил его сиятельство суть дела. Не долго разбирался, сразу сердцевину ущипнул, без промаха. Правильный приказ, выполнять – одна радость, с душевным теплом печати ставил на предписания и отправлял за господами эскулапами наряды караульные. Пусть-ка ответят, сукины дети, наконец, – никак не добьешься от них простого русского слова – чума это или нет и как ее, мамочку, прижечь хорошенько, до пепла летучего и угля черного. И почему ж столько народу по слободам мрет – от толчеи, что ли? Чем курить, как вымачивать, что в огонь кидать?

Всех соберем, никто не укроется, и запись проведем наивернейшую, потом не отопрешься. Как на суде монаршем, точнее, на следствии – только что без известных орудий. Пожалте, господа всезнайки, расплетите языки и извольте говорить прямо и с надлежащей артикуляцией!

140. Окончательный ответ (продолжение третьей тетради)

Лицо председателя высокой комиссии показалось мне до странности знакомым. Крупная нижняя челюсть, распахнутые глаза, мощный нос, породистый рот, гордая осанка, распирающие мундир плечи, но при этом какая-то необычная ущербность взгляда или, может быть, жеста. Впрочем, она вовсе не отражалась на интеллекте одного из хранителей имперского трона и проявляла себя разве что в излишней нервности движений. Человек неопытный ничего бы не заметил, но я сразу обратил внимание на постоянное шевеление пальцев его десницы, особенно мизинца и безымянного, а также на вертевшийся вокруг правого виска указательный. Иногда палец опускался в ушную раковину и что-то там упорно искал. Держу пари, что высокий председатель, хоть и не качал ногой, но наверняка выводил ею под столом некоторый замысловатый узор. Что гнело этого человека? В чем он мог быть не уверен – ведь не в себе же?

Как будто мои мысли нуждались в подтверждении, он тут же начал заседание, огласив ясно продуманную повестку дня. Без вступительных слов и упования на волю Всевышнего. И сразу возложил на нас тяжелое бремя, почти что ответственность за происходящее, твердо сказав, что именно раздоры среди господ медиков были одною из главнейших причин распространения эпидемии по городу. Положа руку на сердце, он не был совсем неправ, но все-таки, не было ли это немного несправедливо, особенно по отношению к тем, кто не мог, и уже никогда не смог бы ему ответить? Ведь столько раз за время мора мы взлетали, несомые очевидной надеждой, дабы немедля ухнуть в очередную пропасть. Не потому ли в наших действиях не было слаженности и – да, определенной жесткости – лучшего слова мне не найти. В таких ситуациях, рискну я теперь сказать, продуманная жесткость просто необходима. Но она может принести пользу и, что не менее важно, восприняться народом как должное только при условии откровенности властей, сколько бы болезненными ни были их действия.

Итак, нам надлежало немедля дать согласованный ответ на ряд вопросов. Для ясности их зачитали дважды. Во-первых, следовало определить название моровой язвы, иначе говоря, назвать слово, которое давно висело у всех на языке, но до сих пор ни разу не было явственно и утвердительно произнесено в высоком собрании. Во-вторых, дать решительное суждение о пользе карантинов и о том, кого туда потребно помещать и под каким видом. В-третьих, высказаться о путях заражения: идет ли оно благодаря миазмам, посредством воздуха или для возбуждения недуга необходимо прикосновение к больному или предметам его обихода? И последнее: есть ли какие способы излечения или хотя бы воздействия на болезнь?

Легко заметить, что вопросы эти – не одного ряда, что одновременно делало нашу задачу и легче, и труднее. Наименование «чума» было уже несчетно говорено в кулуарах этого здания и за его пределами и особой сложности не несло. Разве что нас мог настигнуть державный гнев за ошибку, нынешнюю ли, давешнюю, особенно если дела примут дурной оборот. Тогда мы могли бы поплатиться за теперешнюю ретивость или прошлую неуверенность. Но все же констатирую: страх в зале заседаний отсутствовал или, по крайней мере, был нами согласно приглушен.

Вопрос об излечении мы, конечно, обошли, но, словно по обоюдному сговору, это умолчание нам было позволено. А в остальном повторили сказанное ранее: язва передается путем прикосновения к больному или его вещам, поэтому изоляция всех пациентов строго показана с санитарной точки зрения, а карантины необходимы. Заразные же помещения необходимо сначала окуривать, а потом проветривать. Здесь мы долго спорили, в каком порядке совершать эти действия, пока не пришли к очевидному: ведь после окуривания все равно придется проветривать. Усилия, которые столько образованных людей затратили для составления небольшого документа, с содержанием которого все они были согласны почти с самого начала, еще раз свидетельствуют о том, до какой степени мы устали.

141. Выводы

Написали, господа доктора, написали, все верно, а ничего нового. Мы ж до единой строчки оные советы знали, мы ж даже их соблюдали по мере сил. И что? Был ли толк от карантинов-то энтих или только народное озлобление? И мрут, мрут-то по-прежнему, по шесть, а то и семь сотен в день, обезлюдеет город скоро, одни солдаты останутся, и врачи, да еще заключенные.

Однако граф, или если по официальному, то генерал-фельдцейхмейстер изволил сказать, что хучь новостей в оном документе и нет, а все же есть. Существует на то ее императорского величества твердое мнение: какие меры ни принимай, и какие институции – так и изволил выразиться, «институции» – ни построй, не будет пользы без исполнения их полного, а не половинного и не на две трети. Особливо, добавил, сие верно для моровой язвы, которой дай малую лазейку, так она в нее тут же пролезет и сведет на нет усилия многих верных государевых помощников. И при всех уже грозно заметил, что недостаточно самому быть хорошим караульным, надо следить, чтоб и соседний пост не дремал.

Всем больным – карантин без исключений, прикосновения же к их пожиткам и разграбления никоим образом не допускать. За ослушание – грозные кары, а, напротив, за исполнение – благоволение и щедрость, с расстановкой подчеркнул, неистощимая щедрость самой государыни. Еще сказал, что строгость мер противоэпидемических нужно искупать народу послаблением: устройством в некоторых местах бесплатного кормления (только чтоб никакого вина) да работами общими полезными за мзду различную.

Ах, слова-то верные, да как такое счастие устроить? Город уж наполовину мертв, зияет мерзостью запустения. Заранее готовиться надо было, а не ждать, пока гроза Господня ударит по нам звонким молотом. Ан впрочем, делать нечего, будем по мере сил запрягать. Веет, веет уже в небе холодом, авось и пронесет. Перекрестимся при сих словах. Ввечеру еще надо в церковь забежать, свечку поставить да к иконе приложиться.

Нищих же из города граф велел удалить в отдельный карантин, а кошек да собак бродячих, от которых, по мнению господ докторов, существует опасность заражения, всех перебить. Пущай каторжные постараются.

142. Отпевание

Громко хоронили благочинного, громко и торжественно. Положили покоиться ему там же, где мученичество принял – так генерал-фельдцейхмейстер, говорят, самолично распорядился. Вымыли, вычистили монастырь, солдат у входа поставили, всех, кого надо, известили и велели непременно быть. Только чистой публики немного набралось. Как иначе? Вестимо, боязно: ведь вовсю еще гуляла по городу коса острая.

Архимандрит вышел к пастве в полном облачении, властный, как прежде, – видывал его ранее Еремей, пусть издалека, ни в чем не изменился владыка, только взгляд потемнел, посуровел малость. «А был ли он тогда в монастыре?» – не мог вспомнить Еремей, отказывалась голова, расплывалось у него в памяти о том дне одно черное пятно. Должен был архимандрит по указу Синодальному объявить сорокоуст покойному да его убийцам анафему, а не стал – видать, не дошел еще тот указ до Москвы окончательно, хоть и слышали о нем уже многие. Зато речь префекта академии хороша была, заслушался Еремей. Префект по должности и по совести надгробное слово сказывал и немалое к тому усердие применил. Упрекал он громогласно народ московский за изобильные суеверия и за противление матери нашей, Православной церкви, и за многие другие грехи, имя коим уныние, леность, алчность и скопидомство.

Хороша была та речь, одно только угнетало Еремея: были вокруг чернецы да послушники, еще какие попики из приблудных, солдат тоже стояло немало с офицерами и господа сенаторы, и купцы первостатейные, даже кто из мещан богобоязненных, да вот не слышал речи этой сам народ московский, не пришел он проститься с архиепископом – не желал каяться, упорствовал. Но, сказали Еремею (стояли среди челяди монастырской дружки его прежние, с лицами полузнакомыми, но архиерейских посещений отца Иннокентия не забывшие), и это поправят, заранее вышло именное распоряжение: отпечатать слово надгробное на языках российском и немецком, и в широкое распространение пустить. Удивился, Еремей – отчего ж тебе и на немецком? Тут уж собеседник изумиться решил – неужели до сих пор Еремей, впрочем, что с него, служки-то слободского взять, не понимает тонкой политики? Высоко смотрит наша власть, далеко видит.

143. Скорбь

«Я уже имела несчастье писать вам о продолжающейся в Москве эпидемии прилипчивых болезней. По большей части это гнилые горячки, злокачественные, с пятнами и без. Печально сознавать, что тамошние власти не проявили должного усердия для выполнения моих вполне определенных инструкций. Да, представьте, среди моих слуг есть и нерадивые. Обыкновенность эта известна многим монархам и трудно устранима в любом государстве. Население московское, к сожалению, подвержено бездне суеверий и сопротивляется гигиеническим мерам, декретированным врачебной комиссией, что была предупредительно создана моим указом еще несколько месяцев назад. Особенно же прискорбно, что люди необразованные склонны во всех посланных им Богом несчастьях винить власти, а не собственное нерадение. Вот и на этот раз отдельным преступникам удалось посеять смуту среди простого люда, чрезвычайно усиленную тем тяжким положением, в котором оказалась Москва, а это, должна вам сказать, особый мир, а не город.

Испытывать чересчур большую тревогу по этому поводу отнюдь не нужно. Немедленные и решительные действия группы ревностных чиновников позволили обуздать бунт в самые короткие сроки, однако, увы, не обошлось без жертв. Больше всего я грущу о московском архиепископе, человеке рачительном и просвещенном, показывавшем своими действиями пример всему российскому духовенству и от того бывшем мишенью для людей косных, возможно, алкавших его смерти. Нечего и говорить, что в отличие от лиц светских, он не обладал значительной охраной и потому оказался уязвим для распаленной толпы, которая умертвила его самым бесчеловечным образом. Такова участь лучших, и нам теперь остается только молиться о душе несчастного. Впрочем, мне сообщают, что все зачинщики и исполнители сего гнусного дела задержаны и что в их отношении неизбежно точное следствие и справедливое возмездие».

144. Респект

Вчерась интересно было. Никогда такого не видывал, чтобы народ сам на рожон лез, кроме как по воинскому делу, а, Василий? Купчики явились, торговые люди, настоящие, из старомосковских, тех, что медленно думают, да быстро делают. Чисто одеты, выбриты, сапоги смазные, картузы на локотках держат. Четверо сзади, один, самый старший – спереди. Депутация, одним словом. Степенно держались, без подобострастия. Старший, правда, не мастак оказался говорить, все время с запинкой, ну так остальные ему без обскоку помогли, быстро разобъяснили. И ведь верно предложили, что удивительно. Сами, говорят, создадим особые комиссии по надзору за болезнями, из своих людей. И платить им будем, и следить станем. Видим, дело вы, власти, значит, делаете большое, но только не управиться вам. Вот написал, и даже самому удивительно. А когда сказали – аккуратно, без экивоков и политесу, – то понятно было, прозрачно, как стекло. Так даже если что, подписался бы самолично и наверх собственноручно бы отослал. «Нам-то больше поверят, – говорят купчины, в кружок стриженые, – мы-то для них свои».

Ну, ладно, теперь докладать надо. Тем боле, согласен – значит, не трусь. Вошел в кабинет, поклонился. Вокруг – от мундиров тесно, генерал-поручик еле на ногах стоит, но тоже во фрунт тянется. Изложил графу купеческую пропозицию. А у него уже на столе бумага лежит, о Комиссии для предохранения от язвы, чтобы туда врачей и служилых людей государевых вместе посадить и все дела вершить. И мое там стоит фамилие посреди прочих – да, дорос до чести великой…

«И, – говорит генерал-фельдцейхмейстер раздумчиво, – надо бы туда из уважения к памяти благочинного и чтобы оказать респект пастырям нашим – так государыня всегда выражаться изволит – поместить вот настоятеля собора Успенского, отца Александра, например. Почтенный служитель, вельми уважаем паствой за скромность и душевность нрава. А старшего из купцов-то этих как звать-величать?» Кто-то наклонился, подсказывает. «О, это имя в Москве тоже весьма известное, – кивает граф, – ума не приложу, кто ему донести успел, – вот и его, пожалуй, внесем, пусть нелживо свидетельствует мещанам и торговому люду о полезности твердых предписаний и о строгих карах за уклонение». Удивился генерал-поручик, он там за председателя стоял, но прекословить не осмелился и тоже руку приложил. Пущай будет купец, авось помехи не составит.

145. Покупка

Я читал приказ комиссии довольно безучастно, я был просто обязан его прочесть по служебному положению и, подчеркну, по своему врачебному долгу. Впрочем, было еще одно соображение: окольными путями мне в руки опять попало письмо петербургского соотечественника, на этот раз с просьбой подробного рассказа об эпидемии. Упомяну здесь, что события последних месяцев плохо сказались на моих делах, поэтому вознаграждение, подобное прежнему, могло прийтись очень кстати. Мешало одно – отсутствие сил и времени. И тут подвернулся указ новообразованной комиссии, в которую я, конечно, не особенно верил. Можно было просто сделать копию и разбавить ее несколькими собственными суждениями – да, это небрежение, но ведь никому не вредное, и кроме того поступок вовсе не бессовестный, а совершенный во имя собственной семьи. Увы…

Вернусь к главному. Казалось, поименованные меры были все теми же, а излагавший их язык по-прежнему неудобоварим – даже самое страшное бедствие не в силах изменить стиль официальных документов, но мне на глаза сразу попалось несколько нововведений. Для начала – тем, кого выпишут из больниц и карантинов, обещались немалые деньги, пять рублей холостым и десять женатым, а кроме того, новая чистая одежда. А дальше было еще удивительнее: «Тем же, кои о мором пораженных, но ни своей, ни других жизни не брегущих, донесут, что укрывают опасную болезнь, дадено будет по десяти, а за приведенного в полицию со взятыми скрытно после умерших пожитками, также и за продающего старое платье, когда оные в том изобличены, по двадцати рублей за каждого человека».

Это было неожиданно и верно, просто и действенно. Я достаточно видел этих людей, я понял: вот решение. Уставши объяснять правильность своих мер, утомившись карать за их неисполнение, московские власти стали покупать свой народ. И народ уже был готов ударить по рукам, надо было только это понять, угадать нужное мгновение. Сейчас, на самой грани распада и ужаса, не прийти к согласию было невозможно. Алчба ослепляет даже страх. Деньги обещались немалые, тут уж не прогадаешь.

Я переписал лежавший передо мной документ, почти ничего не добавив.

146. Докладная записка

«Из прочих же событий подобного рода почтительнейше доношу, что неподалеку от одной деревни, находящейся в стороне от петербургского тракта, карантинною стражей была найдена мертвою семья из четырех человек, а с нею неизвестный тамошним обитателям мужчина роста среднего, православный, волосы русые, одеждою мещанин или ремесленник, с рукою левою незадолго до смерти пораненной, в городских сапогах.

Дом сей стоял на отшибе и другими жителями того урочища навещался редко. Определить причину смерти оказалось невозможным, поскольку еще до прибытия вызванного из Твери хирурга фельдфебель, будучи не в силах со своею малою командой охранить имущество покойных от посягательств остальных селян, приказал весь дом и прилегавшие к нему постройки сжечь, согласно высочайшей инструкции. Церковному же начальству мною о том случае не сообщено».

147. Щедрость

Антиресный указ сочинили мы, нечего сказать. Тут тебе и кнут, тут и пряник. За энто награда, а за то – штраф с каторгой. Не особо деньги считают, правда. Хоронить хотят только за казенный счет, поскольку по сие время «многие жители мертвых сами на наемных лошадях на кладбища вывозили и до оных, сидя подле самых гробов и на них облокотясь, препровождали, чрез что легко заражаться могли».

Хорошо, согласен. И за доносы о больных награждать – верно. За сведения об ограблении трупов – тоже правильно, и преосвященный тут особо настоял. Вещи мертвецкие мор питают, здесь спорить не о чем. Но уж отдельно платить за указание скрытых тел рабов божьих, что от мора преставились – не знаю, не слишком ли? Широко размахнулись. И за трупное ограбление и прочее вещей унесение от мест, в которых больные состояли, – сразу на плаху? Или даже прямо сразу позволено – к праотцам, если in flagranti delicto… Да, так и написано: «немедленное и беспощадное», вот оно куда завернули. Не возопиет ли народ опять, не взбунтуется ли? Только один пожар загасили.

148. Казнь

Обратно бил на каждом углу барабан, снова кричал глашатай важные от властей известия. Не хотел слушать Еремей, но буравились слова ему в голову злым червяком, проникали внутрь. Во исполнение указа о мародерстве… Четверо преступников… Взятые на месте с поличным посреди покинутых хижин в Покровском и Преображенском… По высокой милости государственной признаны совершившими еще до указа, а потому смерти не подлежащими. Бить кнутом, заковать в железа и в похоронные команды немедля определить… Соучастников же, числом до пяти, прилюдно заклеймить… И – бессрочная каторга.

Не хотел Еремей, а побрел вслед, словно околдованный, прямо мимо него повезли телегу. Четверо их там и было – ровно как объявлено. Тяжело шли лошади, ступая разбитыми копытами, только двух нашли в полиции кляч, совсем старых. Долгими складками тянулась вялая и пятнистая конская кожа – успел разглядеть Еремей, рядом шел. На преступников тоже посмотрел. Один только сидел прямо, ни за что не держался, другой пытался куда-то ползти, даже голову не мог приподнять, видно, сильно над ним поработали доблестные молодцы, как и над теми двумя, что лежали как попало, рядышком, на грязной соломе, лишь дышали прерывисто. Только странно: волосы спутанные, лица помятые, в испарине, а следов побоев да сукровицы не заметно ничуть.

Понял вдруг все Еремей. «Эй, служивые! – позвал. – Есть ли тут дохтур какой?» – Не ответили ему поначалу, тогда назвался, госпиталь помянул, карантин, послали к офицеру, что спереди ехал, саблю держал тяжелую. Снял шапку Еремей на ходу, обратился к его высокоблагородию. Доктора бы надо этим двум да, может, и в карантин, а солдат к ним подпускать нельзя вовсе – заразиться могут. Недоверчиво слушал офицер, да тут, как откуда ни возьмись, санитарный поезд наперерез идет. Замахал руками Еремей, смутил офицера, и – к поезду, а в нем доктор знакомый, иноземец, водил его Еремей по слободе не один раз. Отогнали штыками тех двоих, что двигаться могли, в сторону, осторожно забрался в телегу врач, ощупал лежавших, что стонали уже прерывисто, в сознание не приходя, и приказал их, по распоряжению Высокой комиссии, немедленно в карантин. А Еремею приказал за третьим посмотреть, дескать, сомневается он, и нельзя сразу троих прямо с плахи снимать, неуважительно получается, господин офицер обидеться могут. Уже совсем не хотел Еремей, а дальше пошел. Надо.

Повели соколиков на эшафот, все там было загодя приготовлено, и палач с кнутом мокрым, алчным. Только здесь упал третий злодей, завопил от боли, и опять не поверил капитан, но уже сам поманил Еремея. Распахнул Еремей тряпье вонючее, сразу в нужное место заглянул и тут же подозвал господина офицера и чиновника полицейского, что их на плахе дожидался, – пусть сами смотрят, только издали. Сизый, почти уже черный желвак ширился на глазах в левом паху преступника, да и справа виднелся еще один, поменее. Еремей нагнулся и прикрыл умирающего, завязал покрепче кушак, схватил за ворот и поволок в сторону. «Да уж отболел я, братцы. Нет, не заговоренный, а отболел и выжил, и через карантин прошел, и бумага у меня о том справлена», – говорил он во все стороны, но солдаты все равно отшатывались тугой волной и цепко держали приклады, миг – и ощерятся штыками. За спиной певуче свистнул кнут, и ему немедля откликнулся долгий нутряной крик.

«А ведь правильно их казнят, – вдруг подумал Еремей, – они ж мало того, что против Бога и людей грешат, так и другим, невинным, дале заразу несут. Это хорошо, что от добра похищенного только сами они язве и приобщились. Да разве еще тюремщики с караульными».

149. Разочарование

Мистера Уилсона постигло самое страшное, что может произойти с мужчиной цветущего возраста, достигнувшего кое-чего на избранном поприще, твердым и уверенным в делах и поступках. Почтенный коммерсант начал сомневаться в самом себе. А как удержаться от такой душевной напасти? Сделка была продумана до мелочей, партнеры, обещавшие в целости и сохранности переправить груз из старой столицы – надежные и проверенные. Не раз с ними вел коммерцию – не подводили. Божились, что в старой столице подверстаны ими купцы, чуть не самые из тамошних крепкие (фамилий, правда, не называли, что и понятно). Не могло здесь быть оплошности. И вдруг все распалось без малейших объяснений, товар пропал, немалый задаток испарился, от верных посредников – ни слуху, ни духу, и главное, ни один из ранее опробованных каналов не был в силах принести хоть какие-нибудь правдоподобные известия. Значит, приходилось предполагать самое худшее.

– А что, – внезапно осенило мистера Уилсона, – если в Москве действительно страшный мор?

Даже заходил по кабинету в волнении, застучал трубкой пустой о стекло оконное. А в ответ ему – такой же стук, только в дверь. Открыть немедленно! И конечно – срочная депеша. Достопочтенного господина Уилсона и прочая, прочая, вместе с другими британскими негоциантами срочно вызвали к господину Суоллоу, генеральному консулу посольства его величества Георга Третьего в столице Российской империи, городе Санкт-Петербурге.

150. Серное окуривание

«Матушка, пишу тебе, как на духу, правдиво и подробно. Карантины по городу обустроены заново и работают хорошо, под неусыпным надзором докторским и полицейским. После многих моих разъяснений и обещания давать при выходе из карантина небольшую мзду и новую одежду, народ стал роптать заметно менее. Говорят даже, иные стали прикидываться чумными, чирья себе углем мазать, только чтобы в карантин их забрали да накормили хорошенько. Так что здесь порядок. Но вот забота старая: не знаем и поныне, как убедить, чтобы жгли все, что от недужных остается. Тащат по-прежнему, как тараканы.

Правда, дохтур швейцарский, Сен-Николаз прозываемый, что здесь в университете лекции ранее читал, изобрел продувать это тряпье и иные вещи, а то и сами жилища, серной вонью. Дал я каторжникам таковую одежду носить, и до сей поры ни один не заболел. Коли еще несколько дней продержатся – начнем обкуривать дом за домом, мануфактуры и места присутственные, а как получим благословение, то и церкви. Другие врачеватели тоже предлагают разные методы из книг иноземных, и я их все проверять приказываю. Но покуда ослабления мора отнюдь не заметно, и неясно, откуда таковое произойти может. Тщусь, однако, слабою надеждой, что хоть на малую толику в ближнее время спадет, если не нашими трудами, то Божьей милостью.

А город здешний, право слово, устроен ужасающе: ни ума, ни порядка. Не раз думал я, грешным-то делом, что заразе посреди него самое место козырное. Небось и ранее бывали таковые случаи, только меньшего размаху, и по попущению городских властей прошли незамеченными. Разгрести эти хлева – тут не один Геркулес потребен…»

151. Фатум (третья тетрадь клонится к окончанию)

Я видел, что граф, несмотря на его неустанную деятельность, с каждым днем начинает понимать, что, быть может, нам не удастся выбраться из пропасти, куда нас бросила десница Божия. Тем выше я мог оценить то, что ни разу он не отступил от твердо намеченного плана действий, не позволил ни малейших колебаний ни себе, ни другим.

И все же улучшения не наступало. Октябрь перевалил за середину. Я помню, как полностью истощенный утренним посещением карантина, после чего нужно было проследить за обработкой нескольких строений серными газами, я брел по направлению к своему дому, в котором не ночевал уже несколько дней. Карантин, госпиталь, управа, другой карантин… Я давно сбился со счета. Уже стемнело, но в окнах не было огней. Меня никто не встречал, но поначалу я не придал этому никакого значения. Я знал, что слуги сбежали от нас еще в прошлом месяце, испуганные рассказами об иноземных врачах-отравителях, к которым я, по их мнению, не мог не относиться.

…Что делать? Даже сейчас, по прошествии многих лет, мое дыхание прерывается, а перо выпадает из рук. Я не хотел ничего рассказывать о своей частной жизни, и вот, избежать этого более никак невозможно. Должен ли я детально описывать, что за картина предстала мне в тот проклятый вечер, повествовать в подробностях, как, повинуясь долгу, я был обязан сам разыскать похоронную команду, как сопровождал обернутые в рогожу тела моей жены и дочерей за дальнюю заставу, на новое, только учрежденное графским приказом кладбище, как не имел даже возможности проститься с ними по-людски и по-христиански?

По дороге назад нас застиг сильный и внезапный снегопад. Лошади едва брели, мы несколько раз соскользнули с дороги. Так в Москву пришла зима, которую в России часто называют старухой и сравнивают со смертью – впрочем, это обыкновенно у многих народов. В этот раз она подарила нам жизнь.

152. Наблюдательность

Доктор Полонский редко выходил из карантина. Большая была смертность, не выпадало ему покоя и продыху. Не мог он ничего не делать, пробовал порошки разные, соли и кровь пускать пробовал. Плохо помогало все, очень плохо. Не сдавался доктор, продолжал работать и гигиенические процедуры соблюдал твердо – парами уксуса обкуривался, неугомонно употреблял чеснок и одежду после посещения больных менял на свежестиранную и хорошо проглаженную. «Пока сам здоров, – так себе говорил, – нужно действовать. Делать, что можешь, и совесть держать в чистоте. Напоминал он себе кого-то из античных героев, только никак не мог решить, кого именно. Героя, конечно, самого высокого и трагического, ибо неслась колесница судьбины все неотвратимей к самой что ни есть верной пропасти».

Только заметил он с холодами, еще самыми ранними, – безо всяких его усилий, даже у тех, к кому подойти не успел, затягиваться стала болезнь, уж не на другой-третий день убивала, по-прежнему щадя совсем немногих, а длилась почти целую неделю. Нет, и здесь не так: выздоравливать стали, он сел, подсчитал – едва не свыше половины. А еще чуть погодя заметил: меньше стало пятен багровых на телах у больных, чирьев разных, только бубоны черные, даже все больше синие. И уж не падал никто внезапно, как ударенный злой лихорадкой, а многие даже ходить могли. С каждым днем мягчела хворь, словно устала косой махать, выдохлась.

Знал доктор Полонский: это явственно доказывает, что дело не в миазмах, никогда он им веры не давал. И других, сколь силы есть, отговаривал. Дурная теория, ее в университетах профессора придумали, те, что настоящего мора в целой жизни не видели. Боялась холодов заразная сила, таяла, нужен ей был, видать, все равно как растению, воздух теплый и мокрый. И некоторые дополнительные питательные соки, точный состав коих науке покуда неизвестен.

Убиение же всех собак бездомных, определенное Противочумной комиссией, доктор не одобрял. Пустое это дело: кто ж бродячих собак гладит? А без касания зараженного предмета передача болезни невозможна, это доктор полагал математически установленным. И животные тут совершенно ни при чем.

153. Чудо

А назавтра выпал снег. Первый да ранний. Никогда такого не бывало – октябрь только за середину перевалил, самая осень. А потом – снова и снова метели дунули, и вдруг самые морозы в силу вошли, словно в январе. Заледенела немедля река, и не стало в городе ни собак, ни кошек. Никто в комиссии не признавался, сколь сильно мы ждали этих холодов, но не менее сильно мы ждали подтверждения своих надежд. Потому что жить теперь тебе хотелось, Гаврилыч, и другим, знать, тоже пришла на ум мысль о близком спасении. И искали любые тому знаки, жаждали хотя бы слабых доказательств.

И вдруг их начали, с каждым днем все достоверней и радостнее, приносить губернские писари и квартальные надзиратели, карантинные врачи, частные смотрители и назначенные старшими над управами офицеры. У одного иноземного дохтура, который и права-то на лечение имел почти птичьи, умерло в Покровском карантине только четверо за день, это из двух-то сотен! Выписали мы ему сразу награждение. И сами от того страсть как довольны были.

А спустя еще чуток – громче стали господа медицинские ученые спорить, кто из них главный, кто вернее других сумел дело поставить, кто раньше всех предупреждал честной народ о заразе и кто больше на ристание с мором безоглядное положил своей распоследней силушки. И от того лекаря, что ледяной водой однова пользовал, пришла цидула, чтоб ввели его методу немедля и повсеместно, да уж поздно, спасибо, сами управимся. Вестимо, чуют наши ученые избавление и большую мзду, слетаются, словно стервятники, чтобы чужую добычу съесть и свою не упустить. Раньше всех замахали крыльями, ну, на то им образование кафедральное и дадено. И язык латинский, древний, звучный, тягучий и вельми заковыристый.

Правы, впрочем, оказались дипломированные молодчики, и сам я заметил, что меньше дрог похоронных становилось в городе, а раньше ведь по нескольку раз встретишь, даже только с утра если. И списки смертные ту же самую весть прерадостно подкрепляли единым хором. Мор уходил, прибитый густым снегом, покидал многострадальную московскую землю.

Пришло время суда да наказания, время справедливости государевой.

154. Бодрость

«Да, дорогая моя, восемнадцатый век играет с нами злобные шутки, однако же не будем предаваться чрезмерной меланхолии. В Москве теперь полный порядок, о чем меня в своих письмах не раз уже известил граф Орлов, чьим административным талантам я вверила управление этим древним городом, святым для любого сердца русского. Признаюсь, он сам настоятельно просил меня позволить ему отправиться в Москву, дабы рассмотреть на месте, какие пристойнейшие меры можно принять к прекращению сего зла. Я согласилась на сие сколь доброе, столь ревностное с его стороны дело и, надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он ныне подвергается. Губернатор же мною отставлен по летам его. Увы, сей доблестный воин пережил свою славу. Пусть это будет уроком государям: помощников в великих делах надо вовремя выбирать и вовремя же менять.

Но довольно жалоб! Мне сообщают, что смертность в старой столице идет на убыль, надеюсь, что с ближайшими письмами эти известия подтвердятся. Вообще же оная язва поражает сплошь только чернь, лица высших сословий от нее почти совершенно избавлены, таково, по-видимому, природное свойство этой болезни.

Мне кажется, нельзя без грустного впечатления обращать взоры на Данию. Я до смерти боюсь, чтоб этому ребенку королю не внушили мысли рубить головы. В таковых интригах пленных не берут. Если же он это теперь сделает, то будет часто повторять, я вам в том ручаюсь. Какая горестная комедия! В сущности, он будет карать за то, что он сам, как человек слабый, им дозволял.

Прошедший год был для меня тяжелее предыдущих, болезнь великого князя, эти московские истории много озабочивали меня, однако я имела и добрые вести и ныне бодра как никогда. Уныние столь же не к лицу монархам, как гордыня или бездействие. Пример у меня самый очевидный. Мы прожили один лишь только месяц в тех же условиях, в каких Петр Великий провел целых тридцать лет. Он вышел из всех испытаний со славою, мы же надеемся выйти с честью».

155. Занавес

Я знал о предстоящем процессе, но, признаться, меня удивила мягкость наказания. Скорее всего, таковы были мудрые намерения властей, которые не желали излишне раздражать народ, а, наоборот, хотели поразить его своим великодушием. Кстати, таковой план, если он только существовал, увенчался полным успехом. Ни от кого из моих помощников я не слышал неодобрения приговору. Смешно сказать, повешено было только четверо, из них двое были несомненно уличены в убийстве несчастного архиепископа. И это после такого страшного бунта, приведшего к стольким жертвам и разрушениям!

Еще несколько дюжин, никак не меньше, заслуживали той же участи, но их пощадили, заставив, однако, сперва тянуть жребий, дабы определить тех двоих, кто должен был взойти на эшафот вместе с парой явных преступников. Да, во многих затруднительных положениях русские любят полагаться на высший промысел (или то, что они за него принимают) и считают такой образ действия весьма справедливым, о чем власти, кстати, прекрасно осведомлены. Тех разбойников, коих судьба избавила от смерти, затем бичевали, вырвали ноздри и отправили на каторжные работы. Замечу здесь, что отнюдь не всех осужденных, чуть не каждый из которых, кстати, принадлежал к рабскому сословию, били с одинаковой силой, несколько щадя малолетних. Русские – большие искусники в том, что касается телесных наказаний, и подразделяют их на самые различные разряды, от почти наверняка смертельного до способного причинить один лишь позор и публичное поношение. В этот раз никого не увечили, по крайней мере, на моих глазах.

Объявление приговора и само наказание заняло целый день и производилось по всему городу, из этого вы можете судить, сколько было виновных. Двух убийц повесили прямо в монастыре, на месте преступления, что я тоже не мог не одобрить. Сам я этого не видел, поскольку решил посетить главную площадь города, именуемую Красной (я думаю, вам это известно и без меня – как вы уже заметили, я не считаю нужным сообщать те сведения о России, которые любопытствующий может почерпнуть из иных источников). Замечу на правах свидетеля, что перед казнями было прилюдно освобождено не менее сотни обвиняемых, чью вину власти сочли неустановленной или незначительной.

Всего через несколько дней граф покинул Москву. По-деловому, без каких-либо празднеств. За неделю до этого в город был прислан новый губернатор. Заблаговременно узнав о составлении конвоя, я смог условиться с одним из младших офицеров, чтобы он доставил в столицу мой отчет, к которому я за это время сумел добавить еще несколько интересных документов.

Зачем я это делал? Не буду скрывать, меня терзало страшное одиночество, и любая работа была избавлением от мрачных мыслей, поселившихся в моей голове. Скрип пера был лучше бесшумной пустоты обезлюдевшего дома, заставлял забывать, пусть не надолго, о безвозвратной утрате, которую я понес. Скажу даже, не заставь я себя заняться этой, по большей части совсем неинтересной писаниной, мной могли овладеть стремления, недостойные образованного человека и христианина.

Да, такова природа человеческая: мы понимаем, что были счастливы, всегда с запозданием, только уже навеки утратив то самое счастье, и всю оставшуюся жизнь обречены с горечью вглядываться в невозвратное прошлое. «Анастасия, – постоянно думал я, – Анастасия, почему ты меня оставила? И есть ли на небе то место, где нам суждено встретиться?»

156. Милость

Говорили Еремею: четверых только казнили, четверых. Очень обрадовался Еремей снисходительности государевой и горячо молился о том, чтобы не было среди них брата Арсения. Пусть помилует его Господь, пусть живет он, а вдруг искупит грехи свои страшные в одночасье, прямо как тот разбойник на кресте, справа от Спасителя? Нет ведь для вышней благодати ничего невозможного. Глашатаев, объявлявших имена преступников, не слушал: боялся. А еще сколько-то дней спустя привезли в карантин одного такого, под охраной да в кандалах. Метался в бреду арестованный, все просил у кого-то прощения.

Сказали солдаты, да и не секретное это было дело, что осужден уже к кнуту да железу, а потому, по первости, не верили ему, как занедужил. Из тех, говорили, он, что бунт на Варварке начал, у иконы-то чудотворной, когда офицеров с охраной избили и дьяка тож. Соглашались служивые: пустое это дело, бунт, никому впрок не шел, один здесь конец – кнут да каторга. Но и знали они: смилостивилась над Москвой Богородица, ответила на молитвы, уберегла. Наказаны-то мы, конечно, наказаны, и поделом, но и спасены. Вот о чем рассуждать надо и осанну распевать каждодневно, пока голоса хватит.

Меньше теперь умирали в карантине, на убыль повернулся мор. Не только люди устали, значит, и у заразы тоже сила на исход пошла. Но каторжный – нет, не выжил. Знамо дело, Господень суд, согласились солдаты. Видать, более виноват был товарища своего, того еще когда бичевали, в железа заключили и в казенный завод на остатнюю жизнь увезли. А этому – видать, не судьба. Выписал им господин доктор бумагу о смерти преступника, а Еремей завернул тело в рогожу и захоронил вместе с остальными, безвинными.

157. Официальный отчет

«Сообщаю правительству Его Величества, что в Петербурге чумы вовсе не было. Меры о введении карантина, впрочем, представляются мне разумными, хотя и обречены помешать, пусть временно, нашей торговле с Россией, в последние годы растущей столь высокими темпами. В Лондоне будет немало недовольных, но мы должны предпочесть их едким мнениям заботу о всеобщем благополучии. Как только состояние дел позволит, эти ограничения надо будет немедленно отменить.

По моему указанию консул Суоллоу запросил начальника таможни, графа Миниха, о санитарном состоянии товаров, доставленных в столицу из провинции. Тот немедленно отвечал, что все товары, допущенные в город, прошли строгий карантин и согласился дать тому письменную в каждом случае сертификацию и снабдить ею все выходящие из петербургской гавани корабли. В частном же порядке добавил, что множество добра, нужной документации не имеющего, было в последние дни беспощадно уничтожено огнем, как на дорогах, так и в окрестностях петербургских, в частности, потому, что иные, не столь скрупулезные негоцианты пытались использовать нынешнее положение к своей выгоде.

Господин начальник таможни рискнул также предположить, что от этих действий могли пострадать коммерческие интересы отдельных подданных британской короны, однако, по его мнению, в таком случае они сами и суть виновны в понесенном ими ущербе. Впрочем, консул Суоллоу (как и присутствовавший при беседе посланник Соединенных Провинций) заручился его обещанием, что в связи с исчерпанием дела, больше розысков по нему в отношении иностранных граждан проводиться не будет, в отличие от лиц российского подданства. Замечу, что многие из таковых, кто дерзнул участвовать в означенного рода предприятиях, поплатились не только имуществом, но и честным именем. Некоторые даже для острастки недавно объявлены в уголовный розыск. По обоюдному согласию с господином начальником таможни, мы решили считать это дело закрытым. Меморандум о том положили не составлять, удовлетворясь с обеих сторон твердым словом джентльмена. По моему поручению консул передал содержание данной беседы всем негоциантам Его Величества, которые в настоящее время ведут дела в российской столице.

В заключение – думаю, что выгода прочных связей с Россией теперь особенно очевидна. Помимо изрядных военных успехов здешней державы, становится явственным улучшение и ее гражданской администрации. Лучше всего это продемонстрировала организация и работа эпидемической комиссии в старой столице, в которой, по моим сведениям, принимали участие представители самых разных общественных слоев.

Особенно важно отметить, что сообщения российских властей все время оставались точными и правдивыми. Никаких противоречий и умолчаний мною в них обнаружено не было. Объявление об усиленном санитарном досмотре предназначенных на вывоз товаров было своевременно опубликовано в главной городской газете сначала на русском, а потом на немецком языках, и способствовало немалому успокоению среди коммерсантов Британской фактории, многие из которых (и в том числе консул Суоллоу) считают, что упомянутый мною в начале письма карантин нужно будет снять как можно скорее.

Все это время жизнь в Петербурге ничем не отличалась от обычной».

158. Благодарность

Господи, неужели пронесло? Уже три подряд донесения говорят: спадает зараза. Не нужно ни в осаду запираться, ни о бегстве думать. И самозванца в Черной горе, что мужем моим, много лет как мертвым, назвался, Ты самолично покарал, зрения лишил, в монастырь забросил – еще одной заботой меньше. Далеко эта страна от наших широт, далеко, чуть не у самой Венеции под боком, а вот тоже неприятственно стало, когда пришли первые вести о таком лжеимператоре. Значит… значит, все было правильно. Поняла я, да, поняла, это – испытание Твое, а не наказание.

Но с молебном пока торопиться не будем.

159. Наука управления

«Не верьте тому, что вам могут написать европейские злопыхатели. Положение в Москве улучшается с каждым днем. Благодаря неусыпным заботам и ревности графа Орлова болезнь в Москве значительно ослабела и так как настали морозы, то можно полагать, что через несколько дней все кончится разом. Фанатизм, жертвою которого сделался бедный московский епископ, совсем прошел. Народ сделался столь благоразумен, что согласился слушать литургию, оставаясь вне церкви (многие наши церкви малы, все молятся стоя), и тем избегает неминуемой опасности заражения, и даже не поднимает денег, если они попадаются ему между ногами.

Поэтому я сочла вполне возможным отозвать генерал-фельдцейхмейстера, столь прославившего за эти недели свое и без того славное имя. Он и его братья рождены и организованы природою к совершению великих дел, и я не знаю в мире семейства, в котором было бы больше доблестей. Губернатором в старой столице будет теперь князь Волконский, только что вернувшийся из Польши, где он прекрасно исполнил свою должность и весьма закалился в общении с народом страстным и суеверным. Думаю, что лучшего кандидата мне было бы трудно сыскать. Обо всем этом я приказала публично объявить в Петербурге, дабы рассеять возможное недоумение и истребить ложные слухи. Предосторожность, впрочем, побуждает меня пока оставить в целости заставы, ограждающие город с юга и востока.

Графу я приказала ехать, не торопясь, и в наивернейней точности исполнять карантинные предписания. Ведь как иначе, дорогая моя, сможем мы требовать послушания от подданных, если сами начнем нарушать законы, издаваемые нами для их же собственной пользы?»

160. Арка

Сначала мы, конечно, не гнали, а потом уж скакали во весь опор. Было, значит, у графа на этот счет высочайшее разрешение. Да и верно: как уехали мы из Москвы, так больше ничего насчет чумы не слышали. Ну а в Царском встречали прямо как Цезаря после победы над Помпеем. Лавры, венцы. Триумф, одним словом. Ну, и нам, грешным, кой-чего перепало от щедрот государевых. Вот тогда перестал я навсегда отставки страшиться и каждый день начинать с душевного трепета. Понял: составилось счастье, теперь ни за что не пропаду. И Афоню женю, так что полгорода обзавидуется, и на приданое дочкам тоже останется. Правда, если свезет еще и выбор какой достанется, то надо бы в будущем чуть менее опасную службу сыскать, хотя бы вот дипломатического свойства, особенно если поближе к старости. Да, далеко пока, но загадывать-то не грех. И готовиться заранее, рыхлить, так сказать, почву. Иначе ведь и не случится ничего. Например, хорошо бы послать нас перед пенсионом, скажем, в Стокгольм (о большем, по скромности нашей, и мечтать не будем).

Генерал-фельдцейхмейстер тогда прям млел, аки купался в нектарической ванной. Арку вон деревянную на выходе из парка быстро состряпали, аж в самом начале гатчинской дороги, чтоб ему туда-сюда, в усадьбу и обратно разъезжать, красоваться. Лентами украсили пестрыми, веток со всех сторон накидали в буколическом, так сказать, штиле, но уж написали знатно, потомству на вечное поминание. Дескать, когда на Москве был мор людской и народное неустройство, граф наш установил там порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление, и свирепство язвы пресек добрыми своими учреждениями.

Теперь который год строят каменную, чтоб уж на века и чтоб слово реченное не пропало. Не торопятся, знать, излишне – мало ли. Генерал-фельдцейхмейстер-то из фавора давно выпал, хоть медаль ему тогда дали доблестную, наградили не хуже, чем брата-героя. Ныне уже все забыто, быльем поросло и совсем у других светил в самом разгаре случай радостный, но старого приказа никто не отменял. Потому по-прежнему поспешают понемногу работнички наши, но впрочем и проявляют в трудах своих похвальное постоянство. Топоры стучат, мастерки лязгают. Ну, лет за десять должны доделать, мы время иначе как десятками не мерим.

А генерал-поручик, слышал я, по-прежнему служит.

161. Перемены

После отъезда графа из Москвы чума продолжалась еще долго, но никогда уже не достигала такого размаха. Страшное липкое лето, растянувшееся почти на полгода, от зимы до зимы, больше не повторилось. Несмотря на это, в городе продолжала работать комиссия, составленная из чиновников, врачей и видных горожан, и работала она, смею сказать, неплохо. Помощников по городу тоже хватало, поскольку платили мы щедро: за нами стояла казна и некоторые частные благотворители, до того равнодушные к естественным наукам. Особенно много денег пожертвовали мануфактурщики Крашенинниковы – старая, богатая и очень консервативная московская семья. Я, правда, не имел чести лично знать господ негоциантов и оттого не могу сказать, чем объяснить этот их необычный поступок.

Все случаи чумы немедленно выявлялись, и почти ни один не привел к заражению людей, вступавших в сношение с больным. Что огорчало меня: мы по-прежнему не понимали природу возникновения болезни. Да, моровая язва чаще случалась в теплые месяцы, но откуда она бралась? Куда пропадала в холодное время, где сохранялась, чтобы возникнуть вновь?

Я думал, какие можно поставить опыты, чтобы решить эти вопросы, хотя бы попытаться их решить. Но все идеи, что приходили мне в голову, были слишком опасны, невозможны, да и чума постепенно отступала. Еще чуть спустя заботы стали совсем другими. На востоке империи начался страшный бунт, и его отголоски докатывались до самой Москвы. Правительственным войскам удалось справиться с мятежниками только через год с небольшим и ценой немалых усилий. Судя по всему, было очень много жертв с обеих сторон. Нет, точных цифр я не знаю. Впрочем, я слышал, что несколько городов в тех областях были полностью разгромлены и сожжены дотла. Говорили, что какие-то части пришлось даже отозвать с военных театров, вот насколько все было серьезно. Но в итоге и это возмущение закончилось благополучно, порядок восторжествовал. Главных бунтовщиков привезли в Москву, судили и прилюдно казнили. Я знаю подробности, но из третьих рук и потому не стану их пересказывать. Сам я не видел ни казни, ни сгрудившейся вокруг помоста толпы: мне нужно было навестить пациента. Стояли жестокие морозы, и, как всегда в таких случаях, в городе было множество больных с поражениями дыхательных путей.

Война, переворот, еще одна война, эпидемия, бунт – я провел в России едва пятнадцать лет и видел больше, чем европейский рантье может испытать за всю жизнь. Но я уже был немолод, стал уставать, а после гибели моей семьи меня уже никто не удерживал ни в Москве, ни в далекой империи. Быть может, только возможность подзаработать на спокойную старость. Только деньги тянут за собой другие деньги, точнее, питают желание положить в свой карман еще и еще. Так получилось, что я не раз откладывал свой отъезд и, наконец, оказался на родине совсем незадолго до начала тех событий, которые потрясли ее до самого основания и сделали сказанное мной чуть выше не вполне справедливым. Ныне и европеец, особенно парижанин, может почувствовать, что такое быть русским.

162. Монография

Нет, кое-чему доктор Полонский у старших коллег научился и был готов это прилюдно признать. Вот главное: знали они, как свои подвиги в правильном свете предъявить городу и миру. И нет тому лучше способа, нежели письменный. Потому, понимал доктор, надобно в самом скором времени составить рукопись и изложить в ней всю историю моровой язвы, бывшей на городе Москве, и рассказать о ее истинных причинах и о том, каковые меры сей злостный недуг победить сумели, а какие отличились ненужностью и бесполезностью. И в Европе, думал доктор, в Европе эту книгу тоже непременно прочтут. Непременно, и даже, быть может, порекомендуют к изучению в некоторых университетах.

Одно отравляло эту радостную мысль: не вполне был доктор силен в латыни. Читал хорошо, говорил с пятого на десятое, особливо большой практики в последние годы не имея, а вот писать… Не способен, понимал, что не способен, и знал: немало допустит ошибок, ляпов самых обидных, а времени-то сколько придется выбросить! Можно ведь, думал иногда, посоветоваться с кем, помощи попросить? Нет, отметал он, засмеют, а то хуже – украдут. Тут лучше в одиночку, надежнее. Ничего, по-русски напишем, черт с ней, с этой Европой. Пусть хотя бы свои правду узнают, а там и до остальных дойдет.

163. Неожиданное решение

Не в ярости был мистер Уилсон, нет, находился он в каком-то грустном успокоении, плавном и бесконечном. Незачем вдруг стало волноваться, не за что переживать. Ни о какой борьбе не думал он, не возникали в голове его невозможные, но оттого не менее блистательные комбинации, не было кипения мыслей, боровшихся, сталкивавшихся друг с другом, тем рождая мысли новые, еще мгновение назад невероятные. Спокойно ходил коммерсант по дому, подолгу задерживался то в одном, то в другом углу, перебирал бумаги, вступал в длительные и беспредметные разговоры со слугами. Среди прочих раздумий полноправный партнер известного во многих странах торгового дома признался себе, что негативный императив у него имеется, а позитивного – нетути, как шаром покати. Вот, звучит заковыристо, а на деле просто. Понял мистер Уилсон, что больше не хочет жить в России, а также осознал и то, что не желает возвращаться в родимый Альбион. Кстати, причин последнего чувства он даже не стал доискиваться, просто принял как данность.

Однако вскоре появились новые вопросы, и из-за них задумчивое сидение коммерсанта то в одном, то в другом кресле – в кабинете и гостиной – вступило в новую фазу. Быстрее стали уходить бережно хранимые табачные листья: не было решений легких и быстрых. Это заставляло почтенного джентльмена стучать костяшками пальцев по поверхности стола, или по заиндевевшему оконному стеклу. Для таковой надобности нужно было подняться, пройти два шага и опереться левой рукой о подоконник. Слезилось окно, но не отвечало мистеру Уилсону, оставляя подданного британской короны в неведении, состоянии для него редком и потому особенно болезненном. Ибо не знал он, что будет с его семьей, поедет ли она вслед за ним, а для того, чтобы этому процессу дать какой-то ход, вспомнилось вдруг, надо бы сначала обвенчаться с Ефросиньей. Не вполне понимал также искушенный коммерсант, как лучше ему выйти из дела, как рассчитаться с милыми компаньонами.

И вдруг, уже ближе к весне, когда начали светлеть дни и уплотнился мокрый снег на петербургских мостовых, стало ясно – в Америку! Надо ехать в Америку, в колонии, там сейчас столько возможностей заработать, там живут свои, родные, там, с его европейским и русским опытом, ему будет легче, чем где бы то ни было. Нет, за пояс он никого не заткнет, наши колонисты не из таковских, но на хлеб с маслом очень даже хватит. Кстати, можно наладить прямую торговлю с Россией, издалека, но без спекулянтов-перекупщиков, здесь же теперь расцвет! Империя устояла, империя победила, империя расширилась. Но это уже не для него, все, устал. А в Новой Англии спокойно: ни войн, ни эпидемий. С десяток лет, или даже больше, окончательно успокоились тамошние дела после окончательного изгнания ненавистных французов, давно уже нет в атлантических колониях никаких препятствий к довольной и достаточной жизни. И лучше всего двинуться в Новую Англию, поближе к побережью. Ну и что с того, если Брекенридж сидит в Салеме, пусть сидит себе на здоровье, можно поехать куда-нибудь еще, например, в Бостон.

164. Благотворительность

Потеряли, весь обоз потеряли братья Крашенинниковы, и слуг многих, и посредника верного, и интерес немалый, но не в накладе остались: спасла пресвятая Владычица сына и племянника, всего за стопку пухлых ассигнаций выкупили они его из острога. Да что острог – легкое то было дело, чудо истинное раньше случилось, когда не помер Григорий под арестом, даже не заболел, а трое из возниц пришлых, что при нем состояли, в два дни дух испустили, еще в самом начале, как схватили их.

Видать, и впрямь сидела где на повозке злая миазма, немочь безвидная, не обманывали, знать, прокламации губернаторские. В столицу ехала, ими же самими, словно камень из пращи, в далекую даль запущенная. И пока не пришли хорошие вести, много невеселых дум передумали братья, часто ходили к исповеди, чуть не пуд свечей сожгли ночами бессонными.

Оттого, когда прислали за ними однова от обчества сказать, что вот думают купцы о том, как помочь властям в годину нелегкую, то сразу встали братья в полный рост, не отказывались. Потом во вкус вошли и много лет служили по чумному делу до самого язвы окончания и именной ее величества благодарности. В Комиссии высокой их сами господа сенаторы слушали со вниманием, и в городе тоже обильное через ту работу к ним выросло уважение.

Правду говорит народ, не знаешь, где найдешь, а где в лужу с размаха ступишь.

165. Aut bene, aut nihil

Доктор Лемке, ныне находившийся в почетной отставке, в которую был всемилостивейше отпущен несколько месяцев назад с единовременной выплатой… но не будем о деньгах, и с пожалованием скольких-то там душ, от которых он немедля, сославшись на требования протестантской религии, отказался, опять чувствовал себя на своем месте. Ах, но прежде, чем продолжить, скажем для непонятливых, что менуэт с крепостными был заранее обговорен – государыня прекрасно знала, что такой дар принять невозможно, – однако статскому советнику долженствовало покидать службу согласно своему рангу, отчего и награды были произведены соответствующие, не меньшие, чем воспоследовали бы в отношении столь же отличенного заслугами исконного русского. Вот и пришлось разыграть такую, с позволения сказать, партию. Ну и ничего страшного.

Ныне же доктор был приглашен в город Москву по просьбе Чумной комиссии, более года назад учрежденной тогдашним правителем города. Принимали столичного гостя роскошно, со всем возможным политесом. И хоть он вовсе этого не просил, дали разговорчивого провожатого, повели в Кремль шитье смотреть да камни всякие, словно какого-нибудь путешествующего французика. И, как назло, наткнулись на похоронную процессию, шедшую в главный собор.

Никогда доктор в таких случаях не любопытствовал, а тут не удержался.

Стоял теперь отставной советник Лемке в совсем немногочисленном траурном собрании чуть не рядом с гробом. Чужая смерть часто довлеет неспешному, но и беспощадному размышлению. Ах, ведь малую толику не хватило губернатору, правильно начинал же, а вот выстоять не смог, хоть и человек военный. Да, не зря говорят, случается так, что на войне легче отличиться, чем по штатскому ведомству. Когда приказ, огонь и отступать некуда. Непросто солдатом быть, но русские умеют, может, лучше очень многих наций это умеют, признал доктор. Но вот понеслась нелегкая, почти никем не знаемая немочь – иные здесь потребны таланты. Да и можно ли научить такому?

Ах, все же жаль, нельзя так, заслуженный сановник и, как ни посмотри, герой. Славою покрытый, бранной богиней увенчанный, а без знамен, без караула. Да, в немилости умер, почти в позоре, увы. И права, ничего не попишешь, права государыня. По закону – права. Но что в смерти поминать грехи, загибать пальцы на обеих руках – не этого хотел от нас Господь, а прощения.

Доктор не очень любил православные соборы. Какими-то казались они ему вычурными, бестолковыми, неустроенными. Чего скрывать – далекими от Бога, почти как у католиков. Но сейчас тихо было в кремлевской церкви и стало ясно на душе у отставного советника Лемке, хорошо думалось ему в этот свежий морозный день.

166. Счастливые дни

«Итак, рассказываю вам наши последние новости. Генерал-майор Вейсман перешел Дунай, подвинулся на тридцать верст, атаковал великого визиря прямо в укрепленном лагере, выгнал его в поле и наголову разбил, овладел всем обозом с огромной добычею и увез с собой пятьдесят пушек, вылитых в прошлом году в Константинополе бароном Тоттом.

Оттуда пошел к крепости Исакчи, которую взял, взорвав замок и укрепления, также как в Бадабаге и Тульче.

Да, как видите, политические болтуны, которые вечно настроены против нас, продолжают проигрывать свои пари. Разговаривавший с вами господин министр также, возможно, ошибается и насчет Москвы; граф Орлов возвратился оттуда цел и невредим, и он поближе знает, что там делается, чем это подкомандное превосходительство, судящее Россию из своего европейского далека. В последних рапортах показано, что из почти двух тысяч больных умерло только тридцать восемь; дворянство вовсю возвращается в город, болезнь переменила свой характер. Вероятно, через несколько дней все кончится к нашему удовольствию и злые толки замрут вместе с язвой. Свет, дорогая моя, полон болтовни, надо поступать с нею так же, как поступают англичане с пересудами своих газет: они презирают их.

Эти дни были для нас вообще счастливы; разбойники Пулавский и Коссаковский были одновременно разбиты в Польше и Литве, несмотря на советы – я хотела было сказать французских собак, которые командуют ими, но это слишком сильное выражение, итак, скажу – опытных французских воинов, к ним присланных».

167. Похороны (вклеенный листок, лицевая сторона)

Да, еще одна вещь. Не знаю, покажется ли вам важной эта деталь, но память о ней мне очень дорога. Сейчас поймете. Кажется, это было на следующий год. Я случайно услышал о кончине губернатора, бывшего губернатора, и сразу решил, что должен отдать ему последний долг чести. За гробом шло всего несколько человек, кажется, процессию составляли только родные или слуги умершего. Меня обуревали грустные мысли: тринадцать лет назад такое было невозможно представить, а совсем недавно тем более. Я вспоминал уже немолодого, но стройного и радостного генерала, который стоял в двух шагах от меня наутро после величайшей победы, виденной историей, вспоминал его, скромного и великодушного, щедро награждающего всех нас, только что разбивших наголову – а это сделали все мы вместе, вместе с ним – самую сильную армию в мире.

День славы, самый яркий день моей молодости. Тогда я должен был умереть, но вместо меня убили других. Зачем я выжил, чего хотело хранившее меня провидение? Я знал, точнее, в тот момент, стоя в церкви над гробом великого полководца, я думал, что знаю. Я оказался нужен, мои небольшие познания пригодились, были использованы. Я спас, помог спасти очень многих людей во время великого московского мора. Если быть справедливым – нескольких. Еще вернее – я совершенно точно спас одного, самого первого, в дотоле неизвестной мне отдаленной слободе.

168. Экзамен

Не было у Еремея никаких бумаг, разве что мог, потрудившись да побегав по городу из конца в конец, принести из церкви их слободской – а есть ли кто там сейчас? – копию записи о крещении. Так и сказал. Вздохнули. Спросили: «Грамотен?» – Отвечал утвердительно. Дали книгу – проверить. Читал громко, не запинался. Писать, говорил, могу прописью, и перья чинить. И счету обучен. Снова проверяли. – «И Священное Писание знаю, а еще…»

«Делал-то что до этого?» – «А в карантине санитаром почти целый год. Больных пользовал. Сначала помощником у доктора одного, а опрежь – у фершала, уже в другом карантине. Того, наверно, не сыскать, а этот – вот, бумагу дал, где удостоверяет». Взглянули мельком. Поскребли пером в затылке и потянулись за книгой конторской, толстой, жестяными скрепами сверху и снизу переплетенной, со многими липкими страницами.

«Эх, – сказали Еремею, – незачем тебе, паря, конечно, сюда соваться, не вытянешь. Но делать нечего – слишком много наших сожрала проклятая. Недостача отчаянная. А требуют, чтоб восстановили, чтоб народ ходил. Постигал, как говорится, глубины… Иди, паря, пробуй, бейся об стенку. Было еще несколько таких, как ты, охотников – их на авось взяли и тебя тоже приветим. Может, хоть один из вас выплывет, все лучше, чем никого».

Так Еремея приняли в Московский университет.

169. Явление

Вдруг двери собора с шумом распахнулись. В полутемную траурную тишь ворвался яркий свет, отчасти перекрытый твердой широкоплечей фигурой. На пороге церкви стоял человек в парадной военной форме. Из-за расстояния лица было не разобрать. Он перекрестился, а потом взял на караул и печатным маршевым шагом направился к гробу.

Здесь доктор Лемке его узнал и сразу поразился тому, насколько иногда очевидной бывает воля Господня, обычно закрытая от нас, столь грешных и несовершенных.

170. Честь (вклеенный листок, на обороте)

Я ждал отпевания, когда произошло неожиданное. Конечно, мне успели сообщить, что покойному не должны были оказывать особых знаков внимания, упоминать заслуги, говорить речи. Даже если по этому поводу никто специально не распорядился, русские слишком хорошо умеют читать невысказанные желания своих властей. Что ж, будем честны, на моей родине это тоже могло произойти. Короли не очень любят тех, кто обманывает их ожидания, и всегда найдут место и время для исполнения наказаний. Венценосцам не привыкать мстить, даже мертвым.

Внезапно в собор вошел важный генерал в увешанном орденами мундире, которого, как я понял, здесь никто не ожидал увидеть. Не вынимая шпаги из ножен, он отсалютовал гробу, а потом встал рядом, словно часовой. Я ничего не понимал, пока он не прокричал, громко, как солдат на параде, что никуда не уйдет, пока российскому фельдмаршалу не окажут последние почести, подобающие такому великому герою. Потом мне рассказали, что это один из самых заслуженных полководцев нынешней войны, по случаю оказавшийся в Москве.

За моей спиной перепугано забегали несколько человек. Русские очень боятся того, кто не боится монаршего гнева. И самого гнева тоже очень боятся.

171. Человеколюбие

«Датские дела наводят ужас: как можно рубить головы этим несчастным? Ужели их хотят наказать за то, что их властелин не умеет властвовать? Если б он был настоящим монархом, как бы все это могло случиться? Скажу вам напрямоту: я содрогаюсь перед юридическими убийствами, когда их сопровождают те жестокие подробности, которые там только что совершились. Только самая гнусная злопамятность может доводить дела до такой крайности. У них состязающиеся стороны служат и судьями; волосы становятся дыбом, когда думаешь об этом. Тут нет здравого смысла, как не видно его ни в одном из виновных. Прочитав предсмертную апологию несчастных, я более чем когда-либо убеждена, что они умерли невинными и что в их делах не было ничего такого, за что бы и ребенка стоило высечь.

После получения этих известий я сама не своя: у меня ум и сердце возмущены жестокостью и произволом, которые я ненавижу всегда и везде. Они говорят, что боялись произвести волнение, если б предпочли кроткие меры, но это плохое оправдание. Зачем следовать примеру тех, кто дурен и мерзок? Наоборот, ни в коем случае нельзя усваивать уроки злых, становиться жестоким по отношению к ним. Это значит нарушать обязанности перед самим собой и обществом.

Донесения моих генералов самые благоприятные. Краковский замок, несмотря на множество гнездившихся в нем ветрогонов, сдался на полную нашу волю. Думаю, договор будет заключен в самом скором времени. Я имею известия от моих ангелов мира, они сейчас, вероятно, в Киеве или уже беседуют с этими гнусными турецкими бородачами. Прекрасно иметь дело с турками: вот образчик их знакомства с современными обстоятельствами. С одним из старых министров говорили о венском монархе и упомянули королеву-императрицу. Он отвечал, что не знает, что это за дама и невозможно было растолковать ему, что она – мать повелителя великой державы, соседней с Турецкой империей. Не прелестно ли это?

…У нас здесь находится калга-султан, род крымского дофина. Это, я думаю, самый любезный татарин, какого можно найти: он красив, умен, образован более, чем эти люди вообще бывают, пишет стихи, ему только двадцать пять лет, он хочет все видеть и знать».

172. Проповедник

Проходил Еремей мимо и зашел свечку поставить: и за сестрицу с племянниками, и в память отца Иннокентия. Никого вокруг не было, в тишине молился. Так получилось, уже с год сюда не забредал. И теперь случайно оказался: просили бумагу одному профессору доставить, по соседству, ну он и дал кругаля. Ведь что делать ему теперь в родной слободе – ни дома, ни старых знакомцев. Долго стоял у алтаря. А вышел, сразу заметил: в стороне народ кучкуется, видать, слушает кого. Поближе шагнул Еремей, оглянулись на него, но признали за своего, пропустили.

Старичок в кругу стоял длиннобородый, а вокруг – мужики статные, как на подбор, мускулистые, широкоплечие, словно из гвардии. Тихо говорил: ноне распоряжение вышло, чтоб поблизости от святых мест ни-ни, а особо если с какой проповедью. Иначе арест и плети, и били уже кого-то в городе не единожды. И одобрял Еремей, ибо помнил, как все смертоубивство начиналось, искренне одобрял тот указ, а вот не мог заставить себя ни за полицейским бежать, ни уйти попросту, ни возразить старичку, что о каре новой вещал, пострашнее мора, о том, что новые устроения городских властей суть бесовские насаждения и что веру истинную только в заволжских скитах найти можно, у святых людей, в местах, порчею городской не тронутых.

Много правдивого было в словах старика, а вот знал Еремей, что не добро несут они, но не мог, опять не мог в спор вступить, и еще знал, что никто здесь не поверит ему, если станет он говорить о злых миазмах да разных гуморах. Косо посмотрят, отвернутся и разбредутся от греха подальше – а вдруг шпион какой? И ведь ведал он слова правильные, и сам он из здешних был, видел вокруг лица, смутно знакомые, да не мог, не понимал, как начать, как сделать, чтоб не бежали, чтобы поближе придвинулись, чтобы поняли.

«Старик, – подумал Еремей, – то говорит, что им самим слышать хочется. Оттого течет – и это явственно видел Еремей, – течет ему в короб малая копеечка, а он кивает благостно, чистым глазом моргает неспешно, кланяется на все стороны, молиться обещает за грехов отпущение. Нет, – перебил он сам себя, – старик так говорит, что они сразу понимают, и еще он подкрепляет их в том, что им по своей темноте кажется, он их думать не просит, он сразу готовый ответ дает и ответ простой, трудов не требующий».

«Жизнь тяжелая будет, так разве здесь у кого она легкая? Властям не верить – а кто ж их тут жалует, кто новым указам радуется? Наоборот, первым делом ищет всяк человек в любом слове властей подвох, себе новую заботу, тяжесть безвинную. А что вера теплится, только где-то далеко, это, – вдруг явственно встало в голове у Еремея, – и есть самая главная ложь. Ибо там вера, где есть народ христианский. Живы наши души – значит, стоит в них вера, не отступает, а если наоборот, то мертвы мы, словно камни. Каждая душа – поле боя, негоже от него уклоняться, виться прямиком к бесу в пасть разверстую. И коли нет у нас веры, то не помогут ни праведники далекие, ни молитвы, чужими людьми сказанные. Да, за нас, за нас умер Господь, а чем мы ответим ему? Как исполним Его главную заповедь?»

– Господи, – взмолился Еремей, – научи меня говорить! А не хочешь – научи делать!

173. Полный круг

Доктор Лемке умиротворенно сидел в плавно двигавшейся повозке. Может, все-таки стоит записать воспоминания? Вот и дочь тоже уговаривает. И нельзя же сказать, что он к этому совсем не способен. А не тянет. Не хочется. Да и пустое это, гордыня. Только вот жалко иногда, что пропадут, растают навсегда события, подобные сегодняшнему. Победитель чумы, тот самый статный генерал, что так внимательно слушал наставления доктора в валашской степи и потому, хоть и не без Божьего соизволения, сумел уберечь свою армию, пришел держать почетный караул у гроба старшего по чину, того, кто чуме проиграл.

174. Пророчество

И все-таки решился Еремей. Как сказал старик про кровопускателей, про дохтуров заезжих, что гнилыми порошками изводят народ православный, – решился. Ибо твердо знал: здесь грех, запрет, лжесвидетельство. И старик тот грешен неправдою своей или пусть даже дуростью, и он сам, Еремей, грешен будет, если ему не насупротивничает. Ближе подвинулся, уже, кажись, и рот открыл.

– Вот еще чего скажу напоследок, – вдруг возвысил голос старик, – не печалуйтесь излишне, ждите!

Осекся Еремей, даже мал-мала застыдился. Интересно вывернул, но лучше так. Раз уж он к терпению зовет да к тому, чтобы горю не поддаваться, не нужно с ним спорить. Верно это, разумно, нет здесь малодушия. Раз спокоит он народ, дурно его в ответ раззадоривать.

– Ждите, – продолжал старик, – избавления. Скоро придет оно, да не с запада, а с востока, стороны солнечной. Есть заступник народный, только спрятали его баре, далеко увезли, глубоко схоронили, заложили в столб крепкий, аж почти до смерти. И всем объявили: умер, мол, конец. Камень могильный поставили, службу сыграли поминальную. Потому, что за веру хотел встать православную, а народ на волю отпустить, ан не дали ему злые перевертыши. Но нет – жив, сохранил Господь своего избранника верного, законного-то помазанника. Треснул тот столб, не выдержал собственной тяжести. Вернется, не в тот, так на другой год вернется на престол государь Петр Федорович, всех покарает, кто народ изводил, пока он был в отлучении да злом изгнании. Суд Божеский вершить станет, справедливый и беспристрастный. И тогда народу великая радость будет, а барскому семени – тьма и скрежет зубовный. Повернется мир, опрокинется, и станут последние первыми, а первых к тому ж неминуемо ждет воздаяние, и прежестокое, по грехам их.

От таких слов застыл Еремей. А старик хитрым глазом во все стороны – зырк, сгорбился, ворот поднял и вдруг исчез. Словно гриб обратно в землю вкрутился. Народ же колыхнулся слегка, туда-сюда обернулся и тихонько расходиться стал, кой о чем промеж себя разговаривая. Еле слышно, ничего не мог разобрать Еремей, даже у тех, кто мимо шел. Но не молчали – значит, достучался до них старик, ввернул промеж глаз занозу жгучую.

«А ведь надо, надо было бежать за стражником-то, – подумал Еремей. – Только чему бы, ужели чему-нибудь помог этот стражник? Наоборот, еще больше бы в старике утвердились, еще крепче бы уверовали в его сказку яростную. Не со стражею с ними надо, не со стражею, но как тогда таким вещунам рот закрыть? Он-то спорить со мной не станет, сразу нехристем покроет, басурманским аспидом. Оплюет прилюдно и полновесно, утереться не успеешь. И ведь поверили старику, поверили, а мне? Стали бы меня слушать? И станут ли верить, даже если, Господним соизволением, я когда-нибудь научусь их лечить?»

Посреди народа стоял Еремей, люда слободского, черного, трудового, с рождения им знаемого. И был совершенно один.

175. Доверительность

«Одна забота тяготит меня ныне – кого рекомендовать Синоду для доставления на московскую кафедру. Место это традиционно почитается наиважнейшим с екклезиастической точки зрения. Между нами говоря, достойный кандидат тут есть лишь один, и он вам должен быть хорошо знаком – это тот самый архиепископ, чья возвышенная речь по счастливому поводу великой флотской баталии недавно прогремела на всю Европу. Единственное, что меня пока останавливает – необходимость быть в таком случае с ним разлученной, и особо – не иметь возможности собственноручно представить его ряду лиц, чрезвычайно известных городу и миру, которые мыслью своею пронизали многие утомленные души, а словами обогатили алчущие света сердца. Не могу скрыть от вас, что некоторых из них, кстати, ваших соотечественников, мы в своем отечестве вскорости ожидаем…»

176. Летят годы

Мистер Уилсон опять жил в новой стране. Немало с тех пор убежало лет, как он уехал из Петербурга, обосновался в Новой Англии, которую теперь следовало называть… Ну, пожалуй, по-прежнему – Новой Англией, хотя Англией, точнее, Британией, она больше не была. Столько времени, иногда думал почтенный, теперь вдобавок, увы, и пожилой коммерсант. Проходит жизнь, добавлял он еще, почти уже прошла.

Нет, не подумайте, оглядываясь назад, наш герой не испытывал особых сожалений. В порту у него был свой собственный причал – в городе его называли «русским», и не без оснований, ибо чуть не каждый второй швартовавшийся к нему корабль шел из Петербурга, иногда Риги, редко – Архангельска. И семья была у мистера Уилсона, двое детей подрастали, из которых одному – тлилась надежда – будет суждено стать наследником торгового дома, что рос каждый год, словно на дрожжах.

Часто думал почтенный коммерсант, а почему он почти сразу, чуть ли не немедленно после приезда в колонии встал на сторону так называемых патриотов, хотя до этого ничего о них не слышал и вообще считал здешние места спокойными и свободными от европейских треволнений? Куда подевалась его лояльность к старой доброй Англии, которая, если по совести, не сделала ему ничего дурного? Кстати, а почему ни одна европейская держава не выступила на стороне владычицы морей? Что французы с испанцами даже вступили в войну – понятное дело, ими двигала жажда реванша, но отчего все остальные монархи, столь нетерпимые к любому республиканству у себя дома, не сочли необходимым поддержать английского брата в борьбе с беззаконными мятежниками?

Да, глава торгового дома хорошо знал, что тутошним обывателям было в чем упрекнуть парламент и его величество короля Георга III, но почему он сам так загорелся их обидами и нежеланием платить добавочные налоги в лондонскую казну? Вот Брекенридж, как и следовало ожидать, оказался верным тори и после отделения Массачусетса от метрополии продал дом, собрался и уехал в Новый Бронсвик. Туда из бывших колоний ушли целые тысячи, в некоторых городках неподалеку от Бостона опустела не одна улица, что уж о других говорить.

Говорят, эмигранты добрались до устья ближайшей от Новой Англии северной реки, много шире здешней, и в течение нескольких дней отстроили там новый город. Что ж, конкурентов мистер Уилсон не боялся. И еще – он хоть не бывал в тех местах, но недавно видел хорошую карту североатлантических провинций империи, и убедился – нет, не вырасти, не взлететь тому новому городу, слишком просторна пронзающая его река. Справедливо, без воды городу не бывать великим, но посмотрите на Лондон, Париж или Рим, да, наконец, даже на Бостон – вода должна соединять берега, а не разделять их. Вот разве только Петербург…

Но здесь почтенный коммерсант предпочитал останавливаться. Думать дальше было малоприятно, а главное – бессмысленно. Ефросинья ушла из дома сразу, только он попробовал заикнуться об отъезде, о венчании. Ничего не ответила, а он другого и не ожидал, просто исчезла прямо на следующее утро. Не взяв с собою ни одного платья и не молвив ни единого слова, забрала детей и скрылась неведомо куда. Он искал долго, просил содействия у немало тому удивившихся приятелей по Английскому Клубу, даже, превозмогая стыд, ходил на прием к послу. Все было бесполезно и не могло быть иначе.

Много, слишком много утратил в России мистер Уилсон, потому так сильно хотел нагнать, возместить, доказать. И не рассказывал никому о своей прошлой жизни. Да и могла ли она хоть кого-нибудь заинтересовать? Своя тут творилась история, новая росла республика, и чувствовал почтенный коммерсант, не остаться ей малой да прибрежной, слишком велика у здешнего народа гордыня. С Римом сравняться хотят, на меньшее не замахиваются. Только знал еще: никогда уже не оплачет его Ефросинья, никогда не узнает… Ни он о ней и детях, ни она о нем. И вообще – его никто никогда не оплачет. Хотя похоронят торжественно, соответственно статуту и капиталу.

Отчего-то мистер Уилсон всегда встречал приходившие из России корабли со странным, несвойственным его возрасту чувством. Даже сердце билось чересчур часто, а потом замедлялось и почти останавливалось. Будто ждал он кого-то, ждал и никак не мог дождаться.

177. Свидетельство (предпоследняя из отмеченных глав, почерк твердый)

Спустя несколько лет я, наконец, решил вернуться на родину. До этого мне пришлось пережить еще немало, в частности упомянутый мною выше ужаснейший бунт, который когда-либо видела Россия и который лишь чудом не добрался до Москвы и не снес ее с лица земли. В те дни я понял: случись что, мои соседи – и даже мои пациенты – не окажут мне никакой помощи, совсем как во время чумы, а будут только рады тому, что убивают меня, а не их.

Не буду утомлять вас рассказом о том, как мое решение вполне окрепло, как я готовился к отъезду, как копил деньги и, кстати, скопил немало. Думал, что на спокойную старость. Ведь не буду скрывать: события на родине меня застали врасплох, впрочем, как и всех остальных. Я знал, я был убежден, что после треволнений молодых и зрелых годов меня ждет довольное и размеренное бытие на склоне лет. Тогда же я решил, что со временем, устроившись и обосновавшись надлежащим образом, я обязательно начну писать книгу о пережитом. Тщеславие? Не могу с вами полностью согласиться. Ведь смешно сказать, но я совершенно уверился в том, что мне будет о чем рассказать моим соотечественникам. Тем более, что мне еще несколько раз приходили из Петербурга разнообразные запросы от любопытствующих европейских путешественников, и я на них с удовольствием отвечал. Мои корреспонденты были чрезвычайно любезны и до крайности дотошны, хотя никому из них почему-то не удалось добраться до Москвы. Они ссылались на общих знакомых из позапрошлой жизни и предлагали длинные списки вопросов. Их интересовало московское городское и церковное управление, организация полиции и местных таможен и вообще множество совершенно незначительных подробностей российской государственной жизни – не петербургской, а настоящей. Но я понял, что сочинение такого рода меня не привлекает. Нет, надо говорить о том, чего никто, кроме меня, не видел и видеть не мог.

Да, решил я, нужнее всего – правда, но не только. Я не прославлю деспотов иных земель, но и не посмотрю на подданных такого правителя, и без того несущих тяжелый крест, с надменностью первородного европейца, не стану поучать их с высокомерием избранного, подобно тем великим, имена которых хорошо известны и с уважением произносятся во дворцах, салонах и университетах.

Я был прав, хотя бы в сердце своем, и скажу еще раз: не путайте суть с плесенью – великие философы и пророки учили нас достоинству, а не гордыне, правдивости, а не манерному лицемерию! Да и как сможем мы отныне взирать, раздув щеки, на якобы стоящие ниже нас народы, в считанные месяцы превзойдя кровавостью и безрассудностью совокупные дела всех римских, восточных и африканских тиранов? Как будем кичиться разумностью и просвещенностью, показав миру столь безжалостную нетерпимость в мыслях и ревность в доносительстве? Как будем учить нравственности и порядку человечество, ввергнув государство, упорядоченное вековыми трудами мудрых, в хаос, сравнимый с тем, что обуял величайшую империю мира после вторжения варварских племен? И ведь это – впервые в памяти людской – удалось нам без малейшей помощи внешнего врага (что бы ни трещали по рынкам и кабакам брызжущие слюною горлопаны с багровыми скулами и сальными волосами).

Но нет, учить все равно нужно: хотя бы для того, чтобы другие страны не повторили наш пагубный опыт. Только надо избавиться от ложного самомнения, не думать, что мы – единственные, кому даровано высшее понимание тайных пружин общественного бытия. Может быть, и мой рассказ тоже окажется полезен. Хотя насколько ценны такие свидетельства? Ведь люди будущего могут даже с интересом прочесть их, но забыть сделать выводы. Или даже заранее решить, что давние дела к ним никоим образом не относятся. Чужой опыт – дурной советчик. Дедовские беды нам не указ, а соседские – скорее, повод для злорадства. Мы ловчее, мы оборотистее, мы никогда не промахнемся, не оплошаем, не поскользнемся. Каждый народ, сколь ни великий – а я жил в трех самых могущественных государствах Европы, – думает именно так.

178. Груз (последние страницы тетради, к самому концу почерк начинает меняться)

Я ходил по городу, заполненному летящими бумагами, битым стеклом, сломанной мебелью, которая чаще всего использовалась на дрова, и людьми, которые одновременно боялись жизни и чуяли, что сейчас настало их время. Последнее чувство было сильнее и поэтому правило бал. Во дворцах, на площадях и в залах заседаний. Все, что казалось неизменным, разрушалось на глазах. Значит, понимали мои сообразительные и оборотистые сограждане, надо жить, самое время не отказывать себе ни в чем. Пить тонкое вино из дорогих бокалов и разбивать их, не задумываясь, спать на роскошных кроватях и уходя обязательно всаживать туда топор по самую рукоятку, любить недоступных ранее женщин и предавать их еще до наступления утра, владеть судьбами людей, но не из алчности наживы и не из общественного блага, а просто потому, что так хочется. Потому что это дает возможность пить, спать, любить и предавать, когда взбредет в голову. И иногда прямо-таки необходимо разбить, расколотить и предать, ведь иначе тебя самого немедленно предадут и с удовольствием распотрошат. Поэтому надо быть первым, во всем надо быть первым.

Такая жизнь, показалось мне, подходила этому городу много больше, нежели размеренное состояние сонной предопределенности, в котором я еще успел его застать на самой заре моей юности. Даже закралась мысль крамольная и постыдная: не счастливы ли, наконец, обитатели великой столицы, вечно недовольные и вечно завидующие друг другу? Не такая ли жизнь, яркая, жестокая, пышущая одним лишь мгновением, подходит им больше всего? Не желали ли они того и раньше, не желали ли извечно мы все этой всеобщей поверхностности, доведенной до абсолюта? Не пристало ли нам от века только скользить, не останавливаясь, не смотреть по сторонам и ловко объезжать все мыслимые препятствия? Я поневоле вспоминал зачумленную Москву и мое сравнение было не в пользу самого славного и блестящего города Европы, в котором почти никто не слыхал о далеком, чуть не азиатском скопище церквей и колоколен, который многие русские до сих пор считают центром вселенной.

Сколько лет должно пройти, чтобы мои соотечественники увидели Москву? И сколько столетий пройдет, прежде чем русские увидят Париж! Только надеюсь, это будет другой Париж, не сегодняшний – город мясников, в котором споро разделываются не только туши, но и человеческие тела и даже души – прежде всего, свои собственные.

Затем случилось удивительное. Прогуливаясь в самом центре, недалеко от старых правительственных зданий, ныне частично сожженных, а частично запустелых, я увидел странную подводу, груженую никому не нужным барахлом. Более того, на моих глазах телега продолжала наполняться, да так, что казалось, в любой миг, а хоть бы и сейчас, скрепы могут треснуть, надломиться, и весь этот ворох бумаг, иногда собранных в аккуратные стопки, а чаще просто брошенных друг на друга, в беспорядке разлетится по тротуарам и в мгновение ока превратится в такую же пыль, как тысячи других, столь же бесполезных листков, в последние недели ставших неотъемлемой частью парижского пейзажа.

Грузчикам, впрочем, было наплевать: скорее всего, их наняли на сдельную работу и они попросту выполняли, что приказано. Одна за другой пухлые пачки выносились из бокового подъезда и неравномерно заполоняли подводу. Руководил столь неумелой погрузкой человек, чьи не вполне европейские черты лица сначала заставили меня замедлить шаг, а потом остановиться. Я прислушался к нетерпеливым, но вместе с тем просительным командам, которые он отдавал четырем коренастым, татуированным силачам в коротких штанах, и понял, что этот акцент, пусть совсем легкий, мне слишком хорошо знаком. Я развернулся, подошел к телеге и приподнял шляпу. Хозяин груза не обратил на меня ни малейшего внимания, пытаясь хотя бы слегка упорядочить свой бессмысленный трофей.

«Мусье, – никакой реакции не последовало, но я сразу же понял, в чем моя ошибка, и перешел на русский, – сударь, – я громко кашлянул, – милостивый государь, разрешите представиться…» Мужчина тут же обернулся и в изумлении вытаращил на меня глаза. «…И, пожалуйста, не удивляйтесь моему выговору, ибо я имел честь в течение почти тридцати лет состоять на службе ее величества». Он, в свою очередь, снял шляпу, соскочил с подводы и назвал себя, сначала на одном языке, а потом на другом. Я со всеми возможными извинениями осмелился полюбопытствовать о роде его деятельности. Он усмехнулся. – «Как образованный человек, вы будете смеяться или, наоборот, придете в смятение. Революционные власти приказали уничтожить некоторые архивы королевского правительства, точнее, выбросить их на улицу. Понимаете, им нужны помещения, а старинные документы занимают слишком много места. Я случайно проходил мимо и уговорил этих милых людей, – он махнул рукой в сторону грузчиков, – отдать мне ненужные бумаги и обещал достаточно щедро заплатить. Поскольку вы жили в России, то не удивитесь и тому, что его превосходительство, господин посол, соблаговолил ответить отказом на мою нижайшую просьбу, изложенную, впрочем, в самом экстраординарном порядке, через случайного посыльного, об оказании мне хоть какого-нибудь денежного вспомоществования в сей необычной акции, весьма превышающей мои служебные полномочия. Понимаете, наш Василий Гаврилович хоть, почитай, камергер, а немного скуповат – это, наверно, от возраста. Да и я у него в подчинении совсем недавно, вот он и не склонен мне особенно доверять. Видите ли, я – сотрудник русской миссии, хотя звание у меня самое скромное, впрочем, как и жалование».

Я внутренне улыбнулся. Чтобы сказали чиновники его величества, чуть ли не самые ревностные блюстители государственных тайн во всей Европе, если бы узнали, как святую святых – секретную документацию будут отдавать представителю недружественной державы на вес, фактически бесплатно. Чудесны дела твои, о, революция! Почему-то с каждым мигом это дело занимало меня все более. Я предложил свою помощь и уверил русского дипломата, что не нахожусь на службе и не принадлежу ни к какому политическому клубу. Впрочем, самый мой возраст был порукой тому, что я вряд ли ищу в происходящем какую-либо личную выгоду.

179. Секретная папка (лист, вложенный за внутренний угол переплета, почерк беглый)

Теперь перехожу к самому главному, опуская подробности погрузки, разгрузки и размещения документов в сразу же ставшей необыкновенно тесной квартирке моего нового знакомого. Я совсем забыл о времени. Меня обуяло непонятное чувство: как исступленный, я перекладывал, сортировал бумаги, объяснял русскому, оказавшемуся третьим секретарем посольства, их принадлежность тому или иному департаменту. В соответствии с моими указаниями он собирал листы в примерно равные стопки, оборачивал в газеты и перевязывал бечевкой для отправки на родину. Кажется, господин посол уже сменил свой гнев на милость и обещал не препятствовать вывозу документов в Россию. Отчего-то я подумал о том, что когда-нибудь эти газеты могут стать не менее драгоценным материалом для историков, чем скучные отчеты и описи, которые, не буду приукрашивать, составляли большинство нашей добычи. Впрочем, там попадались и настоящие драгоценности, только их надлежало вычленять из мусора, но речь сейчас не о том.

Я давно уже не следил, документы какого отдела мы разбираем, не читал и не пытался вникать в их смысл. И вдруг… Медленно, словно ветер поддерживал на весу тяжелый картон, одна папка раскрылась у меня перед глазами и ее содержимое на мгновение повисло в воздухе… Я увидел страницы, исписанные моим собственным почерком, а схватив несколько листов наугад, заметил свое имя, написанное неизвестной мне рукой. И цифры, какие-то странные цифры. Я судорожно оглянулся. Мой спутник был занят разбором целой этажерки, доверху забитой бумагами, которую ему удалось нетронутой запихнуть в телегу, а потом занести в свое скромное обиталище. Он ничего не заметил.

Я попросил разрешения остаться на ночь, желая мотивировать это поздним часом и отдаленностью моего жилья, но не успел договорить и первой фразы, как русский подлетел ко мне, обнял и заверил, что я могу располагать его спальней в любое время, а сам он готов устроить свой ночлег в прихожей или кабинете.

Я читал всю ночь…

180. Подарок (лист, выпавший из расслоившегося переплета самой первой тетради)

Что меня потрясло больше всего – это необыкновенное количество цифр, которыми был испещрен почти каждый документ. Ими, на удивление, исчислялись не только денежные суммы. Нет, бюрократия королевства требовала сосчитать все, материальное и нематериальное.

Работа тайной службы – а не подлежало сомнению, что у меня в руках были ее разрозненные архивы – требовала, оказывается, изрядного знания арифметики. После первого потрясения меня охватило любопытство, я начал производить собственные подсчеты, сверять разрозненные страницы пожелтевших ведомостей. Каково же было мое злорадство, когда не раз и не два я встретил указания о том, что мне – а я, как вы уже поняли, числился в этих бумагах секретным агентом, доставлявшим сведения из самого центра России – были выплачены вполне увесистые суммы, о которых я не имел ни малейшего понятия.

– И здесь воровали, – сказал я почему-то вслух. Да, за неимением прочего эта мысль была способна доставить мне хоть некоторое удовлетворение. Особенно, после того, как на дне одной из коробок я нашел свой, двадцатилетней давности отчет о моровом поветрии в Москве, испещренный уничижительными пометками кого-то из столичных чинов.

Признаюсь, у меня тряслись руки, когда я перебирал папку с моим делом, кстати изрядно перепутанную, и перемешанную с документами вовсе иного рода, наверно из-за сходной хронологии. Например, там была бумага на непонятном языке, кажется, расписка, из которой я мог разобрать только место – «Вена», и еще дату – почти сорок лет назад.

Итак, сам того не зная, я полжизни проработал на версальскую разведку. И в этом не было случайности: пораженный до глубины души, я развернул написанное отцовским почерком прошение о моем помиловании, на котором стояла резолюция: «II faut qu’il serve». Согласно официальным сводкам, меня завербовали в самой юности, еще в Париже – да, я нашел старый университетский опросный лист и заполненный рукой моего первого патрона формуляр, в котором он давал мне довольно точную и не совсем лестную характеристику. Что сказать – он оказался прав. Я снимал копии со служебных документов, выслеживал, наушничал, не всегда, впрочем, успешно, и мне даже несколько раз за это заплатили. Но ни в одном из дел, и в этом тоже, я ничего не достиг. И вот стоял, не так далеко от могилы, ночью в чужой квартире и сознавал, что всю жизнь меня кто-то использовал, но даже из этого сложная, отлаженная государственная машина не смогла извлечь никакого проку. Удивительные манипуляции моего начальства на поверку весили чуть более воздуха, а сколько было затрачено сил, какие шли интриги! Кто в итоге оказался столь ничтожен – я или… И говоря в более широком смысле – хорошо ли было нынешнее положение столь изощренных слуг нашего бывшего короля?

Все тайные донесения, полученные Версалем из России, были никому не нужны, бесполезны, скорее всего, с самого начала, более того – теперь отправлялись обратно в Россию. «Там, пожалуй, – подумал я, – где-то есть и список всей оставшейся агентуры. Если у русских дойдут руки…» – и тут же понял, что настоящие агенты, не чета мне, с легкостью переменят хозяев, даже будут рады, когда их снова захотят купить.

Назавтра я предложил русскому свое сочинение. Не было сил его открыть, перечитать, вглядеться заново в то, что, казалось, уже разобрал до малейших подробностей. Да, я утратил интерес к книге, которой отдал столько труда. Но ведь вся моя жизнь оказалась совсем не тем, что я думал, а переделывать… Переделывать было слишком поздно. Конечно, решение импульсивное, но я не жалею. Мне нужно было расстаться с рукописью, чтобы окончательно ее не возненавидеть. Тем более, что я знал: она попадет в хорошие руки.

Мне не пришлось его долго уговаривать. Я сказал, что опасаюсь за свою безопасность, что труд мой посвящен России, а потому по праву должен ей принадлежать. Секретарь был немного сентиментален и сразу мне поверил. К тому времени я уже знал, что он урожденный москвич из очень простой семьи, но в молодости чудом получил хорошее образование, выучился на врача и почти двадцать лет провел на службе по разным губерниям, а последнее время – в карантинах на южных границах империи и в самой действующей армии, где ему волею случая пришлось принимать участие в недавних переговорах с османами. Благодаря этому его после заключения мира и определили в парижскую миссию (поспособствовала рекомендация корпусного командира, сына нынешнего посланника, к которому мой случайный знакомый относился с добродушной иронией). Не давая ему времени передумать, я еще до вечера обернулся в оба конца и облегченно избавился от нескольких пухлых тетрадей. И чтобы сделать расставание с собственной жизнью окончательным, на всякий случай оставил своему последнему русскому другу неверный почтовый адрес. Неужели я, сам того не желая, чему-то научился на тайной службе?

Вслед за этим я наскоро собрал вещи, расплатился с хозяином моей квартиры и уехал. Я не мог больше видеть этот город, жестокий и фальшивый. Еще – я перед смертью хотел повидать родные места. А потом… Оставшихся сбережений должно было хватить на скромную жизнь в провинции. Да и дней моих, скорее всего, оставалось не так много.

В пути мне все чаще стала приходить в голову мысль, что мою книгу можно или, скорее, даже нужно переписать заново.

Эпилог

Приговоренных к смерти было десятка два, они стояли в телеге, тесно прижавшись друг к другу, и равнодушно смотрели в пустоту. Выпуклые, шишковатые головы, коротко и неровно остриженные на скорую руку, сидели на исхудавших шеях, которые оттого казались неестественно длинными. Арестанты были без верхней одежды, в нечистых рубахах с оторванными воротниками. Лошади шагали не спеша, плохо смазанные колеса медленно прыгали по брусчатке и скрипели на каждом повороте. Было жарко, но пить никто не просил. Охрана с саблями наголо ехала на расстоянии вытянутой руки, оттесняя в сторону редких прохожих. Некоторые, завидев конвой издалека, норовили свернуть в переулки, другие жались к стенам, не зная, снимать ли шляпы, а если да, то в какой момент.

Когда процессия въехала на площадь, оказалось, что, против обыкновения, там не так много народу. Командир охраны даже чуть натянул поводья, но тут же увидел знакомый силуэт плахи, высокие столбы-близнецы, соединенные хитрой перемычкой, двух-трех суетившихся вокруг них людей и понял, что все в порядке. Палачи проверяли, гладко ли падает нож, наточен ли он, потом, как обычно, подкладывали в деревянное углубление плотные и свежие кочаны капусты и расшибали их пополам.

Издалека донесся гром: кажется, стреляли из пушек, сразу из многих. Уже несколько дней ходили слухи, что неподалеку от города находятся неприятельские войска. И вправду – на улицах прибавилось патрулей и повозок с ранеными. Власти вывешивали прокламации, которые опровергали подобные известия, и грозили распространителям злостных и ложных измышлений: им полагались быстрое следствие и справедливая казнь. Возможно, что нескольким преступникам, осужденным по этому указу, предстояло умереть прямо сегодня, посреди не успевшей спасть послеполуденной жары. Суд теперь вершился резво и ходко, а приговоры утверждались без проволочек.

И все-таки в воздухе висело что-то необычное, зыбуче плотное, требующее преодоления. Несмотря на обещанное зрелище, зевак собралось с гулькин нос. В основном это были нищие, которые раньше роились вокруг заколоченной соседней церкви, а ныне, лишившись привычного прибежища, ютились в ближних ямах и канавах. Они с интересом ждали, когда смертники выйдут из телеги, дабы рассмотреть их штаны и сапоги. Хотя лучшее всегда доставалось палачам, но кое-что могло перепасть и площадной братии, особенно по такой жаре.

Сегодня даже нищие держались поодаль и молчали. Не было слышно обычной в таких случаях перепалки, ругани, словно попрошайки неожиданно заключили всеобщее перемирие. От этого воздух уплотнился еще больше, на глазах приобретая кисельную вязкость. Все происходило чрезвычайно медленно. Лошади едва шли, но их никто не думал погонять. Безразличные солдаты, казалось, спали в седле. Когда, наконец, телега добрела до помоста, охрана не спешила толкать обреченных узников по шаткой лестнице, и зашевелилась только по взмаху недовольной офицерской сабли. Наконец первый смертник оказался в руках палачей. Но на тех тоже напала заразительная сонливость, они тягостно ходили туда-сюда и беспорядочно трогали различные принадлежности своего ремесла, словно не зная, за что ухватиться.

Разрывы пушек стали доноситься все громче. Они шли с восточной стороны, оттуда, где должен был располагаться несуществующий, по мнению прокламаций, неприятель. Солдаты колыхнулись и видимо прислушались к разрывам. «Граждане! – прокричал офицер, – выполняйте свой долг, граждане!» Осужденные без понуканий выстроились в очередь на смерть. Палачи заставили опуститься первого на колени, слегка заломив связанные руки, привязали его к выдвижной скамейке, просунули голову в отверстие и с глухим стуком закрепили деревянный воротник.

Это был человек средних лет, в хороших сапогах на резко вздернувшихся ногах, лица его никто не успел рассмотреть. Следом стоял молодой парень в панталонах модного покроя, белобрысый, довольно приятной наружности, которую портили мелкие красные пятна на лбу, а еще дальше – благообразный старик с редкими и потому не тронутыми парикмахером волосами. Он один не был связан и сохранил верхнее платье – тряпочный, не раз латанный балахон с продранными локтями, немыслимый на солнцепеке. Старик держал в руках невесть откуда взявшиеся бумажные обрывки и ежесекундно перекладывал их из кармана в карман.

Веревка вырвалась на свободу и тут же увяла. Нож бросился вниз с глухим стуком, отрезанная голова твердо проштамповала корзинное дно. Лошадь под офицером задвигалась, переступая ногами, он неожиданно для себя сделал полный пируэт и увидел, что площадь совсем опустела. Белобрысого парня потащили к потемневшей скамейке, он вдруг очнулся, дернулся в сторону, соскочил с плахи и бросился бежать, несуразно вскидывая ноги и пытаясь помочь себе связанными руками. Офицер с удивлением смотрел на него, не сходя с места, потом не менее ошарашено уставился на оцепеневшую охрану, но затем пришпорил лошадь, догнал парня и махнул саблей. В последний момент беглец увернулся, и удар получился не глубоким. Окровавленный парень поднялся, сумел еще раз увернуться от офицера, потом еще… Стук новеньких подков участился, лошадь отменно слушалась поводьев. Браня себя за неуклюжесть, офицер сумел достать беглеца только с четвертой попытки, у самого края площади.

Обернувшись, он увидел, что рядом с плахой происходит какое-то движение. Подскакав поближе, убедился в немыслимом: заключенные разбегались кто куда, у многих оказались свободными руки и они двигались много быстрее давешнего парня. Половины конвоя тоже не было на месте, лишь где-то вдалеке мелькнули потные лошадиные крупы. Офицер яростно закричал, снова махнул саблей и увидел, что на помосте никого нет, кроме странного старика. Палачи исчезли, а с ними и нищие. Матово блестевший косой нож некому было поднять – казалось, мореные деревяшки крепления и ошейника навечно приклеились друг к другу, накрепко зажали тусклый металл в своих липких тисках. Офицерский жеребец завертелся от впившихся в его бока зубчатых шпор.

Оставшиеся солдаты никуда не бежали, не вынимали оружия, вообще не двигались, только хмуро смотрели на командира и ждали приказа. Офицер еще раз сделал круговое движение саблей, выкрикнул нечто нечленораздельное во всю мочь своих легких, снова, что есть силы, дернул ногами и поскакал на звук пушечной стрельбы, в сторону, противоположную тюрьме, городу и беглецам. Солдаты тронули каблуками лошадиные бока и медленно затрусили вслед. С каждым мгновением колонна принимала все более выверенную форму, строй становился правильнее, спины седоков делались прямее и тверже, а перестук подков – четче. Минута, даже меньше – и площадь опустела окончательно.

Сухой, морщинистый старик вдруг опомнился, тщательно спрятал непонятные листки в правый карман балахона и с изумлением посмотрел на внезапно освободившиеся от них руки. Затем медленно подошел к осиротевшему устройству, из которого полированными столбиками торчали две беззащитные и голые деревянные шеи, заглянул в сочившуюся кровью корзину и осуждающе повел подбородком. Потом заторможенно, ступенька за ступенькой, спустился с плахи; чуть подволакивая левую ногу, добрался до опустевшей телеги, не без труда залез в нее, взял поводья и несколько раз громко чмокнул. Заскучавшие было кобылки дернули головами и послушно взяли с места.

Погода неожиданно изменилась, стало темнеть, из стороны в сторону засвистела пыль. По площади летал какой-то мусор, пробежала стая бездомных собак, они сторонились простора и старались держаться поближе к слепой осыпавшейся стене. Плаха одиноко высилась наискосок от солнца, пустая, плоская, крепко сбитая. Лежавшего на ней трупа не было видно. Телега миновала тело белобрысого парня, на мгновение спугнув тучку радостно гудевших зеленозадых мух. Старик бросил взгляд на разодранную до основания шею и едва заметно качнул головой, словно кто-то нуждался в его согласии. Лошади прошли мимо, не останавливаясь и не пугаясь.

Старик скоро задремал. Тихоходная повозка долго кружила по пустым улицам, внезапно потерявшим прохожих, патрульных и раненых. Ее никто не останавливал. Серые лица то и дело прижимались к окнам, пытаясь рассмотреть одинокого седока, и тут же прятались обратно в темноту. Но ночь никак не хотела вершить свое дело – над булыжными мостовыми, арочными мостами и ажурными крышами повисли бесконечные сумерки.

Для этого времени года день выдался на удивление теплым, и казалось, что все обитатели города, не сговариваясь, бросили дела и заботы, горести и треволнения, труды и печали и уехали на роскошный пикник в буколические и галантные рощи, беседки, павильоны, тенистые сады и парковые галереи. В гости к кавалерам в атласных камзолах, дамам в многоярусных, но легко спадающих юбках, верным пастухам, нежным пастушкам и мирно жующим траву тонкорунным козам. И что никто не спешит возвращаться назад.

2008–2016

Иностранные слова и выражения, употребленные в тексте без перевода на русский

terra incognita – неизвестная земля или страна (лат.), в перен. смысле – нечто неизвестное

La belle France – прекрасная Франция, в данном случае – «прекрасной Франции» (фр.)

Domina omnium et regina ratio – разум всему господин и повелитель (лат.)

a la guerre, comme a la guerre – на войне как на войне (фр.)

Sic – так (лат.)

my dear lords – милостивые государи (англ.) my dear sirs – милостивые господа (англ.)

in flagranti delicto – на месте преступления, в момент совершения преступления (лат.)

pacta servanda sunt – договоры следует выполнять (лат.)

potentiores – сильные, высшие (лат.)

inferiores – низшие, нижестоящие (лат.)

inter alia – между прочим (лат.)

noblesse oblige – положение обязывает (фр.)

My lords – господа (англ.)

you live and you learn – ты живешь и учишься (англ.) lesemajesté – оскорбление величества (фр.) patronus medicus – патрон по врачебной линии (лат.) pater familiae – отец семейства (лат.)

coup de main – смелое предприятие, решительные и неожиданные действия (фр.)

Finita – кончено (лат.)

Vivat – ура, да здравствует (лат.)

Hic enim morbus eundem bis non corripiebat, ita ut eum etiam interimeret – вторично болезнь никого не постигала, по крайней мере смертельно (лат.); la maladie n’attaquant pas une seconde fois mortellement la meme personne – болезнь никого во второй раз не поражала до смерти (фр.).

Magnum opus – великая работа (лат.), выражение, обозначающее лучшее, наиболее всеобъемлющее произведение автора в любой сфере: искусстве, философии, науке и проч.

medicine doctoribus – докторам медицины (лат.)

Quod erat demonstrandum – что и требовалось доказать (лат.)

Wortspiel – игра слов (нем.)

Entschuldigen, meine liebe Herren – извините, господа (нем.)

mea culpa – моя вина (лат.)

dienstfahig – годный к строевой службе (нем.)

Aut bene, aut nihil – (о мертвых) или хорошо, или ничего (лат.)

Il faut qu’il serve – пускай послужит (фр.).

Исторические лица

Действующие или упоминаемые в романе; многие из них не названы напрямую, а только по титулу, должности, званию, профессии, обстоятельствам судьбы и проч.; приводимый ниже хронологический список позволит любопытствующему читателю идентифицировать тех, кто существовал в реальности – это, как правило, эпизодические и второстепенные персонажи, в отличие от главных героев, являющихся образами собирательными, или все-таки тоже реальными?

Древний и средневековый мир

Все даты в этом разделе, за исключением специально оговоренных – до нашей эры.

Давид (по традиционной хронологии, ок. 1035–965), первый царь объединенных Израиля и Иудеи со столицей в Иерусалиме, согласно Библии – автор многих псалмов.

Авессалом (Х в.), третий сын царя Давида, восстал против отца, временно изгнал его из Иерусалима, в дальнейшем потерпел поражение и был убит (Книга Царств).

Соломон (965–928), сын Давида, царь Израиля, согласно традиции, автор Книги Екклесиаста, Песни песней Соломона, Книги Притчей, а также ряда псалмов.

Иезавель (IX в.), израильская царица. Согласно Книге Царств, воплощение неправедности и жестокости, убита через несколько лет после смерти мужа при дворцовом перевороте.

Исайя, пророк второй половины VIII в. до н. э., согласно традиции, автор Книги Исайи.

Валтасар или Бел-шар-уцур (2-я пол. VI в.), сын и соправитель последнего царя Вавилонии, знаменитая история его последнего пира рассказана во 2-й гл. Книги Даниила.

Аристид (ок. 530–467), древнегреческий государственный деятель, полководец.

Сократ (ок. 469–399), древнегреческий философ, один из основателей европейской философии.

Фукидид (ок. 460–400), древнегреческий историк.

Платон (428/27–348/47), древнегреческий философ-классик.

Марк Фурий Камилл (ок. 447–365), римский государственный и военный деятель, спаситель Рима от галльского нашествия, образец доблестного воина и гражданина.

Александр Македонский (356–323), государственный деятель и полководец, создатель величайшей державы доримского мира.

Ганнибал или устар. Аннибал (247–183), карфагенский государственный деятель и полководец, в начальной стадии 2-й Пунической войны (218–202 гг.) нанес римлянам ряд тяжелых поражений, наиболее известным из которых является битва при Каннах (216 г.).

Цезарь, Га й Юлий (100–44), римский государственный деятель и полководец, первый император Рима.

Помпей, Гней (106–48), римский государственный деятель и полководец, соперник Цезаря.

Цицерон, Марк Туллий (106–43), римский государственный деятель, философ, оратор.

Сенека, Луций Анней (4–65 г. н. э.), римский философ, государственный деятель.

Тацит, Публий Корнелий (сер. 50-х – ок. 120 н. э.), римский историк.

Плутарх (ок. 45 – ок. 127 н. э.), древнегреческий историк, философ.

Юстиниан (483–565 н. э.), византийский император, расширил империю до максимальных пределов, известен составлением свода законов и постройкой собора Святой Софии.

Батый, русский вариант имени Бату (ок. 1209–1255/1256 н. э.), монгольский полководец, государственный деятель, привел русские княжества к зависимости от Монгольской империи, весной 1238 г. ведомые им войска развернулись, не дойдя до Новгорода.

Мамай (1357–1380 н. э.), темник Золотой орды, в течение некоторого времени ее фактический правитель, потерпел поражение от русского войска на Куликовом поле, имя стало нарицательным обозначением татарина-налетчика или разорителя.

Лютер, Мартин (1483–1546 н. э.), богослов, инициатор Реформации, переводчик Библии.

Франция

Анжу – ветвь королевского рода Капетингов, ее основатель, Карл I, в 1265 г. при поддержке римского папы вступил в борьбу за Сицилию с наследниками германского рода Гогенштауфенов, которых к 1268 г. уничтожил, но в 1282 г. утратил сицилийскую корону в ходе антифранцузского восстания.

Валуа и Бурбоны – ветви Капетингов, Валуа правили в 1328-1589 гг. Во время религиозных войн 1562–98 гг. Бурбоны приняли сторону гугенотов, позже их возглавил Генрих Наваррский, уцелевший во время Варфоломеевской ночи, которую организовала королева Екатерина Медичи, мать четырех братьев-Валуа, ни один из которых не оставил законного мужского потомства. В 1589 г. после убийства последнего из них, Генриха III (успевшего в 1574 г. несколько месяцев побыть королем польским), Генрих Бурбон унаследовал французский престол под именем Генриха IV.

Людовик XIV (1638–1715), король, правил с 1643 г., реально с 1654 г., его царствование – апогей французского абсолютизма, одно из прозваний – Король-Солнце (le Roi-Soleil).

Людовик XV (1710–1774), король, правил с 1715 г., реально с 1723 г. В младенчестве потерял родителей и старшего брата, умерших от оспы (возможно – кори).

Людовик XVI (1754–1793), король, низложен в 1792, затем казнен.

Вольтер (1694–1778), писатель, философ, в 1758–78 гг. жил в поместье Ферней.

Шапп д’Отрош (1722–1769), астроном и путешественник, в 1761 г. побывал в России, в 1768 г. выпустил книгу об этом путешествии.

Д’Аламбер (1717–1783), философ, математик, физик, член Французской академии наук, содокладчик при обсуждении труда д’Отроша в Академии, которая сочла последний «достойным напечатания».

Сен-Жермен (1708–1778), военный деятель, генерал-лейтенант, в 1762–66 гг. – фельдмаршал датской армии.

Тотт, Франсуа (1733–1793), военный и политический деятель, консул в Крымском ханстве, модернизатор османской артиллерии во время русско-турецкой войны 1768–74 гг.

Австрия

Мария Терезия (1717–1780), императрица, правила с 1740 г. Лаудон, Эрнст (1717–1790), полководец, командир австрийского корпуса в битве при Кунерсдорфе.

Сент-Андре, Фридрих (1700–1775), барон (в русских источниках иногда – граф), генерал-лейтенант австрийской армии.

Англия

Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027/1028–1087), герцог Нормандии, в 1066 г. завоевал Англию и стал ее королем, разбив предыдущего короля, Гарольда, в битве при Гастингсе.

Эдуард II (1284–1327), король, правил с 1307 г., свергнут в 1326 г., низложен, убит.

Эдуард III (1312–1377), король, правил с 1327 г.

Йорки и Ланкастеры – ветви рода королевского Плантагенетов, соперничали за престол в 1455–85 гг. в ходе т. н. войны Алой и Белой Розы. В 1471 г. мужская линия Ланкастеров была уничтожена и Йорки пришли к власти, в 1483 г. последний король из их рода, Ричард III, сверг собственного племянника (и, по-видимому, приказал убить его вместе с младшим братом), но в 1485 г. был побежден и убит в битве с побочным наследником рода Ланкастеров, ставшим основателем династии Тюдоров.

Кромвель, Оливер (1599–1658), государственный деятель, руководитель Английской революции, в 1653–58 гг. фактический правитель Англии (лорд-протектор).

Мальборо, Джон Черчилль (1650–1722), английский полководец, в 1704 г. нанес тяжелое поражение франко-баварским войскам при Бленхейме, пожалован герцогским титулом.

Георг II (1683–1760), король, правил с 1727.

Герцог Камберлендский (1721–1765), сын Георга II, командовал ганноверскими войсками в северной Германии, после поражения в 1757 г. заключил с французами неудачный сепаратный мир, который не был признан его отцом.

Георг III (1738–1820), король, правил с 1760 г., был подвержен приступам помешательства, ставшего необратимым в 1811 г.

Димсдейл, Томас (1712–1800), врач, в 1768 г. вызван в Россию, успешно привил оспу Екатерине II и наследнику престола, будущему Павлу I.

Пруссия

Фридрих II (1712–1786), король, правил с 1740 г.

Фердинанд (1721–1792), принц Брауншвейгский, прусский генерал-фельдмаршал, родной брат Антона Ульриха Брауншвейгского (см. ниже).

Зейдлиц (1721–1773), полководец, командующий кавалерией прусской армии.

Дания

Кристиан VII (1749–1808), король, правил с 1766 г., душевнобольной, отстраняется от власти начиная с 1769 г., окончательно (но не официально) в 1784 г.

Каролина Матильда (1751–1775), королева в 1766–72 гг., изгнана после аннулирования ее брака с Кристианом VII.

Струэнзе (1737–1772), с 1768 г. врач Кристиана VII, в 1770-72 гг. реальный правитель Дании, в 1772 г. свергнут, казнен вместе со своим сотрудником Брандтом.

Швеция

Карл XII (1682–1718), король, правил с 1697 г., противник России во время Северной войны, в 1709 г. разбит под Полтавой.

Польша

Карл Саксонский (1733–1796), сын польского короля и курфюрста саксонского, курпринц (кронпринц), в 1758 г. волонтер в составе русской армии.

Пулавский, Казимир (1745–1779), один из руководителей антироссийского союза польской шляхты 1768–72 гг., т. н. Барской конфедерации, его брат Франтишек погиб в бою.

Коссаковский, Шимон (1741–1794), участник Барской конфедерации, последний великий гетман литовский, позже перешел на сторону России, повешен польскими повстанцами.

Россия

Алексей Михайлович (1629–1676), царь, правил с 1645 г.

Никон (1605–1681), патриарх в 1652–66 гг., вдохновитель церковной реформы 1653–1656 гг., закрепленной Московским Собором 1666–67 гг. и приведшей к расколу в Русской православной церкви, в 1666 г. извержен из священства, сослан, умер по пути из ссылки.

Аввакум (1620–1682), протопоп, писатель, противник церковной реформы Никона, один из вождей старообрядцев, сожжен.

Петр I Алексеевич (1672–1725), царь, затем император (1721 г.), правил с 1682 г., фактически с 1689 г.

Анна Иоанновна (1693–1740), императрица, правила с 1730 г.

Иоанн VI Антонович (1740–1764), в 1740–41 гг. формально – российский император при регентстве его матери, с 1741 г. в заключении, убит в Шлиссельбургской крепости.

Бирон, Иоганн Эрнст (1690–1772), фаворит Анны Иоанновны, регент при Иоанне Антоновиче в октябре – ноябре 1740 года, свергнут, сослан, помилован Петром III в 1762 г.

Антон Ульрих Брауншвейгский (1714–1774), отец Иоанна VI Антоновича, муж регентши Анны Леопольдовны, свергнутой Елизаветой в 1741 г., генералиссимус, умер в ссылке.

Миних, Буркхард Кристоф или Христофор Антонович (1683-1767), государственный и военный деятель, командующий русскими войсками в русско-турецкой войне 1735–39 гг., в правление Елизаветы сослан, помилован Петром III в 1762 г.

Ласси, Петр Петрович (1678–1751), фельдмаршал, участник Северной войны, войны за польское наследство, русско-турецкой и шведской войн.

Елизавета Петровна (1709–1761/62), императрица, правила с 1741 г.

Лесток, Иван Иванович или Жан Арман де Лесток (1692-1767), первый лейб-медик, с 1745 г. в опале, в 1748 арестован, сослан, помилован Петром III в 1762 г.

Апраксин, Степан Федорович (1702–1758), государственный и военный деятель, главнокомандующий русской армией в 1757–58 гг., умер в заключении.

Фермор, Виллим Виллимович (1702–1771), полководец, главнокомандующий русской армией в 1758–59 гг.

Салтыков, Петр Семенович (1700–1772), фельдмаршал, командующий русской армией при Кунерсдорфе (1759 г.) в 1760 г. сдал командование «по болезни». В 1764–71 гг. – московский генерал-губернатор.

Петр III (1728–1762), император в 1761–62 гг., свергнут, скончался при невыясненных обстоятельствах.

Екатерина II (1729–1796), императрица, правила с 1762 г.

Павел I (1754–1801), император, правил с 1796 г., убит в результате заговора.

Орлов, Григорий Григорьевич (1734–1783), главный организатор переворота 1762 г., государственный деятель, генерал-фельдцейхмейстер.

Орлов, Алексей Григорьевич (1737–1807), государственный деятель, генерал-аншеф, победитель в Чесменском сражении.

Панин, Никита Иванович (1718–1783), государственный деятель, в течение 1762–83 гг. руководитель российской внешней политики, в 1760–73 гг. воспитатель наследника Павла Петровича.

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728–1803), в 1750–64 гг. последний гетман Войска Запорожского, в 1746–98 гг. президент Российской академии наук.

Голицын, Александр Михайлович (1718–1783), генерал-фельдмаршал, в начале русско-турецкой войны 1768–74 гг. командующий 1-й армией, отозван Екатериной, не знавшей о взятии им Хотина и Ясс.

Румянцев, Петр Александрович (1725–1796), генерал-фельдмаршал, сменил А.М. Голицына на посту командующего во время русско-турецкой войны 1768–74 гг.

Панин, Петр Иванович (1721–1789), полководец, генерал-аншеф, в начале русско-турецкой войны 1768–74 гг. командующий 2-й армией.

Воейков, Федор Матвеевич (1703–1778), военный и государственный деятель, генерал-аншеф, в 1766–75 гг. генерал-губернатор Киевский и Новороссийский.

Еропкин, Петр Дмитриевич (1724–1805), военный и государственный деятель, генерал-аншеф, в 1786–90 гг. московский главнокомандующий.

Волконский, Михаил Никитич (1713–1788), государственный и военный деятель, московский губернатор в 1771-80 гг.

Миних, Иоганн Эрнст или Сергей Христофорович (1707-1788), политический деятель, сын фельдмаршала Миниха, член Таможенной комиссии.

Штофельн, Христофор Федорович (1720–1770), военачальник, генерал-поручик.

Вейсман фон Вейсенштейн, Отто Адольф (1726–1773), военачальник, генерал-майор.

Тимофей, в миру Тихон Щербацкий (1698–1767), митрополит московский в 1757–67 гг., участник Синодального суда над Арсением (см. ниже).

Арсений, в миру Александр Мациевич (1697–1772), митрополит, в 1763 г. арестован, извергнут из сана, сослан, с 1767 г. в заключении, умер в тюрьме, канонизирован в 2000 г.

Димитрий, в миру Даниил Сеченов (1709–1767), митрополит, участник Синодального суда над Арсением.

Гедеон, в миру Григорий Криновский (ок. 1726–1763), епископ, участник Синодального суда над Арсением.

Амвросий, в миру Андрей Зертис-Каменский (1708–1771), участник Синодального суда над Арсением, архиепископ московский в 1768–71 гг.

Платон, в миру Петр Левшин (1737–1812), архиепископ московский (с 1775 г.), митрополит (с 1787 г.).

Левшин, Александр (174?–1798), протоиерей московского Успенского собора, брат архиепископа Платона, член Комиссии для предохранения и врачевания от моровой заразительной язвы.

Амвросий, в миру Андрей Подобедов (1742–1818), митрополит, в 1771–74 гг. префект Московской академии.

Варлаам, в миру Василий Лащевский (172?–1774), архимандрит Донского монастыря.

Черногория

Стефан Малый (? – 1773), неизвестный, выдававший себя за российского императора Петра III, приходит к власти в 1767–68 гг., после покушения в 1770 г. ослеплен, в 1773 г. убит.

Использованная литература

Первоисточники, документы

Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. Т. 1–3. М., 1993.

Димсдейл Т. Записка о пребывании в России // Екатерина. Путь к власти. М., 2003.

Екатерина II. Антидот // Осьмнадцатый век. Т. 4. М., 1869. Екатерина II Великая. Записки императрицы Екатерины Второй. М., 1989 (репр. 1907 г.).

Екатерина II. Письма к Иоганне Доротее Бьельке // Екатерина II. Фасад и задворки империи. М., 2007.

Искюль С.Н. Год 1762. СПб., 2001.

Корберон М.-Д. Из записок // Екатерина. Путь к власти. М., 2003. Кургатников А.В. Год 1740. СПб., 1998.

Путь к трону: История дворцового переворота 28 июня 1762 года / Сост., предисл., коммент. Г.А. Веселой. М., 1997.

Научные труды

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989.

Анисимов Е.В. Елизавета Петровна. М., 2005.

Анисимов Е.В. Россия без Петра. СПб., 1994.

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века: Борьба за наследство Петра. М., 1986.

Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа). М., 2001.

Каменский А.Б. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М., 1999.

Коростелев Н.Б. «Царица грозная» в Москве. Эпидемия чумы 1770–1772 годов и борьба с ней. 2000. Московский журнал, № 12.

Масловский Д.Ф. Русская армия в Семилетнюю войну. М., 18861891. Вып. 1–3.

Мыльников А.С. Петр III. М., 2009.

Мыльников А.С. Искушение чудом: «Русский принц», его прототипы и двойники-самозванцы. Л., 1991.

Рамбо А. Русские и пруссаки: История Семилетней войны / пер. Д.В. Соловьева. М., 2004.

Alexander J.T. Bubonic plague in early modern Russia: public health and urban disaster. N.Y., 2003.

Alexander J.T. Catherine the Great: life and legend. N.Y., 1989.

Delbrück H. The dawn of modern warfare // History of the art of war, vol. IV. / Transl. by W.J. Renfroe, Jr. (orig.: Geschichte der Kriegskunst im Rahmen der politischen Geschichte). Lincoln and London, 1990.

de Madariaga I. Russia in the age of Catherine the Great. L., 1982.

Melikishvili A. Genesis of the anti-plague system: the tsarist period. 2006. Crit. Rev. Microbiol., 32:19-31.

Content

Петр Ильинский
Век Просвещения

Пролог

Повесть первая. Несколько неровных холмов на самом берегу полноводной реки

1. Записки о России (первая тетрадь, среднего размера, почерк ровный, по-французски)

2. Служба (почерк не меняется)

3. Историческая обстановка (та же рука, почерк становится чуть крупнее)

4. Время учения (почерк снова успокаивается)

5. Дневник – и не только (неразобранная папка с перепутанными листами, по-русски)

6. Армия (продолжение первой тетради)

7. Две баталии (первая тетрадь переваливает за середину)

8. Господин негоциант

9. Слобода ткацкая

10. Удача (первая тетрадь, почерк становится немного нервным)

11. Стратегические соображения (много темных пятен – наверно, воск; неразборчиво)

12. Реляция

13. Неопределенность

14. Рескрипт

15. Особый отряд (почерк снова успокаивается)

16. Зависть (листы свернуты в трубочку)

17. Местные условия

18. В лесу (убористо, строчки загибаются вверх)

19. Битва (без исправлений)

20. Радость

21. Победа (углы надорваны, не без конъектур)

22. Дозорные

23. Инструкция

24. Приговор (печать сохранилась, подписи разборчивы)

25. Вечер предпраздничный

26. Награда (окончание первой тетради)

Повесть вторая. Геморроидальные колики

1. Гарнизон (тетрадь вторая, самая тонкая)

2. Престолонаследие

3. Отставка (вторая тетрадь, продолжение)

4. Мука плотская

5. Консилиум (без помарок, по-видимому, переписано с подготовленного черновика)

6. Домоустройство

7. Назначение

8. Новое царствование (буквы чуть танцуют, большие промежутки между абзацами)

9. Реформы

10. Успех

11. Неизвестные

12. Пик карьеры (самая середина второй тетради)

13. Предчувствие

14. Поручение

15. Мечта

16. Шум в городе

17. Катастрофа

18. Верность

19. Постфактум

20. Отчаяние

21. Снисхождение

22. Загородный вояж

23. Угрызения совести

24. Караульные и их командир

25. Рескрипт

26. Заинтересованный разбор государственной бумаги

27. Диагноз

28. Указ

29. Припадок

30. Манифест

31. Проницательный читатель

32. Агония

33. Звон торжественный

34. Ныне отпущаеши

35. Отъезд

36. Чувства потаенные

37. Итог

38. Прощание (окончание второй тетради)

39. Москва

40. Победительница

41. Праздник

Повесть третья. Зараза

1. Столбовой тракт

2. Суд Божий

3. Господин комендант

4. Патриотизм

5. Оспопрививание (начало третьей тетради, самой пухлой)

6. Трактир

7. Европейская корреспонденция (посильный перевод)

8. Глава семейства

9. Сложности политической обстановки военного времени

10. Братские чувства

11. Аргументированная отповедь (с французского подлинника)

12. Удачная операция

13. Военный совет

14. Чудеса элоквенции

15. Правый берег

16. Сомнение

17. Письмо в действующую армию (бумага высшего качества)

18. Тревожные новости

19. Успокоительное

20. Погоня

21. Началось

22. Логика

23. Будни московские (продолжение третьей тетради)

24. Научные соображения

25. Благожелательное (бумага по-прежнему очень хорошая)

26. Высокие государственные доводы

27. Суммация

28. Передышка

29. Путники

30. Трактат

31. Рапорт

32. Неотправленное

33. Страх

34. Встреча (третья тетрадь, почерк слегка скошенный)

35. Лихорадка

36. Товарищи

37. Терапия

38. Тревога

39. Медицинская дискуссия

40. Зуд тягостных сомнений

41. Отбой

42. Именной указ

43. Государственная предусмотрительность

44. Истина

45. Облегчение

46. Забытье

47. Триумф

48. Новая должность

49. Санитарная инспекция

50. Выздоровление

51. Передышка

52. Посещение

53. Многие знания, многие печали

54. Облава

55. Совещание (третья тетрадь, почерк спокойный)

56. Симптомы

57. Бремя власти

58. План

59. Содружество

60. Подтверждение

61. Делопроизводство

62. Приятное беспокойство

63. Решение

64. Государственный запрос

65. Удовлетворение

66. Разумное объяснение

67. Снаружи

68. Внутри

69. Подготовка

70. Малые послабления

71. Дела суконные

72. Предосторожность

73. Чистый опыт

74. Необычная переписка (середина третьей тетради)

75. Разрешение

76. Родная слобода

77. Торговый дом

78. Мастерская (продолжение третьей тетради)

79. Высокая комиссия

80. Деловая смекалка

81. Своевременность

82. Крестный ход

83. Лиха беда начало

84. Беспокойство

85. Решительное доказательство (почерк немного меняется)

86. Тверской полк

87. Подкрепление

88. Исполнительность

89. Пространство для маневра

90. Божий гнев

91. Трудности

92. Директива

93. Новости

94. Корректировка

95. Вестники катаклизма (почерк опять устанавливается)

96. Прощание

97. Твердость

98. Дисциплина

99. Распорядительность

100. Отчаяние

101. Человек божий

102. Отставка

103. Вымораживание

104. Икона

105. Объяснительная

106. Верность

107. Церковь

108. Взгляд со стороны (почерк ровный)

109. Раздражение

110. Предчувствие

111. Амбразура

112. Ярость

113. Причины и следствия

114. Пожар

115. Случайность

116. Карьерный рост

117. Хронология (бумага казенная, бурая, низкого качества)

118. Обморок

119. Везение (продолжение третьей тетради, отдельная страница)

120. Свои

121. Монастырь

122. Эпитафия (лист вымаран и переписан набело)

123. Толпа

124. Посланец

125. Избавление

126. Экспедиция

127. Схватка

128. Развязка

129. Доставить лично (бумага гербовая, почерк размашистый)

130. Кошмар

131. Стройные умозаключения

132. Новости (с немецкого подлинника)

133. Не за страх, а за совесть

134. Счастливец

135. Больница

136. Форс-мажор

137. Первая депеша

138. Последняя просьба

139. Общий сбор

140. Окончательный ответ (продолжение третьей тетради)

141. Выводы

142. Отпевание

143. Скорбь

144. Респект

145. Покупка

146. Докладная записка

147. Щедрость

148. Казнь

149. Разочарование

150. Серное окуривание

151. Фатум (третья тетрадь клонится к окончанию)

152. Наблюдательность

153. Чудо

154. Бодрость

155. Занавес

156. Милость

157. Официальный отчет

158. Благодарность

159. Наука управления

160. Арка

161. Перемены

162. Монография

163. Неожиданное решение

164. Благотворительность

165. Aut bene, aut nihil

166. Счастливые дни

167. Похороны (вклеенный листок, лицевая сторона)

168. Экзамен

169. Явление

170. Честь (вклеенный листок, на обороте)

171. Человеколюбие

172. Проповедник

173. Полный круг

174. Пророчество

175. Доверительность

176. Летят годы

177. Свидетельство (предпоследняя из отмеченных глав, почерк твердый)

178. Груз (последние страницы тетради, к самому концу почерк начинает меняться)

179. Секретная папка (лист, вложенный за внутренний угол переплета, почерк беглый)

180. Подарок (лист, выпавший из расслоившегося переплета самой первой тетради)

Эпилог

Иностранные слова и выражения, употребленные в тексте без перевода на русский

Исторические лица

Древний и средневековый мир

Франция

Австрия

Англия

Пруссия

Дания

Швеция

Польша

Россия

Черногория

Использованная литература

Первоисточники, документы

Научные труды