Николай Александрович Лейкин

В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Не быть диким человеком

Скорый поезд только что вышел из-под обширного, крытого стеклом железнодорожного двора в Будапеште и понесся на юг, к сербской границе.

В вагоне первого класса, в отдельном купе, изрядно уже засоренном спичками, окурками папирос и апельсинными корками, сидели не старый еще, довольно полный мужчина с русой подстриженной бородой и молодая женщина, недурная собой, с красивым еще бюстом, но тоже уже начинающая рыхлеть и раздаваться в ширину. Мужчина одет в серую пиджачную парочку с дорожной сумкой через плечо и в черной барашковой скуфейке на голове, дама в шерстяном верблюжьего цвета платье с необычайными буфами на рукавах и в фетровой шляпке со стоячими крылышками каких-то пичужек. Они сидели одни в купе, сидели друг против друга на диванах, и оба имели на диванах по пуховой подушке в белых наволочках. По этим подушкам каждый, хоть раз побывавший за границей, сейчас бы сказал, что это русские, ибо за границей никто, кроме русских, в путешествие с пуховыми подушками не ездит. Что мужчина и дама русские, можно было догадаться и по барашковой скуфейке на голове у мужчины, и, наконец, по металлическому эмалированному чайнику, стоявшему на приподнятом столике у вагонного окна. Из-под крышки и из носика чайника выходили легонькие струйки пара. В Будапеште в железнодорожном буфете они только что заварили в чайнике себе чаю.

И в самом деле, мужчина и дама были русские. Это были наши старые знакомцы супруги Николай Иванович и Глафира Семеновна Ивановы, уже третий раз выехавшие за границу и на этот раз направляющиеся в Константинополь, дав себе слово посетить попутно и сербский Белград, и болгарскую Софию.

Сначала супруги Ивановы молчали. Николай Иванович ковырял у себя в зубах перышком и смотрел в окно на расстилающиеся перед ним, лишенные уже снега, тщательно вспаханные и разбороненные, гладкие, как бильярд, поля с начинающими уже зеленеть полосами озимого посева. Глафира же Семеновна вынула из саквояжа маленькую серебряную коробочку, открыла ее, взяла оттуда пуховку и пудрила свое раскрасневшееся лицо, смотрясь в зеркальце, вделанное в крышечке, и наконец произнесла:

– И зачем только ты меня этим венгерским вином поил! Лицо так и пышет с него.

– Нельзя же, матушка, быть в Венгрии и не выпить венгерского вина! – отвечал Николай Иванович. – А то дома спросит кто-нибудь – пили ли венгерское, когда через цыганское царство проезжали? И что мы ответим?! Я нарочно даже паприки этой самой поел с клобсом. Клобс, клобс… Вот у нас клобс – просто бифштексик с луковым соусом и сметаной, а здесь клобс – зраза, рубленая зраза.

– Во-первых, у нас бифштексики с луком и картофельным соусом называются не просто клобс, а шнель-клобс, – возразила Глафира Семеновна. – А во-вторых…

– Да будто это не все равно!

– Нет, не все равно… Шнель по-немецки – значит скоро, на скорую руку… А если клобс без шнель…

– Ну, уж ты любишь спорить! – махнул рукой Николай Иванович и сейчас же переменил разговор: – А все- таки в этом венгерском царстве хорошо кормят. Смотри-ка, как хорошо нас кормили на станции Будапешт! И какой шикарный ресторан. Молодцы цыгане.

– Да будто тут все цыгане? – усомнилась Глафира Семеновна.

– Венгерцы – это цыгане. Ты ведь слышала, как они разговаривают: кухар… гахач… кр… гр… тр… горлом. Точь- в-точь как наши халдеи по разным загородным вертепам. И глазищи у них с блюдечко, и лица черномазые.

– Врешь, врешь! По станциям мы много и белокурых видели.

– Так ведь и у нас в цыганских хорах есть не черномазые цыганки. Вдруг какая-нибудь родится не в мать, не в отца, а в проезжего молодца, так что с ней поделаешь! И наконец, мы еще только что въехали в цыганское царство. Погоди, чем дальше, тем все черномазее будут, – авторитетно сказал Николай Иванович, пошевелил губами и прибавил: – Однако рот так и жжет с этой паприки.

Глафира Семеновна покачала головой.

– И охота тебе есть всякую дрянь! – воскликнула она.

– Какая же это дрянь! Растение, овощ… Не сидеть же повсюду, как ты, только на бульоне да на бифштексе. Я поехал путешествовать, образование себе сделать, чтобы не быть диким человеком и все знать. Нарочно в незнакомые государства и едем, чтобы со всеми ихними статьями ознакомиться. Теперь мы в Венгрии – и что есть венгерского, то и подавай.

– Однако фишзупе потребовал в буфете, а сам не ел.

– А все-таки попробовал. Попробовал и знаю, что ихний фишзупе – дрянь. Фишзупе – рыбный суп. Я и думал, что это что-нибудь вроде нашей ухи или селянки, потому у венгерцев большая река Дунай под боком, так думал, что и рыбы всякой много, ан выходит совсем напротив. По-моему, этот суп из сельдяных голов, а то так из рыбьих голов и хвостов. У меня в тарелке какие-то жабры плавали. Солоно, перечно… кисло… – вспоминал Николай Иванович, поморщился и, достав из угла на диване стакан, стал наливать себе в него из чайника чаю.

– Бр… – издала звук губами Глафира Семеновна, судорожно повела плечами и прибавила: – Погоди… накормят тебя еще каким-нибудь крокодилом, ежели будешь спрашивать разные блюда.

– Ну и что ж?.. Очень рад буду. По крайности, в Петербурге всем буду рассказывать, что крокодила ел. И все будут знать, что я такой образованный человек без предрассудков, что даже до крокодила в еде дошел.

– Фи! Замолчи! Замолчи, пожалуйста! – замахала руками Глафира Семеновна. – Не могу я даже слушать… Претит…

– Черепаху же в Марселе ел, когда третьего года из Парижа в Ниццу ездили, лягушку под белым соусом в Сан- Ремо ел. При тебе же ел.

– Брось, тебе говорят!

– Ракушку в Венеции проглотил из розовой раковинки, – хвастался Николай Иванович.

– Если ты не замолчишь, я уйду в уборную и там буду сидеть! Не могу я слышать такие мерзости.

Николай Иванович умолк и прихлебывал чай из стакана. Глафира Семеновна продолжала:

– И наконец, если ты ел такую гадость, то потому, что был всякий раз пьян, а будь ты трезв, ни за что бы тебя на это не хватило.

– В Венеции-то я был пьян?! – воскликнул Николай Иванович и поперхнулся чаем. – В Сан-Ремо – да… Когда я в Сан-Ремо лягушку ел – я был пьян. А в Венеции…

Глафира Семеновна вскочила с дивана:

– Николай Иваныч, я ухожу в уборную! Если ты еще раз упомянешь про эту гадость, я ухожу. Ты очень хорошо знаешь, что я про нее слышать не могу!

– Ну молчу, молчу. Садись, – сказал Николай Иванович, поставил пустой стакан на столик и стал закуривать папироску.

– Брр… – еще раз содрогнулась плечами Глафира Семеновна, села, взяла апельсин и стала очищать его от кожи. – Хоть апельсином заесть, что ли, – прибавила она и продолжала: – И я тебе больше скажу. Ты вот упрекаешь меня, что я за границей в ресторанах ничего не ем, кроме бульона и бифштекса… А когда мы к туркам приедем, то я и бифштекса с бульоном есть не буду.

– То есть как это? Отчего? – удивился Николай Иванович.

– Очень просто. Оттого, что турки магометане, лошадей едят и могут мне бифштекс из лошадиного мяса изжарить, да и бульон у них может быть из лошадятины.

– Фю-фю! Вот тебе и здравствуй! Так чем же ты будешь в турецкой земле питаться? Ведь уж у турок ветчины не найдешь. Она им прямо по их вере запрещена.

– Вегетарианкой сделаюсь. Буду есть макароны, овощи – горошек, бобы, картофель. Хлебом с чаем буду питаться.

– Да что ты, матушка! – проговорил Николай Иванович. – Ведь мы в Константинополе остановимся в какой-нибудь европейской гостинице. Петр Петрович был в Константинополе и рассказывал, что там есть отличные гостиницы, которые французы держат.

– Гостиницы-то, может быть, и держат французы, да повара-то турки… Нет, нет, я уж это так решила.

– Да неужели ты лошадиного мяса от бычьего не отличишь!

– Однако ведь его все-таки надо в рот взять, пожевать… Тьфу! Нет, нет, это уж я так решила, и ты меня от этого не отговоришь, – твердо сказала Глафира Семеновна.

– Ну путешественница! Да изволь, я за тебя буду пробовать мясо, – предложил Николай Иванович.

– Ты? Да ты нарочно постараешься меня накормить лошадятиной. Я тебя знаю. Ты озорник.

– Вот невероятная-то женщина! Чем же это я доказал, что я озорник?

– Молчи, пожалуйста. Я тебя знаю вдоль и поперек.

Николай Иванович развел руками и обидчиво поклонился жене.

– Изучены насквозь. Помню я, как вы в Неаполе радовались, когда я за табльдотом съела по ошибке муль – этих проклятых улиток, приняв их за сморчки, – кивнула ему жена. – Вы должны помнить, что со мной тогда было. Однако сниму-ка я с себя корсет да прилягу, – прибавила она. – Кондуктору дан гульден в Вене, чтобы никого к нам не пускал в купе, стало быть, нечего мне навытяжке-то быть.

– Да конечно же сними этот свой хомут и все подпруги, – поддакнул Николай Иванович. – Не перед кем здесь кокетничать.

– Да ведь все думается, что не ворвался бы кто-нибудь.

– Нет, нет. Уж ежели взял гульден, то никого не впустит. И наконец, до сих же пор он держал свое слово и никого не впустил к нам.

Глафира Семеновна расстегнула лиф и сняла с себя корсет, положив его под подушку. Но только что она улеглась на диване, как дверь из коридора отворилась и показался в купе кондуктор со щипцами.

– Ich habe die Ehre… – произнес он приветствие. – Ihre Fahrkarten, mein Herr…

Николай Иванович взглянул на него и проговорил:

– Глаша! Да ведь кондуктор-то новый! Не тот уж кондуктор.

– Нови, нови… – улыбнулся кондуктор, простригая билеты.

– Говорите по-русски? – радостно спросил его Николай Иванович.

– Мало, господине.

– Брат-славянин?

– Славяне, господине, – поклонился кондуктор и проговорил по-немецки: – Может быть, русские господа хотят, чтобы они одни были в купе?

В пояснение своих слов он показал супругам свои два пальца.

– Да, да… – кивнул ему Николай Иванович. – Их гебе… Глаша! Придется и этому дать, а то он пассажиров в наше купе напустит. Тот кондуктор, подлец, в Будапеште остался.

– Конечно же дай… Нам ночь ночевать в вагоне, – послышалось от Глафиры Семеновны. – Но не давай сейчас, а потом, иначе и этот спрыгнет на какой-нибудь станции и придется третьему давать.

– Я дам гульден!.. Их гебе гульден, но потом… – сказал Николай Иванович.

– Нахер… Нахер… – прибавила Глафира Семеновна.

Кондуктор, очевидно, не верил, бормотал что-то по-немецки, по-славянски, улыбался и держал руку пригоршней.

– Не верит. Ах, брат-славянин! За кого же ты нас считаешь! А мы вас еще освобождали! Ну ладно, ладно. Вот тебе полгульдена. А остальные потом, в Белграде… Мы в Белград теперь едем, – говорил ему Николай Иванович, достал из кошелька мелочь и подал ему.

Кондуктор подбросил на ладони мелочь и развел руками.

– Мало, господине… Молим една гульден, – произнес он.

– Да дай ты ему гульден! Пусть провалится. Должны же мы на ночь покой себе иметь! – прикрикнула Глафира Семеновна на мужа.

Николай Иванович сгреб с ладони кондуктора мелочь, подал ему гульден и сказал:

– На, подавись, братушка…

Кондуктор поклонился и, запирая дверь в купе, проговорил:

– С Богом, господине.

Фюлиопсдзалалс

Стучит, гремит поезд, проносясь по венгерским степям. Изредка мелькают деревеньки, напоминающие наши малороссийские, с мазанками из глины, окрашенными в белый цвет, но без соломенных крыш, а непременно с черепичной крышей. Еще реже попадаются усадьбы – непременно с маленьким жилым домом и громадными многочисленными хозяйственными постройками. Глафира Семеновна лежит на диване и силится заснуть. Николай Иванович, вооружившись книжкой «Переводчик с русского языка на турецкий», изучает турецкий язык. Он бормочет:

– Здравствуйте – селям алейкюм, благодарю вас – шюкюр, это дорого – пахалы дыр, что стоит – не дэер, принеси – гетир, прощайте – Аллах ысмарладык… Язык сломать можно. Где тут такие слова запомнить! – говорит он, вскидывает глаза в потолок и твердит: – Аллах ысмарладык. Аллаха-то запомнишь, а уж ысмарладых этот – никогда. Ысмарладых, ысмарладых… Ну, дальше… – заглядывает он в книжку. – «Поставь самовар». Глафира Семеновна! – восклицает он. – В Турции-то про самовар знают, значит, нам уже с чаем мучиться не придется.

Глафира Семеновна приподнялась на локти и поспешно спросила:

– А как самовар по-турецки?

– Поставь самовар – «сую кайнат», стало быть, самовар – «кайнат».

– Это действительно надо запомнить хорошенько. Кайнат, кайнат, кайнат… – три раза произнесла Глафира Семеновна и опять прилегла на подушку.

– Но есть слова и легкие, – продолжал Николай Иванович, глядя в книгу. – Вот, например, табак – «тютюн». Тютюном и у нас называют. Багаж – «уруба», деньги – «пара», деревня – «кей», гостиница – «хан», лошадь – «ат», извозчик – «арабаджи»… Вот эти слова самые нужные, и их надо как можно скорее выучить. Давай петь, – предложил он жене…

– Как петь? – удивилась та.

– Да так… Говорят, при пении всего скорее слова запоминаются.

– Да ты никак с ума сошел! В поезде петь!

– Но ведь мы потихоньку… Колеса стучат, купе заперто – никто и не услышит.

– Нет, уж петь я не буду и тебе не позволю. Я спать хочу…

– Ну, как знаешь. А вот железная дорога слово трудное по-турецки: «демиринолу».

– Я не понимаю только, чего ты спозаранку турецким словам начал учиться! Ведь мы сначала в Сербию едем, в Белграде остановимся, – проговорила Глафира Семеновна.

– А где ж у меня книжка с сербскими словами? У меня нет такой книжки. Да, наконец, братья-славяне нас и так поймут. Ты видела давеча кондуктора из славян – в лучшем виде понял. Ведь у них все слова наши, а только на какой-то особый манер. Да вот тебе… – указал он на регулятор отопления в вагоне. – Видишь надписи: «тепло… студено…» А вон вверху около газового рожка, чтобы свет убавлять и прибавлять: «свет… тма…» Неужели это не понятно? Братья-славяне поймут.

Поезд замедлил ход и остановился на станции.

– Посмотри-ка, какая это станция. Как называется? – спросила Глафира Семеновна.

Николай Иванович стал читать и запнулся:

– Сцабаце… По-венгерски это, что ли… Решительно ничего не разберешь, – отвечал он.

– Да ведь все-таки латинскими буквами-то написано.

– Латинскими, но выговорить невозможно… Сзазба…

Глафира Семеновна поднялась и сама начала читать.

Надпись гласила: «Szabadszállás».

– Сзабадсзалась, что ли! – прочла она и прибавила: – Ну язык!

– Я тебе говорю, что хуже турецкого. Цыгане… И наверное, как наши цыгане, конокрадством, ворожбой и лошадиным барышничеством занимаются, а также и насчет того, где что плохо лежит. Ты посмотри, в каких овчинных накидках стоят! А рожи-то, рожи какие! Совсем бандиты, – указал Николай Иванович на венгерских крестьян в их живописных костюмах. – Вон и бабы тут… Подол у платья чуть не до колен и сапоги мужские с высокими голенищами из несмазанной желтой кожи…

Глафира Семеновна смотрела в окно и говорила:

– Действительно, страшные… Знаешь, с одной стороны, хорошо, что мы одни в купе сидим, а с другой…

– Ты уж боишься? Ну вот… Не бойся… У меня кинжал в дорожной сумке.

– Какой у тебя кинжал! Игрушечный.

– То есть как это игрушечный? Стальной. Ты не смотри, что он мал, а если им направо и налево…

– Поди ты! Сам первый и струсишь. Да про день я ничего не говорю… Теперь день, а ведь нам придется ночь в вагоне ночевать…

– И ночью не беспокойся. Ты спи спокойно, а я буду не спать, сидеть и караулить.

– Это ты-то? Да ты первый заснешь. Сидя заснешь.

– Не засну, я тебе говорю. Вечером заварю я себе на станции крепкого чаю… Напьюсь – и чай в лучшем виде сон отгонит. Наконец, мы в вагоне не одни. В следующем купе какие-то немцы сидят. Их трое… Неужели в случае чего?..

– Да немцы ли? Может быть, такие же глазастые венгерцы?

– Немцы, немцы. Ты ведь слышала, что давеча по- немецки разговаривали.

– Нет, уж лучше днем выспаться, а ночью сидеть и не спать, – сказала Глафира Семеновна и стала укладываться на диван.

А поезд давно уже вышел со станции с трудно выговариваемым названием и мчался по венгерским полям. Поля направо, поля налево, изредка деревушка с церковью при одиночном зеленом куполе, изредка фруктовый сад со стволами яблонь, обмазанными известкой с глиной и белеющими на солнце.

Опять остановка. Николай Иванович заглянул в окно на станционный фасад и, увидав на фасаде надпись, сказал:

– Ну, Глаша, такое название станции, что труднее давешнего. «Фюлиопс…» – начал он читать и запнулся. – Фюлиопсдзалалс.

– Вот видишь, куда ты меня завез, – сказала супруга. – Недаром же мне не хотелось ехать в Турцию.

– Нельзя, милая, нельзя… Нужно всю Европу объехать, и тогда будешь цивилизированный человек. Зато потом, когда вернемся домой, есть чем похвастать. И эти названия станций – все это нам на руку. Будем рассказывать, что по таким, мол, местностям проезжали, что и название не выговоришь. Стоит написано название станции, а настоящим манером выговорить его невозможно. Надо будет только записать.

И Николай Иванович, достав свою записную книжку, скопировал в нее находящуюся на стене станции надпись: «Fülöpszállás.

На платформе у окна вагона стоял глазастый и черный, как жук, мальчик и протягивал к стеклу бумажные тарелочки с сосисками, густо посыпанными изрубленной белой паприкой.

– Глафира Семеновна! Не съесть ли нам горячих сосисок? – предложил жене Николай Иванович. – Вот горячие сосиски продают.

– Нет-нет. Ты ешь, а я ни за что… – отвечала супруга. – Я теперь вплоть до Белграда ни на какую и станцию не выйду, чтобы пить или есть. Ничего я не могу из цыганских рук есть. Почем ты знаешь, что в этих сосисках изрублено?

– Да чему же быть-то?

– Нет-нет.

– Но чем же ты будешь питаться?

– А у нас есть сыр из Вены, ветчина, булки, апельсины.

– А я съем сосисок…

– Ешь, ешь. Ты озорник известный.

Николай Иванович постучал мальчику в окно, опустил стекло и взял у него сосисок и булку, но только что дал ему две кроны и протянул руку за сдачей, как поезд тронулся. Мальчишка перестал отсчитывать сдачу, улыбнулся, ткнул себя рукой в грудь и крикнул:

– Тринкгельд, тринкгельд, мусью…

Николаю Ивановичу осталось только показать ему кулак.

– Каков цыганенок! Сдачи не отдал! – проговорил он, обращаясь к жене, и принялся есть сосиски.

Нет, не надуешь!

Поезд мчится по-прежнему, останавливаясь на станциях с трудно выговариваемыми не для венгерца названиями: Ксенгед, Кис-Керес, Кис-Жалас. На станции Сцабатка поезд стоял минут пятнадцать. Перед приходом на нее кондуктор-славянин вошел в купе и предложил, не желают ли путешественники выйти в имеющийся на станции буфет.

– Добра рыба, господине, добро овечье мясо… – расхваливал он.

– Нет, спасибо. Ничем не заманишь, – отвечала Глафира Семеновна.

Здесь Николай Иванович ходил с чайником заваривать себе чай, выпил пива, принес в вагон какой-то мелкой копченой рыбы и коробку шоколада, который и предложил жене.

– Да ты в уме?! – крикнула на него Глафира Семеновна. – Стану я есть венгерский шоколад! Наверное, он с паприкой.

– Венский, венский, душечка… Видишь, на коробке ярлык: Wien.

Глафира Семеновна посмотрела на коробку, понюхала ее, открыла, взяла плитку шоколаду, опять понюхала и стала кушать.

– Как ты в Турции-то будешь есть что-нибудь? – покачал головой муж.

– Подозрительное есть не буду.

– Да ведь все может быть подозрительно.

– Ну, уж это мое дело.

Со станции Сцабатка стали попадаться славянские названия станций: Тополия, Вербац.

На станции Вербац Николай Иванович сказал жене:

– Глаша! Теперь ты можешь ехать без опаски. Мы приехали в славянскую землю. Братья-славяне, а не венгерские цыгане… Давеча была станция Тополия, а теперь Вербац… Тополия от тополь, Вербац от вербы происходит. Стало быть, уж и еда и питье славянские.

– Нет-нет, не надуешь. Вон черномазые рожи стоят.

– Рожи тут ни при чем. Ведь и у нас, русских, могут такие рожи попасться, что с ребенком родимчик сделается. Позволь, позволь… Да вот даже поп стоит и в такой же точно рясе, как у нас, – указал Николай Иванович.

– Где поп? – быстро спросила Глафира Семеновна, смотря в окно.

– Да вот… В черной рясе с широкими рукавами и в черной камилавке…

– И в самом деле поп. Только он больше на французского адвоката смахивает.

– У французского адвоката должен быть белый язычок под бородой, на груди, да и камилавка не такая.

– Да и тут не такая, как у наших священников. Наверху края дна закруглены и, наконец, черная, а не фиолетовая. Нет, это должен быть венгерский адвокат.

– Священник, священник… Неужели ты не видала их на картинках в таких камилавках? Да вон у него и наперсный крест на груди. Смотри, смотри, провожает кого- то и целуется, как наши попы целуются – со щеки на щеку.

– Ну, если наперсный крест на груди, так твоя правда: поп.

– Поп, славянские названия станций, так чего ж тебе еще? Стало быть, мы из венгерской земли выехали. Да вон и белокурая девочка в ноздре ковыряет. Совсем славянка. Славянский тип.

– А не говорил ли ты давеча, что белокурая девочка может уродиться не в мать, не в отца, а в проезжего молодца? – напомнила мужу Глафира Семеновна.

Поезд в это время отходил от станции. Глафира Семеновна достала с веревочной полки корзинку с провизией, открыла ее и стала делать себе бутерброд с ветчиной.

– Своей-то еды поешь, в настоящем месте купленной, так куда лучше, – сказала она и принялась кушать.

Действительно, поезд уж мчался по полям так называемой Старой Сербии. Через полчаса кондуктор заглянул в купе и объявил, что сейчас будет станция Нейзац.

– Нови Сад… – прибавил он тут же и славянское название.

– Глаша! Слышишь, это уж совсем славянское название! – обратился Николай Иванович к жене. – Славянска земля? – спросил он кондуктора.

– Словенска, словенска, – кивнул тот, наклонился к Николаю Ивановичу и стал объяснять ему по-немецки, что когда-то это все принадлежало Сербии, а теперь принадлежит Венгрии.

Николай Иванович слушал и ничего не понимал.

– Черт знает что он бормочет! – пожал плечами Николай Иванович и воскликнул: – Брат-славянин! Да чего ты по-немецки-то бормочешь! Говори по-русски! Тьфу ты! Говори по-своему, по-славянски! Так нам свободнее разговаривать.

Кондуктор понял и заговорил по-сербски. Николай Иванович слушал его речь и все равно ничего не понимал.

– Не понимаю, брат-славянин… – развел он руками. – Слова как будто бы и наши, русские, а ничего не понимаю. Ну, уходи! Уходи! – махнул он рукой. – Спасибо. Мерси…

– С Богом, господине! – поклонился кондуктор и закрыл дверь купе.

Вот и станция Новый Сад. На станционном здании написано название станции на трех языках: по-венгерски – Уй-Видек, по-немецки – Нейзац и по-сербски – Нови Сад. Глафира Семеновна тотчас же заметила венгерскую надпись и сказала мужу:

– Что ты меня надуваешь! Ведь все еще по венгерской земле мы едем. Вон название-то станции как: Уй-Видек… Ведь это же по-венгерски.

– Позволь… А кондуктор-то как же? Ведь и он тебе сказал, что это уж славянская земля, – возразил Николай Иванович.

– Врет твой кондуктор.

– Какой же ему расчет врать? И наконец, ты сама видишь надпись: Нови Сад.

– Ты посмотри на лица, что на станции стоят. Один другого черномазее. Батюшки! Да тут один какой-то венгерец даже в белой юбке.

– Где в юбке? Это не в юбке… Впрочем, один-то какой-нибудь, может быть, и затесался. А что до черномазия, то ведь и сербы черномазые.

По коридору вагона ходил мальчик с двумя кофейниками и чашками на подносе и предлагал кофе желающим.

– Хочешь кофейку? – предложил Николай Иванович супруге.

– Ни боже мой, – покачала та головой. – Я сказала тебе, что, пока мы на венгерской земле, крошки в рот ни на одной станции не возьму.

– Да ведь пила же ты кофе в Будапеште. Такой же венгерский город.

– В Будапеште! В Будапеште великолепный венский ресторан, лакеи во фраках, с капулем[1]. И разве в Будапеште были вот такие черномазые в юбках или в овчинных нагольных салопах?..

Поезд помчался. Справа начались то там, то сям возвышенности. Местность становилась гористая. Вот и опять станция.

– Петервердейн! – кричит кондуктор.

– Петровередин! Изволите видеть, опять совсем славянский город, – указывает Николай Иванович жене на надпись на станционном доме.

Глафира Семеновна лежит с закрытыми глазами и говорит:

– Не буди ты меня. Дай ты мне засветло выспаться, чтобы я могла ночь не спать и быть на карауле. Ты посмотри, какие подозрительные рожи повсюду. Долго ли до греха? С нами много денег. У меня бриллианты с собой.

– По Италии ездили, так и не такие подозрительные рожи нам по дороге попадались, даже, можно сказать, настоящие бандиты попадались, однако ничего не случилось. Бог миловал.

А поезд уж снова бежал далеко от станции. Холмы разрастались в изрядные горы. Вдруг поезд влетел в туннель, и все стемнело.

– Ай! – взвизгнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Где ты? Зажигай скорей спички, зажигай…

– Туннель это, туннель… успокойся! – кричал Николай Иванович, искал спички, но спичек не находилось. – Глаша! У тебя спички? Где ты? Давай руку!

Он искал руками жену, но не находил ее в купе.

Вскоре, однако, показался просвет, и поезд выехал из туннеля. Глафиры Семеновны не было в купе. Дверь в коридор вагона была отворена. Он бросился в коридор и увидал жену, сидевшую в среднем купе между двумя немцами в дорожных мягких шапочках. На груди она держала свой шагреневый баульчик с деньгами и бриллиантами.

– Убежала вот к ним. Я боюсь впотьмах. Отчего ты спичек не зажигал? Вот эти мосье сейчас же зажгли спички. Но я споткнулась на них и упала. Они уж подняли меня, – прибавила она, вставая. – Надо извиниться. Пардоне, мосье. Ее же вузе деранже… – произнесла она по-французски.

Николай Иванович пожал плечами.

Белград близко

– Зачем ты к чужим-то убежала? – недовольно спросил жену Николай Иванович. – Ступай, ступай в свое купе…

– Испугалась. Что ж поделаешь, если испугалась… Когда стемнело, я подумала невесть что. Кричу тебе: огня! Зажигай спички! А ты ни с места… – отвечала Глафира Семеновна, войдя в свое купе. – Эти туннели ужасно как пугают.

– Я и искал спички, но найти не мог. К чужим бежать, когда я был при тебе!

– Там все-таки двое, а ты один. Прибежала я, они и зажгли спички.

– Блажишь ты, матушка, вот что я тебе скажу.

– Сам же ты меня напугал цыганами: «Занимаются конокрадством, воровством». Я и боялась, что они впотьмах к нам влезут в купе.

А в отворенной двери купе супругов уже стоял один из мужчин соседнего купе, средних лет жгучий брюнет в золотых очках, с густой бородой, прибранной волосок к волоску, в клетчатой шелковой дорожной шапочке, и с улыбкой, показывая белые зубы, говорил:

– Мадам есте русска? Господине русский?

– Да, да, мы из России, – отвечала Глафира Семеновна, оживляясь.

– Самые настоящие русские, – прибавил Николай Иванович. – Из Петербурга мы, но по происхождению с берегов Волги, из Ярославской губернии. А вы? – спросил он.

– Срб… – отвечал брюнет, пропустив в слове «серб» по-сербски букву «е», и ткнул себя в грудь указательным пальцем с надетым на нем золотым перстнем. – Срб из Београд, – прибавил он.

– А мы едем в Белград, – сообщила ему Глафира Семеновна.

– О! – показал опять зубы брюнет. – Молим, мадам, заходить в Београд на мой апотекрски ладунг. Косметически гешефт тоже има.

– Как это приятно, что вы говорите по-русски. Прошу покорно садиться, – предложил ему Николай Иванович.

– Я учился по-русски… Я учился на Нови Сад в ортодоксальне гимназиум. Потом на Вена, в универзитет. Там есть катедр русский язык, – отвечал брюнет и сел.

– А мы всю дорогу вас считали за немца, – сказала Глафира Семеновна.

– О, я говорю по-немецки, как… эхтер немец. Многи србы говорят добре по-немецки. От немцы наша цивилизация. Вы будете глядеть наш Београд – совсем маленьки Вена.

– Да неужели он так хорош? – удивилась Глафира Семеновна.

– О, вы будете видеть, мадам, – махнул ей рукой брюнет с уверенностью, не требующей возражения. – Мы имеем универзитет на два факультет: юристише и философише… (Брюнет мешал сербскую, русскую и немецкую речь.) Мы имеем музеум, мы имеем театр, националь-библиотек. Нови королевски конак…

– Стало быть, есть там и хорошие гостиницы? – спросил Николай Иванович.

– О, как на Вин! Как на Вена.

– Скажите, где бы нам остановиться?

– «Гран-Готель», «Готель де Пари», «Кронпринц готель» – гостильница престолонаследника, – перевел брюнет и прибавил: – Добра гостильница, добры кельнеры, добро вино, добра еда. Добро ясти будете.

– А по-русски в гостиницах говорят? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Швабы… Швабски келнеры, собарицы – србви… Но вы, мадам, будете все понимать. Вино чермно, вино бело, кафа, овечье мясо… чаша пива. По-србски и по- русски – все одно, – рассказывал брюнет.

– Ну, так вот, мы завтра, как приедем, так, значит, в гостинице престолонаследника остановимся, – сказал жене Николай Иванович. – Что нам разные готель де Пари! Французские-то гостиницы мы уж знаем, а лучше нам остановиться в настоящей славянской гостинице. В котором часу завтра мы в Белграде будем? – спросил он брюнета.

– Как завтра? Мы приедем в Београд сей день у вечера на десять с половина часы, – отвечал брюнет.

– Да что вы, мосье! Неужели сегодня вечером? – радостно воскликнула Глафира Семеновна. – А нам же сказали, что завтра поутру? Николай Иваныч! Что ж ты мне наврал?

– Не знаю, матушка, не знаю, – смешался супруг. – Я в трех разных местах трех железнодорожных чертей спрашивал, и все мне отвечали, что «морген», то есть завтра.

– Может быть, они тебе «гут морген» говорили, то есть здоровались с тобой, а ты понял в превратном смысле.

– Да ведь один раз я даже при тебе спрашивал того самого кондуктора, который от нас с гульденом сбежал. Ты сама слышала.

– Ну, так это он нас нарочно надул, чтоб испугать ночлегом в вагоне и взять гульден за невпускание к нам в купе посторонних. Вы, монсье, наверное, знаете, что мы сегодня вечером в Белград приедем, а не завтра? – спросила Глафира Семеновна брюнета.

– Господи! Аз до дому еду и телеграфил.

– Боже мой, как я рада, что мы сегодня приедем в Белград и нам не придется ночевать в вагоне, проезжая по здешней местности! – радовалась Глафира Семеновна. – Ужасно страшный народ здешние венгерские цыгане. Знаете, мосье, мы с мужем в итальянских горах проезжали, видали даже настоящих тамошних бандитов, но эти цыгане еще страшнее тех.

Брюнет слушал Глафиру Семеновну, кивал ей даже в знак своего согласия, но из речи ее ничего не понял.

– На Везувий в Неаполе взбирались мы. Уж какие рожи нас тогда окружали – и все-таки не было так страшно, как здесь! Ведь оттого-то я к вам и бросилась спасаться, когда мы в туннель въехали, – продолжала Глафира Семеновна. – Мой муж хороший человек, но в решительную минуту он трус и теряется. Вот потому-то я к вам под защиту и бросилась. И вы меня простите. Это было невольно, инстинктивно. Вы меня поняли, монсье?

Брюнет опять кивнул и, хотя все-таки ничего не понял, но думая, что речь идет все еще о том, когда поезд прибудет в Белград, заговорил:

– Теперь будет статион Карловцы и Фрушка гора на Дунай-река… А дальше статион град Индия и град Земун – Землин по-русски.

– Всего три станции? Как скоро! – удивилась Глафира Семеновна.

– В Землин будет немецка митница[2], а в Београд – србска митница. Пасс есть у господина? Спросят пасс, – отнесся брюнет к Николаю Ивановичу.

– Вы насчет паспорта? Есть, есть… Как же быть русскому без паспорта? Нас и из России не выпустили бы, – отвечала за мужа Глафира Семеновна.

Брюнет продолжал рассказывать:

– Земун – семо, потом Дунай-река и мост, овамо – Београд србски… Опять паспорт.

– Стало быть, и у вас насчет паспортов-то туго? – подмигнул Николай Иванович.

– Есть. Мы свободне держава, но у нас везде паспорт.

Разговаривая с брюнетом, супруги и не заметили, что уж давно стемнело и в вагоне горел огонь. Николай Иванович взглянул на часы. Было уж девять. Брюнет предложил ему папиросу и сказал:

– Србски табак. На Србия добр табак.

– А вот петербургскую папироску не хотите ли? – предложил ему в свою очередь Николай Иванович. – Вот и сама мастерица тут сидит. Она сама мне папиросы делает, – кивнул он на жену.

Оба взяли друг у друга папиросы, закурили и расстались. Брюнет ушел в свое купе, а супруги стали ждать станции Карловиц.

– Карловцы! – возгласил кондуктор, проходя по вагону.

После станции Карловиц Глафира Семеновна стала связывать свои пожитки: подушки, пледы, книги, коробки с закусками. Ей помогал Николай Иванович.

– Скоро уж теперь, скоро приедем в Белград, – радостно говорила она.

Нет визы

Подъезжали к станции Землин – австрийскому городу с коренным славянским населением, находящемуся на сербской границе. Вдали виднелись городские огни, в трех-четырех местах блестел голубовато-белый свет электричества.

Николай Иванович и Глафира Семеновна стояли у окна и смотрели на огни.

– Смотри-ка, огни-то как разбросаны, – сказала она. – Должно быть, большой город.

– Да. Это уж последний австрийский город. После него сейчас и Белград, славянское царство. Прощай немчура! Прощай Гуниади Янусы! – проговорил он.

– Как Гуниади Янусы? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да ведь это венгерская вода, из Венгрии она к нам в Россию идет. Ну, я венгерцев Гуниади Янусами и называю.

– Да что ты! То-то она мне так противна бывает, когда случается ее принимать. Скажи на милость, я и не знала, что эта вода из цыганской земли идет! По Сеньке шапка. Что люди, то и вода… На черномазого человека взглянешь, так в дрожь кидает, и на воду ихнюю, так то же самое. И неужели они эту воду Гуниади так просто пьют, как обыкновенную воду?

Николай Иванович замялся, не знал, что отвечать, и брякнул:

– Жрут.

– Да ведь это нездорово, ежели без нужды.

– Привыкли, подлецы.

– Ужас что такое! – произнесла Глафира Семеновна, содрогаясь плечами, и прибавила: – Ну, отныне я этих венгерских черномазых цыган так и буду называть Гуниадями.

Убавляя ход, поезд остановился на станции. В купе вагона заглянул полицейский в австрийском кепи и с тараканьими усами и потребовал паспорт. Николай Иванович подал ему паспорт. Полицейский вооружился пенсне, долго рассматривал паспорт, посмотрел почему-то бумагу его на свет, вынул записную книжку из кармана, записал что-то и, возвращая паспорт, спросил улыбаясь:

– Студено на Петербург?

– Ах, вы славянин? Говорите по-русски? – оживился Николай Иванович, но полицейский махнул ему рукой, сказал: «С Богом»! – и торопливо направился к следующему купе в вагоне.

– Все славяне! Везде теперь братья-славяне будут! – торжествующе произнес Николай Иванович и спросил жену: – Рада ты, что мы вступаем в славянское царство?

– Еще бы! Все-таки родной православный народ, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да, за этих братьев-славян мой дяденька Петр Захарыч, царство ему небесное, в сербскую кампанию душу свою положил.

– Как? А ты мне рассказывал, что он соскочил на Дунае с парохода и утонул?

– Да. Но все-таки он в добровольцах тогда был и ехал сражаться, но не доехал. Пил он всю дорогу. Вступило ему, по всем вероятиям, в голову, показались белые слоны, ну, он от страха и спрыгнул с парохода в Дунай.

– Так какое же тут положение души?

– Так-то оно так… Но все-таки был добровольцем и ехал. Признаться, покойник папенька нарочно его и услал тогда, что уж сладу с ним никакого в Петербурге не было. Так пил, так пил, что просто неудержимо! Пропадет, пропьется и в рубище домой является. Впрочем, помутившись, он тогда и из Петербурга с партией выехал. А и поили же тогда добровольцев этих – страсть! Купцы поят, славянский комитет поит, дамы на железную дорогу провожают, платками машут… На железной дороге опять питье… В вагоны бутылки суют. Страсть! Я помню… – покрутил головой Николай Иванович, вспоминая о прошлом.

А поезд между тем шел уже по железнодорожному мосту через Саву – приток Дуная – и входил на сербскую территорию.

Вот станция Белград. Поезд остановился. Большой красивый станционный двор, но на платформе пустынно. Даже фонари не все зажжены, а через два третий.

– Что же это народу-то на станции никого нет? – удивилась Глафира Семеновна, выглянув в окошко. – Надо носильщика нам для багажа, а где его возьмешь? Гепектрегер! Гепектрегер! – постучала она в окно человеку в нагольной овчинной куртке и овчинной шапке, идущему с фонарем в руке, но тот взглянул на нее и отмахнулся. – Не понял, что ли? – спросила она мужа и прибавила: – Впрочем, и я-то глупая! Настоящего славянина зову по-немецки. Как носильщик по-сербски?

– Почем же я-то, душенька, знаю! – отвечал Николай Иванович. – Вот еще серба какого нашла! Да давай звать по-русски. Носильщик! Носильщик! – барабанил он в стекло каким-то двум овчинным шапкам и манил к себе.

Глафира Семеновна тоже делала зазывающие жесты. Наконец в вагон влезла овчинная шапка с таким черномазым косматым лицом и с глазами навыкате, что Глафира Семеновна невольно попятилась.

– Боже мой, и здесь эти венгерские цыгане! – воскликнула она.

– Да нет же, нет, это брат-славянин. Не бойся, – сказал ей муж. – Почтенный! Вот тут наши вещи и саквояжи. Вынеси, пожалуйста, – обратился он к овчинной шапке. – Раз, два, три, четыре, пять… Пять мест.

– Добре, добре, господине. Пять? – спросила овчинная шапка, забирая вещи.

– Пять, пять. Видишь, он говорит по-русски, так какой же это цыган, – обратился Николай Иванович к жене. – Брат-славянин это, а только вот физиономия-то у него каторжная. Ну да бог с ним. Нам с лица не воду пить. Неси, неси, милый… Показывай, куда идти.

Баранья шапка захватила вещи и стала их выносить из вагона. Выходил из вагона и брюнет в очках, таща сам два шагреневых чемодана. Он шел сзади супругов и говорил им:

– Митница. О, србска митница – строга митница!

Николай Иванович и Глафира Семеновна были тоже нагружены. Николай Иванович нес две картонки со шляпками жены, зонтик, трость. Сама она несла баульчик, металлический чайник, коробок с едой. Их нагнал кондуктор, брат-славянин, и протягивал руку пригоршней.

– Господине, за спокой… Тринжгельд… – говорил он, кланяясь.

– Да ведь уж я дал гульден! – воскликнул Николай Иванович. – И неизвестно за что дал. Я думал, что мы ночь ночевать в вагоне будем, так чтоб врастяжку на скамейках спать, я и просил никого не пускать в наше купе, а не ехать ночь, так и этого бы не дал.

– На пиво, на чашу пива, высокий бояр… – приставал кондуктор.

– Гроша медного больше не получишь! – обернулся к нему Николай Иванович.

– Pass… Pass, mein Herr… – раздалось над самым его ухом.

Николай Иванович взглянул. Перед ним дорога была загорожена цепью, и стоял военный человек в кепи с красным околышком и жгутами на пальто. Около него двое солдат в сербских шапочках-скуфейках.

– Паспорт надо? Есть, – отвечал Николай Иванович. Поставил на пол коробки со шляпками и полез в карман за паспортом. – Пожалуйте… Паспорт русский… Из города Петербурга едем. Такие же славяне, как и вы… – подал он военному человеку заграничный паспорт-книжечку…

Тот начал его перелистывать и спросил довольно сносно по-русски:

– А отчего визы сербского консула нет?

– Да разве нужно? – удивился Николай Иванович. – Австрийская есть, турецкая есть.

– Надо от сербского консула тоже. Давайте четыре динара… Четыре франка… – пояснил он. – Давайте за гербовые марки на визу.

– С удовольствием бы, но у меня, голубчик, брат-славянин, только русские рубли да австрийские гульдены. Если можно разменять, то вот трехрублевая бумажка.

– Нет, уж лучше давайте гульдены.

Николай Иванович подал гульден.

– Мало, мало. Еще один. Вот так… Какую гостильницу берете? – задавал вопрос военный человек.

– То есть где мы остановимся? Говорят, есть здесь какая-то гостиница престолонаследника… Так вот.

– Готель «Кронпринц»… Туда и пришлю паспорт. Там получите, – сухо отрезал военный и кивнул, чтобы проходили в отверстие в загородке.

– Нельзя ли хоть квитанцию? Как же без паспорта? В гостинице спросят, – начал было Николай Иванович.

– Зачем квитанцию? Я официальный человек, в форме, – ткнул себя в грудь военный и прибавил: – Ну, добре, добре. Идите в митницу и подождите. Там свой пас получите.

Перед глазами Николая Ивановича была отворенная дверь с надписью «Митница».

Ну братья-славяне!

В белградской митнице, то есть таможне, было темно, неприветливо. Освещалась она всего двумя стенными фонарями со стеариновыми огарками и смахивала со своими подмостками для досматриваемых сундуков на ночлежный дом с нарами. По митнице бродило несколько полицейских солдат в синих шинелях и в кепи с красными околышками. Солдаты были маленькие, худенькие, носатые, нестриженые, давно небритые. Они оглядывали приезжих, щупали их пледы, подушки и связки. Один даже взял коробку со шляпкой Глафиры Семеновны и перевернул ее кверху дном.

– Тише, тише! Тут шляпка. Разве можно так опрокидывать! Ведь она сомнется! – воскликнула Глафира Семеновна и сверкнула глазами.

Полицейский солдат побарабанил пальцами по дну и поставил коробку, спросив с улыбкой:

– Дуван има?

– Какой такой дуван! Ну тебя к богу! Отходи, – отстранил его Николай Иванович.

– Дуван – табак. Он спрашивает вас про табак, – пояснил по-немецки брюнет в очках, спутник Николая Ивановича по вагону, который был тут же со своими саквояжами.

Вообще, приезжих было очень немного, не больше десяти человек, и митница выглядела пустынной. Все стояли у подмостков, около своего багажа и ждали таможенного чиновника, но он не показывался.

Подошел еще солдат, помял подушку, обернутую пледом, у Николая Ивановича и тоже, улыбнувшись, задал вопрос:

– Чай есте?

– Не твое дело. Ступай, ступай прочь… Вы кто такой? Придет чиновник – все покажем, – опять сказал Николай Иванович, отодвигая от него подушку.

– Мы – войник, – с достоинством ткнул себя в грудь солдат.

– Ну и отходи с богом. Мы русские люди, такие же славяне, как и вы, а не жиды, и контрабанды на продажу провозить не станем. Все, что мы везем, для нас самих. Понял?

Но сербский полицейский войник только пучил глаза, очевидно ничего не понимая.

– Не особенно-то ласково нас здесь принимают братья- славяне, – обратился Николай Иванович к жене. – Я думал, что как только узнают из паспорта, что мы русские, то примут нас с распростертыми объятиями, ан нет, не тем пахнет. На первых же порах за паспорт два гульдена взяли…

– Да сунь ты им что-нибудь в руку. Видишь, у них просящие глаза, – сказала Глафира Семеновна, изнывая около подмостков.

– Э, матушка! За деньги-то меня всякий полюбит даже и не в сербской земле, а в эфиопской, но здесь сербская земля. Неужели же они забыли, что мы, русские, их освобождали? Я и посейчас в славянский комитет вношу. Однако что же это таможенный-то чиновник? Да и нашего большого сундука нет, который мы в багаж сдали.

Наконец черномазые бараньи шапки в бараньих куртках внесли в митницу сундуки из багажного вагона.

– Вот наш сундук у красного носа! – указала Глафира Семеновна и стала манить носильщика: – Красный нос! Сюда, сюда! Николай Иваныч! Дай ему на чай. Ты увидишь, что сейчас перемена в разговорах будет.

– И дал бы, да сербских денег нет.

– Дай австрийские. Возьмут.

Сундук поставлен на подмостки. Николай Иванович сунул в руку красному носу крону. Красный нос взглянул на монету и просиял:

– Препоручуем-се, господине! Препоручуем-се… – заговорил он, кланяясь.

Вообще монета произвела магическое действие на присутствующих. Войник, спрашивавший о чае, подошел к Николаю Ивановичу и стал чистить своим рукавом его пальто, слегка замаранное известкой о стену, другой войник начал помогать Глафире Семеновне развязывать ремни, которыми были связаны подушки.

– Не надо, не надо… Оставьте, пожалуйста, – сказала она.

Войник отошел, но, увидя, что у Николая Ивановича потухла папироска, тотчас же достал спички, чиркнул о коробку и бросился к нему с зажженной спичкой.

– Давно бы так, братушка, – проговорил Николай Иванович, улыбаясь, и закурил окурок папиросы, прибавив: – Ну, спасибо.

Но тут показался таможенный чиновник в статском платье и в фуражке с зеленым околышем. Это был маленький, жиденький, тоже, как почти все сербы, носатый человек, но держащий себя необычайно важно. Его сопровождал человек тоже в форменной фуражке с зеленым околышком, но в овчинной куртке и с фонарем. Таможенный чиновник молча подошел к багажу Глафиры Семеновны, открыл первую картонку со шляпкой и стал туда смотреть, запустив руку под шляпку.

– Моя шляпка, а под ней мой кружевной шарф и вуали, – сказала она. – Пожалуйста, только не мните.

Чиновник открыл вторую картонку тоже со шляпкой и спросил по-русски:

– А зачем две?

– Одна летняя, а другая зимняя, фетровая. У меня еще есть третья. Не могу же я быть об одной! Мы едем из Петербурга в Константинополь. В Петербурге зима, а в Константинополе будет весна. Здесь тоже ни весна, ни зима. Каждая шляпка по сезону.

– Три. Гм… – глубокомысленно улыбнулся чиновник. – А зачем они куплены в Вене? Вот на коробе стоит: «Wien». Новые шляпы.

– Да зачем же их из России-то везти и к тому же старые? – возражала Глафира Семеновна. – Мы едем гулять, я не привыкла потрепанная ходить.

– Гм… Три много.

– А вы женаты? У вашей жены меньше трех?

На поддержку жены выступил Николай Иванович и опять заговорил:

– Мы, милостивый государь, господин брат-славянин, русские, такие же славяне, как и вы, а не жиды, стало быть, хоть и с новыми вещами едем, но везем их не на продажу. Да-с… Если у нас много хороших вещей, так оттого, что мы люди с достатком, а не прощелыги.

Чиновник ничего не ответил, сделал лицо еще серьезнее, велел сопровождавшему его солдату налепить на три коробки ярлычки, удостоверяющие, что вещи досмотрены, и приступил к осмотру подушек и пледов, спрашивая мрачно:

– Табак? Чай? Папиросы?

– Смотрите, смотрите, – уклончиво отвечала Глафира Семеновна, ибо в багаже имелись и чай, и папиросы.

Чиновник рылся, нашел жестяную бонбоньерку с шоколадом, открыл ее и понюхал.

– Нет, уж я вас прошу не нюхать! – вспыхнула Глафира Семеновна. – Я после чужих носов есть не желаю. Скажите на милость, нюхать начали!

Чиновник вспыхнул и принялся за осмотр сундука, запускал руку на дно его, вытащил грязное белье, завернутое в газеты, и начал развертывать.

– Грязное белье это, грязное белье. Оставьте. Впрочем, может быть, тоже хотите понюхать, так понюхайте, – отчеканила ему Глафира Семеновна.

Николай Иванович только вздохнул и говорил:

– А еще брат-славянин! Эх, братья! Русским людям не верите! Приехали мы к вам в гости, как к соплеменным родным, а вы нас за контрабандистов считаете!

Окончив осмотр сундука, чиновник ткнул пальцем в коробок и спросил:

– Тут что?

– Еда, и больше ничего. Сыр есть, ветчина, колбаса, булки, апельсины, – отвечал Николай Иванович.

– Молим показать.

– Только еду не нюхать! Только не нюхать! А то все побросаю, – опять воскликнула Глафира Семеновна, открывая коробок. – Не хочу я и после славянского носа есть.

– Чай? Кружева? – снова задал вопрос чиновник и стал развертывать завернутую в бумагу и аккуратно уложенную еду.

– Ветчина тут, ветчина.

Чиновник развернул из бумаги нарезанную ломтиками ветчину и опять поднес к носу. Глафира Семеновна не вытерпела, вырвала у него ветчину и швырнула ему ее через голову, прибавив:

– Понюхали и можете сами съесть!

Чиновника покоробило. Он засунул еще раз в короб руку и налепил на него пропускной ярлык. С ним заговорил по-сербски брюнет в очках и, очевидно, тоже протестовал и усовещевал бросить такой придирчивый осмотр. Оставалось досмотреть еще саквояж Глафиры Семеновны. Чиновник махнул рукой и налепил на него ярлык без досмотра.

– Слава тебе господи! Наконец-то все кончилось! – воскликнул Николай Иванович. – Грешной душе в рай легче войти, чем через вашу таможню в Белград попасть! Ну братья-славяне! – закончил он и стал связывать подушки.

Зачем войник на козлах?

Таможенный осмотр был окончен. Глафира Семеновна, как говорится, и рвала и метала на таможенного чиновника.

– Носатый черт! Вообрази, он мне всю шляпку измял своими ручищами. Прелестную шляпку с розами и незабудками, которую я вчера купила в Вене у мадам Обермиллер на Роттурмштрассе, – говорила она Николаю Ивановичу. – Послушай… Ведь можно, я думаю, на него нашему консулу жаловаться? Ты, Николай, пожалуйся.

– Хорошо, хорошо, душечка, но прежде всего нужно разыскать наш паспорт, который взяли в прописку.

А носатые войники схватили уже их подушки и саквояжи и потащили к выходу, спрашивая Николая Ивановича:

– Какова гостионица, господине?

– Стойте, стойте, братушки! Прежде всего нужно паспорт… – останавливал он их.

Но паспорт уже нес еще один войник, потрясая им в воздухе и радостно восклицая:

– Овдзе[3] пасс!

– Ну, слава богу! – вырвалось у Николая Ивановича. – Пойдем, Глаша.

Он схватил паспорт и направился на подъезд в сопровождении войников и бараньих шапок. Бараньи шапки переругивались с войниками и отнимали у них подушки и саквояжи, но войники не отдавали. Глафира Семеновна следовала сзади. Один из войников, стоя на подъезде, звал экипаж:

– Бре, агояти![4] – кричал он, махая руками.

Подъехала карета, дребезжа и остовом, и колесами. На козлах сидела баранья шапка с такими громадными черными усами, что Глафира Семеновна воскликнула:

– Николай Иванович, посмотри, и здесь такие же венгерские цыгане! Взгляни на козлы.

– Нет, друг мой, это братья-славяне.

Между тем войники со словами «молимо, седите» усаживали их в карету и впихивали туда подушки и саквояжи. Большой сундук их две бараньи шапки поднимали на козлы. Глафира Семеновна тщательно пересчитывала свои вещи.

– Семь вещей, – сказала она.

– Седам…[5] – подтвердил один из войников и протянул к ней руку пригоршней.

Протянул руку и другой войник, и третий, и четвертый, и две бараньи шапки. Послышалось турецкое слово «бакшиш», то есть «на чай».

– Боже мой, сколько рук! – проговорил Николай Иванович, невольно улыбаясь. – Точь-в-точь у нас на паперти в кладбищенской церкви.

Он достал всю имевшуюся при нем мелочь в австрийских крейцерах и принялся наделять, распихивая по рукам. Послышались благодарности и приветствия.

– Захвалюем[6], господине! – сказал один.

– Захвалюем… Видетьсмо[7], – проговорил другой.

– С Богом остайте![8]

Извозчик с козел спрашивал, куда ехать.

– В гостиницу престолонаследника! – сказал Николай Иванович.

– Добре! Айде! – крикнули войники и бараньи шапки, и карета поехала по темному пустырю.

Пустырь направо, пустырь налево. Кое-где в потемках виднелся слабый свет. Мостовая была убийственная, из крупного булыжника, карета подпрыгивала и дребезжала гайками, стеклами, шалнерами.

– Боже мой! Да какая же это маленькая Вена! – удивлялась Глафира Семеновна, смотря в окно кареты на проезжаемые места. – Давеча в вагоне брюнет в очках сказал, что Белград – это маленькая Вена. Вот уж на Вену-то вовсе не похоже! Даже и на нашу Тверь их Белград не смахивает.

– Погоди. Ведь мы только еще от станции отъехали. А вон вдали электрический свет виднеется, так, может быть, там и есть маленькая Вена, – указал Николай Иванович.

И действительно, вдали мелькало электричество.

Начались двухэтажные каменные дома, но они чередовались с пустырями. Свернули за угол, и показался первый электрический фонарь, осветивший дома и тротуары, но прохожих на улице ни души. Дома, однако, стали попадаться всплошную, но дома какой-то казенной архитектуры и сплошь окрашенные в белую краску.

– Где же Вена-то? – повторила свой вопрос Глафира Семеновна. – Вот уж и электричество, а Вены я не вижу.

– Матушка, да почем же я-то знаю! – раздраженно отвечал Николай Иванович.

– В Вене оживленные улицы, толпы народа, а здесь никого и на улицах не видать.

– Может быть, оттого, что уж поздно. Десять часов.

– В Вене и в двенадцать часов ночи публика движется вереницами.

– Далась тебе эта Вена! Ну, человек так сказал. Любит он свой город – ну и хвалит его.

– Хорошую ли он нам гостиницу рекомендовал – вот что я думаю. Если у него этот Белград за маленькую Вену идет, так, может быть, и гостиница…

– Гостиница престолонаследника-то? Да он нам вовсе не рекомендовал ее, а только назвал несколько лучших гостиниц, а я и выбрал престолонаследника.

– Зачем же ты выбрал именно ее?

– Слово хорошее… Из-за слова… Кроме того, остальные гостиницы были с французскими названиями. Позволь, позволь… Да ты даже сама решила, что в разных Готель де Пари мы уж и так много раз во всех городах останавливались.

Карета ехала по бульвару с деревьями, красующимися весенними голыми прутьями. Дома выросли в трехэтажные. Навстречу карете по бульвару пробежал вагон электрической конки, вспыхивая огоньками по проволокам.

– Ну, вот тебе и электрическая конка. Может быть, из- за этого-то наш сосед по вагону и сказал, что Белград – маленькая Вена, – проговорил Николай Иванович.

– А в Вене даже и электрической конки-то нет, – отвечала Глафира Семеновна.

В домах попадались лавки и магазины, но они были сплошь заперты. Виднелись незатейливые вывески на сербском и изредка на немецком языках. Глафира Семеновна читала вывески и говорила:

– Какой сербский язык-то легкий! Даже с нашими русскими буквами и совсем как по-русски… Коста Полтанои… Милаи Иованои… Петко Петкович… – произносила она прочитанное. – Вон у них есть буквы, которых у нас нет. Какое-то «ч» кверху ногами и «н» с «ериком» у правой палки, – рассматривала Глафира Семеновна буквы на вывесках.

Показалось большое здание с полосатыми будками и бродившими около него караульными солдатами с ружьями.

– Это что такое за здание? – задал себе вопрос Николай Иванович. – Дворец – не дворец, казармы – не казармы. Для острога – уж очень роскошно. Надо извозчика спросить.

Он высунулся из окна кареты и, указывая на здание пальцем, крикнул:

– Эй, братушка! Извозчик, что это такое? Чей это дом?

С козел отвечали два голоса. Что они говорили, Николай Иванович ничего не понял, но, к немалому своему удивлению, взглянув на козлы, увидал, кроме извозчика, войника, сидевшего рядом с извозчиком. Николай Иванович недоумевал, когда и зачем вскочил на козлы войник, и, подняв стекло у кареты, дрожащим голосом сказал жене:

– Глафира Семеновна! Вообрази, у нас на козлах сидит полицейский солдат.

– Как полицейский солдат? Что ему нужно? – тревожно спросила Глафира Семеновна.

– Ума не приложу. Удивительно, как мы не заметили, что он вскочил к нам на станции железной дороги, потому что иначе ему неоткуда взяться.

– Так прогони его. Я боюсь его, – произнесла Глафира Семеновна.

– Да и я побаиваюсь. Черт его знает, зачем он тут! Что ему нужно?

У Николая Ивановича уже тряслись руки. Он опять опустил стекло у кареты, выглянул в окошко и крикнул извозчику:

– Стой! Стой, извозчик! Остановись!

Но извозчик, очевидно, не понял и не останавливался, а только пробормотал что-то в ответ.

– Остановись, мерзавец! – закричал Николай Иванович еще раз, но тщетно. – Не останавливается, – сообщил он жене, которая уж крестилась и была бледна как полотно. – Войник! Братушка! Зачем ты на козлы влез? Ступай прочь! – обратился он к полицейскому солдату и сделал ему пояснительный жест, чтобы он сходил с козел.

Войник пробормотал что-то с козел, но слезать и не думал. Извозчик усиленно погонял лошадей, махая на них руками. Николай Иванович, тоже уже побледневший, опустился в карете на подушки и прошептал жене:

– Вот что ты наделала своим строптивым характером в таможне! Ты кинула в лицо таможенному чиновнику куском ветчины, и за это нас теперь в полицию везут.

– Врешь… Врешь… Я вовсе и не думала ему в лицо кидать… Я перекинула только через голову… через голову… и ветчина упала на пол… Но ведь и он не имеет права…

Глафира Семеновна дрожала, как в лихорадке.

– Да почем ты знаешь, что в полицию? – спросила она мужа. – Разве он тебе сказал?

– Черт его разберет, что он мне сказал! Но куда же нас иначе могут везти, ежели полицейский с козел не сходит? Конечно же в полицию. О, братья-славяне, братья- славяне! – роптал Николай Иванович, скрежеща зубами и сжимая кулаки. – Хорошо же вы принимаете у себя своих соплеменников, которые вас освобождали и за вас кровь проливали!

Глафира Семеновна была в полном отчаянии и бормотала:

– Но ведь мы можем жаловаться нашему консулу… Так нельзя же оставаться. Скажи, крикни ему, что мы будем жаловаться русскому консулу. Выгляни в окошко и крикни! Что ж ты сидишь как истукан! – закричала она на мужа.

Карета свернула в улицу и остановилась у ворот белого двухэтажного дома. С козел соскочил войник и отворил дверцу кареты.

Напрасные страхи

– Приехали… Доплясались!.. А все из-за тебя… – говорил Николай Иванович, забившись в угол кареты. – А все из-за тебя, Глафира Семеновна. Ну, посуди сама: разве можно в казенного таможенного чиновника бросать ветчиной! Вот теперь и вывертывайся, как знаешь, в полиции.

На глазах Глафиры Семеновны блестели слезы. Она жалась к мужу от протянутой к ней руки войника, предлагающего выйти из кареты, и бормотала:

– Но ведь и он тоже не имел права нюхать нашу ветчину. Ведь это же озорничество…

А войник продолжал стоять у дверей кареты и просил:

– Молимо, мадам, излазте…

– Уходи прочь! Не пойду я, никуда не пойду! – кричала на него Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, скажи ему, чтобы он к русскому консулу нас свез.

– Послушайте, братушка, – обратился Николай Иванович к войнику. – Вот вам прежде всего на чай крону и свезите нас к русскому консулу! Полиции нам никакой не надо. Без консула в полицию мы не пойдем.

Войник слушал, пучил глаза, но ничего не понимал. Взглянув, впрочем, на сунутую ему в руку крону, он улыбнулся, сказал: «Захвалюем, господине!» – и опять стал настаивать о выходе из кареты.

– Гостиница престолонаследника… Молим… – сказал он и указал на дом.

Николай Иванович что-то сообразил и несколько оживился.

– Постой… – сказал он жене. – Не напрасная ли тревога с нашей стороны? Может быть, этот войник привез нас в гостиницу, а не в полицию? Он что-то бормочет о гостинице престолонаследника. Вы нас куда привезли, братушка, в гостиницу? – спросил он войника.

– Есте.

– В гостиницу престолонаследника?

– Есте, есте, господине, – подтвердил войник.

– Не верь, не верь! Он врет! Я по носу вижу, что врет! – предостерегала мужа Глафира Семеновна. – Ему бы только выманить нас из кареты. А это полиция… Видишь, и дом на манер казенного. Разве может быть в таком доме лучшая в Белграде гостиница!

– А вот пусть он мне укажет прежде вывеску на доме. Ведь уж ежели это гостиница, то должна быть и вывеска, – сообразил Николай Иванович. – Из кареты я не вылезу, а пусти меня на твое место, чтобы я мог выглянуть в окошко и посмотреть, есть ли над подъездом вывеска гостиницы, – обратился он к жене.

Глафира Семеновна захлопнула дверь кареты. В карете начались перемещения. Николай Иванович выглянул в окошко со стороны жены, задрал голову кверху и увидал вывеску, гласящую: «Гостиница престолонаследника».

– Гостиница! – радостно воскликнул он. – Войник не наврал! Можем выходить без опаски!

Как будто какой-то тяжелый камень отвалил от сердца Глафиры Семеновны, и она просияла, но все-таки, руководствуясь осторожностью, еще раз спросила:

– Да верно ли, что гостиница? Ты хорошо ли разглядел вывеску?

– Хорошо, хорошо. Да вот и сама можешь посмотреть.

А войник, между прочим, уж позвонил в подъезд. Распахнулись широкие ворота, заскрипев на ржавых петлях. Из ворот выходили баранья шапка в усах и с заспанными глазами, швейцар в фуражке с полинявшим золотым позументом, какой-то кудрявый малец в опанках (вроде наших лаптей, но из кожи), и все ринулись вытаскивать багаж из кареты. Глафира Семеновна уже не противилась, сама подавала им вещи и говорила мужу:

– Но все-таки нужно допытаться, для чего очутился у нас на козлах полицейский солдат. Ведь без нужды он не поехал бы.

– А вот войдем в гостиницу, там разузнаем от него, – отвечал Николай Иванович. – Я так думаю, что не для того ли, чтоб удостовериться в нашем месте жительства, где мы остановились.

– А зачем им наше жительство?

– Ах, боже мой! А ветчина-то? А таможенный чиновник?

– Дался тебе этот таможенный чиновник с ветчиной! Да и я-то дура была, поверив тебе, что нас везут в полицию за то, что я кусок ветчины в чиновника кинула! Уж если бы этот чиновник давеча обиделся, то сейчас бы он нас и арестовал.

– А вот посмотрим. Неизвестно еще, чем это все разыграется, – подмигнул жене Николай Иванович и, обратясь к швейцару, спросил: – Говорите по-русски? Комнату бы нам хорошую о двух кроватях?

– Есте, есте… Алес вас нур инен гефелих, мейн герр! – отвечал старик швейцар.

– Немец! – воскликнул Николай Иванович. – Боже мой! В славянском городе Белграде – и вдруг немец!

– Срб, срб, господине. Заповедите…[9]

Швейцар поклонился. Войник подскочил к нему и спросил:

– Имали добра соба?[10]

– Есте, есте, – закивал швейцар. – Козма! Покажи. Дай, да видит господине, – обратился он к бараньей шапке с заспанными глазами и в усах.

– Отлично говорит по-русски. Не понимаю, что ему вдруг вздумалось из себя немца разыгрывать! – пожал плечами Николай Иванович и вместе с женой отправился в подъезд, а затем вверх по каменной лестнице смотреть комнату.

Лестница была холодная, серой окраски, неприветливая, уставленная чахлыми растениями, без ковра. На площадке стояли старинные английские часы в высоком и узком красного дерева корпусе. Освещено было скудно.

– Неужели это лучшая гостиница здесь? – спрашивала Глафира Семеновна у мужа.

– Да кто ж их знает, милая! Брюнет в очках рекомендовал нам за лучшую.

– Ну, маленькая Вена! И это называется маленькая Вена! Пожалуй, здесь и поесть ничего не найдется? А я есть страсть как хочу.

– Ну как не найтиться! Эй, шапка! Ресторан у вас есть?

– Есте, есте, има, господине.

Подскочил к шапке и войник, все еще сопровождавший супругов.

– Има ли што готово да-се еде? – в свою очередь спросил он шапку.

– Има, има, все има… – был ответ.

– Боже мой! Да этот злосчастный войник все еще здесь! – удивилась Глафира Семеновна. – Что ему нужно? Прогони его, пожалуйста, – обратилась она к мужу.

– Эй, шапка! Послушай! Прогони ты, ради бога, этого войника. Чего ему от нас нужно? – сказал Николай Иванович, указывая на полицейского солдата.

Шапка смотрела на Николая Ивановича, но не понимала, что от нее требуют. Николай Иванович стал показывать жестами. Он загородил войнику дорогу в коридор и заговорил:

– Провались ты! Уйди к черту! Не нужно нам тебя! Шапка! Гони его!

Войник протянул руку пригоршней:

– Интерес, господине… Бакшиш…

– Какой такой бакшиш? Я тебе два раза уж давал бакшиш!.. – обозлился Николай Иванович.

– Он хтыт от нас бакшиш, господине, – пояснила шапка, тыкая себя в грудь, и сказала войнику: – Иде на контора… Там господар…

– Ну, с богом… – поклонился войник супругам и неохотно стал спускаться вниз по лестнице, чтоб обратиться за бакшишем в контору, где сидит «господар», то есть хозяин гостиницы.

– Глаша! Глаша! Теперь объяснилось, отчего войник приехал с нами на козлах, – сказал жене Николай Иванович. – Он приехал сюда, чтобы показать, что он нас рекомендовал в эту гостиницу и сорвать с хозяина бакшиш, интерес, то есть известный процент.

– Есте, есте, господине, – поддакнула шапка.

– Ах вот в чем дело! Ну, теперь я понимаю. Это так… – проговорила Глафира Семеновна. – А давеча ты напугал. Стал уверять, что нас он в полицию везет.

– Да почем же я знал, душечка!.. Мне так думалось.

Они стояли в плохо освещенном широком коридоре. Баранья шапка распахнула им дверь в темную комнату.

– Осам динары за дан… – объявила шапка цену за комнату.

Простой славянский напиток

Кудрявый черномазый малец в опанках втащил в комнату две шестериковые свечки в подсвечниках – и комната слабо осветилась. Это была большая, в три окна, комната со стенами и потолком, раскрашенными по трафарету клеевой краской. На потолке виднелись цветы и пальмовые ветви, по стенам серые розетки в белом фоне. У стен одна против другой стояли две кровати венского типа со спинками из листового железа, раскрашенными как подносы. Перины и подушки на кроватях были прикрыты пестрыми сербскими коврами. Мебель была тоже венская, легкая, с привязными жиденькими подушками к сиденью, на выкрашенном суриком полу лежал небольшой мохнатый ковер. В углу помещалась маленькая изразцовая печка. Показав комнату, баранья шапка спросила:

– Добре, господине?

– Добре-то, добре… – отвечал Николай Иванович, посмотрев по сторонам, – но уж очень темно. Нельзя ли нам лампу подать? Есть у вас лампа?

– Есте, есте… Има, господине, – отвечала шапка. – Дакле с Богом, видетьемо се[11], – поклонилась она и хотела уходить.

– Стой, стой! – остановил шапку Николай Иванович. – Мы сейчас умоемся, да надо будет нам поесть и хорошенько чаю напиться, по-русски, знаешь, настоящим образом, на православный славянский манер, с самоваром. Понял?

Баранья шапка слушала и хлопала глазами.

– Не понял. Вот поди ж ты, кажись, уж настоящие славяне, а по-русски иное совсем не понимают, – сказал Николай Иванович жене. – Ясти, ясти… Аз ясти хощу… – начал он ломать язык, обратясь снова к шапке, раскрыл рот и показал туда пальцем.

– Има, господине… – кивнула шапка.

– Да что има-то? Карта есть? Принеси карту кушанья и вин!

– Одна, господине… Упут…[12] – поклонилась шапка и исчезла.

Супруги начали приготовляться к умыванию, но только что Глафира Семеновна сняла с себя лиф и платье, как раздался сильный стук в дверь.

– Кто там? Погоди! Карту потом подашь. Прежде дай помыться! – крикнул Николай Иванович, думая, что это баранья шапка с картой кушаний, и снял с себя пиджак.

Стук повторился.

– Говорят тебе, подожди! Не умрешь там.

Николай Иванович снял рукавчики и стал намыливать себе руки. Стучать продолжали.

– Врешь, врешь! Над тобой не каплет, – отвечал Николай Иванович и начал мыть лицо.

Стук усиливался, и бормотали два голоса.

– Вот неймется-то! Ну прислуга! Ломятся, да и шабаш!

Николай Иванович наскоро смыл мыло с лица и приотворил дверь. В коридоре стоял извозчик, которому не заплатили еще денег за привоз с железнодорожной станции. Его привел носатый войник, который ехал на козлах.

– Батюшки! Извозчику-то мы и забыли впопыхах заплатить деньги! – воскликнул Николай Иванович. – Но ты здесь, эфиопская морда, зачем? – обратился он к войнику.

Бормотал что-то по-сербски извозчик, бормотал что-то и войник, но Николай Иванович ничего не понимал.

– Сейчас. Дай мне только утереться-то. Видишь, я мокрый, – сказал он извозчику и показал полотенце. – Глаша! Чем я с извозчиком рассчитаюсь? У меня ни копейки сербских денег, – обратился он к жене, которая плескалась в чашке.

– Да дай ему рубль, а он тебе сдачи сдаст. Неужто уж сербы-то нашего рубля не знают? Ведь братья-славяне, – отвечала Глафира Семеновна.

Николай Иванович отерся полотенцем, достал рублевую бумажку и, подойдя к полуотворенной двери, сказал извозчику:

– Братушка! Вот тебе наш русский рубль. У меня нет сербских денег. Возьмешь рубль?

Извозчик посмотрел на протянутую ему рублевую бумажку и отмахнулся:

– Айа, айа. Треба три динары, – сказал он.

– Фу ты леший! Да если у меня нет динаров! Ну, разменяешь завтра на свои динары. Три динара… Я тебе больше даю. Я даю рубль. Твой динар – четвертак, а я тебе четыре четвертака даю! Бери уж без сдачи. Черт с тобой!

Опять протянута рублевая бумажка. Опять замахал руками извозчик, попятился и заговорил что-то по-сербски.

– Не берет, черномазый, – сказал Николай Иванович жене. – Вот они братья-то славяне! Даже нашего русского рубля не знают. Спасали, спасали их, а они от русского рубля отказываются. Я не знаю, что теперь и делать?

– Да дай ему гульден. Авось возьмет. Ведь на станции австрийскими деньгами рассчитывался же, – сказала Глафира Семеновна, обтирая лицо, шею и руки полотенцем.

– Да у меня и гульдена нет. В том-то и дело, что я на станции все австрийские деньги роздал.

– У меня есть. Два гульдена осталось. Вот тебе.

И Глафира Семеновна подала мужу новенький гульден.

– Братушка! А гульден возьмешь? – спросил Николай Иванович извозчика, протягивая ему монету.

Тот взял гульден и сказал:

– Малко. Иошт треба. Се два с половина динары…

– Мало ему. Нет ли у тебя хоть сколько-нибудь австрийской мелочи? – спросил Николай Иванович.

Глафира Семеновна подала ему несколько никелевых австрийских монеток. Николай Иванович прибавил их к гульдену.

– Захвалюем, господине, – поблагодарил извозчик, поклонившись, и тотчас же поделился деньгами с войником, передав ему мелочь.

– Глаша! Вообрази! Почтенный носатый войник и с извозчика нашего сорвал халтуру! – воскликнул Николай Иванович.

– Да что ты! Вот ярыга-то! Славянин ли уж он? Может быть, жид? – выразила сомнение супруга и стала со свечкой оглядывать постель. – Все чисто, – сказала она, заглядывая под ковер. – Мягкий тюфяк на пружинах и хорошее одеяло.

Вскоре явился владелец бараньей шапки, на этот раз уже без шапки и переменив замасленный серый пиджак на черный. Он внес в комнату лампу, поставил ее на стол и положил около нее тетрадку, составляющую репертуар кушаний и вин ресторана, находящегося при гостинице престолонаследника.

– А! И карточку принес, братушка! Ну, спасибо. Захвалюем… – произнес Николай Иванович, запомня часто слышимое им слово, и стал перелистывать книжку.

Книжка была рукописная. Кушанья были в ней названы по-немецки, по-сербски, но написаны преплохим почерком.

– Ну-с, будем читать. Не знаю только, разберем ли мы тут что-нибудь, – сказал он.

– Да не стоит и разбирать, – отвечала Глафира Семеновна. – Все равно, кроме бифштекса, я есть ничего не буду. Бифштекс с картофелем и чаю… Чаю до смерти хочу. Просто умираю.

– Не хочешь ли, может быть, предварительно квасу? – предложил Николай Иванович. – Квас уж наверное в славянской земле есть.

– Пожалуй. Кисленького хорошо. Ужасная у меня после этого переполоха с полицейским солдатом жажда явилась… Знаешь, я не на шутку тогда испугалась.

– Еще бы не испугаться! Я сам струсил.

– Ну, да ты-то трус известный. Ты везде… Есть у вас квас? Славянский квас? – спросила Глафира Семеновна человека, принесшего карту.

Тот выпучил глаза и не знал, что отвечать.

– Квас, квас. Разве не знаешь, что такое квас? – повторил Николай Иванович. – Пить… Пити… – пояснил он.

– Нийе… Не има… – отрицательно потряс головой слуга.

– Странное дело! Славянские люди и простого славянского напитка не имеют!

– Тогда пусть подаст скорее чаю и два бифштекса, – сказала Глафира Семеновна.

– Ну, так вот… Скорей чаю и два бифштекса с картофелем, а остальное мы потом выберем, – обратился к слуге Николай Иванович. – Чай, надеюсь, есть? Чай. По- немецки – те…

– Есте, есте… – кивнул слуга.

– И бифштексы есть?

– Има… Има… Есте.

– Ну, слава богу! Так живо!.. Два бифштекса и чай. Да подать самовар! Два бифштекса. Два… Смотри, не перепутай.

И Николай Иванович показал удаляющемуся слуге два пальца.

Чай по-парижски

– Ну, какие у них там есть кушанья? Прочти-ка… – спросила Глафира Семеновна мужа, вздевшего на нос пенсне и смотрящего в карточку.

– Все разобрать трудно. Иное так написано, словно слон брюхом ползал, – ответил тот. – Но вот сказано: супа…

– Какой суп?

– А кто ж его знает! Просто: супа. Конечно, уж у них особенных разносолов нет. Сейчас видно, что сербы народ неполированный. Хочешь, спросим супу?

– Нет, я не стану есть.

– Отчего?

– Не стану. Кто их знает, что у них там намешано! Посмотри, что еще есть?

– Риба… Но ведь рыбу ты не станешь кушать.

– Само собой.

– А я спрошу себе порцию рыбы. Только вот не знаю, какая это рыба. Такое слово, что натощак и не выговоришь. Крто… Не ведь что такое!

– Постой… Нет ли какого-нибудь жаркого? – сказала Глафира Семеновна и сама подсела к мужу разбирать кушанья.

– «Печене»… – прочел Николай Иванович. – Вот печенье есть.

– Да ведь печенье это к чаю или на сладкое, – возразила Глафира Семеновна.

– Погоди, погоди… Добился толку. Печене – по-ихнему жаркое и есть, потому вот, видишь, сбоку написано по-немецки: братен.

– Да, братен – жаркое. Но какое жаркое?

– А вот сейчас давай разбирать вдвоем. Во-первых, «пиле», во-вторых, «просад».

– А что это значит «пиле»?

– Да кто ж их знает! Никогда я не воображал, что среди этих братьев-славян мы будем как в темном лесу. Разбери, что это такое: «пиле»?

– Может быть, коза или галка.

– Уж и галка!

– Да кто ж их знает! Давай искать телятины. Как телятина по-ихнему?

– Почем же мне-то знать. Погоди, погоди. Нашел знакомое блюдо: «Кокош», сбоку по-немецки: хун – курица. Стало быть, «кокош» – курица.

– Скорей же кокош – яйца… – возразила супруга.

– Нет, яйца – «яе». Вот они в самом начале, а сбоку по-немецки: «енер».

– «Чурка», «зец»… – читала Глафира Семеновна. – Не знаешь, что это значит?

– Душенька, да ведь я столько же знаю по-сербски, сколько и ты, – отвечал Николай Иванович.

– Ищи телятину или телячьи котлеты.

– Да ежели нет их. Стой! Еще знакомое блюдо нашел! «Овече мясо», – прочел Николай Иванович. – Это баранина. Хочешь баранины?

– Бог с ней. Свечным салом будет пахнуть, – поморщилась Глафира Семеновна. – Нет, уж лучше яиц спроси. Самое безопасное! Наверное не ошибешься.

– Стоило из-за этого рассматривать карточку!

Показался слуга. Он внес два подноса. На каждом подносе стояло по чайной чашке, по блюдечку с сахаром, по маленькому мельхиоровому чайнику и по пол-лимона на тарелочке.

– Что это?! – воскликнул Николай Иванович, указывая на подносы.

– Чай, господине, – отвечал слуга.

– А где ж самовар? Давай самовар.

Слуга выпучил глаза и не знал, что от него требуют.

– Самовар! – повторил Николай Иванович.

– Темашине… – прибавила Глафира Семеновна по-немецки.

– А, темашине… Нема темашине… – покачал головой слуга.

– Как нема! В славянской земле, в сербском городе Белграде, да чтоб не было самовара к чаю! – воскликнули в один голос супруги. – Не верю.

– Нема… – стоял на своем слуга.

– Ну, так, стало быть, у вас здесь не славянская гостиница, а жидовская, – сказал Николай Иванович. – И очень мы жалеем, что попали к жидам.

Глафира Семеновна сейчас открыла чайники, понюхала чай и воскликнула:

– Николай! Вообрази, и чай-то не по-русски заварен, а по-английски, скипечен. Точь-в-точь такой, что нам в Париже в гостиницах подавали. Ну что ж это такое! Даже чаю напиться настоящим манером в славянском городе невозможно!

Слуга стоял и смотрел совсем растерянно.

– Кипяток есть? Вода горячая есть? – спрашивала у него Глафира Семеновна. – Понимаешь, горячая теплая вода.

– Топла вода? Има… – поклонился слуга.

– Ну, так вот тебе чайник и принеси сейчас его полный кипятком.

Глафира Семеновна подала ему свой дорожный металлический чайник.

– Да тащи скорей сюда бифштексы! – прибавил Николай Иванович.

Слуга кисло улыбнулся и сказал:

– Нема бифштексы.

– Как нема? Ах ты, разбойник! Да что же мы будем есть? Ясти-то что мы будем?

– Нема, нема… – твердил слуга, разводя руками, и начал что-то доказывать супругам, скороговоркой бормоча по-сербски.

– Не болтай, не болтай… Все равно ничего не понимаю! – махнул ему рукой Николай Иванович и спросил: – Что же у вас есть нам поесть? Ясти… Понимаешь, ясти!

– Овече мясо има… – отвечал слуга.

– Только? А кокош? Есть у тебя кокош жареный? Это по-нашему курица. Печене кокош?

– Кокош? Нема кокош.

– И кокош нема? Ну, просад тогда. Вот тут стоит какой-то просад, – ткнул Николай Иванович пальцем в карту кушаний.

– Просад? Нема просад, – отрицательно потряс головой слуга.

– Да у вас, у чертей, ничего нет! Ловко. Рыба, по крайней мере, есть ли?

– Нема риба.

– Ну, скажите на милость, и рыбы нет! Решительно ничего нет. Что же мы есть-то будем?

– Из своей провизии разве что-нибудь поесть? – отвечала Глафира Семеновна. – Но ветчину я в таможне кинула. Впрочем, сыр есть и икра есть. Спроси, Николай, яиц и хлеба. Яйца уж наверное есть. Яиц и хлеба. Да хлеба-то побольше, – обратилась она к мужу.

– Ах вы несчастные, несчастные! – покачал головой Николай Иванович.

– Вечер, господине, ночь, господине… – разводил руками слуга, ссылаясь на то, что теперь поздно. – Единаесты саат[13], – прибавил он.

– Ну, слушай, братушка. Яйца уж наверное у вас есть. Яе…

– Яе? Има… Есте, есте.

– Ну, так принеси десяток яиц вкрутую или всмятку, как хочешь. Десять яе! И хлеба. Да побольше хлеба. Понимаешь, что такое хлеб?

– Хлеб? Есте.

– Ну, слава богу. Да кипятку вот в этот чайник… И две порции овечьего мяса.

– Овечье мясо? Есте.

– И десяток яиц. – Николай Иванович растопырил перед слугой все десять пальцев обеих рук и прибавил: – Только скорей.

– Нет, какова славянская земелька! – воскликнул он. – В столичном городе Белграде, в лучшей гостинице не имеют самовара и в одиннадцать часов вечера из буфета уж ничего получить нельзя!

Но супругов ждало еще большее разочарование. Вскоре слуга вернулся, и хотя принес, что от него требовали, но овечье мясо оказалось холодное, яйца были сырые, хлеб какой-то полубелый и черствый, а вместо кипятку в чайнике была только чуть теплая вода. Он начал пространно говорить что-то в свое оправдание, но Николай Иванович вспылил и выгнал его вон.

– Делать нечего! Придется чайничать так, как в Париже чайничали! – вздохнула Глафира Семеновна, вынимая из саквояжа дорожный спиртовой таган, бутылку со спиртом и принялась кипятить воду в своем металлическом чайнике.

В комнату вошла заспанная горничная с целой копной волос на голове, принялась стелить чистое белье на постели, остановилась и в удивлении стала смотреть на хозяйничанье Глафиры Семеновны.

– Чего смотришь? Чего рот разинула? – сказала ей Глафира Семеновна. – У, дикая! – прибавила и улыбнулась.

Завтрак

Утром супруги Ивановы долго бы еще спали, но раздался стук в дверь. Глафира Семеновна проснулась первая и стала будить мужа. Тот не просыпался. Стук усиливался.

– Николай! Кто-то стучит из коридора. Уж не случилось ли чего? Встань, пожалуйста, и посмотри, что такое!.. – закричала она. – Может быть, пожар!

При слове «пожар» Николай Иванович горохом скатился с постели и бросился к двери.

– Что там? Что надо?! – кричал он.

За дверью кто-то бормотал по-сербски. Николай Иванович приотворил дверь и выглянул в коридор. Перед ним стоял вчерашний черномазый малец в опанках и подавал выставленные с вечера для чистки сапоги Николая Ивановича, а сзади мальца лежала маленькая вязанка коротеньких дубовых дров.

– И из-за сапогов ты смеешь нас будить! – закричал на него Николай Иванович, схватив сапоги. – Благодари Бога, что я раздет и мне нельзя выскочить в коридор, а то я задал бы тебе, косматому, трепку! Черт! Не мог поставить вычищенные сапоги у дверей!

Малец испуганно попятился, но, указывая на вязанку дров, продолжал бормотать. Слышались слова: «дрова… студено…»

– Вон! – крикнул на него Николай Иванович и захлопнул дверь, щелкнув замком. – Вообрази, вчерашний черномазый малец принес сапоги и дрова и лезет к нам топить печь, – сказал он.

– Смеет будить, каналья, когда его не просили! – Глафира Семеновна потягивалась на постели. – Да, порядки-то здесь, посмотрю я, как у нас в глухой провинции на постоялых дворах. Помнишь, в Тихвин на богомолье ездили и остановились на постоялом дворе?

– В Тихвине на постоялом дворе нас хоть кормили отлично. Мы также приехали вечером и сейчас же нам дали жирных горячих щей к ужину и жареного поросенка с кашей, – отвечал Николай Иванович. – А здесь в Белграде вчера, кроме холодной баранины и сырых яиц, ничего не нашлось для нас. Там в Тихвине действительно подняли нас утром в шесть часов, но шумели постояльцы, а не прислуга.

– Так-то оно так, но на самом деле уж пора и вставать. Десятый час, – проговорила Глафира Семеновна и стала одеваться.

Одевался и Николай Иванович и говорил:

– Придется уж по утрам кофей пить, как в немецких городах. Очевидно, о настоящем чае и здесь мечтать нечего. Самовара в славянской земле не знают! – негодовал он. – Ах, черти!

Надев сапоги и панталоны, он подошел к электрическому звонку, чтоб вызвать прислугу и приказать подать кофе с хлебом, и остановился перед надписью над звонком, сделанной по-сербски и по-немецки и гласящей, кого из прислуги сколькими звонками вызывать.

– Ну-ка, будем начинать учиться по-сербски, – сказал он. – Есть рукописочка. Вот вчерашний черномазый слуга, не могший схлопотать нам даже бифштексов к ужину, по-сербски так же называется, как и по-немецки, – келнер. Разница только, что мягкого знака нет. А девушка – медхен по-немецки – по-сербски уж совсем иначе: «собарица».

– Как? – спросила Глафира Семеновна.

– Собарица. Запомни, Глаша.

– Собарица, собарица… – повторила Глафира Cеменовна. – Ну, да я потом запишу.

– А вот малец в опанках, что сейчас нас разбудил, называется покутарь. Запомни: «покутарь»… Его надо вызывать тремя звонками, собарицу – двумя, а келнера – одним. «Едан пут»… Ейн маль – по-немецки, а по-русски – один раз. Будем звонить келнера…

И Николай Иванович, прижав пуговку электрического звонка, позвонил один раз.

– Погоди. Дай же мне одеться настоящим манером, – сказала Глафира Семеновна, накидывая на себя юбку. – Ведь ты зовешь мужчину.

– Поверь, что три раза успеешь одеться, пока он придет на звонок.

Николай Иванович не ошибся. Глафира Семеновна умылась и надела на себя ночную кофточку с кружевами и прошивками, а «келнер» все еще не являлся. Пришлось звонить вторично. Николай Иванович подошел к окну, выходившему на улицу. Улица была пустынна, хотя перед окном на противоположной стороне были два магазина с вывешенными на них шерстяными и бумажными материями. Только приказчик в пиджаке и шляпе котелком мел тротуар перед лавкой да прошла баранья шапка в куртке и опанках, с коромыслом на плече, по концам которого висели вниз головами привязанные за ноги живые утки и куры.

– Посмотри, посмотри, Глаша, живых птиц, привязанных за ноги, тащат! – крикнул Николай Иванович жене и прибавил: – Вот где обществу-то покровительства животным надо смотреть!

– Ах, варвары! – воскликнула Глафира Семеновна, подойдя к окну.

– Да, по всему видно, что это серый, неполированный народ. Ну, убей их, а потом и тащи. А то без нужды мучить птиц! Однако кельнер-то не показывается.

Николай Иванович позвонил в третий раз. Явилась черноглазая горничная с копной волос на голове, та самая, что вчера стелила белье на постель.

– Собарица? – спросил ее Николай Иванович.

– Собарица, – кивнула та. – Што вам е по воли? Заповедите[14].

– Ужасно мне нравится это слово – собарица, – улыбнулся Николай Иванович жене.

– Ну, ну, ну… – сморщила брови Глафира Семеновна. – Прошу только на нее особенно не заглядываться.

– Как тебе не стыдно, душечка! – пожал плечами Николай Иванович.

– Знаю я, знаю вас! Помню историю в Париже, в гостинице. Это только у вас память коротка.

– Мы, милая собарица, звали кельнера, а не вас, – обратился к горничной Николай Иванович.

– Вот уж ты сейчас и «милая», и все… – укорила его жена.

– Да брось ты. Как тебе не стыдно! С прислугой нужно быть ласковым.

– Однако ты не называл милым вчерашнего эфиопа!

– Кафе нам треба, кафе. Два кафе. Скажите кельнеру, чтобы он принес нам два кафе с молоком. Кафе, молоко, масло, хлеб, – старался сколь можно понятливее отдать приказ Николай Иванович и спросил: – Поняли?

– Кафе, млеко, масло, хлеб? Добре, господине, – поклонилась горничная и удалилась.

– Сейчас мы напьемся кофею, оденемся и поедем осматривать город, – сказал Николай Иванович жене, которая, все еще надувши губы, стояла у окна и смотрела на улицу.

– Да, но только надо будет послать из гостиницы за извозчиком, потому вот уж я сколько времени стою у окна и смотрю на улицу – на улице ни одного извозчика, – отвечала Глафира Семеновна.

– Пошлем, пошлем. Сейчас вот я позвоню и велю послать.

– Только уж, пожалуйста, не вызывайте этой собарицы!

– Позволь… Да кто же ее вызывал? Она сама явилась.

– На ловца и зверь бежит. А ты уж сейчас и улыбки всякие перед ней начал расточать, плотоядные какие-то глаза сделал.

– Оставь, пожалуйста. Ах, Глаша, Глаша!

Показался кельнер и принес кофе, молоко, хлеб и масло. Все это было прилично сервировано.

– Ну вот, что на немецкий манер, то они здесь отлично подают, – проговорил Николай Иванович, усаживаясь за стол. – Вот что, милый мужчина, – обратился он к кельнеру, – нам нужно извозчика, экипаж, чтобы ехать. Так вот приведите.

– Экипаже? Има, има, господине! – И кельнер заговорил что-то по-сербски.

– Ну, довольно, довольно… Понял, и уходи! – махнул ему Николай Иванович.

Через час Николай Иванович и разряженная Глафира Семеновна сходили по лестнице в подъезд, у которого их ждал экипаж.

Осмотр города

– Помози Бог! – раскланялся швейцар с постояльцами.

– Добро ютро! – робко произнес малец в опанках, который был в подъезде около швейцара.

Затем швейцар попросил у Николая Ивановича на немецком языке дать ему визитную карточку, дабы с нее выставить его фамилию на доске с именами постояльцев. Николай Иванович дал.

– Никола Иванович Иванов, – прочел вслух швейцар и спросил: – Экселенц?[15]

– Какое! – махнул рукой Николай Иванович. – Простой русский человек.

– Эфенди? – допытывался швейцар. – Официр? С Петроград?

– Ну, пусть буду эфенди с Петроград.

Экипаж, который ждал супругов у подъезда, был той же самой каретой, в которой они приехали в гостиницу со станции, на козлах сидела та же баранья шапка в длинных усах, которая вчера так долго спорила с Николаем Ивановичем, не принимая русского рубля. Увидав карету и возницу, супруги замахали руками и не хотели в нее садиться.

– Нет, нет! Что это за экипаж! Неужто вы не могли лучшего нам припасти! – закричал Николай Иванович, обращаясь к швейцару. – И наконец, нам нужно фаэтон, а не карету. Мы едем смотреть город. Что мы увидим из кареты? Приведи другой экипаж.

– Нема другой.

– Как нема? Нам нужен открытый экипаж, фаэтон.

– Будет фаэтон, – сказал возница, слыша разговор, соскочил с козел и стал превращать карету в фаэтон, так как она изображала из себя ландо, в нескольких местах связанное по шарнирам веревками. Он вынул нож, перерезал веревки и стал откидывать верх. – Добре буде. Изволите сести, – сказал он наконец, сделав экипаж открытым.

Супруги посмотрели направо и налево по улице, экипажа другого не было, и пришлось садиться в этот.

Экипаж помчался, дребезжа гайками и стеклами.

– Куда возити? – обратился к супругам извозчик.

– Семо и овамо, – отвечал Николай Иванович, припоминая старославянские слова и приспособляясь к местному языку. – Смотреть град… Град ваш видити… улицы, дворец.

– Град пазити? Добре, господине.

Проехали одну улицу, другую – пусто. Кое-где виднеется пешеход, редко два. Женщин еще того меньше. Прошел офицер в серо-синем пальто и такой же шапочке-скуфейке, гремя кавалерийской саблей, – совсем австриец и даже монокль в глазу на излюбленный австрийский кавалерийский манер. Он посмотрел на Глафиру Семеновну и улыбнулся.

– Чего он зубы скалит? – спросила та мужа.

– Душечка, у тебя уж крылья очень велики на новой шляпке – вот он, должно быть…

– Да ведь это последний фасон из Вены.

– Все-таки велики. Ты знаешь, в карету ты и не влезла в этой шляпке. Ведь каланча какая-то с крыльями и флагами у тебя на голове.

– Выдумайте еще что-нибудь!

Въехали в улицу с магазинами в домах. На окнах – материи, ковры, шляпки, мужские шляпы и готовое платье, но ни входящих, ни выходящих из лавок не видать. Прошла через улицу баба, совсем наша русская баба в ситцевом платке на голове и в ситцевом кубовом платье. Она несла на плече палку, а на концах палки были глиняные кувшины с узкими горлами, привязанные на веревках. Прошел взвод солдат, попался один-единственный экипаж, еще более убогий, чем тот, в котором сидели супруги.

– Вот тебе и маленькая Вена! Очень похожа! – иронически восклицала Глафира Семеновна. – Где же наконец дамы-то? Мы еще не видели ни одной порядочной дамы.

– А вон наверху в окне дама подол у юбки вытряхает, – указал Николай Иванович.

Действительно, во втором этаже выбеленного известкой каменного дома стояла у окна, очевидно, «собарица» и вытрясала выставленный на улицу пыльный подол женского платья. Немного подальше другая такая же «собарица» вывешивала за окно детский тюфяк с большим мокрым пятном посредине.

Выехали на бульвар. Стали попадаться дома с лепной отделкой и выкрашенные не в одну только белую краску. Здания стали выше. Прошмыгнул вагон электрической конки, но наполовину пустой.

– Какая это улица? Как она называется? – спросил Николай Иванович у извозчика.

– Княже Михаила, а тамо Теразия улица… – отвечал извозчик, указывая на продолжение улицы.

Улица эта со своими зданиями действительно смахивала немножко на Вену в миниатюре, если не обращать внимания на малолюдность, и Глафира Семеновна сказала:

– Вот эту-то местность, должно быть, наш сербский брюнет и называл маленькой Веной.

Показалась площадь с большим зданием.

– Университет, – указал извозчик.

Ехали далее. Показалось двухэтажное красивое здание с тремя куполами, стояли будки и ходили часовые.

– Кралев конак, – отрекомендовал опять извозчик.

– Конак – это дворец! Королевский дворец, – пояснил жене Николай Иванович и спросил возницу: – Здесь и живет король?

– Не… Овзде краль. Малы конак, – указал он на другое здание, рядом.

– Вот видишь, у них два дворца – большой и малый. Король живет в малом, – сказал Николай Иванович и указал на следующее здание, спросив возницу: – А это что?

– Кролевско министерство, – был ответ.

– Дама, дама идет! Даже две дамы! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на идущих им навстречу дам. – Ну вот посмотри на них. Разве у них перья на шляпках ниже моих? – спросила она.

– Да, тоже двухэтажные, но у тебя все-таки выше. У тебя какой-то мезонин еще сверху.

– Дурак, – обиделась Глафира Семеновна. – Не понимаешь женских мод. Слушайте, извозчик, свезите нас теперь посмотреть Дунай. Понимаете: река Дунай. Так по- вашему она зовется, что ли? – обратилась она к вознице.

– Есте, есте. Найприе[16] треба твердыня пазити[17], – отвечал тот.

– Ну, твердыню так твердыню, – согласился Николай Иванович, поняв, что твердыня крепость, и прибавил: – Слова-то у них… Только вдуматься надо – и сейчас поймешь…

Возница погнал лошадей в гору и опять стал спускаться. Стали попадаться совсем развалившиеся домишки, иногда просто мазанки. У некоторых домишек прямо не хватало сбоку одной стены, то там, то сям попадались заколоченные досками окна. В более сносных домишках были кофейни с вывесками, гласящими «Кафана». Над дверями висели колбасы, попадались цирюльни, в отворенные двери которых были видны цирюльники, бреющие подбородки черноусых субъектов. Народу стало попадаться по пути больше, но все это был простой народ в опанках и бараньих шапках, бабы в ситцевых платках. То там, то сям мелькали лавчонки ремесленников, тут же на порогах своих лавчонок занимающихся своим ремеслом. Вот на ржавой вывеске изображены ножницы и надпись «Терзия»[18], а на пороге сидит портной и ковыряет иглой какую-то материю. Далее слесарь подпиливает какой-то крюк.

– Стари туркски град, – отрекомендовал возница местность.

– Старый турецкий город, – пояснил Николай Иванович жене.

– Понимаю, понимаю. Неужто уж ты думаешь, что я меньше твоего понимаю по-сербски, – отвечала та, сморщила нос и прибавила: – А только и вонища же здесь!

Действительно, на улице была грязь непролазная и благоухала, как помойная яма.

У менялы из Одессы

– Ина мнози турки здесь? – спрашивал Николай Иванович возницу, ломая язык и думая, что он говорит по- сербски.

– Мало, господине. Свагдзе[19] србски народ. Стари туркски град.

– Теперь мало турок. Это старый турецкий город, – опять пояснил жене Николай Иванович.

– Пожалуйста, не объясняй. Все понимаю, – отвечала та. – Вот еще какой профессор сербского языка выискался!

Начали снова подниматься в гору. Поперек стояла крепостная стена, начинающая уже сильно разрушаться. Проехали ворота с турецкой надписью над ними, оставшейся еще от прежнего, турецкого владычества. Стали появляться солдаты, мелкие, плохо выправленные. Они с любопытством смотрели на экипаж, очевидно бывающий здесь редким гостем. Опять полуразрушенные стены, небольшой домик с гауптвахтой. На крепостных стенах виднелось еще кое-где забытое изображение луны. Опять проехали крепостные ворота. Около стен везде валяется щебень. А вот овраг и свалка мусора. Виднеются черепки битой посуды, куски жести, изломанные коробки из-под чего-то, тряпки, стоптанный башмак. Дорога шла в гору террасами. Наконец открылся великолепный вид на две реки.

– Сава… Дунай… – указал возница на впадающую в Дунай Саву.

– «На Саву, на Драву, на Синий Дунай», – сказал Николай Иванович и прибавил: – Это в какой-то песне поется.

– Кажется, ты сам сочинил эту песню, – усомнилась Глафира Семеновна.

– Ну вот… Почему же мне река Драва-то вспомнилась?

– В географии учил.

На Дунае и на Саве виднелись мачтовые суда и пароходы, стоявшие на якорях, но движения на них и около них, по случаю ранней еще весны, заметно не было.

Стали подниматься еще выше. Показались казармы, затем еще здание.

– Госпиталь, – пояснил возница. – Ключ, кладенац[20], – указал он на третье облупившееся и обсыпавшееся зданьице.

Проехали еще. Стояла часовня.

– Русьица црква… – сказал опять возница.

– Как русская? – воскликнул Николай Иванович. – Глаша! Русская церковь. Зайдем посмотреть?

Но Глафира Семеновна ничего не ответила. Ей не нравилось, что муж по-прежнему продолжает переводить сербские слова.

На пути была башня «Не бойся». Возница и на нее указал, назвав ее.

– Так она и называется «Не бойся»? – спросил Николай Иванович.

– Есте, господине.

– Отчего так называется? Почему? Зачем?

Возница понял вопросы и стал объяснять по-сербски, но супруги ничего не поняли. Глафира Семеновна тотчас же уязвила мужа и спросила:

– Профессор сербского языка, все понял?

– Нет. Но вольно ж ему так тараторить, словно орехи на тарелку сыплет. Все-таки, я тебе скажу, он хороший чичероне.

Достигнув верхней крепости, начали спускаться вниз к Дунаю.

– Ну, теперь пусть свезет в меняльную лавку, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Ведь у тебя сербских денег нет. Надо разменять да пообедать где-нибудь в ресторане.

– Братушка! В меняльную лавку! – крикнул Николай Иванович вознице. – Понял?

Тот молчал.

– К меняле, где деньги меняют. Деньги… Неужели не понимаешь? Русски деньги – сербские деньги.

В пояснение своих слов Николай Иванович вытащил трехрублевую бумажку и показал вознице.

– Вексельбуде… – пояснила Глафира Семеновна по- немецки.

– А пара… Новце…[21] Сараф…[22] Добре, добре, господине, – догадался возница и погнал лошадей.

Возвращались уж через базар. Около лавчонок и ларьков висели ободранные туши баранов, бродили куры, гуси, утки. По мере надобности их ловили и тут же резали для покупателя. На базаре все-таки был народ, но простой народ, а интеллигентной, чистой публики, за исключением двух священников, и здесь супруги никого не видали. К экипажу их подскочила усатая фигура в опанках и в бараньей шапке и стала предлагать купить у нее пестрый сербский ковер. Подскочила и вторая шапка с ковром, за ней третья.

– Не надо, не надо! – отмахивался от них Николай Иванович.

Глафира Семеновна смотрела на народ на базаре и дивилась:

– Но где же чистая-то публика! Ведь сидит же она где-нибудь! Я только двух дам и видела на улице.

Наконец возница остановился около лавки с вывеской: «Сараф». Тут же была и вторая вывеска, гласившая: «Дуван»[23] (то есть «Табак»). На окне лавки лежали австрийские кредитные билеты и между ними русская десятирублевка, а также коробки с табаком, папиросами, мундштуки, несколько карманных часов, две-три часовые цепочки и блюдечко с сербскими серебряными динариями.

– Сафар, сафар! – твердил Николай Иванович, выходя из экипажа. – Сафар. Вот как меняла-то по-сербски. Надо запомнить.

Вышла и Глафира Семеновна. Они вошли в лавочку. Запахло чесноком. За прилавком сидел средних лет черный как жук бородатый человек в сером пиджаке и неимоверно грязных рукавчиках сорочки и, держа в глазу лупу, ковырял инструментом в открытых часах.

– Молим вас менять русски деньги, – начал Николай Иванович ломать русский язык, обращаясь к ковырявшему часы человеку.

– Разменять русские деньги? Сколько угодно. Люблю русские деньги, – отвечал с заметным еврейским акцентом чернобородый человек, вынимая из глаза лупу и поднимаясь со стула. – У вас что, сторублевова бумажка?

– Вы говорите по-русски? Ах, как это приятно! – воскликнула Глафира Семеновна. – А то здесь так трудно, так трудно с русским языком.

– Я говорю, мадам, по-русски, по-сербски, по-немецки, по-болгарски, по-итальянски, по-турецки, по-французски, по-венгерски… – поклонился меняла. – Даже и по-армянски…

– Ну, нам и одного русского довольно, – перебил его Николай Иванович.

– Нет, в самом деле, я на какова угодно языка могу… Я жил в Одесса, жил в Константинополь… Ривка! – крикнул меняла в комнату за лавкой, откуда слышался стук швейной машины. – Ривке! Давай сюда два стул! Хорошие русские господа приехали! Так вам разменять сторублевова бумажку на сербская бумажки? Сегодня курс плох. Сегодня мы мало даем. Не в счастливый день вы приехали. А вот позвольте вам представить моя жена. По-русскому Софья Абрамовна, – указал он на вышедшую из другой комнаты молодую, красивую, но с грязной шеей женщину в ситцевом помятом платье и с искусственной розой в роскошных черных волосах. – Вот, Ривке, наши русскова соотечественники из Одесса.

– Нет, мы из Петербурга, – сказала Глафира Семеновна.

– Из Петербурга? О, еще того лучше!

Ривка поклонилась как институтка, сделав книксен, и стала просить присесть посетителей на стулья.

– Стало быть, вы русский подданный, что называете нас своими соотечественниками? – спросил Николай Иванович, садясь и доставая из кармана бумажник.

– О, я был русскова подданный, но я уехал в Стамбул, потом уехал в Каир, потом уехал в Вена… Я и сам теперь не знаю, какой я подданный, – отвечал меняла улыбаясь. – В самом деле, не знаю, какой я подданный. Жена моя из Румыния, из Бухарест, но говорит по-русски. Ривке! Говори, душе моя, по-русскому.

– Теперь в Петербурге очень холодно? – задала вопрос Ривка.

– Да, когда мы недели полторы тому назад уехали из Петербурга, было десять градусов мороза, – отвечал Николай Иванович и вынул из бумажника сотенную новенькую бумажку.

Еле вырвались

– Вам что же: серебром выдать, золотом или банковыми билетами? – спросил меняла, любуясь на новую сторублевую бумажку.

Николай Иванович замялся.

– Да куда же все серебром-то? Это уж очень много будет. У меня и в кошелек не влезет, – отвечал он. – Дайте золотом, серебром и билетами.

– А по скольку? Здесь в Белграде курс разный! На золото один, на серебро другой, на кредитнова билеты третий. Золотом дают сегодня за сто рублей 263 с половиной динара, серебром 266, а билетами 270.

– Бери билетами и серебром. Ведь это же выгоднее, – сказала мужу Глафира Семеновна и спросила менялу: – А билеты везде берут?

– Везде, везде, мадам. Как в России ваши кредитные билеты везде ходят отлично, так точно здесь билеты сербского банка. Разумеется, вам и билетами выгоднее платить. Я вам дам так: на десять рублей серебром, а на девяносто билетами, – обратился меняла к Николаю Ивановичу. – И так как вы мой соотечественник, то и серебро и билеты буду считать по 270 динаров за сто. Это я делаю для того, что люблю русских.

– Ну, давайте.

– Едан, два, три… – начал отсчитывать меняла, звеня серебряными динарами. – Седам, осам, девет… еданаест, дванаест, тринаест… двадесять, двадесять и едан, двадесять и два… Тут вот есть с маленькова дырочки, но в Сербии и с дырочки серебряные динары ходят, – сказал он и, отсчитав серебро, полез в ящик прилавка за билетами.

Вскоре сербские деньги были отсчитаны. Меняла дал на два динара и цинковых разменных монет по двадцати, десяти и пяти пара, объяснив, что в динаре содержится сто пара.

– Как во Франции во франке сто сантимов, – сказала Глафира Семеновна. – Понимаем.

– Да ведь динар тот же франк, но только сербский. Здесь французскова система, – кивнул меняла. – А теперь, если вы любитель старинных монет, не желаете ли вы купить у меня самаво редкова монет от Бизанц?.. – обратился он к Николаю Ивановичу. – Есть от император Теодосий, есть от Константин.

– Нет-нет. На кой они мне шут!

– Для своего русского соотечественник я дешево бы продал.

– Бог с ними. Прощайте. Поедем, Глафира Семеновна, – стал звать жену Николай Иванович.

– Постойте трошечки, ваше превосходительство, – удержал его еврей. – Тогда часы английскова с музыкой не хотите ли купить?

– Не надо. Ничего не надо, – махнул рукой Николай Иванович.

– А то самый древний кадильница есть от Бизанцский царства?

– Нет-нет. Не затем приехали.

– Да вы посмотрите прежде. Такова кадильница в парижском музеум нет!

И еврей-меняла вытащил из-под прилавка какую-то решетчатую серебряную чашку с крышкой и с изображением на ней креста.

– Спасибо, спасибо. Мы приехали не покупать, а погулять. Пойдем, Глаша!

Николай Иванович направился к двери.

– Но вы посмотрите хоть, каково у меня перстень есть с большого аметист от царь Палеолог, – загородил ему дорогу еврей-меняла.

– Спасибо, спасибо. Мы путешественники, а не собиратели редкостей.

– Тогда, может быть, для мадам сшить чего не надо ли? Моево жена портниха и по последнево парижскаво мода шьет. Ривке! Да что же ты стоишь! Покажи благороднова даме своя работа, – крикнул еврей-меняла на свою жену.

Та бросилась было в комнату за лавкой, но Глафира Семеновна крикнула ей:

– Не трудитесь показывать! Я все наряды в Вене для себя закупила.

Супруги вышли на улицу к экипажу. Еврей-меняла выскочил за ними, усадил их в экипаж и стал расспрашивать о чем-то возницу по-сербски.

– Трогай! – крикнул Николай Иванович вознице. – Айда!

Лошади помчались. Еврей-меняла покачал головой и крикнул:

– Ай, какова вы экономный генерал!

При слове «генерал» Николай Иванович самодовольно улыбнулся.

– Вот неотвязный-то жидюга! – сказал он жене. – А удивительное дело, Глаша, что за границей меня многие за генерала принимают. Должно быть, моя физиономия…

– Брось… – махнула ему рукой Глафира Семеновна. – Ты видишь, что еврей тебе льстит, в душу влезает, а ты уж сейчас и за настоящую монету принимаешь. Ну, однако, я есть хочу. Надо отыскать какой-нибудь ресторан, – переменила она разговор.

– Да и у меня в животе словно кто на контрабасе играет, – согласился супруг и приказал вознице: – Братушка! Теперь вези нас в ресторан. Но чтобы добре ресторан, самый добре… Понимаешь?

– Есте, есте, господине. Добре гостионица треба, – отвечал возница, погоняя лошадей.

Проехав две улицы, Глафира Семеновна увидала еще двух нарядно одетых дам и девочку и раскритиковала их накидки, будто бы уж старомодные. Наконец возница завернул за угол и остановил лошадей около белого каменного дома.

– Эво гостионица… – сказал он.

В окнах нижнего этажа виднелись сидевшие за столами усатые и бородатые мужчины.

– Смотри, братушка, добре ли этот ресторан? – проговорил Николай Иванович вознице.

– Наиболий[24] ресторан, господине. Излазти[25].

Супруги вышли из экипажа и вошли в ресторан.

Ресторан представлял собой большую комнату со стойкой, за которой стоял совсем белокурый человек с реденькой бородкой, резко контрастируя с сидящими за столиками смуглыми и черноволосыми, как вороново крыло, мужчинами. На стойке стояли две запыленные искусственные пальмы в горшках, а среди них помещалась группа бутылок, лежали на тарелках оливки и копченая рыба, а также стоял пивной бочонок на подставках, окруженный пивными стаканами. Накурено было до невозможности. В стороне помещался французский бильярд без луз и два человека: один коротенький в гороховом пиджаке, а другой длинный в сером пиджаке – играли на нем карамбольную партию. Мужчины за столиками больше пили пиво или сидели за маленькими чашками кофе, чем ели. За двумя столами играли в карты.

– Да это портерная какая-то, – сказала Глафира Семеновна и остановилась, не зная, идти ли дальше, но к супругам подскочил белокурый человек, выскочивший из- за стойки, и заговорил по-немецки:

– Битте, мадам, битте, мейн герр…[26]

– Дас ист ресторан? – спросила Глафира Семеновна.

– О, я, мадам, о, я… Битте…

– Ессен-то гут здесь? – в свою очередь задал вопрос Николай Иванович, мешая русские и немецкие слова.

– Аллес вас нур инен гефелиг…[27]

И белокурый человек стал усаживать супругов за столик.

– Митаг-то есть у вас? Хабензи? – сказал белокурому человеку Николай Иванович.

– Нет, нет. Не стану я есть митаг[28], – перебила его Глафира Семеновна и отдала приказ: – Бульон и бифштекс…

– О, я, мадам, – поклонился блондин.

– Ну а я съем чего-нибудь эдакаго сербского, посербистее, – проговорил Николай Иванович. – Надо же сербскую кухню попробовати. Гебензи карте.

Блондин придвинул ему карту и отошел к себе за стойку, приставив к супругам черномазого слугу в светлом запятнанном пиджаке и в зеленом коленкоровом переднике.

Николай Иванович стал рассматривать карточку, как вдруг над его ухом раздался возглас:

– Сретьян дан![29] Велику радость има видеть вас, господине и мадам.

Перед супругами стоял брюнет в очках, сосед их по вагону, и улыбался, скаля белые зубы.

Обед по-сербски

Супруги приветствовали, в свою очередь, брюнета в очках. Он подсел к их столику и начал расспрашивать, довольны ли они Белградом, гостиницей, где остановились.

– Ничего, – отвечал Николай Иванович. – На наш Ярославль ваш Белград смахивает, только там все-таки оживленнее на улицах.

– На Ярославль? Гм, гм… – как бы обиделся брюнет и поправил золотые очки на глазах.

– Да, да, – подхватила Глафира Семеновна. – А вы нам сказали, что Белград – маленькая Вена. Вот уж на Вену-то нисколько не похож. Скажите, и отчего так мало публики на улицах? Чистой публики… В особенности дам, – спросила она брюнета.

– Мало публикум? О, это простой день. Данаске петок[30], а молим вас посмотреть, сколько публикум в праздник, в неджеля![31]

– Но дам, дам отчего на улицах совсем не видать – вот что нас удивляет, – сказал Николай Иванович.

– О, наши дамы… Как это по-русски? Наши дамы – добри хозяйки. Наши дамы с свои дети… – рассказывал брюнет, мешая русские и сербские слова и ломая последние умышленно, будто бы для удобопонятности.

То же делал и Николай Иванович.

– Однако что же я обедать-то себе не закажу! – спохватился он. – Вот что, господин, брат-славянин, – обратился он к брюнету в очках. – Молим вас, скажите, какое бы мне сербское кушанье себе заказать? Только такое, чтобы оно было самое сербское.

– Србски? Есте, есте. Это листья от грозде с фарш от овечье мясо и соус от лук.

– Это значит виноградные листья с бараньим фаршем. Грозде – виноград.

– Есте, есте. Ее… – указал брюнет на кушанье, значащееся в карте.

– Добре, добре… Так вот мы и закажем. Кельнер! Два бульон, два бифштекс и одну порцию вот этого сербского добра. Тащи! – отдал Николай Иванович приказ стоявшему около него слуге в зеленом переднике и тотчас же ринувшемуся исполнять требуемое. – А вино? Есте какое-нибудь сербское вино? – спросил он брюнета в очках.

– Есте, есте. Неготинско чермно[32] вино.

– Неготинско? Ладно. Это самый лучший сербско вино?

– Есте, есте. Наиболий вино, добро вино.

– Кельнер! Бутылку неготинского! – приказал Николай Иванович другому слуге.

Появилось вино, появился бульон. Николай Иванович налил вина в три стакана, чокнулся со стаканом брюнета, отпил из своего стакана и поморщился.

– Отчего это такой чернильный вкус? Словно чернила, – спросил он брюнета и стал смотреть вино на свет. – И такое же темное, как чернила.

Брюнет не понял вопроса и отвечал, смакуя вино:

– Добро чермно вино! Добро… Наиболий вино.

– Ну, не скажу. По-нашему это скуловорот, а не вино.

– Како?

– Скуловорот. А как это по-вашему, по-сербски – не умею перевести.

Морщилась и Глафира Семеновна, скушавши две ложки бульона.

– Ну и бульон тоже стоит вина! – сказала она. – Сальный какой-то… Будто тоже из овечьего мяса сварен.

– Есте, есте. С овечье месо, – кивнул брюнет.

– Да что вы! Кто же из баранины бульон варит! То-то я чувствую, что свечным салом пахнет, – сказала Глафира Семеновна и отодвинула от себя бульон. – Скажите, неужели это самый лучший ресторан? Мы просили извозчика привезти нас в самый лучший, – спросила она брюнета. – Добре этот ресторан?

– Наиболий немский ресторан, – кивнул брюнет.

– Немецкий, а такой плохой, – пожала плечами Глафира Семеновна. – Так какая же это маленькая Вена! Разве в Вене так кормят!

– Ну, на безрыбье и рак рыба, – ободрял жену Николай Иванович, съевший всю свою порцию бульона. – И из овечьего мяса бульон для разнообразия поесть не дурно. Приедем в Петербург, так будем рассказывать, что ели в Сербии бульон из овечьего мяса.

И он придвинул к себе порцию бифштекса. Придвинула и Глафира Семеновна, отрезала кусочек и понюхала.

– Деревянным маслом что-то припахивает, – сказала она и, положив в рот кусочек, стала жевать. – Положительно деревянное масло.

– И я слышу, – отозвался Николай Иванович, уничтоживший уже половину бифштекса. – Но это ничего. В Неаполе ведь мы заведомо ели же бифштексы на прованском масле.

– Так то на прованском, а это на деревянном.

Глафира Семеновна отодвинула от себя бифштекс.

– Брат-славянин! Оливковое это масло? Елей? Из оливок елей? – спросил Николай Иванович брюнета.

– Олива, олива… Есте… – отвечал тот.

– Ну вот видишь… Кушай… Ведь и деревянное масло из оливок, только похуже сорт. Кушай… Это не вредно.

– Сам жри, а я не могу… – отчеканила жена и стала кушать белый хлеб, запивая его глоточками неготинского вина. – Завезли в такое государство, где можно с голоду помереть, – прибавила она и приказала подать себе кофе со сливками.

Николай Иванович между тем ел поданный ему бараний фарш в виноградных листьях, жевал, морщился и силился проглотить.

– И охота тебе всякую дрянь есть! – сказала ему Глафира Семеновна.

– Нет, оно не совсем дрянь, а только уж очень перчено. Весь рот спалило. Очень уж что-то туда ядовитое намешано.

Он проглотил наконец кусок и вытаращил глаза, открыв рот.

– Добре? – спрашивал его брюнет улыбаясь.

– Добре-то добре, только уж очень пронзительно. Что здесь имо, брат-славянин? – спросил Николай Иванович, указывая на колобок, завернутый в виноградный лист, оставшийся на тарелке.

– Бибер[33], паприка… Добры бибер…

Второго колобка Николай Иванович уже не стал есть и тоже спросил себе чашку кофе.

– Ну, все-таки настоящего сербского блюда попробовал, хотя и опалил себе рот, – сказал он себе в утешение. – Зато уж самая что ни на есть славянская еда!

За питьем кофе супруга стала расспрашивать брюнета в очках, есть ли в Белграде какие-нибудь увеселения, но оказалось, что никаких. Театр имеется, но труппа в нем играет только зимой наездом. Есть концертный зал, но концертов ни сегодня, ни завтра в нем нет. Есть какой-то кафешантан, но брюнет, назвав его, тотчас же предупредил, что дамы туда не ходят.

– Так что же мы здесь делать-то будем? – сказала Глафира Семеновна. – Знаешь что, Николай? Расплачивайся за прекрасную еду, поедем сейчас посмотреть две- три здешние церкви, и если можно сегодня вечером, то сегодня же и покатим дальше.

– Да, пожалуй… – согласился муж. – Меня и самого этот Белград что-то не особенно интересует. Пустынный город. Теперь в Софию. К другим братушкам.

– Поедем, поедем… Здесь с голоду помрешь. Нельзя же только одним кофеем с булками питаться. Авось у болгар в Софии лучше и сытнее. А здесь только одно овечье мясо. Помешались на овечьем мясе.

Супруги начали расспрашивать брюнета, когда отходит поезд в Софию. Оказалось, что поезд, направляющийся в Софию и в Константинополь, проходит только один раз в день через Белград, именно в те вечерние часы, когда супруги вчера сюда приехали.

– Тогда сегодня вечером и уедем! – еще раз подтвердила Глафира Семеновна и до того обрадовалась, что она сегодня уедет из Белграда, что даже просияла. – А теперь возьми мне, Николай, пяток апельсинов, – указала она на апельсины на буфете. – Будем ездить по городу, так я съем парочку в экипаже. Не перед кем тут церемониться на улице. Дайте сюда апельсинов! – крикнула она слуге по-русски.

– Портогало! – перевел слуге брюнет.

– Портогало апельсины-то по-сербски. Надо запомнить. Ты запиши, Глаша, – сказал Николай Иванович и стал рассчитываться со слугой, подавшим тарелку с апельсинами, за все съеденное и выпитое.

Ну, прощай Белград!

Было под вечер. Осмотрев немногочисленные храмы Белграда и не найдя в них ни особенных древностей, ни великолепия, присущего даже некоторым русским богатым сельским церквам, супруги Ивановы возвратились к себе в гостиницу, но лишь только стали подниматься по лестнице домой, как на площадке столкнулись с евреем- менялой. На двух имеющихся на площадке стульях меняла расположился с каким-то линючим тряпьем и, вытащив из кучи что-то рыжевато-красное, потряс им перед Николаем Ивановичем и воскликнул:

– Самова древнего желетка от самого древнего сербский царь! От девятой столетий! Купите, ваше превосходительство!

– Ничего нам не надо! Ничего. Пропустите, пожалуйста! – оттолкнул его тот, проходя в коридор гостиницы, но еврей бежал за ним сзади, совал Глафире Семеновне в руки кинжал в бархатных ножнах и предлагал:

– Купите, мадам, супругу для кабинет! Дамаскова сталь ятаган от янычар. Янычарскова кинжал – и всего только сорок динаров бумажками.

– Зачем нам такая дрянь? Этой дряни у нас и в Петербурге на толкучке много, – сказала Глафира Семеновна, сторонясь от еврея, и вошла в отворенную мужем дверь своего номера. – Вот неотвязный-то! Сюда прилез, – прибавила она.

А еврей кричал из-за двери:

– Таково янычарсково кинжал в Петербурге на толкучке? Пхе… Приедут господа англичане – мне сто динаров дадут, но я хотел услужить для хорошего русского соотечественник. Мадам! Хотите самова лучшего турчанский головной убор?

Супруги ничего не отвечали, и еврей умолк.

– Как он мог узнать, где мы остановились? – удивился Николай Иванович. – Ведь мы не говорили ему своего адреса.

– А у извозчика. Помнишь, он вышел нас провожать на улицу и стал что-то по-сербски расспрашивать извозчика, – догадалась Глафира Семеновна. – Ну, надо укладываться, – сказала она, снимая с себя пальто и шляпку. – И для кого я наряжалась сегодня, спрашивается? Кто меня видел? Нет, я от братьев-славян уезжаю с радостью. Совсем я разочарована в них. Ни сами они не интересны, и ничего интересного у них нет.

– А вот болгары, может быть, будут интереснее сербов. Ведь в сущности настоящие-то нам братья те, а не эти. Эти больше как-то к немцам льнут. Почти все они знают немецкий язык, мебель и постели у них на венский немецкий манер, – указал Николай Иванович на обстановку в комнате. – И даже давешний самый лучший их ресторан немецкий. Ведь белобрысый-то давешний буфетчик, что за стойкой стоял, немец. Нет, я уверен, что болгары будут совсем на другой покрой.

– Ну, прощай Белград!

Глафира Семеновна сняла с себя шелковое платье и принялась его укладывать в дорожный сундук. Николай Иванович, помня наставление звонить три раза, чтобы вызвать кельнера и потребовать от него счет, позвонил три раза, но явилась косматая «собарица».

– А где же кельнер ваш? Я три раза звонил, – спросил он. – Ну, да все равно. Счет нам, умница, мы уезжаем часа через два.

«Собарица» таращила глаза и не понимала.

– Счет, счет… – повторил Николай Иванович, показывая на ладони, как пишут. – Счет за соба[34], за еду, за чай, за кофе… Поняла?

– А! Мастило и перо! Добре, господине, – кивнула она, убегая за дверь, и через минуту явилась с чернильницей и пером.

– Да разве я у тебя это спрашивал? Ступай вон! – крикнул Николай Иванович на «собарицу» и отправился вниз к швейцару за счетом.

Через несколько времени он явился, потрясая листиком бумажки.

– Рачун – вот как счет называется по-сербски, – проговорил он, показывая жене. – Вот тут напечатано.

– Ну что, сильно ограбили? – спросила жена.

– Нет, ничего. За свечи и лампу два динара поставили, за вчерашнюю еду и чай восемь динаров, а за прислугу и постели ничего не поставили.

– Еще бы за эдакую прислугу да что-нибудь ставить!

– Но зато за отопление целый динар поставлен.

– Как за отопление? Мы даже и не топили.

– А давеча утром-то малец в опанках связку дров притащил – вот за это и поставлено. «Ложенье» по-ихнему. Тут в счете по-сербски и по-немецки. «Хицунг – ложенье». Ну да черт с ними! Только бы поскорее выбраться отсюда. Я через час заказал карету, поедем на железную дорогу пораньше и поужинаем там в буфете. Авось хоть в железнодорожном-то буфете нас получше покормят!

Поезд, отправляющийся в Софию и Константинополь, приходил в Белград в девять часов с половиной, а супруги в семь часов уезжали уж на железную дорогу. Вытаскивать в карету их багаж явился весь штат гостиничной прислуги, и, что удивительно, даже тот «кельнер», которого Николай Иванович не мог к себе дозвониться, суетился на этот раз больше всех. Он оттолкнул «собарицу» от Глафиры Семеновны, стал ей надевать калоши, вырвал из рук у Николая Ивановича трость и зонтик и потащил их с лестницы. Карета была что вчера и сегодня днем, на козлах сидел тот же длинноусый возница в бараньей шапке. Прислуга от усердия буквально впихивала супругов в карету. Наконец, все протянули руки пригоршнями и стали просить бакшиш. Виднелись с протянутыми руками лица, совершенно незнакомые супругам. Николай Иванович, наменявший уже в дорогу никелевых монеток по десяти пара, стал раздавать по три, четыре монетки в руку, а швейцару сунул динар, за что тот наградил его превосходительством, сказав:

– Захвалюем, екселенц!

– Гайда! – крикнул вознице кельнер, когда раздача кончилась, и лошади помчались.

Карета ехала по знакомым со вчерашнего дня улицам. Было всего только семь часов, а уж магазины и лавки были все заперты. В окнах обывательских домов была почти повсюду темнота, и только открытые кафаны[35] светились огнями.

Вот и станция железной дороги. Карета остановилась. Дверцу ее отворили, и перед супругами предстал носатый полицейский войник, сопровождавший их вчера на козлах от станции до гостиницы.

– Помози Бог! – приветствовал он их улыбаясь и протянул в карету руки за багажом.

Поехали

Полицейский войник перетащил весь ручной багаж супругов Ивановых из кареты, и супруги в ожидании поезда расположились в станционном буфете за одним из столиков. Помещение буфета было очень приличное, на европейский манер, отделанное по стенам резным дубом. На стойке были выставлены закуски, состоявшие из консервов в жестянках, сыр, ветчина; но в горячих блюдах, когда супруги захотели поужинать, оказался тот же недостаток, что и вчера в гостинице престолонаследника. Кельнер в горохового цвета пиджаке и в гарусном шарфе на шее представил карту с длиннейшим перечнем кушаний, но из горячего можно было получить только овечье мясо с рисом да сосиски, чем и пришлось воспользоваться. Овечье мясо, впрочем, было свежеизжаренное и в меру приправлено чесноком.

Железнодорожный буфет был почти пуст, пока супруги ужинали. Только за одним еще столиком сидели два бородача и усач и пили пиво. Усач был хозяин буфета. Он оказался сносно говорящим по-русски и, когда супруги Ивановы поужинали, подошел к ним и справился, куда они едут.

– Ах, вы говорите по-русски? – обрадовался Николай Иванович. – В Софию, в Софию мы едем. Посмотрели сербов, а вот теперь едем болгар посмотреть.

– Если вы едете до Софья, – сказал буфетчик, – то на статион вы никакой кушанья не получите, а потому молимо взять с собой что-нибудь из моего буфет.

– А когда мы приедем в Софию?

– Заутра после поздне[36]. В една час.

В пояснение своих слов буфетчик показал один указательный палец.

– А если так рано приедем, то зачем нам еда? Мы уж поужинали, – отвечала Глафира Семеновна. – Да у меня сыр и хлеб есть.

Но Николай Иванович запротестовал.

– Нет-нет, без еды нельзя отправляться, тем более что нас предупреждают, что на станциях ничего не найдешь, – сказал он. – Утром проснемся рано, и есть захочется. Ну, что вы имате? Говорите. Курица жареная есть? Кокош… по-сербски. Есть холодная жареная кокош?

– Есте, есте, господине.

– Не на деревянном масле жареная? Не на оливковом?

– Нет, нет, господине.

– Ну, так вот тащи сюда жареную курицу да заварите нам в нашем чайнике нашего чаю. Глаша! Давай чайник.

И опять извлечен завязанный в подушках металлический дорожный чайник.

Принесена жареная курица, приготовлен для дороги чай, и Николай Иванович начал рассчитываться с хозяином за ужин и за взятую в дорогу провизию сербскими кредитными билетами, как вдруг подошел к нему словно из земли выросший полицейский войник и стал его звать с собой, повторяя слова «касса» и «билеты».

– А! Отворили уж кассу! Ну, пойдем брать билеты. А ты, Глаша, тут посиди, – сказал Николай Иванович и направился за войником.

– Николай! Николай! Только ты, бога ради, не ходи с ним никуда дальше кассы, а то он тебя куда-нибудь завести может, – испуганно сказала Глафира Семеновна. – Я все еще за вчерашнюю таможенную историю боюсь.

– Ну вот, выдумай еще что-нибудь!

Николай Иванович ушел из буфета и довольно долго не возвращался. Глафира Семеновна начала уже не на шутку тревожиться о муже, как вдруг он появился в буфете и, потрясая рукой с билетами и квитанцией от сданного багажа, восклицал:

– Нет, каковы подлецы!

– О господи! В полицию тебя таскали? Ну, так я и знала! – в свою очередь воскликнула Глафира Семеновна. – Да прогони ты от себя этого мерзавца! Чего он по пятам за тобой шляется!

– Войник тут ни при чем. Нет, каковы подлецы! – продолжал Николай Иванович, подойдя уже к столу. – Ни за билеты, ни за багаж не берут сербскими деньгами, которые я давеча выменял у жида.

– Это сербскими-то бумажками? – спросила Глафира Семеновна.

– Да, да… Золотом им непременно подай. И правила показывают. «Билеты проездные мы, говорит, только за золото продаем». Принужден был им заплатить в кассе французским золотом. Еще хорошо, что нашлось. А не найдись золота – ну и сиди на бобах или поезжай обратно в гостиницу.

– А много у тебя этих сербских бумажек еще осталось?

– Рублей на пятьдесят будет. Где их теперь разменяешь!

– Ну, в Софии разменяешь. Или не разменяет ли тебе буфетчик?

Бумажки были предложены буфетчику, но тот отказался разменять, говоря, что у него такого количества золота нет.

– Ты говоришь, в Софии разменяют, – сказал Николай Иванович жене. – Уж ежели их здесь не везде берут, так как же их в Софии возьмут! София совсем другое государство.

– Ну вот… Те же братья-славяне. Меняла какой-нибудь наверное разменяет.

Войник между тем суетился около ручного багажа и забирал его.

– Чего вы тут вертитесь! – крикнула на него раздраженно Глафира Семеновна. – Подите прочь!

Войник заговорил что-то по-сербски и упоминал слово «ваген». В это время раздались свисток паровоза, глухой стук поезда и зазвонил станционный звонок. Пришел из Вены поезд, направляющийся в Софию и Константинополь.

– В вагон он нас сажать хочет, – сказал Николай Иванович про войника. – Ну, сажай, сажай, что с тобой делать. За вытаскивание из кареты багажа получил, а теперь еще столько же получить хочешь? Получай… Только, братушка, чтоб места нам были хорошие. Слышишь? Добры места. Пойдем, Глафира Семеновна.

И супруги направились вслед за войником садиться в вагон.

Когда они вышли на платформу, движение на ней было еще меньше вчерашнего. Приезжих в Белград было только трое, и их можно было видеть стоящими перед полицейским приставом, рассматривающим около входа в таможню их паспорта. Отправляющихся же из Белграда, кроме супругов Ивановых, никого не было. Супруги сели в вагон прямого сообщения до Константинополя, и, на их счастье, нашлось для них никем не занятое отдельное купе, где они и разместились.

– Добре вечер, захвалюем… – сказал войник, поблагодарив за подачку нескольких никелевых монет, и удалился.

Глафира Семеновна стала хозяйничать в вагоне.

– Прежде всего, надо разостлаться и улечься, – сказала она, развязывая ремни и доставая оттуда подушку и плед. – Увидят лежащую даму, так поцеремонятся войти. А ты не кури здесь, – обратилась она к мужу. – Пусть это будет купе для некурящих.

– Да не беспокойся. Никто не войдет. Отсюда пассажиры-то, должно быть, не каждый день наклевываются. Посмотри, вся платформа пуста.

И действительно, на платформе не было ни души: ни публики, ни железнодорожных служащих.

Прошло с четверть часа, а поезд и не думал трогаться. От нечего делать Николай Иванович прошелся по вагону, чтобы посмотреть, кто в нем сидит. Двери купе были отворены. В одном из купе лежал на скамейке врастяжку и храпел всласть какой-то турок в европейском платье, а o том, что это был турок, можно было догадаться по стоявшей на столике у окна феске. Против него на другой скамейке сидел сербский или болгарский православный священник в черной рясе и черной камилавке и чистил апельсин, собираясь его съесть. В другом купе было пусто, но на сетчатых полках лежали два франтовских чемодана с никелевыми замками, висело рыжее клетчатое пальто с пелериной и на столе стоял цилиндр. Еще одно купе было заперто, но из-за запертых дверей слышалась польская речь. Раздавались два голоса. Николай Иванович вернулся к себе в купе и сообщил о своих наблюдениях жене.

Прошло еще полчаса, а поезд и не думал отправляться.

– Когда же, однако, мы поедем? – забеспокоилась Глафира Семеновна, поднялась и вышла на площадку, чтобы спросить у кого-нибудь, когда отойдет поезд.

Две бараньи шапки везли ее сундук на тележке.

– Боже мой! Еще только наш багаж в вагон везут! – сказала она и крикнула шапкам: – Скоро поедем?

– Еданаест и половина… – послышался ответ.

– Боже мой! Еще полчаса ждать, – проговорила она и, войдя в вагон, сообщила об этом мужу.

– Ну так что ж, посидим подождем. Вот я чайку из нашего чайника напьюсь. Признаюсь, я даже люблю так, не торопясь. Это напоминает наши маленькие русские дороги. Там иногда на станции просто какого-нибудь Ивана Ивановича ждут, который непременно обещался сегодня ехать с поездом, – отвечал Николай Иванович.

– Ну нет, уж этого я не люблю. Ехать так ехать.

– И поедем в свое время. А то лучше, что ли, если такая спешка железнодорожной станции в Берлине? Там еле успеваешь сесть в вагон, да и то рискуешь попасть не в тот, в какой надо, и очутиться вместо Кельна в Гамбурге! Да ведь ты помнишь, какая с нами была история, когда мы на Парижскую выставку ехали! Думали, едем в Париж, а попали черт знает куда.

Но вот раздался второй звонок, и из буфета стали показываться на платформы железнодорожные служащие. Затем началось постукивание молотком колес у вагонов. В вагон влез худой и длинный англичанин с рыжей клинистой бородой, в желтых ботинках, в сером клетчатом пиджаке и триковой шапочке с двумя триковыми козырьками. На нем висели на ремнях баул с сигарами, бинокль в чехле и моментальный фотографический аппарат. Англичанин направился в купе, где висело клетчатое пальто.

Но вот и третий звонок. Раздались звуки рожка, свисток локомотива, и поезд тронулся, уходя со станции.

Супруги Ивановы стояли у открытого окна и смотрели на платформу. Вдруг Глафира Семеновна увидала вчерашнего таможенного чиновника, стоявшего на платформе и смотревшего прямо в окна вагона.

– Вчерашний мой мучитель, – быстро сказала она мужу и показала чиновнику язык, прибавив: – Вот тебе за вчерашнее!

Ночной переполох

Стучит, гремит поезд, увозя супругов Ивановых из Белграда по направлению к Константинополю. Глафира Семеновна сняла корсет и сапоги и, надев туфли, стала укладываться на скамейку спать уже «набело», как она выражалась, то есть до утра. Николай Иванович вынул книгу «Переводчик с русского языка на турецкий» и хотел изучать турецкие слова, но вагон был плохо освещен и читать было невозможно. В купе вошел сербский кондуктор с фонарем, без форменного платья, но в форменной фуражке, приветствовал словами: «Добри вечер, помози Бог» – и спросил билеты.

Билеты поданы, простригнуты, но кондуктор не уходит, смотрит на лежащую на скамье Глафиру Семеновну и, улыбнувшись, говорит что-то по-сербски…

– Представь себе, я хоть и не понимаю слов его, но знаю, о чем он говорит, – сказал Николай Иванович жене. – Да, да… – обратился он к кондуктору, тоже улыбаясь. – Молим вас никого к нам в купе не пускать – и вот вам за это динар. Динар здесь и динар потом, когда приедем в Софию, получите.

Кондуктор тоже понял, и когда Николай Иванович дал ему динар, поклонился, поблагодарил, сказав уже не сербское «захвалюен», а «мерси», и затворил дверь.

– Удивительно, как я насобачился по-сербски – все понимаю, – похвастался Николай Иванович перед женой.

– Ну, еще бы этого-то не понять! У него глаза были просящие, – отвечала супруга.

Глафира Семеновна скоро уснула и начала выводить носом легкие трели, но Николаю Ивановичу долго не спалось. Он несколько раз выходил из купе в коридор вагона и смотрел в окно. Светила с неба луна. Расстилалась Топчидерова равнина. Изредка при лунном свете белели купой сербские поселки, темными пятнами казались вдали стоявшие кусты леса. С особенным грохотом перелетал поезд по мостам через разыгравшиеся вешними водами ручьи, серебрящиеся при лунном свете.

У соседей купе были отворены. Англичанин, переодевшись в какой-то белый колпак и такую же куртку, читал при свечке, вставленной в дорожный подсвечник, пришпиленный к обивке дивана, какие-то бумаги. Сосед турка поп тоже спал, не тараторили больше и польки в своем купе.

Три раза ложился Николай Иванович на своем диване, силился заснуть, но не мог, вставал и закуривал папиросу. Поезд останавливался уже на нескольких станциях. Кондукторы выкрикивали: Паланка, Батицина, Ягодина, Чуприя, Сталац, Алексинац. На всех станциях пусто. Нет ни выходящих из вагонов пассажиров, ни входящих, да и станционной прислуги не видать. Стоит у колокольчика какая-то одинокая баранья шапка с фонарем – вот и все. Николай Иванович посмотрел на часы. Был третий час в начале. От скуки, а не с голоду Николай Иванович принялся есть жареную курицу, захваченную из буфета в Белграде, хотел съесть только ножку да крылышко, но, к немалому своему удивлению, съел ее всю и запил холодным чаем. Полный желудок заставил его наконец задремать, и он заснул сидя, выронив из руки потухшую папиросу. Спал он с добрый час и проснулся от холода. В вагоне действительно было холодно. Он вскочил с дивана, бросился в коридор к окну и увидал, что поезд идет уже в горах, покрытых снегом. Запасный путь, который он мог видеть, был в снегу. Николай Иванович вздрогнул.

«Вот так штука! Уж туда ли мы едем? – мелькнуло у него в голове. – В Белграде была весна, поехали к югу, и вдруг зима! Не перепутал ли нам этот носатый войник в Белграде поезд? Взял да и посадил не туда. Какой же это юг? Ведь это север, если такой снег».

И он начал будить жену.

– Глаша! Глаша! Кажется, мы не туда едем! – теребил он ее за рукав. – Проснись, голубушка! Кажется, мы не туда едем. Не в тот вагон попали.

– Да что ты! – воскликнула Глафира Семеновна, горохом скатываясь с дивана.

– Не туда. Взгляни в окошко – зима. Мы на север приехали.

Глафира Семеновна бросилась к окну.

– Действительно, снег. Боже мой! Да как же это так случилось, что мы перепутались? – дивилась она. – А все ты… – накинулась она на мужа.

– Здравствуйте! Да я-то чем виноват?

– Должен был основательно расспросить. А ты вверился этому носатому войнику!

Начался довольно громкий спор в коридоре, так что англичанин, все еще читавший, запер дверь купе, а из другого купе выглянул священник и стал прислушиваться к разговору. У Николая Ивановича мелькнула вдруг мысль обратиться за разъяснением к священнику, и он, поклонившись ему, спросил, ломая язык:

– Молим вас, отче, реките нам, куда мы едем по сей железнице? Нам нужно на юг, в Софию, а вокруг снег…

– В Софию и едете, – чисто и внятно проговорил по-русски священник.

– Батюшка! Да вы хорошо говорите по-русски! – воскликнули в один голос супруги.

– Еще бы… Я учился в Петербурге в духовной академии.

– Как приятно! Боже мой, как приятно! Так мы не ошиблись? Мы в Болгарию едем? В Софию? – спрашивал у священника Николай Иванович.

– В Софию, в Софию.

– Но отчего же севернее в Белграде была весна, а здесь зима.

– Мы в горах, въехали на горы. Находимся в гористой местности, а здесь всегда весна задерживается. В Болгарии, и именно в Софии, вас, быть может, встретит настоящая зима.

– Слышишь, Глаша? Вот хорошо, что ты захватила с собой теплое пальто на куницах, – обратился Николай Иванович к жене.

– Я всегда хорошо делаю. А вот нехорошо, что ты зря меня будишь. Я так отлично спала, а ты вдруг: «Глаша, Глаша! Не туда попали! Беда! Не в том поезде едем»! – передразнила мужа Глафира Семеновна и отправилась укладываться спать.

– Простите, батюшка, что и вас мы обеспокоили своим спором, – сказал Николай Иванович священнику. – Мы и вас разбудили.

– Ничего, ничего, заснуть успею. Времени много.

– Ну, так покойной ночи. А меня, кстати, благословите.

И Николай Иванович протянул перед священником пригоршни.

– Сыне, сыне… Здесь, кажется, не место… – смешался несколько священник, однако все-таки благословил Николая Ивановича, и они расстались.

Николай Иванович пришел в свое купе. Глафира Семеновна уже лежала.

– Дурак! Только понапрасну будишь, – проговорила она.

Он промолчал и лег на скамейку. Вскоре он услыхал, как Глафира Семеновна начала посвистывать носом, а потом и сам заснул.

Проснулся он от стука в дверь. Глафира Семеновна полулежала, приподнявшись сфинксом, и спрашивала:

– Кто там?

Огонь в вагоне уже погас. На дворе светало.

– Кто там?! – закричал в свою очередь Николай Иванович, открывая дверь купе. – Чего нужно?

– Станция Пирот! Сербская граница! Паспорта позвольте! – произнес довольно правильно по-русски полицейский чиновник в австрийского образца кепи и со шнурами на плечах пальто.

– Вы сербский?

– Сербский.

– В Белграде уж у нас смотрели паспорты.

– А здесь, на границе, еще надо посмотреть. Ведь у вас в России на границе смотрят же.

Николай Иванович полез в карман за паспортом.

Хороша страна Болгария

В Пироте, однако, поезд задержали недолго. Сербский полицейский только записал паспорта, наложил на них красный штемпель, и поезд тронулся.

– Ну, слава богу, поехали. Можно еще поспать, – сказала Глафира Семеновна, легла и только заснула, как явился кондуктор.

Оказалось, что он явился, чтобы откланяться супругам и получить обещанный динар.

– Добре почилы ове ночае? – спросил он супругов и сообщил, что он едет только до следующей станции. – В Цариброд блгарски кондуктор буде, – прибавил он и протянул руку.

Николай Иванович дал ему второй динар и спросил:

– На Цариброд митница?

– Блгарска митница, – кивнул кондуктор и удалился.

– Глаша! Не спи! Сейчас новое испытание будет. Въезжаем в болгарскую землю. Таможня, – сказал Николай Иванович лежавшей жене.

– Слышу, слышу. Какой тут сон! Давно уж проснулась. Наказание эти таможни!

А поезд останавливал уже ход и подкатил к деревянному домику с надписью: «Цариброд». На платформе стоял болгарский офицер и два солдата в форме, напоминающей совсем русскую форму. Солдаты были даже в фуражках без козырьков, в серых шинелях русского покроя и с револьверами у пояса. Кроме них, на платформе были начальник станции в статском платье и, как у нас в России, в красной фуражке, бакенбардист в пальто и шляпе котелком и несколько бараньих шапок в бараньих куртках шерстью вверх.

Все это тотчас же полезло в вагоны. Чиновник в шляпе котелком оказался таможенным чиновником, бараньи шапки – его подчиненными. Войдя в купе супругов, он тотчас же бросил взгляд на две громадные подушки, улыбнулся и спросил по-русски:

– Русские?

– Да, да… Самые что ни на есть русские… Едем из Петербурга, – отвечал Николай Иванович.

– Не везете ли сигар, табаку, чаю? – задал вопрос человек в шляпе котелком. – Это все ваши вещи?

И прежде чем супруги успели ответить что-нибудь, он уже начал лепить на саквояжи и картонки таможенные ярлычки, гласящие «прегледано». Глафира Семеновна начала было открывать свои баульчики, чтобы показать, что в них, но он сказал:

– Не трудитесь, не трудитесь. Ничего не надо. Есть у вас что-нибудь в багажном вагоне?

– Ах, как же. Сундук с бельем и платьем.

– Тогда пожалуйте в таможню. Надо и на него налепить пропуск.

Чиновник поклонился и удалился.

– Вот учтивый-то таможенник! – воскликнула Глафира Семеновна после его ухода. – Даже и не верится что-то, что это таможенный. Боже мой! Да если бы они все-то такие были! И как прекрасно говорит по-русски! Ну, я пойду в таможню.

– Пусти, лучше я схожу, – предложил Николай Иванович.

– Нет, нет. Это такой элегантный человек, что с ним даже приятно. А уж если хочешь, то пойдем вместе.

И супруги стали выходить из вагона.

– Позвольте ваши паспорта, – на чистейшем русском языке обратился к ним на платформе офицер.

– Боже мой! Как здесь в Болгарии хорошо говорят по-русски! Я не ожидала этого, – проговорила Глафира Семеновна, улыбаясь офицеру.

– Не везде, мадам. Это только здесь, на границе, – отвечал офицер, принимая из рук Николая Ивановича паспорт, и прибавил: – Обратно получите в вагоне.

При досмотре сундука Глафира Семеновна еще больше очаровалась таможенным чиновником. Оказалось, что он не допустил ее даже открыть свой сундук и сейчас же налепил таможенный ярлык. Уходя из таможни, она расхваливала мужу даже бакенбарды чиновника, его глаза и называла даже аристократом.

– Ну какой же, милая, он аристократ… – возразил было Николай Иванович.

– Аристократ, аристократ! – стояла на своем Глафира Семеновна. – Только аристократы и могут быть так утонченно вежливы. А какая неизмеримая разница с носатым сербским таможенным, который у меня даже ветчину нюхал! В сыре что-то искал! В апельсинах под кожей контрабанду найти думал.

Супруги опять вошли в вагон.

– А как приятно въезжать-то в такое государство, где такие прекрасные чиновники! – не унималась Глафира Семеновна.

– Ну да уж довольно, довольно. Совсем захвалила, – останавливал ее муж.

Вошел офицер и возвратил паспорты.

– Надо что-нибудь заплатить за прописку? – спросил его Николай Иванович.

– В Болгарии ничего не берется, – был ответ.

– Ну, вот как отлично! А на сербской границе с нас взяли что-то четыре с половиной динара.

– Да разве можно сравнивать Сербию с Болгарией! Ведь это день и ночь… – вставила свое слово Глафира Семеновна, но офицер уже исчез.

– Погоди, матушка, хвалить-то, погоди… Ведь еще только нос показала в Болгарию, а что дальше будет – неизвестно, – говорил муж.

– Нет, это уж сейчас видно, что болгары симпатичный народ. Ты посмотри, какие добродушные лица.

– А по-моему, такие же усатые, такие же носатые!

– Оставь, пожалуйста. Тебе только бы прекословить мне.

В коридоре вагона показался мальчик с подносом, на котором стояли чашки, и предлагал кофе. Заглянул он и в купе супругов.

– Давай, давай сюда! – поманила мальчика Глафира Семеновна. – От таких учтивых людей и кофей-то приятнее выпить, – прибавила она, взяв чашку кофе.

Взял себе чашку и Николай Иванович и воспользовался случаем, чтобы поручить мальчику заварить чаю в металлическом чайнике.

– Кипятку сюда, кипятку. Горячей воды, – толковал он мальчику. – Понял? Ну, айда! На чай получишь.

Мальчишка помчался к себе в буфет под вывеску «Гостильница» и сейчас же вернулся обратно с чайником, сказав:

– Ух, горешта вода![37]

– Ну, вот спасибо тебе, спасибо, милый, – благодарила его Глафира Семеновна. – И какой симпатичный мальчишка! Николай Иваныч, его надо хорошенько наградить.

– Ну, вот тебе за это полдинара на чай.

Николай Иванович дал ему несколько никелевых монет, но мальчик, посмотрев на них, сказал: «Србски пара» – и возвратил обратно.

– Да разве сербские деньги вы не берете? – удивился Николай Иванович. – Ведь от тех же братьев-славян.

– Леви треба, блгрски леви…

– Ну а болгарских денег у меня, брат, нет. Вот разве маленький французский золотой?

И Николай Иванович показал десятифранковик.

– Добре, добре… – закивал мальчишка, схватил золотой, чашки из-под кофе и исчез, побежав за сдачей.

– Не надул бы как, постреленок, – сказал Николай Иванович.

– Ну вот. Эдакие деликатные люди! – ответила Глафира Семеновна.

А между тем раздался звонок.

– Надует… – бормочет Николай Иванович. – Разве пойти самому за ним?

И еще звонок.

– Бежит, бежит мальчишка! – кричит Глафира Семеновна, смотря в окно.

Мальчишка вскакивает в вагон, бросает серебряные деньги на скамейку и выпрыгивает вон из вагона. Поезд трогается.

– Ну что? Не говорила ли я тебе, что не надует? – проговорила Глафира Семеновна мужу.

– Погоди, надо прежде сосчитать деньги, – отвечал Николай Иванович и, сосчитав, сказал: – Сдачу принес, это точно, но за две чашки кофею с двумя булками четыре франка взял, а вряд ли это на самом деле четыре франка стоит.

– Ну что тут! Брось! Я очень рада, что перепала болгарскому мальчишке малая толика, – отвечала Глафира Семеновна.

Поезд катил на всех парах.

Прибытие в Софию

Поезд мчался в покрытых снегом горах. Всходило солнце и освещало всеми цветами радуги снежные вершины. Панорама видов была великолепная. Поднялись и проходили по Драгоманову перевалу. Супруги сидели у окна и любовались роскошными горными видами. Под влиянием хорошей солнечной погоды с легким морозцем, роскошных видов, меняющихся перед глазами, а главное, любезности болгарского таможенного чиновника Глафира Семеновна сидела в восторженном состоянии и расхваливала болгар. Восторг ее не расхолодил и болгарский кондуктор, сменивший сербского кондуктора, пришедший простригать билеты и также заявивший, что «если супруги желают остаться одни в купе, то…».

– Получите, получите… – воскликнула Глафира Семеновна, не дав ему кончить фразу. – Николай Иванович, дай ему динар, – обратилась она к мужу.

– Лёв уж, а не динар. Лёвы здесь, – отвечал муж. – Но я не понимаю, зачем здесь-то давать? Теперь день, спать мы не станем и часа через четыре приедем в Софию.

– Дай, дай… Раньше кондукторам давали, так надо и этому дать. Дай ему даже два лёва.

Два лева даны. Кондуктор поблагодарил и стал удаляться. Глафира Семеновна посмотрела на него вослед в свое золотое пенсне и снова обратилась к мужу:

– Ты не находишь, что он очень похож на итальянского певца Котони?

– Кто? Кондуктор-то? Вот уж нисколько!

Подъехали к станции Сливница. На платформе стояли черномазые мужики и бабы в пестрых платках. Бабы продавали молоко в пузатых глиняных кувшинах. Глафира Семеновна и на них начала умиляться.

– Ты посмотри, какие у них добродушные лица, – указывала она мужу.

– Не нахожу. По-моему, такие же, как у сербов, которые тебе не нравились.

– Да что ты, что ты! У сербов лица носатые, насупившиеся брови дугой, и смотрят они исподлобья, а тут веселый, открытый взгляд. Нет, ты это говоришь для того, чтобы только противоречить мне.

Глафира Семеновна купила даже у одной из баб кувшинчик с молоком, заткнутый сеном, но пить молоко не смогла. Оно было или козье, или от буйволицы, тянулось и, кроме того, припахивало навозом.

– Вот тебя добродушная баба и поднадула на молоке, – подсмеивался Николай Иванович.

– Нисколько не поднадула. А я сама была виновата, что не спросила у нее, какое это молоко. Ну да все равно, кувшин останется в воспоминание.

За Сливницей начали спускаться из горных ущелий в равнину Софии. Вот и Костинброд – последняя станция перед Софией, о чем супругам сообщил болгарский священник, вышедший из своего купе и остановившийся у окна в коридоре. Глафира Семеновна стала быстро собирать свои вещи и увязывать их в ремни. Николай Иванович подошел к священнику, поздоровался и начал рассматривать его. Кроме черной камилавки, священник этот ни по манерам, ни по одежде ничем не отличался от наших священников. Та же ряса с широкими рукавами, та же манера держать руки на желудке при разговоре.

– Какие дивные места-то мы проезжали давеча, – сказал священник. – Какие неприступные горы! Когда-то эти горы кишели разбойниками.

– Да на кого тут было нападать-то разбойникам? – усомнился Николай Иванович. – И при железной-то дороге очень мало движения.

– На проезжих они не особенно много и нападали, но они целые села, целые города держали в страхе и брали с них дань.

Когда в коридор к ним вышла Глафира Семеновна, священник указал в даль, видневшуюся из окна, и сказал:

– А вон уж купола и минареты Софии виднеются. До освобождения Болгарии это все были турецкие мечети.

– Ну а теперь превращены в болгарские храмы?

– Нет, болгарский народ не особенно религиозен и не заботится об увеличении церквей. В Софии одна мечеть превращена в тюрьму, другая в интендантский склад, третья еще во что-то. Одна мечеть оставлена туркам для богослужения.

Глафира Семеновна начала его расспрашивать, что в Софии есть достопримечательного для осмотра, на что он отвечал:

– Да ничего. София город, только еще начинающий возрождаться. А по-моему, даже и не возрождаться, а зарождаться, хотя и помнит он императора Траяна. В старину он назывался по-болгарски Средец, но обширностью и богатством никогда не отличался. Брали его несколько раз турки, брали несколько раз венгры – вот и все. От римского владычества, впрочем, там остались остатки стен. Вот по Витошкой улице поедете, так остатки этих римских стен там, но интересного они из себя ничего не представляют. Улиц хороших в Софии только две: Витошка улица, про которую я сказал, да Дондуковский бульвар.

– Стало быть, по-вашему, в Софии и смотреть нечего? – спросил Николай Иванович.

– Как вам сказать?.. – развел руками священник. – Смотреть все можно.

– Нет, я спрашиваю только про интересное.

– И интерес зависит от точки зрения. Вот с нами в поезде едет один англичанин, так он едет в Софию специально для того, чтобы посмотреть то место на улице, где был убит Стамбулов, – вот и все.

София совсем уже была близко. Минареты мечетей ясно выделялись вдали. Поезд убавлял ход.

– А где бы нам, батюшка, получше остановиться в Софии? – спросила Глафира Семеновна священника.

– В Софии теперь все гостиницы хороши, все заново отделаны. Остановитесь в гостинице «Болгария», в гостинице «Одесса», «Империал», «Метрополь», у братьев Ивановых в номерах. Везде хорошо и недорого, если вы будете сравнивать с русскими или заграничными ценами. Ресторанная еда тоже недорога. Понаехали венские немцы и всяких ресторанов настроили и на венский манер кормят.

– Если уж по-венски, то это совсем хорошо. Мне венская еда больше парижской нравится, – сказала Глафира Семеновна. – В Париже можно по ошибке что-нибудь такое съесть, от чего потом три дня не отплюешься, а в Вене этого случиться не может.

– Гм… – улыбнулся священник. – А разве приходилось скушать что-нибудь неподобающее?

– Просто она боится, что ей вместо цыпленка под белым соусом лягушку подсунут, а вместо грибов – жареных улиток, – отвечал Николай Иванович.

Минут через пять поезд подъехал к платформе станции София. В вагон еще на ходу вскочили два молодца в бараньих шапках, бежали по коридору и выкрикивали:

– Дрехи! Чемодани! Багажи!

За ними вбежал тоже молодец в фуражечке с надписью на околышке: «Hôtel Metropol» и тоже выкрикивал:

– От гостильница «Метрополь»! Добри одаи! Добри комнаты! Билиге циммерн! Шамбр мебле!

– Готель «Метрополь»! Сюда, сюда! – поманили его супруги.

Баранья шапка и фуражка с надписью ухватились за их ручной багаж и потащили его из вагона.

Движение

Через пять минут супруги Ивановы ехали уже в приличном фаэтоне, направляясь от железнодорожной станции по Витошкой улице в гостиницу. На козлах фаэтона сидел кучер в бараньей шапке, стоял багажный сундук, а на сундуке торчал молодец в фуражке с надписью «Метрополь». Фаэтон был загроможден подушками, баулами, картонками и саквояжами супругов. Лошади неслись быстро. Направо и налево мелькали старые убогие домишки вперемешку с новыми домиками венской архитектуры. Движения на улице было куда больше, чем на улицах Белграда. Спешили куда-то военные в форме почти тождественной с нашей офицерской формой, попадались бараньи шапки, шляпы котелком, цилиндры, проехали три-четыре фаэтона с дамами попарно и в одиночку.

– Посмотри, здесь совсем другая жизнь, чем в Белграде, – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Маленький Париж? – улыбнулся Николай Иванович.

– А что ты думаешь? Если уж тот белградец назвал свой Белград маленькой Веной, то, по-моему, София куда больше похожа на маленький Париж. Вон и раскрашенные афиши, как в Париже, налеплены на заборе.

И в самом деле, чем дальше, тем движения было больше, а когда подъехали к гостинице, находившейся в торговом квартале, против мечети и турецкой бани, то на улице уж стояли и бродили группы из трех-четырех человек. Здесь разносчики продавали мелкую рыбу в плетеных ивовых корзинках, на дверях лавок были вывешены бараньи туши, в окнах пивной виднелись усатые и бородатые лица, и в нее и из нее то и дело выходили и входили посетители, хлопая дверным блоком.

Фаэтон остановился у подъезда, находящегося на углу двух улиц. Молодец, в фуражке с надписью, соскочил с козел. Выбежал швейцар в фуражке с позументом, и вдвоем они начали разгружать фаэтон.

– Говорите по-русски? – обратился Николай Иванович к швейцару.

– Мало, господине. Вам номер? Има, господине.

– Да, пожалуйста, самый лучший номер.

– Има, има.

Супругов повели по лестнице, уставленной запыленными искусственными растениями в горшках и устланной недорогим, но свежим ковром, и в коридоре первого этажа распахнули дверь. Число сопровождавшей их прислуги увеличилось. Появилась черноглазая горничная, повязанная по-русски расписным ситцевым платком русского же производства, стоял коридорный – рослый бородатый человек в рыжем клетчатом пиджаке и зеленом коленкоровом переднике. Комната, которую показывали, была большая, в четыре окна, с балконом, с венской мебелью, с кроватями на венский манер и застланная посредине ковром.

– Пять левы… – объявил коридорный.

– Фу, дешевизна! – вырвалось у Глафиры Семеновны.

– Берем, берем, – сказал Николай Иванович и вошел в комнату, но прежде него туда уж ворвалась горничная и быстро начала сдергивать с постелей покрывала и надевать на подушки чистые наволочки, лежавшие под покрывалом.

Разные усатые и бородатые смуглые физиономии в потертых пиджаках втаскивали уже в номер вещи супругов. Затем один из молодцов притащил ведро воды и начал наливать в умывальный кувшин, другой втащил вязку дров и стал топить печь, представляющую собой терракотовое сооружение с колоннами, которые состояли из труб.

Супруги снимали с себя пальто и калоши и приготовлялись переодеться и умыться.

– Прежде всего, поесть, – обратился Николай Иванович к коридорному.

– Седнете, моля ви…[38] – пригласил тот, указывая на стул, и, вынув из кармана изрядно замасленную тетрадку, положил ее на стол и сказал: – Вот карта.

– Да что тут читать! Есть винершницель?

– О, я, мейн гер! – И коридорный заговорил по-немецки.

– Немец?

– Немски, немски, – кивнул коридорный и стал рассказывать по-немецки, что он бывал даже в Петербурге и знает князя такого-то, графа такого-то, генерала такого-то.

– Так вот, – перебил его Николай Иванович. – Два бульона, две порции винершницель и чаю, чаю. Только, бога ради, по-русски чаю, настоящим манером.

– Име, господине. Що отте?[39]

– Вино болгарское есть? Вен де пеи?

– Има, господине. Монастырское вино. Червено или бяло?

– Червено, червено. Бутылку вина. Только хорошего. Добро вино.

– Разбирам[40], – поклонился коридорный и хотел уходить, но тотчас же вернулся и спросил у Николая Ивановича его визитную карточку, чтобы записать в книгу постояльцев и выставить на доску в гостинице.

Николай Иванович подал. Коридорный спросил:

– Экселенц?

– Ну, пусть буду экселенц. Экселенц, экселенц, – кивнул ему Николай Иванович.

– Зачем ты врешь, Николай! – упрекнула мужа Глафира Семеновна, когда коридорный удалился.

– Эва важность! Ну, пусть буду в Софии превосходительством. Должно быть, у меня уж фигура такая превосходительная, что везде спрашивают, не превосходительство ли я.

Супруги начали умываться. Горничная, все еще возившаяся с постелями, начала подавать им воды из кувшина.

– Собарица? – улыбнулась ей Глафира Семеновна, помня сербское слово.

– Слугиня, мадам, – отвечала та.

– Слугиня? Так, так… Стало быть, по-болгарски горничная – слугиня! Но разве есть какое-нибудь сравнение между Сербией и Болгарией! И народ здесь образованнее. Вот уж она меня сейчас «мадам» называет! – продолжала восторгаться Глафира Семеновна.

– Ты погоди хвалить-то. Вот как нам еще есть подадут, – остановил муж. – Поп в вагоне хвалил нам здешние рестораны, но ведь для попа все хорошо.

Умывшись и переодевшись, супруги подошли к окну и стали смотреть на улицу. Перед окном виднелись большая мечеть с высоким минаретом и турецкая баня с куполом и с окнами, расположенными по-турецки, не симметрично, а как попало. У стены мечети сидели, поджав под себя ноги, нищие турки с чашечками для сбора денег, в окнах бани виднелись красные голые тела, которые вытирались полотенцами. По улице носили белые хлеба на лотках, ковры, перекинутые через плечо, стояла арба с глиняными горшками и кувшинами, запряженная парой волов, и болгарин в овечьей куртке, в серой бараньей шапке и синих суконных штанах, очень смахивающий на нашего хохла из Полтавской губернии, такой же усатый, с плохо выбритым подбородком, продавал болгарским бабам в ситцевых платках, тоже очень смахивающих на наших баб, свой товар из арбы. Бабы пробовали горшки, стукая один о другой. Где-то кончились занятия в школе, и бежали ребятишки со связками книг и с грифельными досками.

– Жизнь здесь… Все-таки жизнь есть! Ты посмотри, здесь все-таки движение! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая мужу на улицу. – А в Белграде-то!..

– Но ты не должна забывать, что мы здесь в торговой части, – заметил супруг.

– В Белграде мы и на базаре были, когда деньги у жида меняли, а там и десятой доли этого движения не было.

Послышался стук в дверь.

– Антре! – крикнула Глафира Семеновна по-французски.

Дверь отворилась, и показался коридорный. На большом подносе он нес завтрак супругам.

Антирусские интриги Стамбулова

Стол накрыт чистой скатертью, и супруги завтракают. Привередливая Глафира Семеновна, взяв чашку бульону, не могла похулить его вкусовые достоинства и нашла только, что он остыл. Винершницель, приготовленный из телятины, был вкусен, но также был подан чуть теплым.

Коридорный, прислуживавший около стола, рассказывал по-немецки, примешивая русские и болгарские слова, о генералах, графах и князьях, которых он знавал в бытность свою в Петербурге.

– Вы мне вот прежде всего скажите, отчего у вас на завтрак все подано остывшее? – перебил его Николай Иванович, на что коридорный, пожав плечами, очень наивно ответил:

– Ресторан немного далеко от нас, а на улице теперь очень холодно.

– Как далеко? Разве гостиница не имеет своего ресторана? Нет кухни при гостинице?! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Не има, мадам.

И коридорный рассказал, что в Софии только две гостиницы имеют рестораны – «Болгария» и «Одесса», да и то потому, что при них есть кафешантаны, и при этом прибавил, что «die Herrschaften und die Damen» очень редко берут в комнаты гостиницы «подхаеване»[41], «обед» и «вечерю»[42], так что держать свою «готоварню»[43] и «готовача»[44] не стоит.

– Не в моде, что ли, ясти в номере? – спросил Николай Иванович.

– Не има мода, господине, – отвечал коридорный и стал убирать со стола.

– Ну, скорей чаю, чаю! Да мы поедем осматривать город, – торопила его Глафира Семеновна.

– Тос час, мадам, – засуетился коридорный, побежал в коридор и принес чайный прибор с двумя чайниками, в одном из коих был заварен чай.

– А самовар? Нам русский самовар? – спросил Николай Иванович.

Коридорный вздернул плечами и развел руками.

– Не самовар, – отвечал он.

– Как? Совсем не имеете самовара? В болгарской лучшей гостинице нет самовара?

– Не има, господине.

– Простого русского самовара не има! – удивленно воскликнул Николай Иванович. – Как же у вас здесь наши русские-то?.. Ведь сюда приезжают и русские корреспонденты, и сановники. Вы, может быть, не понимаете, что такое самовар?

– Разбирам, господине, разбирам, но не има русски самовар.

– Ну, уж это из рук вон… Это прямо, я думаю, вследствие каких-нибудь антирусских интриг Стамбулова, – развел руками Николай Иванович. – Но ведь теперь Стамбулова уж нет, и началось русское течение. Странно, по меньшей мере странно! – повторял он.

– Пей чай-то… – подвинула к нему Глафира Семеновна стакан чаю – чай подан хоть и без самовара, но не скипячен и очень вкусно заварен.

– Слушайте, кельнер! Как вас звать-то? Как ваше имя? – спросил коридорного Николай Иванович.

– Франц, господине.

– Тьфу ты! Немец. В славянской земле, в исконной славянской земле и немец-слуга. Слушайте, Франц! Нам этого кипятку мало. Принесите еще. Поняли? Кипятку. Оште кипятку.

И Николай Иванович стукнул по чайнику с кипятком.

– Оште горешта вода? Тос час, господине.

Коридорный выбежал из номера и через минуту явился опять с большим медным чайником, полным кипятку.

– Глупые люди, – заметила Глафира Семеновна. – Согревают кипяток в чайнике, а выписать из России самовар так куда было бы лучше и дешевле.

Через полчаса супруги кончали уже свое чаепитие, как вдруг раздался стук в дверь. Вошел коридорный и подал визитную карточку. На карточке стояло: «Стефан Кралев, сотрудник газеты «Блгрское право».

– Сотрудник? Корреспондент? Что ему такое? – удивился Николай Иванович.

Коридорный отвечал, что человек этот просит позволения войти.

– Просите, просите, – заговорила Глафира Семеновна, встала из-за стола, подошла к зеркалу и начала поправлять свою прическу.

Вошел еврейского типа невзрачный господин с клинистой бородкой, в черной визитке, серых брюках, синем галстуке шарфом, зашпиленном булавкой с крупной фальшивой жемчужиной, с портфелем под мышкой и в золотых очках. Он еще у дверей расшаркался перед Николаем Ивановичем и произнес по-русски:

– Позвольте представиться, ваше превосходительство. Сотрудник местной газеты «Блгрское право».

При слове «превосходительство» Николай Иванович встал, приосанился, поднял голову и подал вошедшему руку, сказав:

– Прошу покорно садиться. Ах да… Позвольте представить вас моей жене. Жена моя Глафира Семеновна.

– Мадам… Считаю себе за особенную честь… – пробормотал сотрудник болгарской газеты и низко поклонился.

Наконец все уселись. Николай Иванович вопросительно взглянул на посетителя и спросил:

– Чем могу вам быть полезным?

Посетитель слегка откашлялся, поставил свой портфель себе на колени и начал:

– Сейчас узнав внизу гостиницы о приезде из Петербурга вашего превосходительства, решаюсь просить у вас на несколько минут аудиенции для краткой беседы с вами. Позволите?

– Сделайте одолжение.

Николай Иванович еще выше поднял голову, оттопырил нижнюю губу и стал барабанить пальцами по столу.

– Не скрою, что хочу воспользоваться беседой с вами для ознакомления с нею читателей нашей газеты, – сидя, поклонился посетитель.

– То есть пропечатать? Это зачем же? – спросил Николай Иванович.

– Изволите ли видеть… При настоящей перемене режима в Болгарии и при повороте жизненного течения ко всему русскому мы считаем каждую мысль, каждый взгляд, поведанные нам русским сановником, достойными опубликования.

При слове «сановником» Николай Иванович не удержался и сделал звук «гм, гм». Но он боялся, что Глафира Семеновна выдаст его и крикнет: «Какой он сановник! Напрасно вы его принимаете за сановника!» – а потому обернулся и бросил на нее умоляющий взгляд. Глафира Семеновна сидела за другим столом серьезная и слушала.

– Итак, позвольте мне начать вас немножко интервьюировать? – продолжал сотрудник болгарской газеты.

– Пожалуйста, пожалуйста, – кивнул ему Николай Иванович.

– Вы в Болгарии в первый раз?

– В первый раз.

– Какое впечатление произвела на вас при вашем въезде наша обновленная Болгария? После известного поворота мы ее называем обновленной.

Сотрудник умолк, поправлял на носу очки и ждал ответа. Николай Иванович не знал, что отвечать, и соображал. Наконец он произнес:

– Вы хотите что-нибудь о русском влиянии?

– Да, да… Что-нибудь вроде этого. Какие, например, ваши взгляды на нынешнее положение Болгарии?

– Как вам сказать… Меня вот, например, удивляет, что при таком русском влиянии, какое существует теперь, у вас до сих пор нет русских самоваров в гостиницах. Вот, например, сейчас я заказываю чаю с самоваром, и мне отвечают, что здесь в Софии в гостиницах самоваров нет, и подают вот этот дурацкий чайник вместо самовара, медный чайник у нас в России всегда стоит на плите. Согласитесь, что это странно! Не правда ли?

И Николай Иванович пристально посмотрел на сотрудника болгарской газеты, ожидая от него ответа.

Самовар и квас как факторы большой политики

Сотрудник болгарской газеты, в свою очередь, подумал, что ему отвечать относительно отсутствия самоваров в болгарской гостинице, и сказал:

– Видите ли, русские самовары, по моему мнению, оттого в Болгарии не приживаются, что здесь вообще мало чаю пьют, и есть семьи, которые совсем не знают чаю.

– Да что вы! – удивился Николай Иванович. – Так что же они пьют?

– Кофе, пиво, шипучую воду, простую ключевую воду с вареньем. Наконец, состоятельные классы – вино. Мы имеем прекрасное вино.

– Как во Франции и в Германии?

– Да, как во Франции и в Германии, ваше превосходительство.

– Так какое же это русское влияние! Какой же это поворот к русскому, о котором кричат газеты! – воскликнул Николай Иванович. – По-моему, уж подражать так подражать! Сливаться так уж сливаться во всем, даже в мелочах. Да чай и самовары я считаю даже и не мелочью. За самоваром обыкновенно у нас на Руси собирается вся семья, к самовару приглашают добрых знакомых и приятелей. Самовар располагает к общению, за чаем человек делается добрее, любезнее и тут зарождаются лучшие мысли и намерения. Вы меня поняли?

– Отлично понял, ваше превосходительство, – кивнул сотрудник болгарской газеты. – И совершенно с вами согласен. Это вполне верно с вашей стороны. Так, по всем вероятиям, и будет в Болгарии, когда эта младшая славянская сестра совсем сольется духом со своей старшей сестрой. Но ведь у нас пока только еще началось сближение.

– Пора, пора… – покачал головой Николай Иванович. – Давно пора. И если вы пишете в болгарских газетах, то я советовал бы вам поскорей написать самую громоносную статью о самоварах, где вы должны настаивать, чтобы каждая гостиница Болгарии выписала бы из России не менее трех самоваров.

– Постараюсь, – с улыбкой поклонился сотрудник болгарской газеты, сделал маленькую паузу и продолжал: – Но я хотел бы вас спросить: какого мнения вы держитесь относительно политического состояния Болгарии в настоящее время?

– Политического? – протянул Николай Иванович и не знал, что отвечать. – Политика, знаете, темное дело… Политика – это такая вещь… Впрочем, все это похвально, что вы теперь делаете, похвально…

– Ну а что говорят о нас у вас в высших сферах?

– Да что говорят… Ничего не говорят. А o самоварах- то вы подумайте. Ах да… – спохватился Николай Иванович. – А квас? А кислые щи у вас есть в Болгарии? Я ведь вот только сегодня утром приехал и не успел еще ни с чем ознакомиться.

– Нет, квасу и кислых щей у нас не делают, – отвечал сотрудник.

– Странно, по меньшей мере странно! Ведь сближение- то начинается с мелочей. Да такие славянские напитки вовсе и не мелочи. Это ведь вас турецкое иго отучило. Сначала турецкое иго, а потом Батенберг, Стамбулов со своим западничеством. Скажите, стало быть, у вас здесь в ресторанах нельзя и ботвиньи потребовать? Вы знаете, что такое ботвинья?

– О да… Я жил в России. Я учился в Одессе, слушал там лекции в университете и много раз ел ботвинью.

– Так неужели здесь нельзя получить ботвиньи? – еще раз спросил Николай Иванович.

– Нельзя. Здесь венская кухня. Наши болгарские повара также учились у венцев. А главное, здесь квасу нет.

– Но отчего же после такого поворота ко всему русскому вы не выпишете из Москвы хорошего квасовара, хоть только для Софии? Он и научил бы ваших болгар квасоварению.

Сотрудник пожал плечами:

– Как вам сказать?.. Действительно, у нас многого еще не хватает.

– А вы укажите в газетах. Вот вам и еще сюжет для громоносной статьи – квас. Конечно, это дело городской думы. Прямо требуйте у думы, чтобы был выписан из Москвы квасовар для городского хозяйства. Пусть город устроит школу квасоварения. Ведь у вас, я думаю, если уж такой антагонизм существует, то и селянки на сковородке получить в трактире нельзя?

– Нельзя, – покачал головой сотрудник.

– Так вот вместе с квасоваром выпишите и хорошего русского повара из какого-нибудь московского трактира. Он научит, как и ботвинью стряпать, как и расстегаи делать, как селянки мастерить. Так вот, я все сказал.

И Николай Иванович умолк.

– Виноват, ваше превосходительство… Вы мне еще не изволили высказать вашего взгляда относительно перемены нашей внутренней и внешней политики… относительно нашего поворота… – снова обратился к нему сотрудник.

– Как не высказал? Я все высказал. Я сказал: это похвально…

– Ну а в петербургских высших сферах как? Положим, может быть, это дипломатическая тайна, но я попросил бы вас сообщить мне хоть кое-что в пределах возможности.

Произнесенное слово «тайна» позволило ухватиться за него Николаю Ивановичу, и он заговорил:

– Нет, это тайна, гробовая тайна, и вы об этом не просите! Я все сказал. Я дал вам два сюжета для передовых статей: самовар – раз и квас – два. Ах да… Как у вас здесь в Софии насчет бань? Есть ли хорошие русские бани?

– Баня у нас турецкая. Она перед вашими окнами. Но в нее ходят и болгары, и болгарки, – отвечал сотрудник.

– Ах да, да… То-то я видел в окнах голые красные тела. Но ведь эта баня, я думаю, для простого народа, иначе неужели бы полированный человек стал отираться полотенцем около незанавешенного окна! И наконец, это баня турецкая, а я про русскую баню спрашиваю: с каменкой и полком для паренья.

– Такой русской бани нет.

– А еще толкуете о том, что сделали полный поворот ко всему русскому! – процедил сквозь зубы Николай Иванович, покачал головой и наставительно заметил: – Скорей нужно завести в Софии русскую баню на московский манер, и она будет служить образцом для бань других болгарских городов. И вот вам третья громоносная передовая статья: русская баня. Ну, уж теперь, кажется, все… Вам чаю стакан не прикажете ли? – предложил он сотруднику болгарской газеты.

– Нет, благодарю вас… Я тороплюсь в редакцию. Нужно написать, нужно послать в типографию, – отвечал тот, встал, переминался и, наконец, снова обратился с Николаю Ивановичу: – Еще один, может быть, нескромный вопрос. Вы с какими целями посетили нашу столицу, ваше превосходительство?

– Я? Просто из любопытства, чтобы видеть славянские земли. Я и жена туристы и пробираемся в Константинополь.

– Туристы? В Константинополь? А вы не командированы каким-либо русским министерством?

– Нет-нет. По собственному желанию.

– Может быть, это тоже тайна, которую вы, как дипломат, не вправе сообщить?

– Нет-нет. То есть, конечно, я путешествую с известными целями, но… Нет-нет! – И Николай Иванович махнул рукой.

– В таком случае не смею вас, ваше превосходительство, утруждать больше своим присутствием. Честь имею кланяться и поблагодарить за сообщения.

И сотрудник болгарской газеты поклонился, Николай Иванович подал ему руку, подала и Глафира Семеновна.

Николай Иванович вышел его проводить в коридор и кричал ему вслед:

– Так не забудьте сюжеты для передовых статей-то! Самовар, квас и баня! Русская баня на московский манер!

Осмотр Софии

Николай Иванович вернулся из коридора в комнату и торжествующе сказал жене:

– Каково! Нет, в самом деле, должно быть, я очень похож на статского генерала!

– Да ведь сам же ты аттестовал себя коридорному превосходительством, – отвечала Глафира Семеновна.

– Э, матушка, другой сколько угодно аттестуйся, но ничего не выйдет. А у меня есть даже во взгляде что-то такое превосходительное. Коридорный с первого раза спросил меня, не превосходительство ли я. Да и не в одной Софии. В Белграде тоже.

И Николай Иванович, заложа руку за борт пиджака, и приподняв голову, и хмуря брови, стал позировать перед зеркалом.

– Лакеи и швейцары и мальчишек величают превосходительством, если им хорошо на чай дают, – сказала Глафира Семеновна.

– Однако я здешнему коридорному еще ни копейки не дал. И наконец, ведь не один коридорный. Вот сейчас был человек образованный, писатель, а как он меня величал превосходительством-то!

– Зато как нехорошо будет, если узнают, что ты наврал!

– А что такое? Голову за это не снимут.

– Неприятно будет, скажут: самозванец.

– Поди ты! Как узнать? Никто не узнает.

– Да ведь паспорт-то твой на болгарской границе записывали. Там ведь есть наше звание.

– Это в Цариброде-то? А Цариброд отсюда верст триста. Никто не узнает, если я буду себя держать по-генеральски. А я буду себя так держать, – проговорил Николай Иванович и позвонил.

Вбежал коридорный.

– Слушайте, Франц… – обратился к нему Николай Иванович. – Херензи… Нам мало этой комнаты. Вениг… Нам нужно еще комнату. Нох ейн циммер… Мне нужна приемная. Вы видите, ко мне начинают ходить посетители и мне негде их принять. Вы поняли?

– Разбирам, экселенц, – поклонился коридорный. – Оште едина одая?

– Не свободна ли у вас рядом комната? Тогда можно отворить вот эту дверь, – указал Николай Иванович на дверь.

– Има комната, има…

– Что ты затеваешь? – спросила Глафира Семеновна. – Куда нам?..

– Не твое дело. Ну, так отворите эту комнату, Франц. Я ее беру… Это будет мой кабинет!

Николай Иванович вышел с Францем в коридор. Через некоторое время Глафира Семеновна увидала, как из соседнего номера распахнулась в их комнату дверь, а на пороге стояли коридорный и ее муж, и последний говорил:

– Комната небольшая, всего стоит три лева в сутки, но нам так будет куда удобнее!

– Брось, Николай. Что ты затеваешь? – сказала Глафира Семеновна.

– Ах, оставь, пожалуйста! Ну что тебе за забота? А теперь, – обратился Николай Иванович к коридорному, – хороший фаэтон нам. Мы едем кататься по городу. Шпацирен… Да чтобы лошади были хорошие, добры кони.

– Има, има, господине, – поклонился коридорный и исчез исполнять приказ.

– Одевайся, Глафира Семеновна, и едем осматривать город, – обратился Николай Иванович к жене. – Я даже потребую из гостиницы человека себе на козлы. Пусть едет тот молодец, который вчера встретил нас на железной дороге. Он расторопный малый, говорит немножко по-русски и может служить нам как чичероне. Только уж ты одевайся понаряднее, – прибавил он.

– Чудишь ты, кажется, – покачала головой Глафира Семеновна и стала одеваться.

Через несколько времени супруги неслись в фаэтоне по Витошкой улице. На козлах сидел вчерашний малый в фуражке с надписью «Метрополь», оборачивался к супругам и называл им здания, мимо которых они проезжали.

– Вы нам, братушка, покажите дом Стамбулова, то место, где он был убит, и тот клуб, из которого он ехал перед смертью, – велел ему Николай Иванович.

– Все покажу, ваше превосходительство. Даже и могилу его покажу, – отвечал малый. – Я еще недавно сопровождал по городу одного генерала. Теперь мы едем по Витошкой улице. Это самая большая улица в Софии. Вот вдали церковь – это наш кафедральный собор… Собор краля Стефана.

– Ах, какой невзрачный! – вырвалось у Глафиры Семеновны.

– Внутри мы его осмотрим потом. За пятьдесят стотинки дьяк нам всегда его отворит. А теперь будем смотреть улицы и дома, – продолжал малый. – Вот черкова[45]Свети Спас. А улица эта, что идет мимо, называется Соборна улица.

– Так и по-болгарски называется? – спросил Николай Иванович.

– Так и по-болгарски… В Софьи има и Московская улица. Там дом русского консульства. Вот налево наш Пассаж… Прямо – Дондуковски бульвар… Но мы поедем к княжью дворцу.

И через несколько минут фаэтон подъехал к довольно красивому двухэтажному зданию княжеского дворца, около которого ходили часовые солдаты.

– Прежде был это турецкий конак и жил тут турецкий паша, а потом во дворец княжий его перестроили. Два миллиона левов стоило, – рассказывал с козел малый.

– Ну, особого великолепия дворец-то ваш не представляет, – заметила Глафира Семеновна. – У нас есть и частные дома лучше его. Могли бы своему князю получше выстроить и побольше.

– Деньги мало, государыня, – послышался ответ. – А вот улица Славянска, улица Аксаковска… А вот сад княжий…

Ехали бульваром.

– Это что за дворец? Не Стамбулова ли дом? – спросил малого Николай Иванович.

– Не, господине ваше превосходительство. Это Национальный Болгарски банк.

– Болгарский банк? Стой, стой! Я зайду в банк. Мне нужно разменять сербские бумажки, сербские кредитные билеты.

– И еще есть банк. Отомански банк, ваше превосходительство.

– Это значит турецкий, что ли?

– Туркски, туркски.

– Ну зачем же нам туркский! Там ведь и конторщики турки. Лучше уж нам с братьями-славянами иметь дело. Сами мы славяне – славянам должны и ворожить. Остановись, братушка. Посмотрим, какой такой славянский банк.

Фаэтон остановился около шикарного подъезда со швейцаром. Николай Иванович и Глафира Семеновна вышли из фаэтона и направились в подъезд.

– Полагаю, что уж болгары-то должны разменять сербские бумажки. Ведь серб болгарину самым близким славянским братом доводится, – говорил Николай Иванович жене.

София строится

Зала Болгарского банка была изрядно большая, устроенная на европейский манер, три стены которой были отгорожены проволочными решетками с нумерованными окнами, и за решетками сидели у конторок пожилые и молодые, лысые и с богатой шевелюрой конторщики. Четвертая стена была занята диванами для ожидающей публики, а посредине стоял большой стол для счета денег и написания бланков, которые лежали тут же. Около каждого окна в решетке стояли также маленькие столики. Конторщики или возились с книгами, или с пером за ухом разговаривали с немногочисленной публикой. Николай Иванович выбрал конторщика посолиднее и подошел к нему.

– Говорите по-русски? – обратился он к нему.

– Сколько угодно. Я из Москвы, – отвечал конторщик.

– Русский? Как это приятно! Я из Петербурга.

– Нет, я болгарин, но служил в России. Что прикажете?

– А вот я желал бы разменять эти сербские бумажки на болгарские деньги. – И Николай Иванович протянул конторщику пачку сербских кредитных билетов.

– Не меняем, – отрицательно покачал головой конторщик.

– То есть как это? Совсем не занимаетесь разменом кредитных билетов?

– Русских, французских, австрийских и других – сколько угодно, но с сербскими операций не делаем.

– Вот это забавно! Государство бок о бок, такое же славянское, а вы от его денежных билетов отвертываетесь.

– Курс очень низок. К тому же они ходят только внутри страны.

– Как меня жид-то надул в Белграде! – обратился Николай Иванович к жене и покачал головой.

– В Белграде они отлично ходят, – сказал конторщик.

– Ну, нет-с. Уж если на откровенности пошло, то у меня их не взяли в Белграде на железной дороге за билеты.

– Железнодорожные билеты Восточной дороги везде продаются только на золото.

Николай Иванович был в недоумении.

– Гм… Ну братья-славяне! Даже свои славянские бумажки не хотят менять! – проговорил Николай Иванович. – Но неужели они так и должны у меня пропасть? У меня на триста динаров. Отсюда мы едем в Константинополь.

– Обратитесь к евреям менялам. Может быть, они вам их и разменяют. Но предупреждаю, вам много потерять придется, – улыбнулся конторщик.

– Ловко! Хорошее воспоминание мы увезем о сербских братушках! Ваши-то болгарские кредитки хорошо ли ходят?

– У нас только золото и серебро.

– Тогда позвольте мне на сто рублей болгарского золота и серебра.

И Николай Иванович протянул конторщику сто рублей.

– При объявлении, при объявлении потрудитесь подать, – отстранил от себя конторщик сторублевый билет и тут же подал бланк.

Николай Иванович взял бланк, заглянул в него и сказал конторщику:

– Да тут у вас по-болгарски…

– Пишите по-русски, все равно. «Представляя русский кредитный билет в сто рублей, прошу мне выдать по курсу в левах золотом…»

– Ну хорошо. Ведь вот нигде за границей этого нет, чтобы объявления писать. Приносишь в банк сторублевую бумажку и сейчас тебе: «Пожалуйте, раз, два, три»…

– Ну что делать! У нас немножко бумажное царство. У вас же, русских, учились.

Объявление подано, деньги разменены, и супруги Ивановы выходили из банка.

– Нет, каковы сербские братушки! Какими деньгами наградили! Только жиды их и берут, – говорил Николай Иванович. – Придется и здесь жида менялу искать.

Они сели в фаэтон и поехали.

– Куда теперь везешь? – спросил Николай Иванович сидевшего на козлах чичероне в фуражке с надписью «Метрополь».

– Проедемся по Дондуковскому бульвару и дом Стамбулова поедем смотреть, – был ответ.

– А! Ладно! Ладно.

Тянулась улица, обсаженная только еще начинавшими приживаться деревцами. Направо пустырь, далее невзрачный домишко, опять пустырь, стройка. Налево – то же самое. Вообще строящихся домов довольно много. В некоторых местах еще только копают рвы под фундаменты.

– Кто тут строится? – кивнул Николай Иванович на одно угловое место на какой-то улице.

– Бывший министр Ухтумов дом себе строит, – был ответ с козел.

Проехали сажень пятьдесят.

– А это подо что роют? – спросил опять Николай Иванович.

– Тут будет театр.

– А теперь разве у вас нет театра?

– Есть, но очень маленький, в Славянской Беседе.

– А что это за Славянская Беседа такая?

– Ферейн и клуб.

– А попасть туда нам можно?

– Еще бы вам-то нельзя, ваше превосходительство! Там генералов любят.

Николай Иванович гордо погладил бороду и поправил свой цилиндр, накренив его набекрень.

– Непременно сегодня поедем туда.

Проехали еще саженей пятьдесят. Площадь. На площади стройка.

– Тут что строится?

– Новый кафедральный собор будет.

– А там что такое?

– Бывший министр Канакалов дом себе строит. А вон там по улице фундамент делают, так это большой купец один… Он овечьими шкурами торгует.

– Сколько стройки-то! Сколько улиц пустынных раскинуто! Большой красивый город София будет, – обратился Николай Иванович к жене.

– Улита едет, когда-то еще приедет, – отвечала та.

– Не находишь ли ты, что София немножко смахивает на Царское Село?

– Пожалуй. Но там все-таки куда больше построек.

– Бани, господин ваше превосходительство, у нас строятся, большие серные бани, – рассказывал с козел чичероне. – Серные бани будут и большая гостильница при них. Курорт… Для лечения, – прибавил он.

Выехали совсем на пустынную улицу, свернули за угол. Среди пустыря направо и пустыря налево стоял двухэтажный небольшой белый домик без всяких украшений, но с подъездом под навесом и с балконом во втором этаже. С балкона свешивались два траурных флага – черный с белым.

– Вот дом Стамбулова, – указал с козел чичероне.

– Этот-то? – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Да не может быть!

– Действительно, маловат и скромноват, – согласился Николай Иванович. – У нас даже в провинции богатые купцы куда шире живут. А тут такой большой болгарский человек и в таком маленьком доме жил! Я думал, что у Стамбулова, который всей Болгарией ворочал, дворец был. Скромно, скромно жил Стамбулов! И около дома ни садика, ни двора приличного.

Очутились на углу бульвара. Фаэтон остановился.

– А вот здесь на углу был изранен Стамбулов, – сказал с козел чичероне. – В голову, в руки, в плечи… Пять докторов его лечили – вылечить не могли. А клуб, из которого он ехал домой, недалеко отсюда. Прикажете, ваше превосходительство, к клубу ехать? – спросил он.

– Ну что тут! Вези теперь в собор. Нужно в собор войти. А потом в самый лучший ресторан, – отдал приказ Николай Иванович.

Фаэтон помчался.

Самое что ни на есть болгаристое, да из болгаристых поболгаристее

Был час пятый дня, когда супруги Ивановы осмотрели внутренность собора Святого краля Стефана и побывали в старинной церкви Свети Спас. Выходя из церкви Свети Спас, Николай Иванович говорил жене:

– Церкви старинные, а никаких древностей – вот что удивительно. Всего три-четыре иконы древнего письма, а остальное все новейшее.

– Да, да… И к тому же как все плохо содержится, – подтвердила супруга. – Ты заметил в соборе? Даже пол деревянный не сплочен, а со щелями; настоящего отопления нет, а стоят переносные чугунки с простыми железными трубами, проведенными в окна. Не из особенно ревностных братья-славяне к своим храмам, – прибавила она.

– Есть что-нибудь еще осматривать? – обратился Николай Иванович к своему чичероне.

– На могилу Стамбулова можно съездить.

– А это далеко?

– Полчаса езды.

– Брось ты. Что нам на могилу Стамбулова ездить! – перебила их Глафира Семеновна. – Дом его видели, то место, где он был убит, видели – с нас и довольно.

– Княжескую печатницу можно посмотреть, мадам ваше превосходительство, – предложил проводник.

– Ну ее! Какой тут интерес!

– Садитесь, мадам. Памятник Александру II вы еще не видали и памятник нашим русским лекарям, которые погибли в войну за болгарское освобождение.

– Вот это дело другое. Туда нас свезите. А потом в самый лучший ресторан. Я уж есть начинаю хотеть.

Фаэтон помчался. Опять пустыри, между старых домишков, вросших в землю, опять начинающие строиться дома, но на улицах везде видно движение: ребятишки играют в какую-то игру, швыряя в чурку палками, бродят солдаты попарно и в одиночку, проезжают с возами болгарские крестьяне в овчинных куртках и шапках и везут то бочки, то сено, то солому, то мясо. По дороге попадались кофейни и пивницы, и в них народ.

– Положительно болгарская София не похожа на своего сербского брата Белград, – решил Николай Иванович.

– Ну а женского-то элемента и здесь на улицах не много. Простые женщины есть, а из интеллигенции, на ком бы можно было наряды посмотреть, я совсем мало вижу, – отвечала Глафира Семеновна.

– Однако мы видели десятка полтора дам.

– Да, и только в фаэтонах, куда-то спешащих, а прогуливающихся никого.

Но вот осмотрены и памятники – очень скромный освободителю Болгарии Александру II и очень удачный по замыслу – врачам, погибшим в последнюю войну за освобождение Болгарии. Последний памятник был воздвигнут в обширном сквере и состоял из пирамиды, составленной из множества скрепленных между собой как бы отдельных камней, помещающейся на довольно высоком пьедестале. На каждом камне фамилия врача, и таким образом пирамида вся испестрена именами.

– Древнюю мечеть еще можно осмотреть – Софья Джамизи, – предложил проводник. – Очень древняя, ваше превосходительство, так что боятся, чтобы не развалилась. Мы мимо нее проезжали. Она заколочена, но все-таки войти в нее можно.

– Хочешь, Глаша? – спросил жену Николай Иванович.

– Ну вот! Что я там забыла? Еще обвалится и задавит нас. Поедем лучше в ресторан обедать.

– Княжий менажери есть с зверями в княжем саду, – придумывал проводник достопримечательности.

– Обедать, обедать, – стояла на своем Глафира Семеновна – Какой здесь есть лучший ресторан в Софии?

– Ресторан Панахова, ресторан «Чарвен рак»[46].

– Ну, вот в «Чарвен рак» нас и везите.

Лошади опять помчали фаэтон.

Вот и ресторан «Чарвен рак» в Торговой улице. Вход невзрачный, с переулка, но лестница каменная, напоминающая петербургские лестницы в небольших домах. В первом этаже вход в кафе и в пивницу, во втором – в комнаты ресторана.

Супруги Ивановы вошли в коридор с вешалками. Их встретил черномазый и усатый малый в потертом пиджаке, без белья, вместо которого виднелась на груди и на шее синяя гарусная фуфайка, с медной бляхой на пиджаке с надписью Portier. Черномазый малый снял с супругов верхнюю одежду и провел в столовые комнаты. Столовых комнат было две – обе большие. Они были чистые, светлые, с маленькими столиками у окон и посередине и имели стены, оклеенные пестрыми обоями, не то в китайском, не то в японском вкусе, и поверх обоев были убраны дешевыми бумажными японскими веерами, а между вееров висело несколько блюд и тарелок, тоже расписанных в китайско-японском стиле. Публики было в ресторане немного. За столиками сидели только три компании мужчин, уже отобедавших, пивших кофе и вино и куривших. В одной компании был офицер. Разговор за столиками шел по-болгарски. Супруги тоже выбрали себе столик у окна и уселись за ним. К ним подбежал слуга в пиджаке и зеленом переднике, подал им карту и по-немецки спросил у них, что им угодно выбрать.

– Брат-славянин или немец? – в упор задал ему вопрос Николай Иванович.

– Аз словенски…

– Ну, так и будем говорить по-словянски. Мы хотим обедать. Два обеда.

– Вот карта, господине.

– А, у вас по выбору! Ну, добре. Будем смотреть карту.

– Не рассматривай, не рассматривай, – остановила мужа Глафира Семеновна. – Мне бульон и бифштекс. Только, пожалуйста, не из баранины и не на деревянном масле, – обратилась она к слуге.

– Глаша, Глаша. Ты забываешь, что это Болгария, а не Сербия. Тут деревянное масло и баранина не в почете, – заметил Николай Иванович.

– Ну, так бульон с рисом, бифштекс с картофелем и мороженое. Поняли?

– Разумевам на добре, мадам, – поклонился слуга.

– А мне что-нибудь болгарское, – сказал Николай Иванович. – Самое что ни на есть болгаристое, да из болгаристых-то поболгаристее. Хочу пробовать вашу кухню.

– Заповедайте, имам добр готовач[47].

– Так вот, братушка, принеси мне по своему выбору. Что хочешь, того и принеси.

– Говеждо расол соус от лук, сармо от лозов листне и пиле печено с зеле.

– Самые распроболгарские блюда это будут?

– Да, господине. Добр обид.

– Ну, так тащи. Или нет! Стой! Бутылку чарино вино.

– И сифон сельтерской воды, – прибавила Глафира Семеновна. – Есть ли у вас?

– Все есте, мадам, – отвечал слуга и побежал исполнять требуемое.

– Ты все забываешь, душечка, что это София, а не Белград. Конечно же здесь все есть, – сказал жене Николай Иванович.

Слуга прибежал обратно и нес на подносе маленькую бутылочку и рюмки, коробку сардин и белый хлеб на тарелке и, поставив все это, сказал:

– Русска ракия… Водка и закуска…

Николай Иванович взглянул на бутылку, увидал ярлык завода Смирнова в Москве и умилился.

– Вот за это спасибо! Вот за это мерси! – воскликнул он. – С русской пограничной станции Границы этого добра не видал. Глаша! Каково? Русская водка. Вот это истинные братья-славяне, настоящие братья, если поддерживают нашу русскую коммерцию.

И он, налив себе рюмку водки, с наслаждением ее выпил и стал закусывать сардинкой.

Интервью с его превосходительством

Обед чисто болгарской кухни, составленный для Николая Ивановича ресторанным слугой, особенно вкусным, однако, Николаю Ивановичу не показался. Первое блюдо – говеждо расол – он только попробовал, из мясного фарша в виноградных листьях съел тоже только половину. Третье блюдо пиле печено с зеле оказалось жареным цыпленком с капустой. Цыпленка Николай Иванович съел, а капусту оставил, найдя этот гарнир совсем не идущим к жаркому.

– Ну что? – спросила его Глафира Семеновна, подозрительно смотревшая на незнакомые кушанья. – Не нравится?

– Нет, ничего. Все-таки оригинально, – отвечал тот.

– Отчего же не доедаешь?

– Да что ж доедать-то? Будет с меня, что я попробовал. Зато теперь имею понятие о болгарской стряпне. Все-таки она куда лучше сербской. Нигде деревянного масла ни капли. Вот вино здесь красное монастырское хорошо.

– Что ты! Вакса. Я с сельтерской водой через силу пью.

– На бургонское смахивает.

– Вот уж нисколько-то не похоже… Однако куда же мы после обеда? Ведь уж темнеет.

– Домой поедем.

– И целый день будем дома сидеть? Не желаю. Поедем в театр, что ли, в цирк, а то так в какой-нибудь кафешантан, – заявила Глафира Семеновна.

– Да есть ли здесь театры-то? – усомнился супруг. – Здесь театр только еще строится. Нам давеча только стройку его показывали.

– Ты спроси афиши – вот и узнаем, есть ли какие- нибудь представления.

– Кельнер! Афиши! – крикнул Николай Иванович слуге.

Слуга подскочил к столу и выпучил глаза.

– Афиши. Молим вас афиши… – повторил Николай Иванович.

– Здесь в Софии афиши не издаются, – послышалось с соседнего стола.

Николай Иванович обернулся и увидел коротенького человечка с бородкой клином и в черном плисовом пиджаке, при белом жилете и серых панталонах. Коротенький человек встал и поклонился.

– Отчего? – задал вопрос Николай Иванович.

– Оттого что зрелищ нет.

– Но ведь есть же какие-нибудь развлечения? – вмешалась в разговор Глафира Семеновна.

– Кафешантаны имеются при двух-трех гостиницах, но там представления без всякой программы.

– Стало быть, это точно так же, как и в Белграде? Невесело же вы живете!

– У нас бывают иногда спектакли в Славянской Беседе… Но теперь весна… Весенний сезон.

– И в клубах никаких нет развлечений?

– Карты, шахматы.

– Как это скучно!

– Что делать, мадам… Вы не должны сравнивать нашу Софью наравне с большими городами Европы. Мы только еще приближаемся к Европе, – сказал коротенький человек и опять поклонился.

– Все равно. Мы поедем в кафешантан, потому что я не намерена целый вечер сидеть дома, – шепнула Глафира Семеновна мужу.

– Как хочешь, душенька. А только хорошо ли замужней-то женщине в кафешантан? – отвечал тот и подозвал кельнера, чтобы рассчитаться с ним.

– А в Париже-то? В Париже я была с тобой и на балах кокоток в «Мулен Руж» и «Шануар». Сам же ты говорил, что с мужем везде можно. Флаг покрывает товар.

– Так-то оно так. Но в Париже нас никто не знал.

– А здесь-то кто знает?

Николай Иванович поправил воротнички на рубашке и приосанился.

– Ну, как тебе сказать… Здесь меня принимают за особу дипломатического корпуса.

– Кто тебе сказал? Ты меня смешишь! – воскликнула Глафира Семеновна.

– А давеча утром-то? Приехал репортер и стал расспрашивать. Ведь завтра мы будем уж в газете.

– Не смеши меня, Николай! Какой-то дурак явился к тебе с расспросами, а ты уж и не весть что подумал!

– Не кричи, пожалуйста! Эта козлиная бородка и то нас пристально рассматривает.

Подошел слуга и принес счет. Николай Иванович заглянул в счет и поразился от удивления. За шесть порций кушанья, за водку, закуску, вино и сифон сельтерской воды с него требовали семь с половиной левов, что, считая на русские деньги, было меньше трех рублей. Он отсчитал девять левов, придвинул их к слуге и сказал:

– А остальное возьмите себе.

Не менее Николая Ивановича поразился удивлением и слуга, получив полтора лева на чай. Он даже весь вспыхнул и заговорил, кланяясь:

– Благодарю, господине! Благодарю, экселенц…

Супруги Ивановы поднялись из-за стола и хотели уходить из ресторана, как вдруг к ним подскочил коротенький человек с клинистой бородкой и, поклонясь, проговорил:

– Могу я просить у вашего превосходительства несколько минут аудиенции?

Николай Иванович даже слегка попятился от удивления, но отвечал:

– Сделайте одолжение.

Коротенький человек вытащил из кармана записную книжку и карандаш и продолжал:

– Я такой же труженик пера, как и мой товарищ, который посетил вас сегодня поутру и которому вы уделили несколько минут на беседу с вами. Кто вы и что вы и зачем сюда приехали, я, ваше превосходительство, очень хорошо знаю от моего сотоварища. Цель моя поинтервьюировать вас для нашей газеты. Я состою сотрудником другой газеты и даже совсем противоположного лагеря от той газеты, где пишет мой товарищ. Вот, ваше превосходительство, вы теперь видели уже нашу Софию. Что вы можете сказать о ней и вообще о нашем повороте в русскую сторону?

Николай Иванович крякнул и произнес: «Гм, гм»… Он решительно не знал, что ему говорить.

– Город хороший… Город с будущностью… – сказал он после некоторого молчания. – Я видел много незастроенных мест, но видел уже много фундаментов. Очень приятно, что у вас есть Аксаковская улица, Московская, Дондуковский бульвар, но очень жаль, что на этих улицах нет домов русской архитектуры. Понимаете? Хоть что- нибудь бы да в русском стиле… А у вас ничего, решительно ничего… Вот этого я не одобряю.

– Осмелюсь заметить вашему превосходительству, что русского стиля на каменных постройках и в России нет, – проговорил коротенький человек.

– А зачем вам непременно каменные постройки? Вы возведите что-нибудь деревянное, но чтоб русский стиль был. Можно построить что-нибудь избенного характера, с петухами на коньке. Крыши, крыльцо можно устроить теремного характера. Вот тогда будет уж полный поворот к русскому… А так… Однако нам пора… Прощайте! – сказал Николай Иванович, протягивая собеседнику руку. – Едем, Глафира Семеновна! – обратился он к жене.

– Осмелюсь обеспокоить ваше превосходительство еще одним вопросом. Ведь, в сущности, мне интересен ваш взгляд на нашу политику, – остановил было Николая Ивановича коротенький человек, но тот махнул рукой и сказал:

– Извините, больше не могу… Не могу-с… Когда-нибудь в другой раз…

И стал уходить из ресторана.

– Ну что, Глаша? Каково? Видала? Неужели это, по- твоему, второй дурак? – обратился он к жене, когда в швейцарской стал надевать пальто. – Нет, матушка, во всей моей фигуре положительно есть что-то генеральское, административное… Вот тебе, милый, на чай… – подал он швейцару лев, и когда тот, в восторге от щедрой подачки, со всех ног бросился отворять дверь, величая его экселенцем, он гордо сказал жене: – Глафира Семеновна! Слышали? Как вы должны радоваться, что у вас такой муж!

Самовар

– Есть еще что-нибудь у вас смотреть? – спросил Николай Иванович своего проводника, молодца в фуражке с надписью «Метрополь», который подсадил его в фаэтон и остановился в вопросительной позе.

– Все осмотрели, господине ваше превосходительство, – отвечал тот, приложившись по-военному под козырек.

– Врешь. Мы еще не видали у вас ни одного такого места, где производились над вами, болгарами, турецкие зверства.

– Турецкие зверства? – спросил проводник, недоумевая.

– Да-да, турецкие зверства. Те турецкие зверства, про которые писали в газетах. Я помню… Ведь из-за них-то и начали вас освобождать, – разъяснил Николай Иванович. – Где эти места?

– Не знаю, господине, – покачал головой проводник.

– Ну, значит, самого главного-то вы и не знаете. Тогда домой везите нас, в гостиницу…

Фаэтон помчался.

– Досадно, что я не расспросил про эти места давешнего газетного корреспондента, – говорил Николай Иванович жене. – Тот, наверное, знает про эти места.

– Выдумываешь ты что-то, – проговорила Глафира Семеновна. – Про какие такие зверства выдумал?

– Как выдумываю! Ты ничего этого не помнишь, потому что во время турецкой войны была еще девчонкой и под стол пешком бегала, а я уж был саврасик лет под двадцать и хорошо помню про эти турецкие зверства. Тогда только и делали, что писали в газетах, что там-то отняли турки у болгарина жену и продали в гарем, там-то похитили двух девиц у женихов, а женихам, которые их защищали, отрезали уши. Писали, что башибузуки торгуют болгарскими бабами, как овцами, на рынках – вот я и хотел посмотреть этот рынок.

– Да ведь это было так давно, – возразила жена.

– Понятное дело, что давно, но ведь место-то торговли женским полом все-таки осталось – вот я и хотел его посмотреть.

– Брось. Лучше поедем в кафешантан какой-нибудь.

– Рано, мать моя! Прежде поедем домой, рассчитаемся с извозчиком, напьемся чаю, отдохнем, а потом и отправимся разыскивать какое-нибудь представление.

Фаэтон остановился около гостиницы. Из подъезда выскочили вынимать супругов из фаэтона швейцар, две бараньи шапки, коридорный и «слугиня» в расписном ситцевом платке на голове.

– Чаю и чаю! Скорей чаю! – командовал Николай Иванович, поднимаясь по лестнице в сопровождении прислуги. – А ты, метрополь, рассчитайся с возницей.

И Николай Иванович подал проводнику две серебряные монеты по пять левов.

Войдя к себе в номер, он нашел на столе три визитные карточки корреспондентов газет. Тут был и «Свободный глас», и «Свободное слово», и «Свободная речь». Николай Иванович торжествовал.

– Смотри, сколько корреспондентов интересуются поговорить со мной и узнать мое мнение о Болгарии! – указал он жене на карточки. – Положительно меня здесь принимают за дипломата!

– Ах, боюсь я, чтобы из этого что-нибудь не вышло, – покачала головой Глафира Семеновна.

– Полно. Что может выйти из этого!

– Все-таки ты выдаешь себя не за того, кто ты есть, и величаешь себя неподобающим чином.

– Я выдаю себя? Я величаю? Да что ты, мать моя! Это они выдают меня за кого-то и величают превосходительством. А я тут ни при чем. Смотри-ка, один-то корреспондент даже какой-то немецкой газеты, – проговорил Николай Иванович, рассматривая карточку, повернув ее на другую сторону. – «Фрейблат», – прочел он.

Но в это время отворилась дверь, и в номер торжествующе вошел коридорный. В руках он держал грязный, но вычищенный самовар.

– Заповедайте, господине. Это русски самовар, – сказал он. – Седнете, моляви…

Сзади него черномазый слуга нес поднос с чашками, чайником, лимоном и сахаром.

Поставив самовар на стол, коридорный стал рассказывать, как ему хотелось угодить русскому экселенцу, как он побежал искать самовар для него и наконец нашел у одного еврея-медника.

– Глаша! Каково? Достали-таки нам самовар! – воскликнул Николай Иванович. – Иди заваривай чай. Теперь всласть напьемся.

Глафира Семеновна подошла к столу, взяла чайник, но чай был в нем уже заварен.

– Не умеют и подавать-то как следует – сказала она, принимаясь полоскать чашки. – Подает самовар на стол и к нему чайник с заваренным чаем. А самовар-то до чего грязен! Смотри, даже зелень на нем.

– Все-таки он хотел нам услужить, и за это спасибо ему. Спасибо, братушка, спасибо! – кивнул коридорному Николай Иванович.

– Пак да се видим[48], экселенц, – почтительно поклонился тот и ретировался.

Напившись дома чаю, супруги Ивановы решили идти в кафешантан. Они сошли вниз и стали расспрашивать швейцара, как им идти по улице, как вдруг появился их давешний проводник в фуражке с надписью «Метрополь».

– Сейчас я узнал, что сегодня театр есть, ваше превосходительство, – сказал он, вытаскивая из кармана большую зеленую афишу. – В кафешантан вы еще после театра поспеете, а вот не хотите ли сначала в болгарский театр?

– Как же мне говорили, что у вас в Софии нет теперь спектаклей, – сказал Николай Иванович.

– Есть, но театр-то очень уж простой, ваше превосходительство, для простой публики.

– Это то есть народный, что ли?

– Народный, народный. Простой болгарский народный.

– Тем лучше. Народ увидим, народную жизнь.

– Покажите. Что дают? – сказала Глафира Семеновна и взяла афишу, измятую, карнаухую, очевидно снятую откуда-то со стены.

На афише по-болгарски стояло, что в театре «Зора» представлена будет пьеса «Галилей».

– Да мы эту афишу, теперь я вспоминаю, сегодня утром видели на заборе, – проговорил Николай Иванович. – Ну, ведите нас, почтенный чичероне. Далеко это?

– Рядом, господине ваше превосходительство.

И супруги отправились в сопровождении малого в фуражке с надписью «Метрополь».

Идти действительно было недалеко. Через три-четыре минуты они подошли к дощатому забору, наскоро вымазанному охрой. В заборе была калитка, и около нее горел керосиновый фонарь.

– Вот сюда… – указал проводник на калитку и через нее ввел супругов на грязный немощеный темный двор. Вдали виднелось освещенное несколькими фонарями одноэтажное деревянное здание. К нему через грязь были проложены узенькие доски.

– Это-то театр «Зора» и есть? – спросил Николай Иванович, балансируя по доске.

– Для простого народа, ваше превосходительство. Самый простой театр.

По доскам все трое следовали гуськом. Глафира Семеновна, видя убожество театра, обернулась к мужу и спросила:

– Послушай, Николай, не вернуться ли уж нам назад? Что-то и на театр не похоже. Не то землянка какая-то, не то изба, вросшая в землю. Окна-то ведь совсем на земле.

– Иди, иди. Все-таки посмотрим, что за театр и какое такое представление, а не понравится – уйдем, – отвечал Николай Иванович.

Глафира Семеновна двинулась опять вперед.

Не театр, так кафешантан

Но вот и дощатые, как у сарая, широко распахнутые двери театра, освещенные фонарем с маленькой керосиновой лампочкой. Глафира Семеновна подошла к дверям и попятилась. Оказалось, что надо спускаться ступеней пять-шесть вниз.

– Нет-нет, я не пойду туда… Это подвал какой-то, – проговорила она.

– Подвал и то. Что же это у вас театр-то в склепе? – спросил Николай Иванович проводника, опередив жену и тоже заглянув вниз.

– Простой болгарский театр, – отвечал проводник. – Но только, кажется, я ошибся. Сегодня представления нет.

Из подвала доносилось несколько мужских голосов. По тому слышно было, что голоса переругивались. Проводник побежал вниз, тотчас же вернулся и объявил супругам, что спектакль сегодня отменили.

– Как отменили? Зачем же ты, братушка, вел нас сюда? – удивленно сказал Николай Иванович проводнику.

– Афиша… Объявление… – развел тот руками и, вынув из кармана зеленую афишу, при свете фонаря ткнул в помеченное на ней число.

– Ну а отчего же отменили?

– Левов мало собрали.

– Да оно и лучше. Все равно я в такой склеп не пошла бы, – заявила Глафира Семеновна.

– Но все-таки мне хочется посмотреть внутренность здешнего театра, – проговорил Николай Иванович. – Глаша, ты подожди здесь, а я спущусь вниз, – обратился он к жене.

– Нет-нет, я боюсь одна оставаться.

– Да с тобой наш «Метрополь» останется. Он тебя не даст в обиду.

И Николай Иванович спустился вниз. Внизу его обдало теплым, но сырым воздухом. Он очутился в дощатом некрашеном и даже из невыструганных досок коридоре. В нем была будка с надписью: «Касса». Двое подростков в овчинных шапках, при свете мигающей на стене лампочки, вязали в узел какое-то пестрое тряпье с позументами, очевидно костюмы. Подскочил солдат в шинели и в фуражке и закатил одному из подростков за что-то затрещину. Тот заревел и принялся ругаться.

В отворенную из коридора дверь Николай Иванович вошел в зал театра. Пришлось спуститься еще три ступени вниз. Это был просто большой сарай с узенькими дощатыми некрашеными скамейками перед видневшейся в глубине приподнятой сценой. В первом ряду, впрочем, стояли стулья. На сцене занавес был поднят, и при свете лампочки можно было видеть двух солдат, бродивших по ней. Декораций никаких, но зато сцена была обставлена елками.

«Ну театр!» – подумал Николай Иванович, покачав головой, и вернулся обратно в коридор.

– Когда же у вас теперь будет спектакль? – спросил он все еще плачущего подростка, стоявшего около узла.

– В неделю, господине, в неделю[49], – отвечал тот.

Николай Иванович поднялся во двор.

– Ну что? – встретила его жена.

– Ужас что за помещение! Даже наши дачные актеры- любители, пожалуй, не стали бы играть в таком помещении, а уж те на что неразборчивы. Братушка, да неужели у вас в Софии нет какого-нибудь получше помещения, где даются спектакли? – обратился Николай Иванович к проводнику.

– Има, господине. В Славянской Беседе бывают спектакли. То для хорошей публики. Там учители бывают от наша гимназии, судьи, прокурор, офицеры…

Супруги, балансируя по дощечке, начали опять выходить на улицу.

– Я дома вечер сидеть не желаю, – заявила Глафира Семеновна мужу. – Ведь это скучища… с тоски помрешь. Пусть братушка сведет нас в кафешантан.

– Идемте, моляви, мадам. Есть хороший кафешантан в гостинице «Одесса», – откликнулся проводник. – Пение и танцы иноземных девиц. Есть немски актрисы, есть французски актрисы.

– Далеко это? – спросил Николай Иванович проводника.

– Сзади нашей гостиницы. Близко. Через три улицы.

– Ну так и веди.

Супруги двинулись по улице, мимо освещенных пивных и кофеен. В окнах везде виднелся народ. Из пивных доносилась музыка, напоминающая нашу музыку на масленичных каруселях. Визжали единичные кларнет и скрипка, и их покрывали тромбон или труба.

Но вот вход в кафешантан при гостинице «Одесса». У подъезда висит красный фонарь с надписью: «Ресторан «Одесса».

Ресторан помещается в нижнем этаже. Это довольно большая зала без всяких украшений, уставленная маленькими столиками. У одной из стен – эстрада, задняя стена которой задрапирована зеленым коленкором. У эстрады пианино. С потолка висят трапеция и кольца для гимнастов, но эстрада еще пуста. Представление еще не начиналось.

– За вход-то надо платить? Где касса? – спросил Николай Иванович проводника.

– Ничего не надо. Здесь за вход ничего не берут, господине ваше превосходительство, – почтительно отвечал тот. – Вот выберете себе хороший стол, сядете, спросите вина или чего-нибудь поясти и будете смотреть спектакль.

И он тотчас же выбрал столик против эстрады и сказал супругам по-болгарски:

– Заповедайте, седнете, моляви…

Супруги уселись.

Проводник спросил их, оставаться ли ему или уходить.

– Уходите. Домой дорогу и одни найдем, – кивнул ему Николай Иванович; и проводник, раскланявшись, удалился.

Публики в зале было очень немного. За одним столом сидели два офицера, пили пиво и играли в шахматы. За другим столом компания статских болгар, плечистых, бородатых, с черными бровями, сросшимися над носом, ужинала. Слуга только что принес им на блюде цельного зажаренного ягненка, и один из ужинающих принялся ножом кромсать этого ягненка, придерживая его не вилкой, а прямо рукой. За третьим столом две пожилые, сильно накрашенные грудастые женщины в черных шерстяных платьях и с розами в волосах пили кофе и разговаривали по-немецки. С ними сидел молодой усатый субъект в красном фраке, белом жилете и белом галстуке, причесанный а-ля капуль, и пил вино. Это были, как оказалось впоследствии, исполнитель и исполнительницы номеров увеселительной программы. Около их стола сидела большая черная собака и не спускала с них глаз, ожидая подачки.

К супругам подошел кельнер, одетый на парижский манер, в черном пиджаке и белом длинном переднике до носков сапог, и спросил их по-немецки, что они прикажут.

– Брат-славянин? – спросил его в свою очередь Николай Иванович.

– Не, господине. Немски человек, – отвечал тот. – Но я говорю по-русски. Здесь ресторан «Одесса», а я жил и в русски городе Одесса.

– Отлично… Но когда же у вас представление начнется?

– Когда публикум побольше соберется, господине. Теперь скоро. В девять часов придет музыкант – и тогда начнется.

Николай Иванович заказал себе бутылку монастырского вина, а жене велел подать апельсинов – и они стали ждать представления.

Плотоядные глаза

Публики прибывало мало, но к представлению все-таки готовились, и у эстрады стали зажигать две большие керосиновые лампы. Из дам, не считая исполнительниц увеселительной программы, в ресторане была только одна Глафира Семеновна. Актрисы косились в ее сторону, подсмеивались и что-то шептали собеседнику в красном фраке. Глафира Семеновна это заметила и сказала мужу:

– Халды… Нахалки… Чего это они на меня глаза таращат?

– Да, видишь ли, здесь, должно быть, не принято, чтоб сюда замужние дамы ходили, – отвечал Николай Иванович.

– А почему они знают, что я замужняя?

– Ну, уж это сейчас для каждого заметно. Конечно же, строго говоря, тебе здесь сидеть не совсем удобно.

– А вот хочу и буду сидеть! – капризно проговорила Глафира Семеновна. – При муже мне везде удобно. С мужем я даже еще в более худшее место пойду и никто меня не должен осуждать. Я туристка и все видеть хочу.

– Да будем сидеть, будем.

Среди публики появился англичанин в желтой клетчатой парочке, тот самый, который ехал вместе с супругами в одном вагоне. Фотографический аппарат, бинокль в кожаном чехле и баул с сигарами висели у него через плечо на ремнях так же, как и в вагоне. Он уселся за столик и спросил себе бутылку портеру.

Пришла еще одна дама-исполнительница, тоже уж почтенных лет, но в белом платье и с необычайно роскошной шевелюрой, взбитой копной на макушке и зашпиленной бронзовой шпагой необычайных размеров. Она ухарски хлопнула по плечу усача в красном фраке, подала руку накрашенным в черных платьях дамам и подсела к ним.

Невдалеке от супругов, за столиком, появился турок в статском платье и в красной феске и подмигнул дамам- исполнительницам, как знакомым. Одна из дам в черном платье тотчас же сделала ему нос, а блондинка в белом платье поднялась со стула и подошла к нему. Он велел слуге подать маленькую бонбоньерку с конфетами и передал блондинке. Она взяла ее и понесла товаркам. Те показывали знаками турку, чтобы он и им прислал по такой же бонбоньерке. Он поманил их к себе, но они не пошли. Все это наблюдала Глафира Семеновна от своего стола и наконец проговорила:

– Крашеные выдры! Туда же – жеманятся.

Но вот раздались звуки пианино. Косматый блондин в очках и с клинистой бородкой играл один из вальсов Штрауса и подмигивал дамам-исполнительницам, вызывая их на эстраду. Те отрицательно покачивали головами и ели конфеты из бонбоньерки.

Вальс кончен. Косматый блондин в очках ломал себе пальцы. В это время красный фрак махнул ему красной же шляпой. Блондин проиграл какой-то веселый плясовой ритурнель. Красный фрак вскочил на эстраду, прижал красную шляпу к груди и поклонился публике. Ему слегка зааплодировали, и он под аккомпанемент пианино запел немецкие куплеты. Распевая их, он приплясывал, маршировал, при окончании куплета становился во фронт и таращил глаза.

Наконец он закончил под жиденькие хлопки, и на смену ему появилась одна из дам в черном платье.

Она пела тоже по-немецки, но что-то жеманное, чувствительное, то прижимая руку к сердцу, то поднимая ее кверху. Голос певицы был окончательно разбит, и пела она то и дело фальшивя, но когда кончила – и ей зааплодировали.

– Это в благодарность за то, что кончила терзать уши слушателей, – язвительно заметила Глафира Семеновна.

– Да, певичка из такого сорта, что у нас в Нижнем на ярмарке прогнали бы с эстрады, – отвечал Николай Иванович.

Третьим номером пела вторая дама в черном платье. Эта пела тоже по-немецки, почти мужским басом, исполняя что-то канканистое, шевелила юбками и показывала голубые чулки. Ее также встретили и проводили жиденькими хлопками.

Но вот на эстраде появилась блондинка в белом платье, бойко подбежала она к пианино, ухарски уперла руки в боки, и весь зал зааплодировал, застучал по столу кружками, стаканами, затопал ногами.

– Mes amours! – провозгласила она и запела французскую шансонетку, подергивая юбкой, и когда кончила куплеты, то так вскинула ногу, что показала публике не только телесные чулки, но и розовые подвязки.

Восторг публики был неописуемый. Среди аплодисментов зазвенели рюмки и стаканы, застучали ножи и тарелки. Захлопал и Николай Иванович, но Глафира Семеновна дернула его за рукав и сказала:

– Да ты никак с ума сошел! При жене и вдруг аплодируешь какой-то…

– Матушка, да ведь мы в кафешантане. Зачем же ты тогда сюда просилась?

– Все равно при жене ты не должен хлопать бесстыднице.

– Душечка, она живой человек после этих немок.

– Молчи, пожалуйста.

У супругов начался спор. А блондинка уж подходила к Николаю Ивановичу и протягивала ему развернутый веер, на котором лежал серебряный лев, и говорила:

– Ayez la bonté de donner quelque chose, monsieur…

Николай Иванович смешался.

– Глаша! Надо дать сколько-нибудь, – сказал он, наконец.

– Не смей!

– Однако ведь мы слушали же. Я дам… Хоть во имя франко-русских симпатий дам. Ведь это француженка.

Николай Иванович полез в кошелек, вынул два лева и положил на веер.

– Тогда собирайтесь домой в гостиницу. Не хочу я больше здесь оставаться, – проговорила Глафира Семеновна и поднялась из-за стола, надув губы.

– Постой… Дай хоть за вино и апельсины рассчитаться. Чего ты взбеленилась-то? – спрашивал Николай Иванович супругу.

– Не могу я видеть, когда ты делаешь женщинам плотоядные глаза.

– Я сделал плотоядные глаза? Вот уж и не думал и не воображал. Кельнер! Получите! – поманил он слугу и стал рассчитываться, а к столу их подходили уж и немки в черных платьях и протягивали ему свои черные веера.

Он им положил по леву.

– Скоро вы рассчитаетесь? – торопила его Глафира Семеновна. – Я устала и спать хочу…

– Сейчас, сейчас…

– Могу только удивляться, что каждая старая крашеная выдра может вас заинтересовать…

– Да ведь сама же ты…

– Вы кончили? А то я ухожу одна.

И Глафира Семеновна направилась к выходу.

Николай Иванович сунул кельнеру мелочь и побежал за женой.

Когда они уходили из зала, на трапеции раскачивался гимнаст – мальчик-подросток в трико, а косматый пианист наигрывал какой-то марш.

Блудлив, как кошка, труслив, как заяц

От кафешантана до гостиницы, где остановились супруги Ивановы, было минут пять ходьбы, но все эти пять минут прошли у них в переругивании друг с другом. Глафира Семеновна упрекала мужа за плотоядные глаза, которыми он будто бы смотрел на певиц, упрекала за те левы, которые он положил на веера, а муж уверял, что и в кафешантан-то он пошел по настоянию жены, которая не захотела сидеть вечер в гостинице и непременно жаждала хоть каких-нибудь зрелищ.

– И вздумала к кому приревновать! К старым ведьмам. Будто бы уж я не видал хороших баб на своем веку, – сказал он.

– А где ты видел хороших баб? Где? Ну-ка, скажи мне, – с яростью накинулась супруга на Николая Ивановича. – Где и когда у тебя были эти бабы?

– Да нигде. Я это так, к слову… Мало ли мы с тобой по каким увеселительным местам ездили! Пол-Европы объездили и везде поющих и пляшущих баб видели. Да вот хоть бы взять «Мулен Руж» в Париже.

– Нет, нет, ты не виляй. От меня не увильнешь. Я не дура какая-нибудь. Ты не про Париж мне намекнул, а, очевидно, про Петербург.

Николай Иванович стиснул зубы от досады на беспричинный гнев супруги и после некоторой паузы спросил:

– Послушай… У тебя не мигрень ли начинается? Не нервы ли расходились? Так я так уж и буду держать себя. Наберу в рот воды и буду молчать, потому при мигрени тебя в ступе не утолчешь.

– Бесстыдник! Еще смеешь хвастаться перед женой, что у тебя в Петербурге были какие-то особенные бабы! – сказала Глафира Семеновна и умолкла.

Они подошли к подъезду гостиницы. Швейцар распахнул им дверь и с улыбкой приветствовал их:

– Добр вечер, экселенц! Добр вечер, мадам экселенц!

Он дал звонок наверх. С лестницы навстречу супругам бежал коридорный и тоже приветствовал их:

– Заповидайте[50], экселенц! Заповидайте, мадам. Русски самовар? – спросил он их.

– Да пожалуй… давай самовар. От скуки чайку напиться не мешает, – сказал Николай Иванович, взглянув на часы.

Часы показывали всего одиннадцать. Коридорный отворил супругам их комнату, зажег лампу и подал визитную карточку.

– Опять корреспондент! – воскликнул Николай Иванович. – А ну их к лешему! Надоели хуже горькой редьки.

– А кто виноват? – опять вскинулась на него жена. – Сам виноват. Не величайся превосходительством, не разыгрывай из себя генерала.

Николай Иванович надел пенсне на нос, прочел надпись на карточке и сказал:

– Нет, это не корреспондент, а прокурор.

– Как прокурор? – испуганно спросила Глафира Семеновна.

– Да так… Прокурор Стефан Мефодьевич Авичаров. Прокурор…

Глафира Семеновна язвительно взглянула на мужа и кивнула ему:

– Поздравляю! Доплясался.

– То есть как это доплясался? – спросил тот и вдруг, сообразив что-то, даже изменился в лице.

По спине его забегали холодные мурашки.

– Когда приходил этот прокурор? – спросила Глафира Семеновна коридорного.

Тот объяснил, что прокурор не приходил, а что прокурор этот приехал из Пловдива, остановился в здешней «гостильнице и молит да видя экселенц»[51].

– То есть здесь в гостинице этот прокурор живет? – переспросил Николай Иванович, для ясности ткнув пальцем в пол, и, получив подтверждение, почувствовал, что у него несколько отлегло от сердца. – Идите и принесите самовар и чаю, – приказал он коридорному.

Тот удалился.

Глафира Семеновна взглянула на мужа слезливыми глазами и сказала:

– Вот до чего ты довел себя присвоением не принадлежащего себе звания. Генерал, генерал! Ваше превосходительство!

– Да когда же я присваивал себе превосходительство? Мне другие присвоили его, – оправдывался Николай Иванович.

– Однако вот уже на тебя обратил внимание прокурорский надзор.

– Это что прокурор-то карточку подал? Да что ты! Сначала я так же подумал, но когда коридорный сказал, что прокурор живет здесь в гостинице, то очевидно, что он по какому-нибудь другому делу хочет меня видеть.

– Да. Прокурор нарочно приказал сообщить тебе, что он живет в гостинице, чтобы не спугнуть тебя… Какой ты простак, посмотрю я на тебя.

– Да что ты! Ты ошибаешься… У страха всегда глаза велики…

Так говорил Николай Иванович, но чувствовал, что его ударяет в жар.

Он встал со стула и в волнении прошелся по комнате.

– Нам нужно завтра же утром уезжать отсюда – вот что я тебе скажу, – объявила ему жена.

– Да я с удовольствием… На самом деле нам здесь больше уже и делать нечего… мы все осмотрели, – отвечал он. – А только если бы этот прокурор что-нибудь насчет преследования меня по закону, то с какой стати ему было карточку свою у меня оставлять? Ну, явился бы он прямо и спросил: с какой стати? По какому праву?

– Да неужели ты не знаешь судейских? Они пускаются на все тонкости, чтоб затуманить дело и не спугнуть.

– Душечка, да ведь я ни бежать, ни скрываться никуда не собирался, – старался Николай Иванович представить жене свое положение в хорошем свете, но уж и сам не верил своим словам. – С какой стати я побегу?

Голос его дрожал, глаза блуждали.

– А между тем теперь-то именно и надо бежать, – сказала Глафира Семеновна.

– Да поедем, поедем завтра утром в Константинополь. Поезд, который вчера привез нас сюда, ежедневно, спустя час, и отходит отсюда в Константинополь, стало быть, завтра в первом часу дня мы и отправимся на железную дорогу. Можно даже уехать раньше на станцию…

– И непременно раньше. Да не изволь сегодня с вечера и намекать кому-либо в гостинице, что мы завтра уезжаем.

– Зачем буду намекать? С какой стати? Завтра утром, перед самым отъездом, только скажем, что уезжаем.

– Ну, то-то. А я сейчас, с вечера, после чаю, потихоньку уложу все наши вещи, – продолжала Глафира Семеновна. – А завтра утром, чтобы избежать визита прокурора, мы можем пораньше уехать куда-нибудь.

– Делай как знаешь, тебе с горы виднее, – отвечал Николай Иванович. – Но зачем ты меня пугаешь! Право, мне думается, что прокурор так оставил свою карточку…

– Станет прокурор без причины карточку оставлять! Дожидайся!

Коридорный внес самовар и чайный прибор. Супруги начали пить чай, но ни Николаю Ивановичу, ни Глафире Семеновне не пилось. Николая Ивановича била даже лихорадка.

– Глаша! Меня что-то знобит. Не принять ли мне хинину? – сказал он жене.

– Блудлив, как кошка, а труслив, как заяц, – произнесла та и полезла в баул за хинином.

Применение сербским деньгам

Хоть и бодрил себя Николай Иванович, но прокурорская карточка произвела на него удручающее действие. Он в волнении ходил по комнате и думал: «Черт возьми, еще задержат да начнут следствие о присвоении не принадлежащего звания. А задержат, так что тогда? Ведь это недели на две, а то так и на три. Знаю я, как следствие-то производят! Через час по столовой ложке. А потом суд… Приговорят к штрафу… Да хорошо, если еще только к штрафу. А как к аресту дня на два, на три? Вот и сиди в клоповнике. Наверное у них клоповник. Уж если у нас в провинции… А ведь это ничего, что столица Болгарии София, а такая же глушь, как и провинция. А на три недели задержат, так что мы будем делать здесь? Ведь тут с тоски подвесишься. А бедная Глаша? Впрочем, она не бедная. Ее жалеть нечего. Она меня тогда поедом съест, загрызет и съест, так что от меня одни сапоги останутся. Разве откупиться? Разве поднести взятку завтра этому прокурору, если он нас остановит завтра? – мелькнуло у него в голове. – Поднесу, непременно поднесу. Наверное, здесь берут, – решил он. – Уж если у нас берут, то здесь и подавно. И подносить надо сразу. Как только прокурор войдет к нам, сейчас: «Пожалуйста, сделайте так, что как будто вы не застали нас, как будто уж мы выехали из Софии. Что вам?.. Во имя славянского братства это сделайте. Ведь мы русские и вас освобождали. Неужели вы захотите погубить руку, может быть, хотя и преступную, но все- таки освободившую вас, болгар, руку русскую, чувствующую к вам братскую любовь? – рассуждал Николай Иванович, мысленно произнося эти слова. – А сколько же поднести? Пятьдесят, восемьдесят, сто рублей? – задал он себе вопрос и тут же ответил: – Нет, сто рублей, я думаю, много. Поднесу восемьдесят. Русскими деньгами поднесу. Пусть меняет. Стой, стой! – остановился он в раздумье и пощипывая бороду. – Поднесу-ка я ему сербские бумажки, которые привез сюда из Белграда. У меня их больше чем на девяносто рублей, и их все равно никто не берет здесь в промен, а прокурору-то разменяют. Поднесу! Их и поднесу!» – решил он мысленно и машинально кинул окурок папиросы, которую курил.

– Николай! Да ты никак ошалел! – закричала на него Глафира Семеновна. – К чему ты это озорничаешь и кинул окурок с огнем в наш сундук с вещами! Ведь пожар сделать можешь.

Она в это время укладывала свои вещи и стояла перед открытым сундуком.

– Виноват, душечка, прости! Действительно, я ошалевши, – опомнился Николай Иванович. – Эта история с прокурором не дает мне покою.

И он кинулся к сундуку искать окурок.

– Да уж вынула, вынула, – сказала ему жена, взглянула на него, увидала его жалкую, удрученную физиономию, и ей сделалось жалко его. – Не знаю только, к чему ты так особенно убиваешься, – прибавила она. – Ведь, в сущности, ты всегда можешь отпереться, что ты назвался генералом. Ведь слуге ты сказал только на словах, что ты превосходительство, а письменных доказательств никаких нет.

– На словах, на словах, – подхватил Николай Иванович, несколько повеселев. – Только на словах.

– Ну, так вот так и отвечай: «Знать, мол, ничего не знаю, ведать не ведаю, паспорт у меня в порядке, а если меня люди вздумали звать превосходительством, то я в этом не виноват».

– Так и скажу, так и скажу, милая. Действительно, я ни в чем не виноват. Люди это все, а не я, гостиничная и ресторанная челядь вздумала меня называть превосходительством. Они и этим проклятым репортерам и корреспондентам сообщили, что генерал Иванов приехал, – говорил Николай Иванович. – И знаешь, что я решил сделать? Я решил завтра же, как только прокурор войдет к нам, по первому же абцугу дать ему взятку, поднести сербские бумажки. Ведь все равно их у нас здесь не берет ни банк, ни меняла. К трем жидам-менялам давеча после обеда заезжали – ни один жидюга не разменял.

– Смотри, как бы не раздражить этим. Это уж ты потом. А на первых порах только отпирайся. Знать, мол, не знаю, ведать не ведаю.

– Так и стану говорить, а только ведь свидетели будут. Первый свидетель – это коридорный. Когда я ему подал мою карточку для записи моей фамилии на доске, он спросил меня: «Экселенц?» – и я ответил ему: «Хорошо, пишите экселенц. Я экселенц». Вот так что-то в этом роде. Не вызвать ли разве сейчас коридорного да не сунуть ли ему десяток левов, чтобы он ничего этого прокурору не рассказывал? – задал жене вопрос Николай Иванович.

– Что ты! Что ты! Так все дело испортишь. Вот еще что выдумал! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ты с коридорным держи себя по-прежнему гордо и с достоинством. А то якшаться с коридорным! Подкупать его?

– Ну, так я только прокурору. Прокурору надо дать. Прокурору я осторожно… Как только я увижу, что он клонит речь к тому, чтобы задержать меня в Софии, я сейчас: «Не можете ли вы сделать для меня, как для русского славянина, услугу?.. Ввиду, мол, поворота в Болгарии ко всему русскому, услугу русскому человеку. Есть, мол, у меня сербские бумажки, а их не меняют. Так не разменяют ли их вам?» Вот эдаким манером и подсуну. Он поймет.

– Ну, как знаешь. А только делай уж это в крайнем случае, – согласилась супруга и, окончив укладывать в сундук вещи, легла в постель.

Николай Иванович продолжал ходить по комнате и строить планы завтрашнего свидания с прокурором. Через несколько времени он остановился перед постелью жены и сказал:

– Глаша! Да не уехать ли нам сейчас куда-нибудь на перекладных? Ведь есть же здесь почта и почтовые лошади. Удерем.

– Это ночью-то? Да ты в уме?! Тогда уж прямо навлечешь на себя подозрение, и тот же коридорный сейчас даст знать прокурору, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да, да… Ведь прокурор-то здесь в гостинице живет, – спохватился Николай Иванович и опять в беспокойстве зашагал по комнате, пощипывая бороду.

– Теперь тебе нужно держать себя как можно спокойнее и веселее, будто бы ничего не произошло и ты ничего не знаешь.

– Однако мы можем ехать в какой-нибудь монастырь. Будто бы едем на богомолье, чтоб поспеть к заутрени. Давеча наш проводник говорил о каком-то монастыре в трех часах езды от Софии. В монастыре и скроемся.

– Никуда я ночью не поеду. Сам же ты слышал, что здесь в горах повсюду разбойники. Уж лучше в руки прокурору попасть, чем к разбойникам, – отрезала Глафира Семеновна и прикрикнула на все еще шагавшего из угла в угол мужа: – Да не вертись ты перед моими глазами! Мечешься, как тигр в клетке. Дай мне успокоиться и заснуть. У меня и так мигрень, а ты… Ложись спать! Утро вечера мудренее.

Николай Иванович послушался жену, разделся и лег в постель, но ему не спалось. Он долго ворочался с боку на бок и строил планы своей встречи с прокурором.

Заснул он только под утро. Во сне ему снился прокурор.

Бегство не удалось

Проснулся Николай Иванович на другой день рано. Еще только светало. Первое, что у него мелькнуло в голове, – слово «прокурор».

«Господи! Пронеси беду мимо!» – проговорил он мысленно и уж не мог больше заснуть, хотя часы показывали только седьмой час.

Ему даже и не лежалось. Он встал, надел туфли, накинул на себя пальто вместо халата, сел к столу и принялся курить. Глафира Семеновна еще спала. Он злобно посмотрел на нее и подумал: «Спит, глупая! Как будто бы мое несчастье ее и не касается! Ведь задержат меня здесь, так и ей придется остаться со мной. Ах, женщины, женщины, как вы легкомысленны!» – подумал он.

Но он все-таки не хотел будить жену и перешел в другую комнату, ту самую, которую он взял вчера себе для приемной, чтоб принимать газетных корреспондентов. Здесь было холодно. Ее с вечера не натопили. Его стало знобить, и он, усиленно куря папиросы, стал ходить из угла в угол.

Время тянулось медленно. Дабы наполнить досуг, Николай Иванович сходил за платьем и за сапогами, оделся и уж сверх платья надел на себя пальто. Затем пересчитал от нечего делать имеющееся у него золото, русские бумажные деньги и сербские бумажки. В коридоре стали раздаваться шаги. «Позвать разве слугу и потребовать чаю? – задал он себе вопрос. – Кстати, спрошу его, не идет ли какого-нибудь поезда по направлению к Константинополю раньше полудня. Тогда можно с этим ранним поездом и уехать куда-нибудь, а уж там и пересесть на константинопольский поезд. В Константинополь есть всего один поезд, в первом часу дня, это я знаю, а может быть, не найдется ли раньше другого поезда до какого-нибудь хоть паршивенького городка? Нам только бы уехать из Софии».

Соображая все это, он сделал еще несколько шагов по комнате, постоял в раздумье около пуговки электрического звонка и, наконец, нажал кнопку.

Коридорный явился, приветствовал Николая Ивановича с добрым утром и спрашивал, хорошо ли он почивал.

– Чаю, самовар… Вот в эту комнату подадите… – приказал ему Николай Иванович, но о поезде, дабы не навлечь на себя подозрения, сразу его не спросил…

Явился чай с пыхтящим, по-прежнему грязным самоваром, но самовар этот уже не привел в умиление Николая Ивановича. Поставив на стол принадлежности для чаепития, коридорный остановился у дверей и улыбаясь проговорил:

– Днесь можете заповедать на обед русски щи, господине экселенц. Готовач сказал, что он может готовити.

Николая Ивановича взорвало.

– Какой тут обед! Мы хотим сегодня, как можно раньше, уехать в Константинополь, – сказал он.

– Сей день? Днесь? – удивился коридорный.

– Да, да… Сегодня утром… И чем раньше, тем лучше. Я получил на почте письмо.

Коридорный стал доказывать, что «трен железницы»[52]идет в «Цариград» только в час дня и «экселенц» всегда успеет пообедать.

– Нет, нет, мы хотим уехать даже раньше часу. Нам нужно встретиться до часу кое с кем на следующей от Софии станции… Я забыл, как эта станция называется. Так вот нет ли какого-нибудь поезда пораньше, хоть и не до Царьграда?

– Есте. Имам, экселенц… До Беловы… – отвечал коридорный.

– Вот, вот… До Белова нам и надо, – подхватил Николай Иванович. – Когда идет этот поезд?

Оказалось, что до Беловы есть местный поезд в одиннадцать часов утра. Николай Иванович оживился.

– Вот и отлично! Вот на этом поезде мы и поедем, – заговорил он. – Пожалуйста, поскорей приготовьте нам счет и экипаж. Поскорей только! Мы уедем на железную дорогу в десять, даже в девять часов. Чем скорее, тем лучше. Так, пожалуйста, поскорей. Бакшиш вам будет хороший.

Коридорный поклонился и исчез.

– С кем это ты там разговариваешь? – послышался из другой комнаты заспанный голос Глафиры Семеновны.

– А! Проснулась! Вставай, милая, скорей! – воскликнул Николай Иванович. – В девять часов мы уезжаем. Есть ранний поезд до какой-то Беловы, черт ее дери! Вот в эту Белову мы и поедем. Ведь нам, в сущности, все равно, куда бы ни ехать, только уехать, а это по дороге в Константинополь. О господи, господи! Пронеси только мимо этого прокурора! – вздохнул он.

Было уже семь часов. Глафира Семеновна стала вставать. Началось надевание чулок, юбки. Затем последовало умывание. Умывался и Николай Иванович и ворчал на жену.

– Просто удивляюсь я на тебя! Как можно до этой поры спать, если над нами стряслась такая беда, – говорил он. – Я уж давно встал. У меня и чай готов. Ты это что? Капот надеваешь? Нет, уж ты прямо дорожное платье надевай. Я и экипаж заказал. Мы как напьемся чаю, так сейчас и поедем на станцию.

– Хорошо, хорошо. Только ведь прокурор нас может и на станции захватить, – отвечала она. – Там даже хуже… Ведь он может нам сделать скандал при публике.

– Что ты меня пугаешь, что ты меня пугаешь, милая! – закричал муж и схватился в отчаянии за волосы. – Ах, кругом вода! – вздохнул он и, подумав, прибавил: – Впрочем, будь что будет, а все-таки мы уедем на станцию как можно раньше.

Через четверть часа супруги сидели в «приемной» и пили остывший чай.

– Хоть бы поесть что-нибудь… в дорогу, – сказала Глафира Семеновна.

– Какая тут еда, милая! Только бы удрать поскорее. Там на станции чего-нибудь поедим, – проговорил Николай Иванович. – И удивляюсь я, как ты можешь при такой тревоге еще есть хотеть! Впрочем, ведь вот булки поданы. Кушай. О, только бы все это благополучно пронеслось – большую свечку я поставлю! – вздыхал он.

Раздался стук в дверь. Николай Иванович вздрогнул.

– Святители! Уж не прокурор ли? – прошептал он.

Но это был слуга. Он принес счет гостиницы и сообщил, что в девять часов экипаж будет у подъезда. Николай Иванович заплатил ему по счету и дал пять левов на чай. Коридорный чуть не до земли поклонился ему.

– Слушайте… – наставительно сказал ему Николай Иванович. – После нашего отъезда, если кто будет спрашивать про нас, всем говорите, что мы не в Царьград, а в Вену уехали. Поняли?

– Разбирам, господине экселенц, – снова поклонился коридорный и удалился.

– Ну, Глафира Семеновна! Все ли у тебя уложено? Будь наготове. Господи, как бы поскорее удрать! – прошептал Николай Иванович и в нетерпении зашагал из угла в угол по комнате, нервно затягиваясь папироской.

Так прошло с полчаса. Но вот опять стук в дверь.

– Кто там?! – закричал Николай Иванович.

За дверью по-болгарски разговаривали два голоса. Наконец, в комнату заглянул коридорный и доложил:

– Экселенц! Господин прокурор молит да видети экселенц.

Николай Иванович весь застыл на месте и побледнел. Глафира Семеновна слезливо заморгала глазами.

Я вам не товарищ

В комнату мешковато вошел несколько неуклюжий, но с красивым лицом бородатый брюнет средних лет, гладко остриженный, в черном жакете и серых брюках и раскланялся.

– Позвольте отрекомендоваться: ваш сосед по номеру, прокурор болгарской службы Стефан Авичаров, – сказал он чисто по-русски. – Простите, что беспокою вас в такой неурочный час, но, сейчас узнав от здешней прислуги, что вы сегодня утром уже уезжаете, не мог отказать себе в удовольствии поговорить с вами, тем более что, может быть, мы уже и старые знакомые. Николай Иванович Иванов, как я прочел на доске у швейцара? – спросил он. – С ним я имею удовольствие говорить?

Николай Иванович, бледный как полотно, попятился и, взявшись за спинку стула, отвечал:

– Точно так-с, Николай Иванович Иванов, петербургский купец Иванов, а это вот моя жена, Глафира Семеновна, но должен вам сказать, что все то, в чем вы меня подозреваете, совершенно несправедливо, и я знать ничего не знаю и ведать ничего не ведаю.

Прокурор вытаращил глаза.

– Да-с, – продолжала за мужа Глафира Семеновна. – Все, что вы об нас думаете, все это совершенно напрасно. Мы мирные туристы, ездим с мужем ежегодно по Европе для своего образования и, посетив славянский город Софию, уж никак не ожидали, что попадем под какое-то подозрение. Мы, как русские люди, ожидали от своих братьев- славян дружественной встречи, а не придирок от судейских лиц.

– Именно, именно… – опять подхватил Николай Иванович. – Тем более что в настоящее время в Болгарии поворот ко всему русскому.

Прокурор слушал и недоумевал.

– Позвольте… Тут, очевидно, какое-то недоразумение… Надо объясниться, – проговорил он.

– Да и объясняться нечего. Я ничего не знаю. Хоть под присягу меня, так ничего не знаю. Вольно ж было людям величать меня бог знает как! А я ничего не знаю, – стоял на своем Николай Иванович.

– Да, тут недоразумение, – повторил прокурор, – а потому позвольте рассеять это недоразумение и уверить вас, что визит мой не имеет никакого служебного характера.

– О, знаем мы вас, судейских! – сказала ему Глафира Семеновна.

Прокурор сконфузился и приложил руку к груди.

– Мадам Иванова, мне, право, так совестно, что я причинил вам своим визитом такую неприятность, но позвольте вас заверить честным словом, что мой визит чисто дружественный, – проговорил он. – Я воспитывался в России, окончил курс в Московском университете, люблю русских и пришел поговорить о России. А почему именно я осмелился прийти к вам – я это вам сейчас расскажу. В бытность мою в семидесятых годах в Московском университете у меня был товарищ по курсу Николай Иванович Иванов…

– Нет-с, никогда я не был вашим товарищем по курсу, – перебил его Николай Иванович. – Я петербуржец и учился в петербургском коммерческом училище, да и там-то курса не кончил. Не товарищ-с…

– Да, теперь я сам вижу, что не товарищ, и прошу меня извинить, что обеспокоил вас. Мое почтение, – поклонился прокурор, пятясь к двери. – Но, уходя от вас, должен признаться, что и я от русских ожидал более любезного приема. Еще раз извините.

Прокурор уже взялся за ручку двери, как вдруг Николай Иванович, весь просияв, закричал ему:

– Постойте, постойте, господин прокурор! Так вы нас ни в чем не подозреваете? Вы к нам пришли не следствие производить?

– Какое же следствие, помилуйте! – вскричал прокурор в свою очередь и остановился у дверей. – Я просто чаял встречи с Николаем Ивановым, товарищем моим по университету, вашим однофамильцем.

Николай Иванович развел руками.

– Тогда, батенька, прошу покорно остановиться и присесть, – сказал он. – Тут прямо недоразумение. Очень приятно познакомиться. Глаша! Проси господина прокурора садиться, – обратился он к жене. – А вас, господин прокурор, позвольте познакомить с моей женой, Глафирой Семеновной.

Рукопожатия, поклоны. Прокурор сел. Сели и супруги Ивановы. Николай Иванович предложил прокурору папироску и пояснил:

– Русская… Из России с нами через три таможни переехала. Жена моя пятьсот штук папирос в коробке под своей шляпкой провезла.

– Рассказывай, рассказывай! – подмигнула Глафира Семеновна мужу. – А господин прокурор и привяжется.

– Сударыня, зачем вы меня ставите в такое неловкое положение?.. – пожал плечами прокурор, приложив руку к сердцу. – Ведь я у вас в гостях, так неужели же я?..

– Ну, да я шучу, конечно, а все-таки какой вы вообще опасный и неприятный народ по своей должности. Ведь вот вы нас как напугали вчера своей карточкой! Муж всю ночь не спал. Да и вчера, и сегодня поутру в переполохе. Знаете, уж я вам признаюсь, что из-за вашей карточки мы сегодня решили бежать из Софии куда глаза глядят, – говорила Глафира Семеновна.

– Да что вы! Что вы! – удивился прокурор. – Бога ради, расскажите, в чем дело.

– Нет, нет, Глаша, не рассказывай! – остановил за руку жену Николай Иванович. – Я очень рад господину прокурору, но не надо рассказывать.

– Отчего же? Пусть господин прокурор знает. Даете мне, господин прокурор, слово, что не будете преследовать моего мужа? – улыбнулась Глафира Семеновна.

– Да что вы, что вы, мадам Иванова! С какой же это я стати! Ведь уж наверное вы человека не зарезали и ничего не украли.

– Но все-таки прегрешили перед законом.

И Глафира Семеновна подробно рассказала прокурору всю историю с превосходительством. Прокурор расхохотался.

– Позвольте… Да тут и состава-то преступления нет! – говорил он. – Ну, теперь мне понятно, отчего вы меня чуть не на рога приняли! Я слушаю давеча ваши речи и дивлюсь им. «Не русские люди, думаю. Так русские гостей не принимают».

– Нет-с, истинно русские люди. Славяне с берегов Волги и Невы! – воскликнул Николай Иванович, повеселев в свою очередь. – На Волге мы родились, а на Неве воспитались. Славянское гостеприимство считаем выше всего, и чтоб вам это доказать на деле – позвольте вам сейчас же предложить шампанского.

Он вскочил со стула и, бросившись к звонку, нажал пуговку.

– Послушай, Николай! Ты уж не спрашивай одного шампанского, – сказала ему жена. – Ты уж закажи и хороший завтрак. Я ужасно есть хочу. Надо нам позавтракать перед отъездом. Вот и господин прокурор разделит с нами трапезу. Надеюсь, что вы не откажете, мосье…

– Авичаров… – подсказал прокурор и ответил: – Могу только поблагодарить, хотя, право, мне так совестно…

– Ну вот… Какая же тут совесть! Ведь не взятку же мы вам завтраком подносим, что вы не нашли состава преступления в проступке моего мужа, а просто нам приятно позавтракать в компании. Ведь каждый день мы с мужем глаз на глаз, так вообразите, как нам это надоело! И наконец, мой муж любит выпить, а я не пью, и ему выпить не с кем, – закончила Глафира Семеновна.

– Верно, верно! – подхватил Николай Иванович. – А сегодня на радостях, что мой переполох так благополучно кончился, я готов пображничать с особенным удовольствием!

Вошел коридорный и подобострастно остановился у дверей.

– Завтрак нам нужен, – весело обратился к нему Николай Иванович. – Как завтрак по-болгарски?

– Подхаеване, экселенц!

– Цыц! Не смей меня так называть! Никогда я экселенцем не был, – погрозил ему пальцем Николай Иванович. – Так вот подхаеване на три персоны нам требуется. Что вы можете подать нам самого лучшего? Впрочем, о завтраке поговорим вон в той комнате. При госте завтрак не заказывают.

И Николай Иванович повел коридорного в соседнюю комнату.

Русские присловья

Завтрак был обильный, хотя и не отличался особенной изысканностью. Как и вчера, кушанья, принесенные из ресторана, не находящегося при гостинице, были только теплы, но все это не мешало компании и в особенности Николаю Ивановичу и его гостю, прокурору, есть с большим аппетитом. Были поданы бульон, жареная константинопольская рыба скумбрия, бифштексы с картофелем и солеными оливками вместо огурцов и пирожное. На закуску – сардинки, икра и русские кильки из Ревеля. Перед закуской пили русскую водку с московским ярлыком на бутылке, которую коридорный, шаром катавшийся от усердия, принес с особенной торжественностью и говорил, мешая русскую речь с болгарской:

– В гастрономическом складе Панахова все есть. В Вене того не найдете, господин, что есть в складе Панахова. Спросите молока от птицы штраус – и то есть.

– А ну-ка, принеси штраусового молока бутылку! – засмеялся Николай Иванович.

– Позвольте, позвольте… Да вы меня и без птичьего молока на убой закормите, – заметил прокурор, обозревая яства, которые были все сразу принесены из ресторана и все сразу поданы.

– Так и надо-с, так и надо по русскому обычаю. Нука, по рюмочке русской водочки да с килечкой…

– Охотно, охотно выпью русской водки. Давно ее не пивал. Ведь у нас здесь есть водка – ракия, но она из слив гонится, очень душиста, и ее пьет только простой народ. Ну-с, за ваше здоровье!

Прокурор чокнулся с Николаем Ивановичем, и при этом последний воскликнул, обращаясь к жене:

– Глаша! Кто бы час тому назад мог поверить, что я с прокурором буду водку пить!

И он ловко, по-русски, опрокинул себе в рот рюмку с водкой.

– Повторить! – обратился он через минуту к прокурору. – По одной рюмке нельзя. По одной хромать будем.

Было повторено, и сейчас же последовал возглас Николая Ивановича:

– По третьей, господин прокурор! Бог троицу любит.

– Выпьем и по третьей, Николай Иваныч, – согласился прокурор, прожевывая сардинку. – Но не зовите меня прокурором. Какой я теперь прокурор! Зовите по имени и отчеству, как я вас зову. Я Степан Мефодьич.

– Без четырех углов дом не строится, Степан Мефодьич! – восклицал Николай Иванович после третьей рюмки. – Мы еще икрой не закусывали.

– О, как мне все эти ваши русские присловья напоминают Москву, где я провел мои лучшие годы жизни, студенческие годы! И надо бы отказаться от четвертой, но после этих русских присловий – не могу, – отвечал прокурор.

При четвертой рюмке Глафира Семеновна начала уже коситься на мужа и прокурора и заметила:

– Да кушайте вы прежде бульон-то. Он и так уж холодный, а вы его заморозите.

– Ничего. Холодный бульон иногда даже лучше, – дал ответ Николай Иванович. – Вот мы еще по пятой вонзим в себя, да и за бульон…

– Нет, нет! Я больше уж не могу… – стал отказываться прокурор.

– Да ведь какие рюмки-то маленькие! Разве это рюмки! Ведь это ликер пить, а не водку. Нельзя, нельзя, Степан Мефодьич, отказываться от пятой. Пятая – крыша. Где же это видано, чтобы дом о четырех углах был без крыши!

Прокурор улыбнулся Глафире Семеновне хмельными глазами, развел руками и произнес:

– Представьте, сударыня, ведь уговорил меня ваш муж. Уговорил! Против таких аргументов не могу отказаться. Действительно, дому нельзя быть без крыши! О, русские присловья, русские присловья! Когда-то болгарский язык выработает себе что-нибудь подобное! Выпьемте и примемся за бульон.

Было выпито по пятой. Николай Иванович и прокурор затем вылили в себя по чашке бульону и принялись за скумбрию.

Коридорный внес бокалы и бутылку шампанского.

– Боже мой! Да вы и в самом деле шампанского заказали! Ведь это будет чисто лукулловский пир! – воскликнул прокурор. – Напрасно, напрасно.

– Что за напрасно! Я рад-радехонек, что цел-то остался! Ведь я думал, что вы меня заарестуете, – отвечал Николай Иванович.

Прокурор пожал плечами.

– Откуда вам могли такие мрачные мысли прийти! – сказал он.

– А вот подите же, пришли! Ведь меня, должен вам сказать, здешние газетные репортеры за какого-то русского дипломатического агента приняли, были и здесь в гостинице, ловили меня и по ресторанам и расспрашивали, что я думаю про нынешнюю Болгарию, что я заметил особенное в Софии, а я их не разубеждал, что я простой русский путешественник. Ведь сегодня, я думаю, уж обо всем этом есть в газетах, – рассказывал Николай Иванович.

– Любопытно прочесть. Надо послать за газетами, – сказал прокурор.

– Потом, потом… На железной дороге купим. Ведь теперь некогда читать. Теперь, господин прокурор, пить да есть надо.

– Опять прокурор!

– Виноват, Степан Мефодьич. А ведь рыбка-то плавала! – вдруг воскликнул Николай Иванович, доедая скумбрию, и схватился за бутылку шампанского. – Ведь рыбка- то плавала, а потому и нам посуху-то нечего бродить. Надо промочить себя.

И он принялся разливать шампанское в бокалы.

– За здоровье дорогой хозяйки! – возгласил прокурор, принимая бокал с вином и чокаясь с Глафирой Семеновной. – Ужасно только мне совестно, что я, пользуясь от вас таким радушным гостеприимством, не в состоянии отплатить вам тем же, ибо сегодня после полудня уезжаю.

– Куда? – спросил Николай Иванович.

– В Филиппополь. Ведь я, кажется, говорил вам давеча, когда вошел, что уезжаю к себе в Филиппополь. Да, говорил.

– Это когда вы вошли-то? Батюшка! До того ли мне тогда было, чтобы что-нибудь слышать и понимать! Я дрожал как осиновый лист, – отвечал Николай Иванович и спросил: – А в Филиппополь по той же дороге, что и в Константинополь?

– Да как же! Едущим в Константинополь нельзя миновать Филиппополь.

– Вот и отлично. Значит, после завтрака вместе и поедем. Глафира Семеновна! Слышишь, какая приятная компания нам предстоит в дороге! Не станем и мы откладывать наш отъезд из Софии. Ведь мы здесь уж все видели, что здесь есть и что можно видеть. О, как все это хорошо устраивается, – восторгался Николай Иванович, произнося слова уже несколько заплетающимся от выпитого языком. – В дорогу захватим винца…

– Вот это винцо-то и позвольте мне захватить в дорогу, – сказал прокурор. – Тогда я буду иметь хоть маленькую возможность отплатить вам за гостеприимство.

– Э, что за счеты! Только бы было вино, а там чье оно – зачем разбирать! Брат-славянин! Ведь рыбка-то плавала! – опять воскликнул Николай Иванович.

Прокурор в восторге воздел руки кверху.

– О, русские присловья, русские присловья! – опять воскликнул он. – Ну, как при них откажешься пить! Они имеют магическое действие на волю человека! Выпьемте, Николай Иванович! Поднимаю здравицу за единение братьев-славян! За тесную дружбу!

– Живио! – закричал Николай Иванович. – Глаша! Пей!

Глафира Семеновна, смотревшая уже исподлобья на расходившихся мужа и гостя, неохотно взялась за бокал. Она не любила, когда муж ее бывал пьян, а теперь от выпитого вина у него уже даже перекосило глаза. Прокурор, тоже с посоловевшими глазами, так чокнулся с ней, что даже расплескал ее вино, выпил до дна и принялся уничтожать совсем уже остывший бифштекс с солеными оливками.

Николай Иванович вновь разливал по бокалам вино и восклицал:

– За здоровье славянских женщин! Живио!

Знай наших

В первом часу дня по улицам Софии, по направлению к железнодорожной станции, во всю прыть мчались два фаэтона. В первом из них сидели Николай Иванович и прокурор, во втором помещалась Глафира Семеновна среди саков, корзинок, баульчиков и подушек, завернутых в пледы. На козлах рядом с кучером сидел усатый молодец из гостиницы в фуражке с надписью «Метрополь». Николай Иванович размахивал руками и кричал: «Живио! Да здравствует славянское братство!» Делал он это при каждой собравшейся кучке народа, попадавшейся им по пути, и при этом лез целоваться к прокурору. У них также была кладь: в ногах в фаэтоне стояла плетеная корзинка с вином и закусками, купленными в гастрономическом магазине Панахова.

Но вот и станция железной дороги. У подъезда к ним подскочило несколько бараньих шапок, и они принялись их высаживать из фаэтонов. Николай Иванович и им закричал «живио» и «да здравствует славянство», а потом стал раздавать направо и налево никелевые стотинки, нарочно для этого наменянные, говоря:

– Получите по-русски на чай! Получите и помните славянина с берегов Волги и Невы!

Стотинки раздавались и извозчикам, стоявшим перед зданием станции в ожидании седоков. Со всех сторон сыпались благодарности и приветствия получивших:

– Благодары, господине! Проштавай! Останете с здравие! Благодары!

– Кричите ура! Вот вам еще на драку! – проговорил Николай Иванович, обращаясь к собравшимся извозчикам, и кинул им горсть стотинок на мостовую, но прокурор, бывший менее пьян, схватил его под руку и потащил в здание станции.

Глафира Семеновна следовала сзади чуть не плача и бормотала по адресу мужа:

– Пьяный безобразник! Серый мужик! Бахвал бесстыдный!

Николай Иванович, слыша эти слова, оборачивался к ней и говорил заплетающимся языком:

– Пусть прокурор посадит меня в кутузку, если я пьяный безобразник! Пусть! А если он не сажает, то, стало быть, он очень хорошо понимает, что это не безобразие, а славянское единство. Прокурор! Степан Мефодьич! Ведь это славянское единство? Правильно я? – приставал он к прокурору.

– Идемте, идемте… Поезд из Вены в Константинополь прибыл уже, и надо садиться, а то опоздаем! – торопил его прокурор.

– Нет, я желаю знать мнение прокурора – славянское это единство или безобразие? Прокурор! Душка, скажи! – допытывался у прокурора Николай Иванович и воскликнул: – Чувствую полное радушие славянской души и хочу обнять всех братьев, а она: пьяное безобразие!

Поезд действительно уже пришел из Вены и минут через десять должен был отправиться в Константинополь, так что супруги и прокурор еле успели, с помощью проводника из гостиницы, купить билеты, сдать свой багаж и поместиться в купе. Николай Иванович опять стал «серебрить» бараньи шапки, принесшие в купе подушки и саки. Опять приветствия «благодары» и «останете с здравие». Проводнику за его двухдневную службу Николай Иванович дал две большие серебряные монеты по пять левов и сказал:

– Вот тебе, братушка, на ракию и ребятишкам на молочишко! Не поминай лихом славянина с берегов Невы, и помни, какой такой русский человек Николай Иванов сын Иванов!

Проводник так ему поклонился в благодарность, что хлопнул картузом с надписью «Метрополь» по полу вагона и произнес, весь сияя:

– Прощайте, экселенц! Прощайте, ваше высокопревосходительство!

Поезд тронулся.

– Стой! Стой! – закричал Николай Иванович. – Что ж мы газеты-то хотели купить, где про меня напечатано!

И он даже вскочил с места, чтоб бежать из вагона, но прокурор схватил его за руку и остановил:

– Куплены, – сказал он, доставая из кармана газеты. – Я купил.

– А ну-ка, прочти и переведи. Ведь по-болгарски-то мы хоть и два пенсне на нос взденем, все равно ничего не поймем, хоть и русскими буквами писано.

Прокурор развернул одну газету и стал пробегать ее.

– Есть, – сказал он. – Действительно, пишут про вас, что вы дипломатический агент, отправляющийся в Константинополь в русскую миссию с каким-то поручением. Затем сказано, что на предложенный вам вопрос, с каким именно поручением, – вы отказались приподнять завесу.

– Да, отказался. С какой же стати я буду отвечать, если я ничего не знаю!.. – бормотал Николай Иванович. – Решительно ничего не знаю.

– Далее сказано, что вы с особенным восторгом отнеслись к нынешнему повороту в Болгарии ко всему русскому, – продолжал прокурор.

– А про самовары ничего не сказано?

– Есть, есть. Сказано. Напечатано, что вы высказывали удивление, отчего в болгарских гостиницах не распространен самовар.

– Ловко! Вот это хорошо, что сказано. Одобряю… В самом деле, какое же это славянское единство, если без русского самовара! Глаша! Слышишь? Вот как о нас! Знай наших! Об нас даже в газетах напечатано! – обратился Николай Иванович к жене и хлопнул ее ладонью по плечу.

Глафира Семеновна сидела надувшись и чуть не плакала.

– Оставь, пожалуйста! Что за мужицкое обращение! Хоть господина-то прокурора постыдился бы, – проговорила она, отвернулась и стала смотреть в окно.

– О-го-го! Нервы? Ну, так и будем знать. Вот, господин прокурор, и хороша она у меня бабенка, покладистая для путешествия, а уж как нервы эти самые начнутся – только черту ее и подарить, да и то незнакомому, чтоб назад не принес.

– Дурак! Пьяный дурак! – послышалось у супруги.

– Изволите слышать, какие комплименты мужу!.. А все от нервов, – кивнул Николай Иванович на жену и сказал прокурору: – А ну-ка, что в другой-то газете?.. Ведь меня расспрашивали два репортера.

Прокурор стал пробегать еще газету, ничего в ней не нашел и развернул третью.

– Здесь есть. Здесь вы названы петербургским сановником. Сказано, что приехали вместе с супругой Глафирой Семеновной, хвалите дешевизну жизни в Софии, удивляетесь ее незастроенным улицам… – рассказывал прокурор.

– Откуда он узнал, как жену-то мою зовут! – дивился Николай Иванович. – Ах да… Ведь я при нем ее называл по имени и отчеству – вот он и записал. Вот и ты, Глаша, в болгарскую газету попала! Неужто не рада? – спрашивал он жену. – Теперь вся Болгария будет знать, что у петербургского купца Николая Ивановича Иванова есть супруга Глафира Семеновна! Знай наших! Живио!

– Что ты кричишь-то! Ведь мы в вагоне… Рядом с нами в другом купе пассажиры. Бесстыдник! Скандалист! – заметила Глафира Семеновна, не глядя на него.

– Нервы у бабы… Ничего не поделаешь, – оправдывал Николай Иванович перед прокурором свою супругу и сказал: – А по сему случаю нужно выпить за болгарскую прессу. Мы еще не пили за прессу.

И он, вынув из корзинки бутылку вина, принялся ее откупоривать.

– За процветание болгарской прессы! – произнес он, откупорив бутылку, налил из нее стакан и поднес его прокурору.

– Мадам Иванова, позволите выпить? Вы все сердитесь… – обратился прокурор к Глафире Семеновне.

– Пейте. Бог с вами. Я не на вас злюсь. Вы хоть и пьете, но прилично себя держите, а на мужа… – был с ее стороны ответ.

– Милая, да что ж я-то такое делаю?! – воскликнул Николай Иванович. – Я только славянский вопль в себе чувствую. Вопль – и больше ничего. Дай ручку…

– Прочь! Оставь меня в покое!

Николай Иванович покрутил головой, смотря на расходившуюся супругу, и стал наливать стакан для себя. Прокурор с ним чокнулся, и они выпили.

Через четверть часа бутылка была выпита и лежала пустая на диване. Николай Иванович и прокурор, прижавшись каждый в угол купе, спали и храпели самым отчаянным образом.

Глафира Семеновна чистила себе апельсин и, дав волю слезам, плакала, смотря на своих спавших пьяных спутников.

Чичероне

Стучит, гремит, вздрагивает поезд, направляясь к Константинополю. Мирным сном спят, залихватски похрапывая, Николай Иванович и прокурор, а Глафира Семеновна, приблизившись к стеклу окна, с красными от слез глазами, смотрит на расстилающиеся перед ней по пути виды. Погода прекрасная, солнечная, ясная и дает возможность далеко видеть вдаль. Начиная от софийской станции поезд с полчаса мчался по горной равнине, миновал маленькие станции Казичаны и Новосельцо, пересек Искер, с особенным треском пронесясь по железному мосту, и въехал в горное ущелье. Начались величественные дикие виды на покрытый снегом хребет Витош. Поезд убавил ход и стал взбираться на крутую возвышенность. Снегу попадалось все больше и больше, поезд шел все тише и тише, и вот совсем уже тихо стал подходить по железному мосту через пропасть близ станции Вакарель. Ехавшие в вагоне вышли из своих купе в коридор и, стоя у окон, смотрели на величественное зрелище, а Николай Иванович и прокурор все еще спали сном праведника. Глафира Семеновна тоже смотрела в пропасть.

«Храни Бог! Если поезд с этого моста свалится – тут и костей не соберешь!» – подумала она. Ей сделалось жутко, и она принялась будить мужа, но тот не просыпался.

Вот и станция Вакарель – высшая точка железнодорожного пути. На станции надпись, что путь находится на 825 метрах над уровнем моря. Началось усиленное постукивание молотками по колесам вагонов. Железнодорожная прислуга суетилась, кричала. Кричали черномазые мальчики и девочки, предлагающие ключевую воду в кувшинах. Баба в опанках продавала пшеничные лепешки. Прокурор проснулся, протер глаза, взглянул на Глафиру Семеновну и сказал:

– Пардон… Как я заспался! А супруг ваш еще спит?

– Как видите, – отвечала Глафира Семеновна, радуясь, что есть с кем-нибудь хоть слово перемолвить. – А какое вы величественное зрелище проспали, когда мы сюда подъезжали! Какая пропасть! Мне даже страшно сделалось.

– О, я эту дорогу знаю отлично. Мне часто приходится ездить от Пловдива в Софию и обратно, но вот ваш муж…

– Мужа я расталкивала, но он и голоса мне не подал.

Прокурор потянулся, зевнул, покосился на пустую бутылку, лежавшую около него на диване, и спросил:

– Мы это на какой станции?

– На станции Вакарель, – отвечала Глафира Семеновна.

– Боже мой! Стало быть, мы больше часа спали. До сих пор мы все поднимались на высоту, а сейчас от этой станции будем спускаться. Здесь водораздел. До сих пор все реки текли в Черное море, а за этой станцией уж потекут в Эгейское море. Фу, как пить хочется! Жар… Это от вина. Я вообще мало пью, но при таком приятном знакомстве с вашим мужем – ошибся, перебрал лишнее.

Прокурор спустил стекло у окна, подозвал к себе девочку и жадно напился воды из кружки, опустив туда для девочки монетку в пять стотинок.

– Вы знаете, кем вся эта местность вокруг Вакареля заселена? – спросил он Глафиру Семеновну. – Здесь живет не болгарское племя, нет. Во время владычества турок тут были поселены пленные венгры, и вот обитатели здешние их потомки.

– Да они на цыган и похожи по своему черномазию, – отвечала та, смотря на кудрявого мальчика с сизо-черными волосами, поднимающего к ее окну кувшин с водой.

Звонок. Поезд стал тихо отходить от станции и не прибавлял ходу.

– Спускаемся в водораздел Эгейского моря, – сообщил своей спутнице прокурор. – Скоро пересечем границу Восточной Румелии и спустимся в долину Ихтимана. Может быть, неприятно вам, что я рассказываю? – спросил он, видя, что Глафира Семеновна хмурится. – Может быть, вы хотите покоя… чтобы никто с вами не разговаривал?

– Ах, сделайте одолжение! Говорите. Даже очень приятно. Я люблю разговаривать. Я не люблю только, когда люди много пьют.

– Усердно прошу прощения. Это была ошибка. Но ведь ваш муж своим радушием может даже мертвого заставить лишнее выпить. Итак, буду вашим чичероне и стану вам рассказывать, что знаю. У Вакареля окончился железнодорожный путь, построенный на болгарские средства, и уж теперь мы едем по турецкой дороге.

– Как? Мы уж в Турции? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Нет, но едем-то мы по железнице, построенной на турецкий счет. Турция еще после Пловдива, после Филиппополя будет. Филиппополь по-болгарски Пловдив, и мы его так и зовем. Послушайте, мадам Иванова, заедемте к нам в Пловдив на сутки. Право, у нас есть не меньше, что посмотреть, чем в Софии.

– Ах нет, нет. И бога ради, не говорите об этом мужу! – воскликнула испуганно Глафира Семеновна. – Мы теперь едем прямо в Константинополь.

– Отчего вы так против нашего Пловдива? Мне хотелось бы в Пловдиве отблагодарить вас и вашего супруга за то радушие и гостеприимство, которое вы мне оказали в Софии, – упрашивал прокурор.

– А вот этого-то гостеприимства я и боюсь, – подхватила Глафира Семеновна. – Нет, уж вы, пожалуйста, не просите и, главное, мужу ни слова… Кроме того, ему вредно пить. У него ожирение сердца.

– О боже мой! Да зачем же много пить? А Пловдив все же стоит посмотреть. Это главный город Восточной Румелии. В нем много достопримечательностей. Он древний город, основан еще Филиппом Вторым, отцом Александра Великого.

– Хоть Филиппом Десятым, так и то я не желаю заезжать.

– А какие в нем древности есть! Древний турецкий караван-сарай со свинцовыми куполами, древняя мечеть Джумая Джамизи…

– Нет-нет, не просите!

Разговаривая таким манером, они миновали станцию Ихтиман. Начались отвесные гранитные скалы. Ехали как бы в стенах.

– Любуйтесь, мадам Иванова, и запомните. Эти скалы называются Трояновы ворота. Мы едем по ущелью. Через это ущелье прошел император Траян во время его войны с Дакией, – рассказывал прокурор, но Глафира Семеновна очень равнодушно взглянула на величественные скалистые Траяновы ворота. Она боялась, что прокурор сманит ее мужа в Пловдив, а там опять начнется бражничанье.

Спустились в долину Марицы. Виднелись вдали угрюмые Родопские горы. Попадались дубовые леса. Вот и станция Костенец. Помчались дальше.

– Местность, по которой мы теперь проезжаем, должен вам сказать, мадам, хорошей славой не пользуется. Вон там в Родопских горах, да и здесь в долине проживают помаки, болгары-магометане, и они могут быть вполне причислены к полудиким. Занятие их – разбои. Покойный Стамбулов рассеял много их банд, но и посейчас еще в горах есть их шайки. Прежде здесь, по горам, без конвоя нельзя было проехать. Грабежи были страшные… Да и посейчас… Были даже случаи нападения на поезда…

– Да что вы! – испуганно проговорила Глафира Семеновна и побледнела. – О господи! А муж спит, как свинья. Что же это такое! Надо его разбудить. Николай! Николай Иваныч! Проснись! Послушай, что рассказывают!

И она в страхе принялась трясти мужа за рукав, ущипнула его за руку, дернула даже за усы.

Турецкие зверства

Николай Иванович проснулся, осоловелыми глазами смотрел на жену и прокурора и спросонья спрашивал:

– Приехали? Куда приехали?

– Никуда не приехали. Но знаешь ли ты, по какой местности мы едем? – внушительно говорила Глафира Семеновна мужу. – Мы едем по местности, которая в горах кишит разбойниками. Вот Степан Мефодьич говорит, что здесь повсюду, повсюду разбойники. Нужно быть настороже, а ты спишь, как невинный младенец.

– Позвольте, позвольте, мадам Иванова, – перебил ее прокурор. – Я рассказываю больше о прежнем, достамбуловском времени. Но Стамбулов ведь целую войну вел против них, и надо отдать ему честь, перебил или перехватал их атаманов, и шайки рассеялись.

– Вы говорили, что даже были случаи нападения на поезда.

– Были, были. Нападали, пассажиров обирали до нитки, потом брали их в плен и требовали за них выкуп. Все это было сравнительно недавно, три-четыре года тому назад, но теперь, за последнее время, у нас спокойно.

– Да ведь спокойно, спокойно, а вдруг и будет неспокойно, – проговорила Глафира Семеновна.

Прокурор пожал плечами.

– Конечно, все может случиться, но из этого не следует, чтобы так уж очень пугаться, – сказал он. – Смотрите, как вы побледнели. Воды бы вам выпить, но ее нет. Выпейте вина. Это вас приободрит. Вино есть.

– Пожалуй, дайте.

У Глафиры Семеновны дрожали руки.

Прокурор вытащил из кармана складной штопор, достал бутылку с белым вином, откупорил ее и, налив полстакана, подал Глафире Семеновне.

Та выпила несколько глотков и проговорила:

– Боже мой, по какой мы дикой земле едем! Даже на железнодорожные поезда нападают. Знала бы, ни за что не поехала! Это все ты… – кивнула она на мужа.

Тот зевал, протирал глаза и откашливался в платок.

– Ну вот… Не на кого валить беду, так на мужа. А сама только и бредила Константинополем. Ведь мы в Константинополь едем.

– Да никакой тут беды нет, и вы можете успокоиться. Теперь разбойничьи банды если где еще и существуют, то переменили свою деятельность. В прошлом году я был судебным следователем, производил следствие над двумя пойманными вожаками и познакомился с их нынешними операциями. Теперь они живут в горах и держат в страхе только селения. Чтобы никого не трогать, они распоряжаются очень просто. Берут известную дань с сел и деревень. И если дань взята – они уже ту деревню не трогают и дают у себя в горах спокойный пропуск лицам из той деревни. На следствии свидетели показывали, что у здешних разбойников на этот счет слово верное, что у них существует своя честь.

Глафира Семеновна начала успокоиваться.

– Ну а нападения на поезда? Когда было последнее нападение на поезд? – спросила она. – Не можете сказать?

– Как же, как же… Это всем памятно. Об этом ведь писали во всех европейских газетах. Это сделало страшный переполох, – отвечал прокурор. – И на самом деле нападение было возмутительно по своей дерзости. Но последнее нападение было сделано не на болгарской территории, а на турецкой. Вы поедете мимо этой станции.

– О, Господи! Спаси нас и помилуй! – перекрестилась Глафира Семеновна.

– Чего же, душечка, так уж особенно-то пугаться! – успокаивал жену хриплым от вина и сна голосом пришедший уже в себя Николай Иванович. – Ведь и у нас на Закавказской и Закаспийской дорогах были нападения на станции и на поезда, но ведь это так редко случалось.

И здесь… Неужели так-таки на нас уж и нападут, если мы поехали?

– Все-таки это ужасно! – потрясла головой Глафира Семеновна и спросила прокурора: – Так когда же было последнее нападение на поезд?

– Последнее нападение было… Я даже число помню… – отвечал он. – Последнее нападение было в ночь с 31 мая на 1 июня 1891 года. Разбойники забрались в поезд между станциями Черкеской и Синекли, связали поездную прислугу, остановили поезд и грабили пассажиров догола. Но это бы еще ничего… А дерзость их пошла дальше. Они захватили из первого класса четырех пассажиров заложниками. Это были германские подданные и лица из хорошей фамилии, со связями… Они ехали в Константинополь. Захватили их заложниками и увели в горы, а после требовали с турецкого правительства двести тысяч франков выкупа, грозя, что если выкуп к известному времени не будет внесен и положен в указанное место, убить заложников.

– Боже милостивый! – всплескивала руками Глафира Семеновна. – Ну и что же, выкуп был внесен?

– Внесли выкуп, – кивнул прокурор. – Это была банда знаменитейшего по своей дерзости разбойника. Афанас он назывался. По происхождению грек. Впоследствии он был убит в бою. Ведь целый турецкий полк ходил в горы воевать с этой шайкой разбойников.

– Ужас, что вы говорите! Ужас! – ужасалась Глафира Семеновна и спросила прокурора: – Как станция-то, около которой это случилось?

– Запомнить нетрудно. Почти русское название. Станция Черкеской. По-турецки она произносится Черкескьей…

– Нет, я даже запишу, чтобы знать.

Глафира Семеновна вытащила из баульчика записную книжку с карандашом.

– Далеко это отсюда?

– За Адрианополем. Почти под самым Константинополем, – дал ответ прокурор. – И имя разбойника запишите. Афанасий… Грек Афанас.

– Грек, стало быть, православный человек и такой разбойник! О господи! – дивилась Глафира Семеновна, записывая в книжку. – Фу, даже руки дрожат. Вон какими каракулями пишу. Вы говорите, в 1891 году это было?

– В 1891 году, в ночь с 31 мая на 1 июня. Это факт. Это во всех газетах было.

– Ну и уж после этого не нападали на поезда?

– Кажется, не нападали, – отвечал прокурор, но тотчас же спохватился и сказал: – Ах нет, нападали. Года три тому назад нападали, но уж на этот раз на нашей болгарской территории. То есть, лучше сказать, на границе турецкой и болгарской. Тоже обобрали пассажиров, но не причинили никому ни малейшей царапины. Также взяли в плен одну богатую женщину.

– Даже женщину не пощадили? – воскликнула Глафира Семеновна и прибавила тихо: – Не могу писать. Николай Иваныч, дай мне вина.

Николай Иванович поспешно налил стакан вина.

– Куда ж ты цельный-то стакан! Мне один-два глотка! – крикнула на него жена.

– Пей, пей… Остальное я сам выпью.

– Это чтобы опять натрескаться? Опомнись! Люди ужасы рассказывают, а тебе и горя мало. По такой дороге ехать – нужно быть трезвее воды.

Муж улыбнулся.

– Тебя Степан Мефодьич, шутя, пугает, а ты веришь! – сказал он, выпив остатки вина.

– Нет, это факты, факты. Неужели же я посмею шутить таким манером! А только вам теперь совершенно нечего бояться. Теперь повсюду спокойно. Вот уже года два по всей дороге спокойно.

– Так что же разбойники сделали с этой женщиной? – интересовалась Глафира Семеновна. – Поди, турецкие зверства сейчас начались?

– Не рассказывайте ей, не рассказывайте, Степан Мефодьич. Видите, она и так ни жива ни мертва, – подхватил Николай Иванович.

– Тут уж нет ничего страшного. Вообразите, впоследствии она рассказывала, что все разбойники обращались с ней буквально по-джентльменски, с предупредительностью и даже кормили ее лакомствами. Они только заставили ее написать письмо в ее дом с приказанием, чтобы за нее выслали что-то пять или шесть тысяч левов. Женщина была состоятельная, за нее выслали и положили в назначенное место в горах деньги, и она была освобождена. Но вы, мадам, бога ради, не бойтесь, – прибавил опять прокурор. – Теперь уже два года ничего подобного не случается.

Кончив рассказ, он налил себе стакан вина и выпил залпом, сказав покосившейся на него Глафире Семеновне:

– Простите, что пью… Но ужасная жажда…

Поезд убавил ход и остановился на станции Белова.

Область виноделия

Запасные пути у станции Беловы были сплошь уставлены платформами со строевым лесом, досками, дровами. Были даже решетчатые вагоны, нагруженные перепиленными на мелкие куски ветвями и хворостом. Видно было, что здесь умеют беречь лес и не дают сгнивать, как у нас в России, даже самым мелким лесным остаткам.

– Большая лесная торговля здесь, – сказал прокурор своим спутникам. – Белова – город лесопромышленников. Отсюда отправляется лес и в Константинополь, и в Австрию. От Беловы мне с вами ехать всего шестьдесят шесть километров, семьдесят верст по-вашему, а затем Филиппополь – и прощайте.

– Так скоро? – удивился Николай Иванович. – В таком случае надо проститься набело и выпить на прощанье.

– Николай! Да побойся ты Бога! – вскинула на мужа умоляющий взор Глафира Семеновна.

– А что такое? Я Бога боюсь, как следует.

– Так как же можно напиваться на такой дороге, где разбойники даже поезда останавливают!

– Да не напиваться, а выпить на прощанье. Ведь в Турцию едем. А в Турции уж аминь насчет вина. Там оно и по магометанскому закону запрещено.

– Бесстыдный ты человек! – воскликнула Глафира Семеновна и отвернулась от мужа.

– И знаете, кто здесь главный скупщик лесов на сруб? – продолжал прокурор, чтобы замять начинающуюся ссору между мужем и женой. – Знаменитый еврей барон Гирш, устроитель аргентинской колонии для евреев. Эти леса правительственные, государственные. И он здесь скупил на сруб ни много ни мало тридцать пять тысяч гектаров. Много здесь есть, впрочем, лесов и частных владельцев.

Поезд отходил от Беловы. Прокурор продолжал:

– Через полчаса будет станция Татар-Басаржик. Перемена поездной прислуги. Турецкая прислуга заменит болгарскую.

– Как? И разговор уж будет по-турецки? – спросила Глафира Семеновна.

– Нет. Большинство говорит по-французски и по-болгарски. От станции Басаржик вплоть до Константинополя будете слышать французский язык. Вплоть до Басаржика лесная местность и область лесной торговли, а после Басаржика начнется область виноделия и рисовых полей.

– Ну, вот как не выпить винца, проезжая область виноделия! – сказал Николай Иванович и улыбнулся. – Нельзя же так игнорировать местности.

Глафира Семеновна сидела молча, отвернувшись к окну, и смотрела на мелькавшие мимо болгарские деревеньки, приютившиеся в лесистой местности, очень смахивающие по своей белизне на наши степные малороссийские деревни. Дорога спустилась уже к подошве гор, и снег, в изобилии бывший на горах, исчез.

Николаю Ивановичу очень хотелось выпить, чтоб поправить голову, но он боялся жены и заискивающе начал подговариваться насчет выпивки.

– Теперь на прощанье можно выпить чего-нибудь самого легенького, так чтобы и жена могла вместе с нами… – сказал он.

– Не стану я пить, ничего не стану, – отрезала Глафира Семеновна.

– Выпьешь, полстаканчика-то выпьешь за господина прокурора, – продолжал Николай Иванович. – У меня даже явилась мысль соорудить крушон. Шампанское у нас есть, белое вино есть, апельсины и лимоны имеются, вот мы это все и смешаем вместе.

– Гм… Вкусно… – произнес прокурор, улыбнувшись и облизываясь. – А в чем смешаете-то?

– А угадайте! Голь на выдумки хитра, и я придумал, – подмигнул Николай Иванович. – Ну-ка, ну-ка? Я вас еще помучаю.

– В стаканах?

– Какой же смысл в стаканах? Тогда это будет не крушон. А я крушон сделаю, настоящий крушон. В Москве-то ведь вы живали?

– Живал, – ответил прокурор. – В гимназии в Москве учился и университетский курс по юридическому факультету проходил.

– Ну, так в Москве в трактирах из чего купцы пьют вино на первой неделе Великого поста, чтоб не зазорно было пить перед посторонними? – задал вопрос Николай Иванович.

– Ей-богу, не знаю, – отрицательно покачал головой прокурор.

– Из чайников, милый человек, из чайников. Из чайников наливают в чашки и пьют. Будто чай распивают, а на самом деле вино. Так и мы сделаем. Металлический чайник у нас есть – вот мы в металлическом чайнике крушон и устроим. Каково? – спросил Николай Иванович.

– Действительно, изобретательность богатая. Да вы, мой милейший, нечто вроде изобретателя Эдисона! – воскликнул прокурор.

– О, в нужде русский человек изобретатель лучше всякого Эдисона! – похвалялся Николай Иванович. – Глафирушка, нарежь-ка нам апельсинов в чайник, – обратился он к жене.

– Не стану я ничего резать! Режьте сами! – огрызнулась Глафира Семеновна. – У меня голова болит.

– Нервы… – пояснил Николай Иванович. – А уж когда нервы, тут, значит, закусила удила и ничего с ней не поделаешь.

– Не хотите ли антипирину? У меня есть несколько порошков, – предложил прокурор.

– Не надо… А впрочем, дайте…

Прокурор тотчас же достал из своей сумки порошок. Глафира Семеновна выпила порошок с белым вином. Порошок этот хорошо на нее подействовал и отчасти подкупил ее. Она достала пару апельсинов, нож и принялась их резать, опуская ломти в металлический чайник.

– Ай да жена у меня! Что за милая у меня жена! – расхваливал ее Николай Иванович. – Как приедем в Константинополь, сейчас же куплю ей вышитые золотом турецкие туфли и турецкую шаль!

– Как это глупо! – пробормотала Глафира Семеновна.

Проехали давно уже небольшую станцию Сарембей и приближались к Татар-Басаржику. Леса стали редеть и исчезли. Открылась равнина в горах, и вдали на холме виднелся белый город с высокими каменными минаретами, упирающимися в небо. Извиваясь синей лентой, протекала у подножия холма река Марица. Поезд стал загибать к городу.

– Здесь начинается область виноделия-то? – спросил прокурора Николай Иванович, когда поезд остановился на станции Татар-Басаржик.

– Нет, здесь все еще область лесной торговли. Тут находится громадная контора французского общества разработки лесных и горных продуктов. За Басаржиком, когда мы начнем огибать вон ту гору, увидим опять леса, спускающиеся с гор, а за лесами вы увидите виноградники. Я скажу, когда область виноделия начнется.

– Ну, так я там и открою бутылку. А теперь только смолку собью.

И Николай Иванович принялся отбивать на бумагу смолку от шампанской бутылки.

Поезд приехал на станцию Татар-Басаржик, постоял там минут пять и помчался дальше.

Действительно, на горах опять засинели хвойные леса. Пересекли горную речку, которую прокурор назвал Кришмой, пересекли вторую – Деймейдеру-реку.

– Сплавные реки, и обе в Марицу вливаются, – пояснил прокурор. – По ним сплавляют лес.

Поезд мчался у подножия гор. На нижних склонах лес начал редеть, и действительно начались виноградники.

– Вот она область виноделия! Началась, – сказал прокурор.

– Приветствуем ее! – отвечал Николай Иванович, сидевший с бутылкой шампанского в руках, у которой были уже отломаны проволочные закрепы и пробка держалась только на веревках. Он подрезал веревки – и пробка хлопнула, ударившись в потолок вагона.

Шипучее искрометное вино полилось из бутылки в чайник. Затем туда же прокурор влил из бутылки остатки болгарского белого вина.

– Коньячку бы сюда рюмки две, – проговорил как-то особенно, взасос, Николай Иванович, но жена бросила на него такой грозный взгляд, что он тотчас же счел за нужное ее успокоить: – Да ведь у нас нет с собой коньяку, нет, нет, а я только говорю, что хорошо бы для аромата. Ну, Степан Мефодьич, нальем себе по стакану, чокнемся, выпьем и распростимся. Дай вам Бог всего хорошего. Будете в Петербурге – милости просим к нам. Сейчас я вам дам мою карточку с адресом.

– Собираюсь, собираюсь в Петербург, давно собираюсь и, наверное, летом приеду, – отвечал прокурор. – А вам счастливого пути! Желаю весело пожить в Константинополе. Город-то только не для веселья. А насчет дороги, мадам Иванова, вы не бойтесь. Никаких теперь разбойников нет. Все это было да прошло. Благодарю за несколько часов, приятно проведенных с вами, и пью за ваше здоровье! – прибавил он, когда Николай Иванович подал ему стакан с вином.

– За ваше, Степан Мефодьевич, за ваше здоровье!

Николай Иванович чокнулся с прокурором, чокнулась и Глафира Семеновна.

Поезд свистел, а в окне вагона вдали показался город.

– Филиппополь… – сказал прокурор. – К Филиппополю приближаемся. На станции есть буфет. Буфет скромный, но все-таки с горячим. Поезд будет стоять полчаса. Можете кое-чего покушать: жареной баранины, например. Здесь прекрасная баранина, – прибавил он и стал собирать свои вещи.

Бессонная ночь

Миновали Филиппополь, или Пловдив, как его любят называть болгары. Поезд опять мчится далее, стуча колесами и вздрагивая.

Николай Иванович опять спит и храпит самым отчаянным образом. При прощании с прокурором перед Филиппополем не удовольствовались одним крушоном, выпитым в вагоне, но пили на станции в буфете, когда супруги обедали. Кухня буфета оказалась преплохая в самом снисходительном даже смысле. Бульона вовсе не нашлось. Баранина, которую так хвалил прокурор, была еле подогретая и пахла свечным салом. Зато местного вина было в изобилии, и на него-то Николай Иванович и прокурор навалились, то и дело возглашая здравицы. Уговоры Глафиры Семеновны, чтоб муж не пил, не привели ни к чему. На станции, после звонка, садясь в вагон, он еле влез в него и тотчас же повалился спать. Во время здравиц в буфете и на платформе он раз пять целовался с прокурором по-русски, троекратно. Прокурор до того умилился, что попросил позволения поцеловаться на прощание и с Глафирой Семеновной и три раза смазал ее мокрыми от вина губами. Глафира Семеновна успела заварить себе на станции в металлическом чайнике чаю и купить свежих булок и крутых яиц, и так как в буфете на станции не могла ничего есть, сидела теперь и закусывала, смотря на храпящего мужа. «Слава богу, что скоро в мусульманскую землю въедем, – думает она. – Там уж вина, я думаю, не скоро и сыщешь, стало быть, Николай поневоле будет трезвый. Ведь в турецкой земле вино и по закону запрещено».

Корзинку из-под вина и пустые бутылки она засунула под скамейки купе вагона и радовалась, что бражничанье кончилось. На спящего мужа она смотрела сердито, но все-таки была рада, что он именно теперь спит, и думала: «Пусть отоспится к Адрианополю, а уж после Адрианополя я ему не дам спать. Опасная станция Черкеской будет между Адрианополем и Константинополем, где совершилось нападение на поезд. Впрочем, ведь и здесь, по рассказам прокурора, нападали на поезда. Храни нас, Господи, и помилуй!» – произнесла она мысленно и даже перекрестилась.

Сердце ее болезненно сжалось.

«Может быть, уж и теперь в нашем поезде разбойники едут? – мелькнуло у нее в голове. – Оберут, остановят поезд, захватят нас в плен, и кому тогда мы будем писать насчет выкупа? В Петербург? Но пока приедут оттуда с деньгами выручать нас, нас десять раз убьют, не дождавшись денег».

Закусив парой яиц и прихлебывая чай, уныло смотрела она в окно. Перед окном расстилались вспаханные поля, по откосам гор виднелся подрезанный голый еще, без листьев, виноград, около которого копошились люди, взрыхляя, очевидно, землю. На полях тоже кое-где работали: боронили волами. Наконец, начали сгущаться сумерки. Темнело.

Вошел в вагон кондуктор в феске (с Беловы началась уж турецкая железнодорожная служба) и по-французски попросил показать ему билеты.

– В котором часу будем в Адрианополе? – спросила его Глафира Семеновна также по-французски.

– В два часа ночи, мадам.

– А в Черкеской когда приедем?

– Oh, c’est loin encore[53], – был ответ.

– Ночью? – допытывалась она.

– Да, ночью, – ответил кондуктор и исчез.

«Беда! – опять подумала Глафира Семеновна. – Все опасные места придется ночью проезжать. Господи! Хоть бы взвод солдат в таких опасных местах в поезд сажали».

Проехали станции Катуница, Садова, Панасли, Енимахале, Каяжик. Глафира Семеновна при каждой остановке выглядывала в окно, прочитывала на станционном здании, как называется станция, и для чего-то записывала себе в записную книжку. Несколько раз поезд шел по берегу реки Марицы, в которой картинно отражалась луна. Ночь была прелестная, лунная. Поэтично белели при лунном свете вымазанные, как в Малороссии, известью маленькие домики деревень и небольшие церкви при них, непременно с башней в два яруса. На полях то и дело махали крыльями бесчисленные ветряные мельницы, тоже с корпусами, выбеленными известкой.

Вот и большая станция Тырнова-Семенли с массой вагонов на запасных путях и со сложенными грудами мешков с хлебом на платформе. В вагон вбежал оборванный слуга в бараньей шапке, с подносом в руках и предлагал кофе со сливками и с булками. Глафира Семеновна выпила кофе с булкой, а Николай Иванович все еще спал, растянувшись на скамейке. Глафира Семеновна взглянула на часы. Часы показывали девять с половиной.

«Надо будить его, – подумала она. – Надеюсь, что уж теперь он выспался и может разговаривать разумно. А то я все одна и одна, не с кем слова перемолвить. Словно какая молчальница сижу. Положим, что мы с ним в разговоре только спорим и переругиваемся, но и это все-таки веселее молчания. Да и мне не мешает немножко прикорнуть до Адрианополя, чтобы к двум часам, когда приедем в Адрианополь, где начнется это проклятое самое опасное место, перед станцией Черкеской, быть бодрой и не спать. Я прикорну и сосну, а он пусть теперь не спит и караулит меня. Обоим спать сразу в таких опасных местах невозможно», – решила она и, как только поезд отошел от станции, принялась будить мужа.

– Николай! Проснись! Будет спать! – трясла она его за рукав и даже щипнула за руку.

– Ой! Что это такое! – вскрикнул Николай Иванович от боли и открыл глаза.

– Вставай, безобразник! Приди в себя. Вспомни, по какому разбойничьему месту мы проезжаем.

– Разве уж приехали? – послышался заспанным хриплым голосом вопрос.

– Куда приехали? Что такое приехали? Разве ты не помнишь рассказ прокурора о здешней местности? О, пьяный, легкомысленный человек!

Николай Иванович поднялся, сел, почесывался, смотрел осоловевшими глазами на жену и спрашивал:

– А где прокурор?

– Боже мой! Он даже не помнит, что прокурор простился с ним и остался в Филиппополе! – всплеснула руками Глафира Семеновна.

– Ах да… – стал приходить в себя Николай Иванович. – Все помню я, но нельзя же так сразу вдруг все сообразить спросонья. Нет ли чего-нибудь выпить? – спросил он.

– Насчет вина теперь аминь. Въезжаем скоро в турецкую землю, где трезвость должна быть даже по закону. В Турции с пьяными-то знаешь ли что делают? Турция ведь не Болгария, – стращала Глафира Семеновна мужа. – Вот тебе чай холодный. Его можешь пить сколько хочешь.

– Отлично. Чаю даже лучше… – проговорил Николай Иванович, налил себе стакан и выпил его залпом. – Чай превосходно…

– Ну, наконец-то образумился!

– Дай мне апельсин. Я съем апельсин. Это утоляет жажду.

Глафира Семеновна подала мужу апельсин, и он принялся его чистить.

Истерика

– Ну, я теперь сосну немножко до Адрианополя, – сказала Глафира Семеновна мужу, когда они отъехали от станции Тырново-Семенли. – А ты уж, бога ради, не спи. А с Адрианополя, куда приедем в два часа ночи, оба не будем спать и станем ждать эту проклятую станцию Черкеской.

– Хорошо, хорошо, – отвечал муж.

Глафира Семеновна улеглась на скамейку, прикрылась пледом и заснула. Николай Иванович сидел и бодрствовал, но и его стало клонить в сон. Дабы сдержать слово и не заснуть, он вышел из купе в коридор и стал бродить, смотря в открытые двери соседних купе на своих спутников.

В одном из купе ехал тот же желтый англичанин в клетчатой паре, который вчера утром приехал вместе с ними в Софию специально для того, чтобы видеть то место, где был убит Стамбулов, как сообщил о нем вчерашний спутник их, болгарский священник. Он был в купе один, не спал и при свете свечки, вставленной в дорожный подсвечник, рассматривал какие-то фотографии, которые вынимал из специального футляра. Фотографий этих на скамейке было разложено множество. Тут же на скамейках лежали его желтый футляр на ремне с сигарами, футляр с фотографическим аппаратом и футляр с громадным биноклем. В следующем купе ехали два турка в европейской одежде и в красных фесках с черными кистями и самым отчаянным образом резались друг с другом в карты. На столике у окна лежали грудки мелкого серебра. Два следующих купе были закрыты, и Николай Иванович остался в неизвестности, есть ли в них пассажиры.

Поезд опять остановился на станции.

– Гарманли! Гарманли! – закричали кондукторы.

Это была последняя пограничная болгарская станция.

На станционном доме была надпись: «Митница». На платформе стояли люди в военных фуражках русского офицерского образца с красными и зелеными околышками и между ними два-три человека в фесках.

«Неужели турецкая граница? Неужели таможенный осмотр багажа? Будить или не будить жену?» – спрашивал сам себя Николай Иванович, но перед ним уже стоял офицер в форме, очень похожей на русскую, и на чистейшем русском языке говорил:

– Паспорт ваш для просмотра позвольте…

– И багаж здесь осматривать будут? – спросил Николай Иванович, вынимая паспорт.

– Багаж на следующей, на турецкой станции смотреть будут, – отвечал офицер, просматривая паспорт.

– Русский, русский, из России, – кивал ему Николай Иванович.

– Вижу-с. И даже раньше знал, что у вас русский паспорт, иначе бы к вам по-русски не обратился, – дал ответ офицер.

– Но отчего вы догадались?

– Глаз наметан. Барашковая скуфейка у вас русская, сорочка с косым русским воротом – с меня довольно. Ну-с, благодарю вас и желаю вам счастливого пути.

Офицер записал паспорт в свою записную книжку и возвратил его.

Все это происходило в коридоре вагона, и Глафира Семеновна не слыхала этого разговора, продолжая спать сном младенца.

На станций Гарманли стояли довольно долго и наконец тихо тронулись в путь, подвигаясь к турецкой границе.

Вот и турецкая станция Мустафа-Паша. Поезд как тихо шел, так тихо же и остановился у платформы. Над входом в станционный дом оттоманский герб из рога луны с надписью турецкой вязью, направо и налево от входа двое часов на стене – с турецким счислением и с европейским. На платформе мелькали фески при форменных сюртуках с красными и зелеными петлицами. Железнодорожная прислуга и носильщики в синих турецких куртках, широких шароварах и цветных поясах. У носильщиков фески вокруг головы по лбу обвязаны бумажными платками, образуя что-то вроде чалмы. Почти у всех фонари в руках.

«Надо разбудить Глашу. Сейчас будут наши вещи смотреть», – решил Николай Иванович и только что хотел направиться в купе, как в коридор уже вошла целая толпа фесок с фонарями. Ими предводительствовал красивый молодой турок в сине-сером пальто с зелеными жгутами на плечах. Он, обратясь к Николаю Ивановичу, заговорил по-французски.

– Ваш багаж, монсье… Ваши саквояжи позвольте посмотреть, пожалуйста…

– Вот они… – распахнул дверь в купе Николай Иванович и стал будить жену: – Глаша! Таможня… Проснись, пожалуйста…

– Это ваша мадам? – спросил по-французски таможенный чиновник с зелеными жгутами, кивая на Глафиру Семеновну. – Не будите ее, не надо. Мы и так обойдемся, – прибавил он и стал налеплять на лежавшие на скамейках вещи таможенные ярлыки, но Глафира Семеновна уже проснулась, открыла глаза, быстро вскочила со скамейки и, видя человек пять в фесках и с фонарями, испуганно закричала:

– Что это? Разбойники? О господи! Николай Иванович! Где ты?

– Здесь! Здесь я! – откликнулся Николай Иванович, протискиваясь сквозь толпу. – Успокойся, душечка, это не разбойники, а таможенные! Тут таможня турецкая.

Но с Глафирой Семеновной сделалась уже истерика. Плача навзрыд, она прижалась к углу купе и, держа руки на груди, по-русски умоляла окружающих ее:

– Возьмите все, все, что у нас есть, но только, бога ради, не уводите нас в плен!

Таможенный чиновник растерялся и не знал, что делать.

– Мадам… Мадам… Бога ради, успокойтесь!.. Простите, что мы вас напугали, но ведь нельзя же было иначе… Мы обязаны… – бормотал он по-французски.

– Глаша! Глаша! Приди в себя, матушка! Это не разбойники, а благородные турки, – кричал в свою очередь Николай Иванович, но тщетно.

Услыхав французскую речь, Глафира Семеновна и сама обратилась к чиновнику по-французски:

– Мосье ле бриган! Прене тус, тус… Вуаля!

Она схватила дорожную сумку мужа, лежавшую на скамейке, где были деньги, и совала ее в руки чиновника. Тот не брал и смущенно пятился из вагона.

– Глаша! Сумасшедшая! Да что ты делаешь! Говорят тебе, что это чиновники, а не разбойники! – закричал Николай Иванович благим матом и вырвал свою сумку из рук жены.

Чиновник сунул ему в руку несколько таможенных ярлычков, пробормотал по-французски: «Налепите потом сами» – и быстро вышел со своей свитой из купе.

Глафира Семеновна продолжала рыдать. Николай Иванович, как мог, успокаивал ее, налил в стакан из чайника холодного чаю и совал стакан к ее губам.

Наконец, в купе вагона вскочил сосед их англичанин с флаконом спирта в руке и тыкал его Глафире Семеновне в нос, тоже бормоча что-то и по-французски, и по-английски, и по-немецки.

В компании англичанина

Нашатырный спирт и одеколон, принесенные англичанином, сделали свое дело, хотя Глафира Семеновна успокоилась не сразу. Придя в себя, она тотчас же набросилась на мужа, что он не разбудил ее перед таможней и не предупредил, что будет осмотр вещей, и награждала его эпитетами вроде «дурака», «олуха», «пьяницы».

– Душечка, перед посторонними-то! – кивнул Николай Иванович жене на англичанина.

– Эка важность! Все равно он по-русски ничего не понимает, – отвечала та.

– Но все же по тону может догадаться, что ругаешься.

– Ах, мне не до тону! Я чуть не умерла со страха. А все вследствие тебя, бесстыдника! Знать, что я так настроена, жду ужасов, и не предупредить! А тут вдруг врывается целая толпа зверских физиономий в фесках, с фонарями.

– И вовсе не толпа, а всего трое, и вовсе не ворвались, а вошли самым учтивым, тихим образом, – возражал Николай Иванович. – Уж такого-то деликатного таможенного чиновника, как этот турок, поискать да поискать. Он сам испугался, когда увидал, что перепугал тебя.

– Молчи, пожалуйста. Болван был, болваном и останешься.

– А что же, не деликатный, что ли? Даже осматривать ничего не стал, а сунул мне в руку ярлычки, чтобы я сам налепил на наши вещи. На вот, налепи на свой баул и на корзинку.

– Можешь налепить себе на лоб, – оттолкнула Глафира Семеновна руку мужа с ярлыками. – Пусть все видят, что ты вещь, истукан, а не муж пассажирки.

А англичанин продолжал сидеть в их купе и держал в руках два флакона. Глафира Семеновна спохватилась и принялась благодарить его.

– А вас, сэр, мерси, гран мерси пур вотр эмаблите… – сказала она.

– О, мадам!..

Англичанин осклабился и, поклонившись, прижал руки с флаконами к сердцу.

Это был пожилой человек, очень тощий, очень длинный, с длинным лицом, почему-то смахивающим на лошадиное, с рыже-желтыми волосами на голове и с бакенбардами, как подобает традиционному англичанину, которых обыкновенно во французских и немецких веселых пьесах любят так изображать актеры.

Николай Иванович насколько мог стал объяснять, почему такой испуг приключился с женой.

– Ле бриган!.. Сюр сет шемян де фер ле бриган – и вот мадам и того… думала, что это не амплуае де дуан, а бриган, разбойник.

– Oh, yes, yes… C’est ça… – кивал англичанин.

– Глаша… Объясни ему получше… – обратился Николай Иванович к жене.

– Иси иль я боку де бриган… – в свою очередь заговорила Глафира Семеновна. – Он ну за ли, ке иси грабят. Как грабят-то по-французски? – обратилась она к мужу, сбившись.

– Если уж ты не знаешь, так почем же мне-то знать! – отвечал тот. – Ну, да он поймет. Он уж и теперь понял. Ву саве, монсье, станция Черкеской?

– А! Tscherkeskoi! Je sais… – кивнул англичанин и заговорил по-английски.

– Видишь, понял, – сказал про него Николай Иванович.

– А мы без оружия. Ну сом сан арм… – продолжала Глафира Семеновна.

– То есть арм-то у нас есть, но какой это арм! Револьвер в сундуке в багаже. Потом есть кинжал и финский ножик. Вуаля. Мы не знали, что тут разбойники. Ну не савон па, что тут бриган. Мы узнали только на железной дороге. А знали бы раньше, так купили бы… Хороший револьвер купили бы…

– Ты напрасно разглагольствуешь. Он все равно ничего не понимает, – заметила Глафира Семеновна.

– Про револьвер-то? О, револьвер на всех языках револьвер. Ву компрене, монсье, револьвер?

– Revolver? Oh, c’est ça! – воскликнул англичанин, поднялся, сходил к себе в купе и принес револьвер, сказав: – Voilà la chose…

– Нет, нет, монсье! Бога ради! Же ву при оставьте! Лесе!.. – замахала руками Глафира Семеновна и прибавила: – Еще выстрелит. Не бери, Николай, в руки, не бери…

– Нет, он все понимает! – подмигнул Николай Иванович. – Видишь, понял и револьвер принес. О, англичане, и не говоря ни на каком языке, все отлично понимают! Это народ-путешественник.

Началась ревизия паспортов. Вошли два турецких жандарма в фесках и русских высоких сапогах со шпорами и с ними статский в феске и в очках и начали отбирать паспорта. Поезд продолжал стоять. Мальчишка-кофеджи из буфета разносил на подносе черный кофе в маленьких чашечках. Англичанин взял чашку и подал Глафире Семеновне!

– Prenez, madame… C’est bon pour vous… – сказал он и для себя взял чашку.

Взял чашку и Николай Иванович. Кофе был уже настоящий, турецкий: с гущею до половины чашки.

– Пускай этот англичанин в нашем купе останется. Я приглашу его… Втроем будет нам все-таки не так страшно этот проклятый Черкеской проезжать, – сказала Глафира Семеновна мужу и стала приглашать англичанина сесть. – Пренэ пляс, монсье, е ресте же ву, же ву зан при. Черкеской… Воля Черкеской. Е ан труа все-таки веселее. А у вас револьвер.

– Oh, madame! Je suis bien aise… – поклонился англичанин, прижимая револьвер к сердцу.

– А вот револьвер мете ан го, в сетку… – указывала она. – Он будет на всякий случай пур Черкеской. Ву конпрене?

Англичанин понял, поблагодарил еще раз, положил револьвер в сетку и сел. С пришедшим за чашками кофеджи начал он рассчитываться уже турецкими пиастрами, которых у него был наменян целый жилетный карман. Николай Иванович вспомнил, что у него нет турецких денег, а только болгарские, и просил англичанина разменять ему хоть пять левов. Англичанин тотчас же разменял ему болгарскую серебряную монету на пиастры и на пара, любезно составив целую коллекцию турецких монет.

– Смотри, какой он милый! – заметила мужу Глафира Семеновна и протянула англичанину руку, сказав: – Мерси, мерси, анкор мерси, пур ту мерси… Данке…

Разговаривали они, мешая французские, русские, английские и даже немецкие слова. Николай Иванович рассматривал новые для него турецкие деньги.

На станции Мустафа-Паша поезд стоял долго. Пришли в вагон таможенные сторожа и стали просить себе бакшиш, то есть на чай. Англичанин и Николай Иванович дали им по мелкой монете. Жандарм, принесший в вагон возвратить паспорта, тоже умильно посматривал и переминался с ноги на ногу. Дали и ему бакшиш. Англичанин при этом, осклабясь насколько мог при своем серьезном лице, рассказывал супругам, что Турция такая уж страна, что в ней на каждом шагу нужно давать бакшиш.

– Манже – бакшиш, буар – бакшищ, дормир – бакшиш, марше – бакшиш, партир – бакшиш, мурир – оси бакшиш! – сказал он в заключение.

Наконец поезд медленно тронулся со станции.

Миновала опасность

Глафира Семеновна очень плохо объяснялась по-французски и знала, как она выражалась, только комнатные слова, англичанин говорил еще того плоше, но они разговаривали и как-то понимали друг друга. Он понял, что его приглашают остаться в купе, боясь проезжать по такому опасному участку, как Адрианополь – Черкеской, где несколько раз случались нападения разбойников на поезда, и остался в купе супругов, перенеся с собой кое- какие свои вещи и, между прочим, два подсвечника со свечами. Сначала он считал супругов за болгар и, вынув из саквояжа словарь, начал задавать им вопросы по-болгарски, но Глафира Семеновна сказала ему, что они русские, «рюсс».

– А, рюсс? Есс, есс, рюсс… – спохватился он, указывая на большие подушки супругов, как атрибуты русских путешественников, хорошо известные всем часто проезжающим по заграничным дорогам. – Рюсс де Моску, – повторил он, достал вторую книжку и стал задавать уже вопросы по-русски.

Русский язык этот, однако, был таков, что ни Глафира Семеновна, ни Николай Иванович не понимали из него ни слова.

– Лессе… Будем говорить лучше так… Парлон франсе… – отстранила Глафира Семеновна его книжку с русскими вопросами, написанными латинскими буквами, и англичанин согласился.

Кое-как мог он объяснить смесью слов разных европейских языков, что едет он теперь в Константинополь, а оттуда в русский Крым, что он археолог-любитель и путешествует с целью покупки древних вещей.

Он вынул из саквояжа и показал супругам древнюю православную маленькую икону с серебряным венчиком, которую купил в Софии у старьевщика, медную кадильницу, в сущности особенной древностью не отличающуюся, кипарисный крест, тоже в серебряной оправе, несколько византийских монет императора Феодосия и лоскуток старой парчи. Что нельзя купить, с того он снимал фотографию, для чего он возит с собой моментальный фотографический аппарат.

Разговаривая так, они проехали маленькую станцию Кадикиой и остановились у платформы станции Адрианополь.

– Ну, теперь нужно держать ухо востро! – сказала мужу Глафира Семеновна, несколько изменившись в лице. – Самое опасное место начинается. Адрианополь, а после него через несколько станций и проклятая станция Черкеской…

– Да, да… Но теперь уже нас двое мужчин, – сказал ей в утешение Николай Иванович. – У англичанина револьвер, у меня – кинжал, так чего ж тебе!

– Ах, оставь, пожалуйста. Что вы поделаете, если в поезд вскочит целая шайка разбойников! Убери свою сумку с деньгами под диван. Если и ограбят нас, то все-таки деньги- то останутся. Трудно им будет догадаться, что деньги под диваном. Или нет, погоди… – переменила свое намерение Глафира Семеновна. – В сумке пусть останется перевод на «Лионский кредит», а сторублевые бумажки дай мне. Я сейчас пойду в уборную и спрячу их себе в чулок. Туда же уберу и бриллианты. Про здешних разбойников прокурор рассказывал, что они довольно деликатны, так, может быть, даму-то и не станут так уж очень подробно обыскивать.

Николай Иванович передал ей пачку, завернутую в бумагу. Она отправилась в уборную и через несколько времени вернулась.

– Готово, – сказала она, силясь улыбнуться, но у самой у нее дрожали руки.

Она попросила у англичанина понюхать спирту.

Англичанин подал ей флакон и, кроме того, предложил ей валерьяновых капель. Она приняла и капель и немного успокоилась от них. Поезд в Адрианополе стоял минут двадцать. Николай Иванович и англичанин ходили в буфет и выпили по три рюмки коньяку. Со станции Николай Иванович вернулся значительно повеселевший и сказал жене:

– Вот тебе и мусульманская земля! Магомет запретил вино, а они коньяк продают в буфете.

– И ты выпил?! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Выпили с англичанином по рюмочке. Почем знать! Может быть, уж в последний раз? Может быть, уж дальше ни за какие деньги не достанешь, – сказал Николай Иванович.

– Ах, дай-то бог!

Поезд тронулся. Глафира Семеновна начала креститься. От валерьяновых капель она чувствовала себя спокойнее и повторила прием. Второй прием стал навевать на нее даже сон, и она стала дремать.

Пришел турок-кондуктор еще раз проверять билеты.

– Скоро станция Черкеской будет? – спросила она его по-французски.

– Узункьопрю… Павловской… Люле-Бургас… Мурядли-Кьопекли… Черкескиой… – дал ответ кондуктор, перечислив станции.

– Мерси… А на всякий случай вот вам, – сказал Николай Иванович по-русски и сунул кондуктору несколько пиастров. – Все-таки лучше, когда бакшишем присаливаешь, – обратился он к жене.

Разговор с англичанином иссяк. Англичанин сидел молча в углу купе, завернув свои длинные ноги пледом, и клевал носом. Он хотел погасить принесенные с собой свечи, но Глафира Семеновна попросила оставить их горящими.

– Уснет он, подлец, наверняка уснет, а место теперь самое опасное. Вот тоже пригласили к себе караульщика- соню… – говорила Глафира Семеновна мужу про англичанина. – Хоть уж ты-то не засни за компанию. А все ведь это с коньяка, – прибавила она.

– Ну вот… Я ни в одном глазу…

– Пожалуйста, уж ты-то не засни…

– Ни боже мой…

А саму ее сон так и клонил. Валерьяна сделала свое дело. Нервы были спокойны… Перед станцией Узункьопрю англичанин уже спал и подхрапывал. Глафира Семеновна все еще бодрилась. Дабы чем-нибудь занять себя, она сделала себе бутерброды из дорожной провизии и принялась кушать. К ней присоединился супруг, и они отлично поужинали. Сытый желудок стал еще больше клонить ее ко сну.

– Неудержимо спать хочу, и если усну, пожалуйста, хоть ты-то не спи и разбуди меня на следующей станции, – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Хорошо, хорошо! Непременно разбужу.

Она закутала голову платком и, сидя, прислонилась к подушке, а через несколько минут уж спала.

Николай Иванович бодрствовал, но и его клонил сон. Дабы не уснуть, он курил, но вот у него и окурок вывалился из руки, до того его одолевала дремота. Он слышал, как при остановке выкрикивали станцию Павловской, а дальше уже ничего не слышал. Он спал.

Так проехали много станций. Глафира Семеновна проснулась первая. Открыла глаза и, к ужасу своему, увидала, что Николай Иванович свалился на англичанина и оба они спят. Свечи англичанина погашены. Светает. Поезд стоит на какой-то станции. Она посмотрела в окно и увидала, что надпись на станционном доме гласит «Kabakdschi» («Кабакджи»). Опустив стекло, она стала спрашивать по-французски бородатого красивого турка в феске:

– Черкеской? Станция Черкеской далеко еще?

– Проехали, мадам, станцию Черкескиой, – отвечал турок тоже по-французски и отдал ей честь по-турецки, приложив ладонь руки к феске на лбу.

– Ну, слава богу! Миновала опасность! – произнесла Глафира Семеновна, усаживаясь на место и крестясь.

«А мой караульщик-то хорош!» – подумала она про спящего мужа и принялась будить его.

На подступах к Константинополю

Разбудив мужа, Глафира Семеновна накинулась на него, упрекая, зачем он спал.

– Нечего сказать, хорош караульщик! В самом-то опасном месте и заснул. Ну, можно ли после этого на тебя, бесстыдника, в чем-нибудь положиться! – говорила она.

– Да ведь благополучно проехали, так чего ж ты кричишь! – отвечал Николай Иванович, потягиваясь.

– Но ведь могло случиться и не благополучно, а ты дрыхнешь. Ах, все это коньяк проклятый!

– Да всего только по одной рюмочке с англичанином мы и выпили.

– Выпьешь ты одну рюмочку, как же… Знаю я тебя! Ах, как я рада, что наконец-то мы подъезжаем к такому городу, где все эти коньяки уж по закону запрещены! – вздохнула Глафира Семеновна.

От возгласов ее проснулся и англичанин.

– Черкеской? – спросил он, щурясь и зевая.

– Какое! Проехали. Давно уж проехали! Пассе… Дежа пассе Черкеской! – махнула рукой Глафира Семеновна и прибавила: – Тоже хорош караульщик, минога длинная!

– Кель статьон апрезан?[54] – спросил англичанин.

– Кабакдже… Извольте, запомнила… Вам, обоим пьяницам, особенно должно быть мило это название станции.

– Кабакджи?.. Ce ca… Сейчас будет знаменитая Анастастева стена, – сказал англичанин по-английски и перевел слова «Анастасиева стена» по-французски и по-немецки и стал рассказывать о построении ее в эпоху византийского владычества для защиты от набегов варваров. – Стена эта тянется от Черного моря до Мраморного и от Мраморного до Эгейского… – повествовал он по-английски, смотря в окно вагона и отыскивая по пути остатки стены. – Вуаля… – указал он на развалины четырехугольной башни, видневшейся вдали при свете восходящего солнца.

Супруги слушали его и ничего не понимали. Англичанин взял нарядный путеводитель и уткнулся в него носом. Вот и станция Чатальджа. Глафира Семеновна взглянула на часы на станции. Европейский циферблат часов показывал половину седьмого.

– Скоро мы будем в Константинополе? – задала англичанину Глафира Семеновна вопрос по-французски.

– В девять с половиной. Через три часа, – отвечал он и продолжал смотреть в путеводитель. – Здесь вообще по пути очень много остатков римских и византийских построек, – продолжал он бормотать по-английски, когда поезд отъехал от станции Чатальджа, и вскоре, увидав в окно группу каких-то камней, за которыми виднелась каменная арка и полоса воды, произнес по-французски: – Римский мост… Древний римский мост через реку Карасу…

Далее показались опять развалины Анастасиевой стены, на которые не преминул указать англичанин, но супруги относились к рассказам его невнимательно. Поезд бежал по песчаной, невозделанной местности, горы исчезли, и лишь вдали виднелись голые темные холмы, ласкающие взор белые деревушки также не показывались, и путь не представлял ничего интересного. Супруги подняли вопрос, где бы им остановиться в Константинополе.

– Непременно надо в какой-нибудь европейской гостинице остановиться, – говорила Глафира Семеновна. – У турок я ни за что не остановлюсь. Они такие женолюбивые… Все может случиться. Захватят да и уведут куда-нибудь. Просто в гарем продадут.

Николай Иванович улыбнулся.

– Полно, милая, – сказал он. – Прокурор рассказывал, что Константинополь в своих европейских кварталах совсем европейский город.

– Мало ли что прокурор с пьяных глаз говорил! Как приедем на станцию, сейчас спросим, нет ли какого-нибудь «Готель де Пари» или «Готель де Лондон» – и в нем остановимся. Непременно чтобы была европейская гостиница и с европейской прислугой.

– Да вот спросим сейчас англичанина. Он человек в Константинополе бывалый. Где он остановится, там и мы себе комнату возьмем, – предложил Николай Иванович.

– Пожалуйста, уж только не выдавай себя в Константинополе за генерала. Узнают, что ты самозванец, так ведь там не так, как у славян, а пожалуй, и в клоповник посадят.

– Да что ты, что ты! Зачем же это я?..

Они стали расспрашивать англичанина, какие в Константинополе есть лучшие европейские гостиницы и где он сам остановится.

– «Пера Палас», – отвечал он не задумываясь. – Готель первого ранга.

– Так вот в «Пера Палас» и остановимся, – сказал Николай Иванович.

– А лошадиным бифштексом там не накормят? – задала англичанину вопрос Глафира Семеновна.

Англичанин сначала удивился такому вопросу, но потом отрицательно потряс головой и пробормотал:

– Жаме…

Промелькнула станция Ярим-Бургас, причем англичанин опять указал на развалины древнего римского моста через реку Зинар, промелькнула станция Крючук-Чекмендже, от которой можно было видеть вдали полоску Мраморного моря, и, наконец, поезд остановился в Сан- Стефано.

– Здесь 3 марта 1878 года вы, русские, подписали с турками знаменитый Сан-Стефанский договор, покончивший войну 1877 и 1878 годов, – сказал англичанин по- английски и прибавил по-французски: – Брав рюсс.

– Да, да… Сан-Стефанский договор! – вспомнил Николай Иванович, как-то поняв, о чем ему англичанин рассказывает, и обратил на это внимание жены, но та ответила:

– Ах, что мне до договора! Лучше спросим его, можно ли в Константинополе найти проводника, говорящего по-русски. – И она принялась расспрашивать об этом англичанина.

Но вот и станция Макрикиой, последняя перед Константинополем. Вдали на откосе холма виднелись красивые домики европейской и турецкой архитектуры. Поезд стоял недолго и тронулся.

– Через полчаса будем в Константинополе, – сказал англичанин, вынул из чехла свой громадный бинокль и приложил его к глазам, смотря в окно. – Сейчас вы увидите панораму Константинополя, – рассказывал он Глафире Семеновне.

Та тоже вынула бинокль и стала смотреть. Вдали начали обрисовываться купола гигантских мечетей и высоких стройных минаретов, упирающихся в небо. Местность от Макрикиой уж не переставала быть заселенной. Промелькнул веселенький, ласкающий взор городок Еникуле, показался величественный Семибашенный замок. Началось предместье Константинополя.

Вскоре поезд убавил ход и въехал под высокий стеклянный навес константинопольской железнодорожной станции.

Пиастры, пиастры

На станции кишела целая толпа турок-носильщиков с загорелыми коричневыми лицами, в рваных, когда-то синих куртках, в замасленных красных фесках, повязанных по лбу пестрыми бумажными платками. Они бежали за медленно двигающимся поездом, что-то кричали, махали руками, веревками, которые держали в руке, и кланялись, прикладывая ладонь ко лбу, стоявшим в вагоне у открытого окна супругам Ивановым. Виднелись стоявшие навытяжку турецкие жандармы в синих европейских мундирах, высоких сапогах со шпорами и в фесках. Но вот поезд остановился. Носильщики толпой хлынули в вагон, вбежали в купе и стали хватать вещи супругов и англичанина, указывая на номера своих блях на груди. Они выхватили из рук Николая Ивановича даже пальто, которое тот хотел надевать.

– Стой! Стой! Отдай пальто! Куда вы тащите! Нам нужно только одного носильщика! – закричал он на них, но сзади, над самым его ухом, раздался вопрос по- русски:

– Позвольте узнать, не господин ли Иванов вы будете?

– Я. А что вам нужно? – обернулся Николай Иванович и увидел пожилого человека с горбатым носом и в седых усах, одетого в серое пальто, синий галстук и феску.

– Получил от господина прокурора Авичарова телеграмму из Филиппополь, чтобы встретить вас и предложить вам своего услуги, – продолжал тот с заметным еврейским акцентом. – Я проводник при готель «Пера Палас» и имею свидетельства и благодарность от многого русских, которых сопровождал в Константинополе по городу.

Произнеся это, серое пальто поклонилось и по-турецки приложило ладонь к феске.

– Вам прокурор телеграфировал, что мы едем? – спросил Николай Иванович.

– Точно так, господин, и предлагаю своего услуги быть вашим проводником… Вот телеграмма прокурора.

– Ах, как это любезно со стороны прокурора! – проговорила Глафира Семеновна. – Ну что ж, будьте нашим проводником.

– Да, да… Пожалуйста… – прибавил Николай Ивановичт. – Но у нас носильщики растащили все наши вещи и даже мое пальто унесли.

– Успокойтесь, все будет цело. Турки народ честный, и у вас булавки вашей не пропадет. Пожалуйте за мной, ваше благородие… – приглашал супругов проводник. – Или, может быть, я должен величать вас превосходительством?

– Нет, нет! – испуганно воскликнула Глафира Семеновна. – Мы самые обыкновенные люди и никакого чина не имеем. Пожалуйста, оставьте… Мы купцы…

– Ваши паспорта позвольте для прописки и квитанцию от вашего багажа, который будет досматриваться здесь на станции, – попросил у супругов проводник и, получив требуемое, повел их из вагона.

– Остановиться мы решили в готель «Пера Палас»… – сказал ему Николай Иванович, шествуя за ним.

– Да, я при этого самого гостиница и состою проводником. Вот мой знак. О, это первая гостиница в Константинополе! Она содержится от американской компании спальных вагонов… Wagons-Lits… В Париже такого гостиницы нет.

Проводник вынул из кармана медную бляху с надписью и нацепил ее на грудь своего пальто.

– Деньги турецкие у вас есть? – продолжал он. – Позвольте мне одного турецкого меджидие на расход. Здесь в турецких владениях надо давать бакшиш направо и налево, а если вы будете сами рассчитываться, то вас замучают, да и дороже вам это обойдется. О, русского на чаек пустяки перед турецкого бакшиш! Но где в России нужно подать пятиалтынного, для турка и пятачок довольно. Есть у вас турецкие деньги? А то надо разменять.

– Вот…

И Николай Иванович вытащил из кармана пригоршню турецкого серебра, наменянного ему англичанином. Проводник взял большую серебряную монету и сказал:

– Здесь в Турции мелкие деньги очень дороги и на промен вот такой монеты на мелочь надо заплатить около пятнадцати копеек на русского деньги…

Он подошел к окошку тут же на станции, за которым виднелась красная феска в усах, с громадными бычьими глазами и черными бровями дугой, сросшимися вместе, и разменял монету на мелочь.

Подошли к дверям, загороженным цепью, около которых стояли полицейский офицер в европейском мундире и в феске и солдат. Солдат держал конец цепи в руках.

– Votre passe, monsieur… – произнес офицер, учтиво прикладывая руку к феске.

Проводник тотчас же заговорил с ним по-турецки, сунул ему паспорт супругов Ивановых, и солдат отвел цепь для прохода.

Очутились в таможенном зале. Приезжих из-за границы было совсем мало: пять-шесть человек. Сундуков и чемоданов на столах для досмотра не было и десятка.

– Приготовьте ключ от вашего багаж. Сейчас принесут ваш сундук. И уж если кто у вас будет просить бакшиш, никому ничего не давайте. Я за все расплачусь, – сказал проводник и побежал с квитанцией за сундуком.

Появился сундук на столе. Николай Иванович открыл его. Около него, как из земли, вырос таможенный сторож в феске, без формы, в турецкой рваной куртке, но с бляхой на груди. Он ткнул себя сначала в грудь, а потом, указав на сундук, протянул к Николаю Ивановичу руку пригоршней и, оскалив зубы, произнес:

– Бакшиш, эфенди…

– С него, с него проси… – указал Николай Иванович на проводника. – Вот наш казначей.

Проводник сунул ему в руку несколько тоненьких медных монет и сказал супругам:

– Пиастр даю, а ведь это всего только семь копеек на русские деньги.

Подошел таможенный чиновник в феске и с зелеными петлицами на воротнике гражданского сюртука, посмотрел на таможенные ярлыки австрийской, сербской и болгарской таможен на сундуках, произнес слово «русский», улыбнулся и махнул рукой, чтобы закрывали сундук.

– Ах, любезность! – не утерпела и воскликнула Глафира Семеновна. – Что же это, только русским такой почет в Турции? – спросила она проводника.

– Всем, мадам. Учтивее турецкой таможни в целом мире нет, но надо только бакшиш дать, – сказал проводник и тотчас же сунул чиновнику в руку, пояснив: – Десять пиастров даю. Вот и все.

Сундук заперт. Глазастый оборванец носильщик, рослый и массивный, как слон, в феске, повязанной тряпицей, взвалил на плечо увесистый сундук, как перышко, и потащил его к выходу.

Подошел еще носильщик и кланялся, прикладывая ладонь к феске.

– Этому пиастр за то, что принес из вагона сундук, – проговорил проводник, суя в руку носильщика монету. – Здесь уж так принято, что один в таможню приносит, а другой из таможни уносит. Вот и этому солдату надо дать, что цепь у входа держал, – прибавил он и тут же сунул и солдату что-то в руку. – А вот этому старому дяденьке за то дать надо, что он ярлык на вашего сундук налепил.

Стоял маленький, тщедушный старик с таможенной бляхой. Проводник и ему сунул в руку.

– Одному за то, что билет налепил, а другому за то, что стоял при этом и смотрел. Здесь Турция, здесь своего обычай, – объяснял он. – Но все-таки вам здесь обойдется дешевле, чем на русского железного дорога. Пожалуйте садиться в экипаж!

– А паспорт наш? – спросил Николай Иванович.

– Паспорт получим из русского консульства. Я схожу за ним и доставлю его вам.

– А наш ручной багаж? Наши подушки? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Пожалуйте садиться в экипаж. Ваши вещи у экипажа.

Супруги Ивановы в сопровождении проводника вышли к подъезду станции. На подъезде толпились швейцары из константинопольских гостиниц в фуражках с названиями фирм и на всех европейских языках зазывали к себе в гостиницы немногочисленных пассажиров, приехавших на поезде. К подъезду был уже подан экипаж для супругов Ивановых – прекрасная парная коляска с кучером в феске и приличном пальто на козлах. В коляске был размещен их ручной багаж и подушки, и ее окружало человек пять носильщиков. На козлах около кучера высился сундук. Супруги уселись. Протянулись со всех сторон руки носильщиков. Проводник начал оделять их мелочью и говорил по-русски:

– Тебе пиастр, тебе пиастр. Вот и ты получай. Ну, всем теперь.

Он вскочил на козлы, ухитрился как-то сесть между кучером и сундуком, и экипаж помчался, напутствуемый гортанными звуками носильщиков, изъявляющих свою благодарность супругам Ивановым.

Билет на Селамлик

Даже дух захватило и в головах закружилось у Николая Ивановича и Глафиры Семеновны от той пестрой толпы, которая кишела на улицах, по которым они ехали от станции. Европейские костюмы смешивались с азиатскими, элегантные фаэтоны венской работы двигались рядом с тяжелыми турецкими двухколесными арбами. В толпе виднелись европейские дамы, одетые по последней парижской моде, и турецкие женщины, с ног до головы облаченные в какие-то неуклюжие цветные мешки, без талии, составляющие и юбку, и корсаж, и головной убор, из-под которого выглядывали только глаза и брови. Мелькали мужские пальто английского покроя и турецкие синие куртки, шляпа-цилиндр и чалма, халат магометанского духовного лица и черная ряса и камилавка греческого или армянского священника, европейский военный мундир, шляпа католического монаха и фески, фески без конца – красные фески с черными кистями турок-франтов, молодцевато опрокинутые на затылок, и побуревшие от времени фески носильщиков и рабочих, повязанные по лбу белым полотенцем или пестрым бумажным платком. И среди этой разнохарактерной толпы людей – знаменитые константинопольские собаки, грязные, ободранные, попадающиеся на каждом шагу и парами, и одиночками, и целыми сворами. Они бежали, лежали у стен домов, стояли около открытых дверей лавок, продающих съестное. Если бы не полчища собак, вся эта движущаяся пестрая толпа походила бы на какой-то громадный маскарад. Делать такое сравнение заставляла и декорационная обстановка, представляющаяся для европейца чем-то театральным.

Константинополь стоит на высоких холмистых берегах, спускающихся к заливу Золотой Рог и к Босфору, и с железнодорожной площади, когда супруги Ивановы отъехали от станции, открылся великолепный вид высящихся величественно мечетей с как бы приплюснутыми куполами и целого леса высоких минаретов, упирающихся в небо. Когда же с площади въехали они в узкие улицы, ведущие к Золотому Рогу, мечети и минареты хотя и исчезли с горизонта, но направо и налево замелькали маленькие ветхие каменные турецкие дома с облупившейся штукатуркой, с окнами без симметрии, с лавками ремесленников и торговцев съестным, что также имело какой-то декорационный театральный вид, ибо на порогах этих лавок ремесленники на глазах у проходящих и проезжающих занимались своими ремеслами, а торговцы варили и жарили.

По этим узеньким улицам народ в беспорядке двигался не только по тротуарам, но и по мостовой, однако это не мешало экипажам нестись во всю прыть. Из-под дышла лошадей, на которых ехали Николай Иванович и Глафира Семеновна, то и дело выскакивали фески и с ругательством грозили им и кучеру кулаками, то и дело взвизгивали собаки, задетые колесами, но кучер продолжал гнать лошадей, лавировал между вьючными ослами, ковыляющими по мостовой, между носильщиками, тащащими на спинах ящики и тюки поражающей величины.

Улицы шли извилинами, поминутно перекрещивались, приходилось то и дело сворачивать из одной в другую, и нужна была особая ловкость, чтобы при крутых поворотах не задеть сидящих на углах, прямо на земле, разносчиков, продающих варенье, бобы, хлеб и кукурузу, а также и их покупателей. Попадались развалившиеся каменные ограды старых кладбищ, на которых, среди кипарисов, виднелись мусульманские памятники. На камнях развалившихся оград сидели слепые или увечные нищие с чашечками для сбора милостыни и пели стихи из Корана. Пораженные невиданной ими до сих пор восточной обстановкой, супруги Ивановы ехали сначала молча и даже не делясь впечатлениями друг с другом, но наконец Николай Иванович спросил проводника, сидевшего на козлах:

– Всегда такое многолюдье бывает у вас на улицах?

Проводник обернулся и отвечал:

– Здесь в Стамбуле почти что всегда… Мы теперь едем по Стамбулу, по турецкой части города. Но сегодня все- таки праздник, пятница – Селамлик, турецкого воскресенье, – пояснил он. – Каждого пятницу наш султан едет в мечеть Гамидие и показывается народу. И вот весь этот народ поднялся с раннего утра и спешит посмотреть на султана. Бывает большой парад. Все войска становятся шпалерами по улицам. Вся султанская гвардия будет в сборе. Музыка… всякого мусульманского попы… придворные шамбеляны… генерал-адъютанты… министры… Великий визирь… Все, все будет там. Принцы… Султанских жен привезут в каретах. Вам, господин, и вашей супруге непременно надо быть на церемонии. Все именитого путешественники, приезжающие к нам в Константинополь, бывают на селамлике.

Слово «именитые» приятно пощекотало Николая Ивановича.

– Что ж, я, пожалуй… – произнес он. – Глаша, хочешь? – спросил он жену.

– Еще бы… Но ведь, поди, сквозь толпу не продерешься и ничего не увидишь, – дала та ответ.

– О, мадам, не беспокойтесь! – воскликнул проводник. – На ваш паспорт я возьму для вас билет из русского консульства, и с этого билетом вы будете смотреть на церемонию из окон придворного дома, который находится как раз против мечети Гамидие, куда приедет султан.

– А в котором часу будет происходить эта церемония? – спросил Николай Иванович.

– Часу во втором дня. Но туда надо все-таки приехать не позже одиннадцати часов, потому как только войска расставятся шпалерами…

– Так как же нам?.. Ведь уж теперь…

– О, успеем! Теперь еще нет и девяти часов. Скажите только Адольфу Нюренбергу, чтобы был добыт билет, не пожалейте двадцатифранкового золотого, и вы будете видеть церемонию так же хорошо, как вы теперь меня видите. Но позвольте отрекомендоваться… Адольф Нюренберг – это я, – проговорил с козел проводник. – По-русски я зовусь Афанасий Иванович, а по-немецки Адольф Нюренберг. Так вот только прикажите Адольфу Нюренбергу – и билет будет. Наполеондор будет стоить экипаж, ну и еще кое-какие расходы пиастров на пятьдесят – шестьдесят при получении билета. Нужно дать бакшиш кавасам[55], швейцару… Сейчас я вас привезу в гостиницу, вы умоетесь, переоденетесь, возьмете маленького завтрак, а я поеду добывать билет. Вот на извозчика тоже мне надо. Нужно торопиться. Пешком не успею. Весь расход для вас будет в два полуимпериала. Адольф Нюренберг честный человек и лишнего с вас ничего не возьмет. Мое правило есть такого: беречь каждого пиастр моих клиентов. Желаете видеть церемонию селамлика? Парад помпезный!

– Да поедем, Глафира Семеновна… – сказал Николай Иванович жене.

– Поедем, поедем. Пожалуйста, выхлопочите билет, Афанасий Иванович, – кивнула Глафира Семеновна проводнику.

Вот ты какой, Константинополь!

Но вот миновали узкие улицы Стамбула, выехали на набережную Золотого Рога, и показался плашкоутный мост через залив. Открылся великолепный вид на Галату и Перу – европейские части города. Террасами стояли дома всевозможных архитектур, перемешанные с зеленью кипарисов, на голубом небе вырисовывались узкие минареты мечетей, высилась старинная круглая башня Галаты. Вправо, на самом берегу Босфора, как бы из белых кружев сотканный, смотрелся в воду красавец султанский дворец Долма-Бахче. Проводник Адольф Нюренберг, как ни трудно было ему сидеть на козлах между кучером и сундуком, то и дело оборачивался к супругам Ивановым и, указывая на красующиеся на противоположном берегу здания, называл их.

– А вот это, что от Долма-Бахче по берегу ближе к заливу стоят: мечеть Валиде, Сали-Базар, где рыбаки рыбу продают, мечеть Махмуда, мечеть Кильдж-Али-Паша, агентства пароходных обществ, карантин и таможня, – говорил он.

– Как? Мы еще должны попасть в карантин и в таможню? – испуганно спросила Глафира Семеновна.

– Нет, нет, что вы, мадам! Успокойтесь. Карантин только во время холеры для приезжающих с моря. Вещи ваши также осмотрены, и никакой таможни для вас больше не будет. О, на турецкого таможню только слава! А если знать, как в ней обойтись, то снисходительнее турецкого таможни нет в целом мире, и господа корреспонденты напрасно бранят ее в газетах, когда пишут своего путешествия.

– Да, да… Это можем и мы подтвердить, – подхватил Николай Иванович. – На железной дороге, при переезде границы, нас не заставили даже открыть наших саквояжей, тогда как в славянской Сербии рылись у нас даже в корзинке с закусками и нюхали куски ветчины, нарезанные ломтями. И это у братьев-славян-то! Молодцы турки.

Въехали на мост с деревянной настилкой. Доски настилки прыгали под колесами экипажа, как фортепьянные клавиши. Экипаж трясся, и Адольф Нюренберг ухватился одной рукой за сундук, другой за кучера, чтобы не упасть.

– Это Новый мост называется, или мост Валиде, а тот, что вон подальше, Старый мост, или мост Махмуда, – пояснил он, уже не оборачиваясь. – Но у нас в Константинополе зовут их просто: Старый и Новый. Некоторые их настоящего названий и не знают.

Проскакав по клавишам моста сажень тридцать, экипаж остановился. К нему подскочили усатые и бородатые физиономии в длинных белых полотняных балахонах, похожих на женские рубашки, и в фесках, а один из них схватил лошадь под уздцы.

– Батюшки! Что это такое? Что им нужно? Отчего он нас не пропускает? – спросила испуганно Глафира Семеновна.

– Не нас одних, а всех так. Нужно заплатить за проезд через мост, – отвечал Нюренберг и полез в карман за деньгами.

– Сколько за проезд следует? – задал вопрос Николай Иванович.

– О, вы, господин, уж не беспокойтесь… Я отдам, а после подам вам самого точного счет расхода. Нужно заплатить два с половиной пиастра.

– Это сколько же на наши деньги?

– Около двадцати копеек. О, в Константинополе даром по мостам не ездят, – деньги подай! – сказал Нюренберг, поругался с балахонниками по-турецки и заплатил им, после чего лошади поехали.

– В каких они странных балахонах, – усмехнулась Глафира Семеновна.

– И знаете, мадам, их балахоны без карманов и без пуговиц. Их расстегнуть нельзя, а надо снимать через голову.

– Это для чего?

– А чтобы проездную плату не воровали. Вон их начальник стоит. Где тут за ними усмотреть, когда большого движение! Получит, сунет в карман, и кончено. А тут уж, когда некуда деньги сунуть, он и несет их тотчас мостовому начальнику. Видели давеча? Как только я заплатил ему – сейчас же он и понес деньги начальнику.

На мосту было еще многолюднее, чем в улицах, по которым проезжали к мосту. Толпа была еще пестрее. Закутанные с ног до головы турецкие женщины из простого народа, с лицами, закрытыми от подбородка до полноса, вели ребятишек. Мальчишки были в фесках, девочки в платках на головах, завязанных концами назад, как ходят иногда наши бабы, и с открытыми личиками. Шло мусульманское духовенство в белых чалмах с ввитым в них куском какой-нибудь зеленой материи и в халатах. То там, то сям мелькали далматинцы-красавцы в своих белых одеяниях, рослые черногорцы в расшитых синих куртках, в маленьких круглых плоских шапочках, тоже расшитых, в широких красных поясах, из-за которых торчал целый ворох оружия с серебряной отделкой – ятаганы, пистолеты. Показался старик белобородый турок, важно восседающий верхом на маленьком пузатом осле, одетый по-старотурецки – в туфлях, в белых чулках, в широких шароварах, в куртке нараспашку, из-под которой виднелась белая рубаха, и в большой чалме.

– Вот, вот настоящий турок! Вот какими я их себе воображала! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на комическую фигуру рослого старика, восседающего на маленьком осле. – Вот такой же точно турок и на табачной вывеске перед окнами нашей квартиры в Петербурге изображен. Точь-в-точь. Только тот длинную трубку курит и сидит поджавши ноги калачиком.

– Теперь уж, мадам, здесь в Константинополе, – начал проводник, – настоящих турецких нарядов стыдятся. Простого красного феска уничтожила чалму, на всех появились такого же пальто, как и мы носим, и турецкий наряд увидите только на самого старинного стариков из старого леса. Даже турецкие попы в Константинополе и те, мадам, не наденут вот такого громадного чалма, а сделают себе поменьше.

– Да, да… Ведь это точно так же, как и у нас, – подхватил Николай Иванович. – Куда старые купеческие сибирки делись? Кто их носит? Только купцы-старики старого леса. А то спиньжак, спиньжак и спиньжак… Купчихи не повязываются уж у нас более косынками по голове, исчез сарафан. Прогресс… Цивилизация… Полировка…

– И здесь турецкого дамы, чуть пообразованнее, в самый модный платья на французский мода ходят и в самый шикарная парижской шляпка с перьями щеголяют, а только вот что лицо закрывают, – рассказывал Нюренберг. – Но как закрывают? Какого это вуаль! Только одно название, что вуаль. Да вот посмотрите – карета с евнухом на козлах едет. В ней, наверное, модная турецкая дама, – указал он.

И точно, с экипажем супругов Ивановых поравнялась шикарная карета, запряженная прекрасными лошадьми в шорной упряжи, со сморщенным желтолицым евнухом в феске на козлах. Супруги взглянули в окно кареты и увидали чернобровую с подведенными глазами даму, в черной бархатной накидке, в шляпке с целой пирамидой перьев и цветов, в свежих цветных перчатках и с белой вуалью, которая прикрывала от подбородка две трети лица, но эта вуаль была настолько прозрачна, что сквозь нее можно было видеть и белые зубы дамы, и ее смазанные красной помадой губы.

Турецкие нравы и обычаи

– Фу, как накрашена! Даже сыплется с нее! – воскликнула Глафира Семеновна, посмотрев на турецкую даму.

– У турчанок, мадам, это в моде, – ответил проводник. – Самого молоденького хорошенького дама – и та красится. Хороша, а хочет быть еще лучше. На константинопольские дамы выходит столько краски, сколько не выйдет на весь Париж, Берлин, Лондон и Вена, если их вместе взять. Да, пожалуй, можно сюда и ваш Петербург приложить. Не смейтесь, мадам, это верно, – прибавил он, заметя улыбку Глафиры Семеновны. – Как встает поутру – сейчас краситься, и так целого дня. Им, мадам, больше делать нечего. Кофе, шербет, конфекты и малярное мастерство! Гулять дама от хорошего общества без евнуха не может.

– Отчего? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Этикет такой. Жена от наша или от турецкого шамбелен даже пешком по улицам ходить не должна, а если поедет на кладбище или в модного французского лавка в Пера – всегда с евнух…

– Как это, в самом деле, скучно. Какие ревнивцы турки. Ведь это они из ревности запрещают.

– Нет, не из ревность. Этикет. Как ваша петербургского большого дама без лакей никуда не поедет, так и здешняя большого дама без евнух не поедет.

– Могла бы с мужем.

– Пс… – произнес на козлах проводник и отрицательно потряс рукой. – Никакого турок, даже самый простой, никуда со своя жена не ходит и не ездит.

– Отчего же? Взял бы под руку, как у нас, и пошел.

– Какая ты, душечка, странная, – возразил супруге Николай Иванович. – Как турку взять жену под ручку и идти с ней гулять, если у него их пять-шесть штук. Ведь рук-то всего две. Возьмет с собой пару – сейчас остальные обидятся. Ревность… Да и две-то если взять с собой, одну под одну руку, другую под другую, то и тут по дороге может быть драка из ревности…

– Позвольте, позвольте, господин, – перебил Николая Ивановича проводник. – Прежде всего, теперь в Константинополе очень мало турок, у кого и две-то жены есть. Все больше по одной.

– Как? Отчего?

– Дорого содержать. Да и моды нет.

– А гаремы? Ведь у турок гаремы, и в них, говорят, по тридцати – сорока жен.

– На весь Константинополь теперь и десяти гаремов нет. То есть гаремы есть, потому турецкого дамы не должны в мужского комната жить, а живут в женского половина, что называется гарем, но в этого гарем у самого старого и богатого турка две-три жены и женская прислуга, а у молодой турок почти всегда одна жена.

– Это для меня новость, – проговорила Глафира Семеновна удивленно. – Но отчего же у старого больше, чем у молодого? Вот что странно.

– О, тут совсем другого разговор! Старые турки живут на старомодного фасон, а молодого турки по новой мода.

– Так, так… Это значит, одни по цивилизации, а другие без цивилизации, – сказал Николай Иванович.

– Вот-вот… Одни на европейский манер, а другие… Но все-таки, кто и на европейский манер, всегда есть шуры- муры с прислугой. Ведь всегда есть хорошенького молоденького прислуга, – пояснил проводник.

– Понимаю, понимаю, – проговорил Николай Иванович.

– Но отчего же молодые турки, у которых по одной жене, не могут гулять с ней по городу под руку? – допытывалась у проводника Глафира Семеновна.

– Закон не позволяет. Боятся своего турецкого попов.

– Да ведь сами же вы сейчас сказали, что они цивилизованные, так что им попы!

– О, может выйти большого неприятность!

– Бедные турецкие дамы. Ну, понятное дело, они от скуки и красятся, – произнесла Глафира Семеновна. – Да-да… Вот еще дама в карете проехала, и с нею девочка и мальчик в феске. Тоже страшно наштукатурена.

– Армянского дамы, греческого дамы, еврейского – те не красятся, у тех нет этого мода, – рассказывал проводник. – То есть так разного косметического товар они на себя кладут, но немножко – и без мода. Вот одного моего знакомого дама, мадам Лилиенберт идет, – указал он на черноокую молодую еврейку в шляпе с целой клумбой цветов. – Она без штукатурки. Муж ее банкир и продает старинного турецкие вещи.

В конце моста сделалось еще многолюднее. Было уж даже тесно. Экипаж ехал шагом. Кучер то и дело кричал и осаживал лошадей, чтобы не раздавить прохожих. Между прочими двигалась целая толпа халатников – человек пятьдесят, в белых чалмах с зеленой прослойкой и с четками в руках.

– Это все духовного попы и дьячки из провинции. Они идут с мечети Гамидие, чтобы видеть султана и занять лучшие места, – пояснил проводник. – Да и вся эта публика идет туда же, на Селамлик, смотреть на церемонию.

– Стало быть, толпа эта не обычная? – спросил Николай Иванович.

– На мостах всегда бывает очень тесно, но сегодня Селамлик, а потому еще теснее. Все спешат, чтобы прийти пораньше и занять хорошего места.

– Батюшки! Что это? Католические монахи… – указала Глафира Семеновна мужу на двух капуцинов в коричневых рясах и с непокрытыми головами. – Точь-точь как в Риме. Послушайте, разве здесь позволяется им ходить в своем наряде? – обратилась она к проводнику.

– В Константинополе, мадам, каждый человек, каждый поп может ходить в своего собственного одежде и ни один турок над ним не будет смеяться. Вот это самого лучшего обычай у турок. Ни в Париже, ни в Берлине, ни в Вене вы этого не увидите. Там сейчас мальчишки сзади побегут и начнут дергать за одежду, свистать, смееться, пальцами указывать, а здесь у турецкий народ этого нет. Вон, видите, армянского священник в своего колпак идет, и никто на него внимания не обращает.

– Верно, верно. Мы были в Париже и видели, – подхватил Николай Иванович. – Я приехал туда в феврале третьего года в барашковой скуфейке, и на мою шапку мальчишки на улице пальцем указывали и кричали: «Перс! Перс!» А здесь это удивительно.

– Да, нигде за границей духовенство в своем поповском платье не ходит, – прибавила Глафира Семеновна.

– А здесь, у турок, каждый чужой человек как хочешь молись, какую хочешь церковь или синагогу строй и никому дела нет, – продолжал рассказывать проводник. – Тут и греческого ортодокс церкви есть, есть и армянского церкви, есть католического, протестантского, еврейского синагоги, караимского синагоги, церкви от ваших раскольники, церкви английского веры. Какой хочешь церкви строй, какой хочешь поп приезжай, в своей одежде гуляй – и никому дела нет.

И точно, в конце моста показались католические монахини в своих белых головных уборах, с крестами на груди. Они вели девочек, одетых в коричневые платья, очевидно воспитанниц какого-нибудь католического приюта или училища. Увидали супруги и греческого монаха в черном клобуке и с наперсным крестом на шее. С ним шел служка в скуфье и подряснике. Еще подальше шел католический монах в черном и в длинной черной шляпе доской. Видели они монаха и в белом одеянии с четками на руке.

– Удивительно, здесь свобода духовенству! – воскликнула Глафира Семеновна.

Экипаж стал съезжать с моста. Его окружили три косматые цыганки в пестрых лохмотьях, с грудными ребятами, привязанными за спинами, протягивали руки и кричали:

– Бакшиш, эфенди, бакшиш!

Одна из цыганок вскочила даже на подножку коляски.

– Прочь! Прочь! – махнул ей рукой Николай Иванович.

Дабы отвязаться от них, проводник кинул им на доски моста медную монету. Цыганки бросились поднимать монету.

Экипаж въехал на берег Галаты.

Здесь все перемешалось

– Вот уж здесь европейская часть города начинается, – сказал проводник Нюренберг, когда экипаж свернул на набережную. – Галата и Пера – это маленького Париж с хорошего куском Вены. В гостиницу, в магазин, в контору или в ресторан и в кафе войдете – везде по- французски или по-немецки разговаривают. Но большего часть – по-французски. Тут есть даже извозчиков, которые по-французски понимают, лодочники и те будут понимать, если что-нибудь скажете по-французски. Совсем турецкого Париж.

– А по-русски понимают? – спросил Николай Иванович проводника.

– От лодочников есть такого люди, что и русского языка понимают. Галата и Пера – весь Европа. Тут на всякого язык разговаривают. Тут и англичанский народ, тут итальянского, тут и ишпанского, и датского, и голандского, и шведского, греческого, армянского, арабского. Всякого язык есть.

От самого моста шла конно-железная дорога с вагонами в один ярус, но в две лошади, так как путь ее лежал в гору. Вагоны были битком набиты, и разношерстная публика стояла не только на тормозах, но даже и на ступеньке, ведущей к тормозу, цепляясь за что попало. Кондуктор безостановочно трубил в медный рожок.

– Смотри, арап, – указала Глафира Семеновна мужу на негра в феске, выглядывающего с тормаза и скалившего белые, как слоновая кость, зубы.

– О, здесь много этого черного народ! – откликнулся проводник. – У нашего падишах есть даже целого батальон черного солдатов. Черного горничные и кухарки… и няньки также много. Самого лучшего нянька считается черная. Да вон две идут, – указал он.

И точно, по тротуару, с корзинками, набитыми провизией, шли две негритянки, одетые в розовые, из мебельного ситца, платья с кофточками и в пестрых ситцевых платках на головах, по костюму очень смахивающие на наших петербургских баб-капорок с огородов.

К довершению пестроты, по тротуару шел, важно выступая, босой араб, весь закутанный в белую материю, с белым тюрбаном на голове и в медных больших серьгах.

Дома на набережной Галаты были грязные, с облупившейся штукатуркой и сплошь завешенные вывесками разных контор и агентств, испещренными турецкими и латинскими надписями. Кое-где попадались и греческие надписи. Глафира Семеновна начала читать фамилии владельцев контор, и через вывеску начали попадаться Розенберги, Лилиентали, Блуменфельды и иные «берги», «тали» и «фельды».

– Должно быть, все жиды, – сказал Николай Иванович и крикнул проводнику: – А евреев здесь много?

– О, больше, чем в российского городе Бердичев! – отвечал тот со смехом.

– А вы сами еврей?

– Я? – замялся Нюренберг. – Я американского подданный. Мой папенька был еврей, моя маменька была еврейка, а я свободного гражданин Северо-Американского Штаты.

– А я думал – русский еврей. Но отчего же вы говорите по-русски?

– Я родился в России, в Польше, жил со своего папенька в Копенгаген, поехал с датского посольства в Петербург, потом перешел в шведского консульство в Америку. Попал из Америки в Одессу, и вот теперь в Константинополе. Я и в Каир из Египта был.

– А веры-то вы какой? Мусульманской?

– Нет. Что вера! В Америке не надо никакой вера!

– А зачем же вы турецкую феску носите, если вы не магометанин?

– Тут в Константинополе, эфенди, кто в феске, тому почета больше, а я на турецкого языке говорю хорошо.

Экипаж поднимался в гору. Толпа значительно поредела. Чаще начали попадаться шляпы котелком, цилиндры, барашковые шапки славян, женщины с открытыми лицами. На улице виднелись уж вывески магазинов, гласящие только на французском языке: «Modes et robes, nouveautés» и т. п. Появились магазины с зеркальными стеклами в окнах. Начались большие каменные многоэтажные дома.

– Гранд Рю де Пера, – сказал с козел проводник. – Самого главного улица Пера в европейского часть города.

– Как? Главная улица – и такая узенькая! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Турки, мадам, не любят широкого улицы. У них мечети широкие, а улицы совсем узенькие. Да летом, когда бывают жары, узенького улицы и лучше, они спасают от жаркого солнца.

– Но ведь сами же вы говорите, что это европейская часть города, стало быть, улица сделана европейцами.

– А европейского люди здесь все-таки в гостях у турок, они продают туркам модного товары и хотят сделать туркам приятного. Да для модный товар и лучше узенькая улица – на улице цвет товара не линяет. Опять же, мадам, когда в магазине потемнее, и залежалого материю продать легче.

– А здесь разве надувают в магазинах? Тут ведь все европейцы.

Проводник пожал на козлах плечами и произнес:

– Купцы – люди торговые. Что вы хотите, мадам! Везде одного и то же.

– А турки как? Тоже надувают?

– Турки самого честного купцы. Они не умеют надувать.

– То есть как это не умеют? – спросил Николай Иванович.

– Уверяю вас, ваше благородие, не умеют. Турок запрашивать цену любят, за все он спрашивает вдвое, и с ним всегда нужно торговаться и давать только третьего часть, а потом прибавлять понемножку, но плохого товар вместо хорошего он и в самого темного лавка не подсунет. Турок самого честного купец! Это вся европейского здешнего колония знает. Вот армянин, грек – ну, тут уж какого хочешь будь покупатель с вострыми глазами – наверное надует. Товаром надует, сдачей надует.

– А мясники тут турки или европейцы? – спросила Глафира Семеновна, увидав рядом с модным магазином с выставленными на окнах за зеркальными стеклами женскими шляпками мясную лавку с вывешенной на дверях великолепной белой тушей баранины.

– Мясники, хлебники, рыбаки – везде больше турки, – отвечал проводник. – Турки… А для еврейского народа – евреи.

– Но как здесь странно… – продолжала Глафира Семеновна, смотря по сторонам на магазины и лавки. – Магазин с дамскими нарядами за зеркальными стеклами, шелк, дорогие материи – и сейчас же бок о бок мясная лавка.

– Дальше по улице, так еще больше все перемешается, мадам. Такого у турок обычай. А вот потом на базаре в Стамбуле и не то еще увидите! Там и головы бреют, и шашлык жарят, и шелковые ленты и фаты продают – все вместе.

– Да и здесь уж все перемешалось, – сказала Глафира Семеновна.

И точно, роскошный французский магазин чередовался с убогой меняльной лавчонкой, по другую сторону магазина была мясная лавка, далее шло помещение шикарного кафе – и сейчас же рядом с кафе турецкая хлебопекарня, продающая также и вареную фасоль с кукурузой, а там опять модистка с выставленными на окнах шляпками и накидками.

Экипаж остановился около подъезда мрачного многоэтажного дома. На зеркальных стеклах входных дверей была надпись: Hôtel Perà Palace.

– Приехали в гостиницу? – спросил Николай Иванович.

– Приехали, эфенди, – отвечал проводник, соскакивая с козел.

Опять нет самовара

Из подъезда выскочил рослый детина, одетый в черногорский костюм, и стал помогать выходить из коляски приезжим, бормоча что-то по-турецки Адольфу Нюренбергу. Тот тоже вытаскивал из экипажа подушки, саквояжи, корзиночки. Супруги вступили в подъезд.

– Бакшиш, эфенди! – крикнул им вслед с козел кучер.

Проводник махнул ему рукой и сказал Николаю Ивановичу:

– Ничего не давайте, я дам сколько нужно, и потом вы получите самого настоящего счет.

В роскошных сенях гостиницы, с колоннами и мозаичным полом, подскочили к супругам два безукоризненно одетых фрачника, в воротничках, упирающихся в подбородок, и причесанные а-ля капуль, – один с бородкой Генриха IV, другой в бакенбардах в виде рыбьих плавательных перьев – и спросили: один по-французски, другой по-немецки, в каком этаже супруги желают иметь комнату.

– Пожалуйста, только невысоко, – отвечала Глафира Семеновна.

– У нас, мадам, великолепный асансер… – пояснил по-французски бакенбардист и пригласил супругов к подъемной машине, у которой уже мальчик в турецкой куртке и феске распахнул двери.

Прежде чем войти в комнату подъемной машины, супруги осмотрелись по сторонам. В сенях было несколько лепных дверей с позолотой, и на матовых стеклах их значились надписи, гласящие по-французски: «столовая», «кафе», «кабинет для чтения», «куафер», «бюро».

– Сдерут в такой гостинице. Ох как сдерут! Чувствую, что обдерут как липку, – проговорил Николай Иванович, влезая в подъемную машину.

– Ну что ж… Зато уж хорошо будет и лошадиным бифштексом не накормят, – отвечала Глафира Семеновна, усаживаясь на скамейку.

Торжественно встал перед ними в машине бакенбардист, достал для чего-то из кармана аспидные таблетки, раскрыл их и вынул из-за уха карандаш. Турчонок в феске запер дверь, нажал кнопку, раздался легкий свисток, и машина начала подниматься.

Во втором этаже машина остановилась. Опять свисток. Бакенбардист выскочил на площадку коридора и пригласил выйти супругов. Навстречу им вышел еще фрачник, уже гладко выбритый, еще более чопорный и уж с такими высокими воротничками, упирающимися в подбородок, что голова его окончательно не вертелась. За ним виднелась горничная в белом чепце пирамидой, черном платье на подъеме и переднике с кармашками, унизанном прошивками и кружевцами. Горничная совсем напоминала опереточную прислугу, какая обыкновенно бывает на сцене около декорации, изображающей таверну, подает жестяные кружки горланящему мужскому хору и наливает в них из бутафорских деревянных бутылок вино. Для довершения сходства у нее были даже подведены глаза.

– Сдерут. Семь шкур сдерут. Чувствую, – опять проговорил жене Николай Иванович, выходя из подъемной машины. – По лицу вижу, что вот эта глазастая привыкла к большим чаевым.

– Ну что тут… – отвечала жена. – Зато чисто, опрятно. А то уж я очень боялась, что мы попадем в Константинополе в какое-нибудь турецкое гнездо, где и к кофею-то подадут кобылье молоко.

– Вот комната о двух кроватях, – произнес по-французски, распахнув двери номера, первый фрачник. – Вчера из нее выехал русский шамбелен, – прибавил он. – Oh, une grande personne!

Комната была большая, в три окна, прекрасно меблированная.

– А комбьян? – спросил о цене Николай Иванович.

Фрачник в бакенбардах посчитал что-то карандашом на таблетках и отвечал:

– При двух кроватях эта комната будет вам стоить шестьдесят два пиастра в день.

Николай Иванович взглянул вопросительно на жену и сказал по-русски:

– Шестьдесят два пиастра… Разбери, сколько это на наши деньги! Вишь, какой туман подпускает. Надо, впрочем, поторговаться. Наш еврейчик давеча говорил, что здесь в Константинополе надо за все давать только половину. Ce шер, мосье… Прене половину. Ли муатье… – обратился он к фрачнику.

– Коман ли муатье? – удивился тот. – О, мосье, ну закон прификс.

– Ну, карант: франк.

– Вы меня удивляете, монсье… – продолжал фрачник по-французски и пожал плечами. – Разве наш торговый дом (notre maison) позволит себе просить больше, чем назначено администрацией гостиницы!

– Надо дать, что спрашивает. Он говорит, что у них без торга, – сказала Глафира Семеновна.

– Без торга! А еврейчик-то наш давеча что говорил? Дам ему пятьдесят. Ну, сянкант, мусью.

Фрачник с бакенбардами в виде плавательных перьев сделал строгое лицо, отрицательно потряс головой, сложил таблетки и убрал их в карман, а карандаш спрятал за ухо, как бы показывая, что окончательно прекращает разговоры. Гладко бритый фрачник улыбался и перешептывался с опереточной горничной.

– Ни копейки не хочет уступить, а еврейчик говорил, что в Константинополе надо торговаться, – повторил Николай Иванович жене.

– Да ведь наш еврейчик говорил про турок, – отвечала Глафира Семеновна, – а тут французы. Бон… Ну рестон зиси…[56] – обратилась она к фрачнику с бакенбардами и стала снимать с себя верхнее платье.

Фрачник в бакенбардах поклонился и вышел из комнаты. Опереточная горничная бросилась к Глафире Семеновне помогать ей снимать пальто. Гладко бритый фрачник принял от Николая Ивановича пальто и остановился у дверей в ожидании приказаний.

– Вообрази, от нее пахнет духами, как из парфюмерной лавки, – сказала мужу Глафира Семеновна про горничную, которая помогала ей снять калоши.

– Слышу, слышу, – отвечал тот, – и чувствую, что за все это сдерут. И за духи сдерут, и за трехэтажный чепчик сдерут, и за передник. Что ж, надо чаю напиться и закусить что-нибудь.

– Да-да… И надо велеть принести бутербродов, – проговорила Глафира Семеновна. – Апорте ну дю те… – обратилась она к слуге, ожидавшему приказаний.

– Bien, madame… Désirez vous du the complet?

– Вуй, вуй… Компле… Е авек бутерброд… Впрочем, что я! Де тартин…

– Sandwitch? – переспросил слуга.

– И сэндвич принесите.

– Постой… Надо спросить, нет ли у них русского самовара, так пусть подаст, – перебил жену Николай Иванович. – Экуте… Ву заве самовар рюс?

Слуга удивленно смотрел и не понимал.

– Самовар рюс… Te машине… Бульивар рюс… – пояснила Глафира Семеновна.

– Nous avons caviar russe, мадам, – произнес слуга.

– Ах, шут гороховый! – воскликнул Николай Иванович. – Мы ему про русский самовар, а он нам про русскую икру. И здесь, в Турции, полированные французы не знают, что такое русский самовар. Грабить русских умеют, а про самовар не имеют понятия. Апорте те компле, пян блян, бутерброд. Алле! – махнул он рукой слуге.

Слуга сделал поклон и удалился.

Чаепитие по-английски не состоялось

В комнату начали вносить багаж. Багаж вносили турки в фесках. Костюмы их были смесь европейского с турецким. Двое были в турецких куртках, один в короткой парусинной рубахе, перетянутой ремнем, один в жилете с нашитой на спине кожей и все в европейских панталонах. Входя в комнату, они приветствовали супругов Ивановых по-турецки, произнося «селям алейкюм», размещали принесенные вещи и кланялись, прикладывая ладонь руки ко лбу, около фески.

Николай Иванович, знавший из книжки «Переводчик с русского языка на турецкий» несколько турецких слов, отвечал на их поклоны словом «шюкюр», то есть «спасибо».

– Странное дело, – сказал он жене. – У меня в книжке есть даже фраза турецкая – «поставь самовар», а в гостинице не имеют никакого понятия о самоваре.

– Да ведь это европейская гостиница, – отвечала Глафира Семеновна.

– Только вот ты всего боишься, а напрасно мы не остановились в какой-нибудь турецкой гостинице. Ведь уж всякие-то европейские-то гостиницы мы видели и перевидели.

– Ну вот… Выдумывай еще что-нибудь! Тогда бы я ничего не пила и не ела.

– Баранину, пилав всегда можно есть.

– Как же! А что они в пилав-то мешают?

Николаю Ивановичу пришло в голову попрактиковаться в турецком языке, проверить, будут ли понимать его турецкие фразы из книжки, и он остановил одного турка, принесшего сундук, седого старика на жиденьких ногах и с необычайно большим носом. Затем открыл книгу и спросил:

– Мюслюман мы сын, я хрыстман?

– Мюслюман, эфендим, – отвечал турок, оживляясь, и улыбнулся.

– Понял, – радостно обратился Николай Иванович. – Я спросил его – мусульманин он или христианин, и он ответил, что мусульманин. Попробую спросить насчет самовара. Самовар – кайнат. Кайнат есть у вас? Кайнат рус? – спросил он опять турка.

– А! Кайнат! Нок[57], – покачал тот отрицательно головой.

– И насчет самовара понял. Спрошу его – говорит ли он по-немецки… У меня в книжке есть эта фраза… Нэмча лякырды эдермасиниз?

– Нок, эфенди.

– И это понял! Глафира Семеновна! А ведь дело-то идет на лад. Кажется, я и без проводника буду в состоянии объясняться по-турецки.

– Да брось, пожалуйста… Ну что ты как маленький… Отпусти его… Мне надо переодеваться, – раздраженно проговорила Глафира Семеновна.

– А вот попрошу у него спичек. Поймет, тогда и конец. Кибрит? Есть кибрит? – задал турку еще вопрос Николай Иванович и достал папироску.

Турок подбежал к столу, на котором стояли спички, чиркнул одну из них о спичечницу и поднес ему огня.

– Шюкюр, – поблагодарил его Николай Иванович, закурив папироску, сунул ему в руку монету в два пиастра и махнул рукой, чтобы он уходил, Получив неожиданный бакшиш, турок просиял, забормотал что-то по-турецки, стал прикладывать ладони к сердцу и задом вышел из комнаты.

– Какой забавный старик! – сказал ему вслед Николай Иванович и прибавил: – Ну, теперь я вижу, что с этой книжкой турки будут меня понимать.

Супруги стали изучать комнату. Две кровати были на венский манер, железные, с простеганным пуховиком-одеялом, и все это, вместе с подушками, было прикрыто простым турецким ковром. Мебель была также венская, гнутого дерева, но с мягкими сиденьями. Комната была с балконом. Супруги вышли на балкон. Балкон выходил в какой-то запущенный сад, обнесенный решеткой, за которой шла улица, и по ней тащился вагон конно-железной дороги. Влево виднелась голубая полоска воды Золотого Рога. В саду бродили и лежали сотни собак, приютившись под кипарисовыми деревьями. Тут были и старые ободранные псы, угрюмо смотрящие на веселых подростков- щенков, затеявших веселую игру друг с другом, были и матери с маленькими щенками, лежащие в выкопанных ямах. Все собаки были одной породы, несколько смахивающей на наших северных лаек, но менее их пушистые и с менее стоячими ушами и все одной масти – желтобурые.

– Несчастные… – проговорила Глафира Семеновна мужу. – Ведь, поди, голодные… И смотри, сколько из них хромает! А вон и совсем собака без ноги. Только на трех ногах… В особенности вот тех, которые со щенками, жалко. Надо будет их покормить. У меня осталось немного хлеба и колбасы… Есть сыр засохший.

Она сходила в комнату, вынесла оттуда дорожную корзинку и начала из нее выкидывать в сад все съестное.

Собаки всполошились и бросились хватать брошенные куски. Хватали и тащили прочь. Но вот на один кусок бросилось несколько собак, и началась свалка. Писк, визг, грызня… Сильные одолели слабых, завладели кусками, а слабые, хромая от только что нанесенных повреждений в драке, стали отходить от них.

В дверь стучали. Глафира Семеновна услыхала стук с балкона, вошла в комнату и крикнула: «Антрэ!»

Вошли два лакея-фрачника с мельхиоровыми подносами, торжественно державшие их на плече, и опустили на стол. На одном подносе стояли миниатюрные две чашечки из тонкого фарфора, два миниатюрных мельхиоровых чайника, два таких же блюдечка с вареньем, два с медом, блюдце, переполненное сахаром, масло и булки. На другом лежали на двух блюдечках английские сэндвичи и буше с мясом и сыром и помещались флакон с коньяком, две маленькие рюмки и разрезанный пополам лимон. Увидав все это, Глафира Семеновна поморщилась, пожала плечами и крикнула мужу на балкон:

– Николай! Иди пить английскую ваксу чайными ложечками. Чай подали по-английски!

– Да что ты! – вбежал в комнату Николай Иванович, увидал поданное, всплеснул руками и воскликнул: – Ах, Европа, Европа! Не понимает она русского чаепития! Кипятку, мерзавцы, подали словно украли! Тут ведь и на один стакан не хватит. Вытаскивай скорей из корзинки наш металлический чайник и дай им, чтобы нам в нем принесли кипятку.

– Да ты посмотри, чашки-то какие принесли! Ведь это для кукол и для канареек. Из такой чашки только канарейке напиться. Как ты будешь пить?

– Требуй большие стаканы! Гляс, гляс… Гран гляс… – кричал Николай Иванович лакеям. – Te а ля рюс, а не те англе.

Глафира Семеновна достала свой дорожный чайник и стала объяснять прислуге по-французски, что ей и ее мужу нужно для чаепития.

Долой английский порядок!

Супруги Ивановы не успели еще и чаю напиться, Глафира Семеновна только еще умывалась, сидела в юбке и ночной кофточке и утиралась полотенцем, как вдруг раздался стук в дверь и возглас Адольфа Нюренберга:

– Все устроено! Можно ехать на Селамлик! Готовы ли вы? Экипаж стоит у подъезда.

– Как готовы? Жена еще не одета, а я даже и не умывался, – отвечал Николай Иванович.

– Ах, боже мой! Да ведь мы опоздаем, и вы не увидите ни парада, ни султана! В одиннадцать часов будут закрыты все улицы, ведущие к мечети, а уж теперь половина одиннадцатого. Нам полчаса ехать. Торопитесь, пожалуйста. Иначе прощай Селамлик! Прощай падишах!

– Да что ж вы не сказали, что надо торопиться! Даже не пришли к нам давеча в номер.

– Помилуйте, я побежал, бешеного собака, чтобы достать для вас пропуск. Взял экипаж – лошади идут, как старого черепахи, пересел на другой. Бакшиш направо, бакшиш налево… Консула дома нет – я к вице-консулу… Не пускают. Бакшиш швейцару, бакшиш прислуге… Умоляю его, чтобы выдал билет. Дал записку в канцелярию. Я опять к консулу. О, только Адольф Нюренберг и может кататься колесом и кувыркаться в воздух! Пожалуйста, торопитесь, господин Иванов! Пожалуйста, торопитесь, мадам! А то прощай Селамлик!

– Да я сейчас, сейчас… – суетилась Глафира Семеновна, застегивая на себе корсет. – Послушайте, Афанасий Иванович, как одеться? Откуда мы будем смотреть на церемонию?

– Из окна придворного дома. Там будет и ваш консул, там будет и ваш посланник и много именитого господа, которые приехали к нам в Константинополь! – кричал Нюренберг из коридора. – Падишах будет от вас в тридцать шагах, мадам.

– Так тогда я черное шелковое платье надену.

– Парад, мадам, парад. Чем больше будет у вас парад, тем лучше. Будет многого иностранцев: англичане, американцы, датчане, итальянцы.

– А мне как одеться? – спрашивал Николай Иванович. – Если фрак нужно, то я его с собой не захватил.

– Наденьте черного сюртук, наденьте черного визитка и белого галстук. Только, пожалуйста, скорей, иначе нас к мечети в экипаже не пропустят и придется пешком идти.

Супруги торопились, вырывали друг у друга гребенку, чтобы причесаться. Николай Иванович бранился и посылал всех чертей прачке, туго накрахмалившей сорочку, отчего у него в вороте запонка не застегивалась. У Глафиры Семеновны оторвалась пуговица у корсажа, и она стала зашпиливать булавкой.

– Да не вертись ты передо мной, как бес перед заутреней! – раздраженно кричала она на мужа. – Чего ты зеркало-то мне загораживаешь!

– Странное дело… Должен же я галстук себе повязать.

А из коридора опять возглас Нюренберга:

– Пожалуйста, господа, поторопитесь! Опоздаем – прощай падишах!

Наконец супруги были одеты. Глафира Семеновна взглянула на себя в зеркало и проворчала:

– Не успела завить себе волосы на лбу и теперь как старая ведьма выгляжу.

– Ну вот… И так сойдет. Султана прельщать вздумала, что ли? Не прельстишь. У него и так жен из всяких мастей много.

– Как это глупо! Дурак! – огрызнулась на Николая Ивановича супруга и отворила в коридор дверь.

Вошел Нюренберг и потрясал билетом.

– Вот наш пропуск. Скорей, скорей! – торопил он супругов и стал им подавать их пальто.

– Цилиндр надеть для парада, что ли? – спрашивал Николай Иванович.

– Будьте в вашей барашкового скуфейка. Солиднее, – отвечал Нюренберг. – Сейчас будет видно, что русского человек едет, а русские теперь здесь в почете. Такая полоса пришла.

Супруги в сопровождении проводника вышли из номера, вручили ключ в коридоре опереточной горничной и стали спускаться вниз на подъемной машине.

– Нравится ли вам, мосье и мадам, ваше помещене? – осведомился Нюренберг. – Гостиница новая, с иголочки и вся на английского манер.

– А вот это-то я считаю и нехорошо. Очень уж чопорно, – отвечал Николай Иванович. – И послушайте, неужели они не знают здесь, как пьют чай в России. Ведь приезжают же сюда и русские люди, а не одни англичане.

– А что такого? Что такого? – спросил Нюренберг.

– Да вот хоть бы эти коридорные лакеи. Личности у них – у одного как бы губернаторская, а у другого как бы у актера на роли первых любовников, а не понимают они, что чай по-русски нужно пить если уж не из стаканов, то из больших чайных чашек, а не из кофейных. Подают в двух маленьких чайничках скипяченный чай и без кипятку. Даю свой большой чайник, требую, чтобы принесли кипятку, – приносят чуть теплой воды и четверть чайника. Спрашиваю к чаю бутербродов, чтобы закусить, позавтракать, – приносят на двоих два маленьких сэндвича и десяток буше вот с мой ноготь. Я по пяти штук в рот запихал – и нет ничего. А есть хотим. Требуем две телячьи котлеты с гарниром – отвечают: нельзя.

Кухня будто бы заперта, завтрак повара готовят. «От двенадцати до двух завтракать, говорят, пожалуйте. Дежене а пять блюд»… Да ежели я в двенадцать-то часов не хочу или не могу, а вот подай мне сейчас котлету?.. Ведь за свои деньги требуем – а у них нельзя!..

Нюренберг развел руками.

– Порядок – что вы поделаете! – отвечал он. – Здесь на все порядок и англичанского режим… От восемь до девять часов маленький дежене, от двенадцать до час – большой дежене… В семь обед. И я вам скажу, господин Иванов, здесь в семь часов такого обед, что на два дня поесть можно. Пожалуйте садиться в экипаж.

– Да мне черт с ним, с этим обедом, что им можно наесться на два дня! Мы не из голодной деревни приехали, чтобы так на еду зариться. Слава богу, в состоянии заплатить и каждый день за обед. Но дай ты мне тогда котлетку, когда я хочу, а не тогда, когда ты хочешь, актерская его морда!

– Каков экипаж-то! – воскликнул Нюренберг, когда они вышли на подъезд, и причмокнул языком, поцеловав свои пальцы. – Арабского лошади, коляска от работы придворного венский поставщик.

Экипаж был действительно прекрасный, лошади тоже, кучер на козлах был даже в синей ливрее с золотыми пуговицами и в новой, не линючей, красной феске с пушистой черной кистью, висевшей на затылке.

Нюренберг посадил супругов в коляску и шепнул:

– Такого экипаж только Адольф Нюренберг и может достать! Я его перебил от бразильского посланник. Такого экипаж ни один полицейского заптий[58] не позволит себе не пропустить, хоть мы и опоздали. Прямо побоится, подумает, что самого большущего лицо от дипломатический корпус едет, – подмигнул он супругам и вскочил на козлы. Лошади помчались.

Не лезут, потому что трезвые

Путь к месту, где должна совершиться церемония Селамлика, был от гостиницы неблизок. Сначала довольно долго ехали по главной улице Перы. Проводник Нюренберг обращал внимание супругов на замечательные здания, на дома греческих и армянских богачей, на красивый дом русского посольства с видневшимися около него кавасами в черногорских костюмах.

Здания частных лиц в большинстве случаев были венского типа, венской архитектуры. По дороге попадалось много кофеен с зеркальными стеклами в окнах и видневшимися в них фесками и шляпами котелком. Кофейни чередовались с магазинами, лавками со съестными припасами, щеголявшими необычайно белыми тушами баранов, вывешенными на дверях. Изобиловали кондитерские, содержащиеся европейцами. Вывески на магазинах были сплошь с французскими надписями, очень редко где попадалась в виде перевода турецкая вязь. Невзирая на праздник, турецкое воскресенье, как выразился проводник про пятницу, все магазины и лавки, даже и турецкие, были отворены. Турки-носильщики тащили тяжести на палках, как у нас таскают ушаты с водой, погонщики гнали вьючных лошадей и ослов. Движение на улице было большое, но женщин, даже и европейских, было видно мало. Фески и фески, шляпы-котелки и шапки. Даже и провизию в мясных и зеленных лавках покупали фески.

Ближе к мечети – и движение на улицах усилилось. Экипажи так и обгоняли друг друга. Стали попадаться красивые черкесы-всадники на лихих конях. То там, то сям тянулись старики турки верхом на маленьких осликах. Экипаж супругов Ивановых обгонял солдат, идущих с оркестрами впереди, но без музыки. Вагоны конки шли чуть не шагом, кондукторы трубили в рога вовсю, но никто и не думал останавливать их движение, хотя улицы были совсем узки. Заслыша рожок конки, взводы идущих в строю солдат теснились и давали дорогу для проезда.

Ехали по набережной Золотого Рога. Виднелся целый лес труб и мачт паровых и парусных судов. Шла разгрузка и нагрузка. Теснота была страшная. Пришлось ехать шагом. Собаки с визгом выскакивали из-под ног лошадей. Отряды солдат в разных формах показывались изо всех переулков, ведущих к набережной. В некоторых местах они уже становились шпалерами по набережной. А движение конки не прекращалось. Вагоны, нагруженные самой пестрой публикой, хоть и шагом, но не переставали двигаться при неустанных звуках рожков. И что удивительно, не было беспорядка. Прохожие и проезжие сторонились, жались, останавливались, но все-таки пропускали вагоны конки. Этот порядок движения не уклонился от наблюдения Николая Ивановича, и он тотчас же указал на него жене.

– Вино запрещено – оттого, – отвечала та. – Трезвые люди, никто не нализавшись. Ведь у нас отчего лезут, напирают, давят друг друга, толкаются? Оттого, что как какой-нибудь праздник, как какая-нибудь церемония – сейчас с раннего утра нальют себе глаза.

– И полиции-то ведь не особенно много видно. Кое- где только… – продолжал удивляться Николай Иванович.

– Ну как же… Вот полицейский стоит, а вот опять.

– Да что же это, матушка, значит! Пустяки.

– Говорю тебе, что трезвые люди. По их закону вино и водка им запрещены – вот и порядок, – повторила Глафира Семеновна. – Опять же, может быть, и боятся уже очень полиции. А ведь у нас народ нахальный…

– Да чего тут бояться-то? Я даже не вижу, чтобы кого- нибудь, что называется, честью просили. Полицейские стоят и даже руками не машут, а не то чтобы что-нибудь… – продолжал удивляться Николай Иванович и спросил проводника: – Скоро приедем?

– Вон мечеть виднеется.

Действительно, вдали высилась белая мечеть с тонкой изящной лепной отделкой, кажущаяся издали как бы убранная вся кружевом. На тонком высоком минарете виднелась черная точка имама, бродившего по балкону. Войска пошли уже вплотную. Стояла конница. Военные формы были самые разнообразные, напоминающие и нашу русскую, и прусскую, и французскую. Экипажи начали останавливаться. Нюренберг вынул пропускной билет и стал помахивать им на козлах, вследствие этого экипаж супругов Ивановых пропустили дальше. Здесь уже не было тесно. Экипаж помчался мимо рядов войск. Их обгоняли коляски с сановниками в фесках и в залитых золотом мундирах. Сами супруги обогнали карету с сидевшей внутри турецкой дамой в модной шляпке с цветами, в пенсне и с закутанной вуалью нижней частью лица. Экипаж дамы был великолепный, с иголочки, на козлах молодцеватый кучер в английской кучерской ливрее и желтых перчатках, но в феске. Рядом с кучером сидел евнух. Нюренберг обернулся к супругам Ивановым и тихо произнес:

– Это супруга султанскаго шамбелена…

И он назвал имя сановника.

– Почему вы ее узнали? Ведь у нее лицо закрыто, – сказала Глафира Семеновна.

– Я? Я по кучеру и по ее лакею знаю, – отвечал Нюренберг.

Экипаж подъехал к мечети и проследовал к довольно скромному двухэтажному дому, находящемуся против мечети, окна которого сплошь были открыты и в них виднелись мужчины и нарядно одетые дамы. Коляска остановилась.

– Пожалуйте, приехали… Сходить надо. Вот из окон этого дома вы будете смотреть на церемонию, – проговорил проводник, соскакивая с козел, и стал помогать Глафире Семеновне выходить из экипажа.

Свои ковры

Супруги Ивановы вышли из коляски и спешили от той военной пестроты, которая окружила их. На площадке, около крыльца, ведущего в дом, по которой им пришлось проходить, бродило и стояло множество военных всех чинов и оружия. День был прекрасный, теплый, и при солнечных лучах ярко блестело золото, серебро и вычищенная сталь мундиров.

Они остановились, но Нюренберг выбежал вперед, махнул пропускным билетом и заговорил:

– Пожалуйте, пожалуйте! Идите за мной. Вы будете смотреть из самого лучшего окна в первом этаже. Московлу[59], – сказал он какому-то военному, который заглянул в пропускной билет, указывая на Николая Ивановича.

Военный приложил ладонь к феске на лбу и поклонился.

По каменным ступенькам крыльца, на которых стояли люди в фесках и в статском платье, супруги Ивановы вошли за Нюренбергом в дом и вступили в прихожую с вешалками, сдав верхнее платье сторожам в пиджаках с петлицами. Сторожа величали их «султаным» и «эфендим». Навстречу им выдвинулся рослый красавец в феске и флигель-адъютантском мундире. Нюренберг забежал вперед и подал ему пропускной билет супругов, назвал их фамилию и, прижимая ладонь к феске, ретировался в сторону.

– Charmé, – сказал флигель-адъютант и, протянув Николаю Ивановичу руку, пригласил его с женой пройти в следующую комнату. И все это на чистейшем французском языке и даже с парижским акцентом. А затем прибавил: – Публики сегодня немного, и вы можете поместиться у окна, как вам будет удобно.

Комната, куда вошли супруги, была большая, в несколько окон, и, очевидно, в другое время имела назначение для каких-нибудь заседаний, ибо посредине ее стоял большой длинный стол, покрытый зеленым сукном. У двух отворенных окон сидели уже мужчины и нарядно одетые молодые дамы. Трое мужчин были одеты во фраки и белые галстуки, и между ними супруги увидали и англичанина, который ехал с ними вместе в вагоне. Николай Иванович с особенным удовольствием бросился к нему и уж как старому знакомому протянул руку, спрашивая его по-французски о его здоровье.

– Very well… I thank you… – отвечал англичанин по- английски и отошел к своим дамам.

Проводник Нюренберг приготовил стулья около свободного открытого окна, усадил супругов и шепнул Николаю Ивановичу:

– Дайте мне еще два серебряного меджидие…[60] Здесь нужно дать бакшиш направо и налево, а вам чтобы уж не беспокоиться.

– Да нет у меня больше серебряных денег. Все вам отдал, – отвечал тот.

– Дайте золотого… Я разменяю у знакомого сторожей. Дайте русского золотой, я его разменяю и потом представлю вам самого аккуратного счет.

Николай Иванович дал.

– Потом не забудьте расписаться в книге… – продолжал Нюренберг. – Вон на столе большого книга лежит. Здесь все именитого люди пишут своего фамилий и откуда они.

– А по-русски можно?

– На каком хотите языке. В книге есть и бухарского, и японского, и китайского подпись. Имя, фамилий и город…

Нюренберг исчез. Николай Иванович тотчас же отправился к лежащей на столе книге, испещренной подписями, и расписался в ней: «Потомственный почетный гражданин и кавалер Николай Иванович Иванов с супругой Глафирой Семеновной из С.-Петербурга». Перелистав ее, он действительно увидел, что она была покрыта подписями на всех языках. Латинский алфавит чередовался со строчками восточных алфавитов.

– Припечатал… – шепнул он торжественно жене, вернувшись к окну. – И тебя подмахнул. Теперь наша подпись и в Константинополе у султана, и в Риме у папы в Ватикане, и на Везувии, и на Монблане, и в Париже на Эйфелевой башне, и…

– Ну, довольно, довольно… Смотри в окно… Вон уж песком посыпают, стало быть, скоро поедет султан, – перебила его Глафира Семеновна.

Действительно, на площадку перед решетчатой железной оградой мечети приехали двухколесные арбы с красным песком и рабочие в куртках и фесках, повязанных по лбу пестрыми грязными платками, усердно принялись посыпать площадку. Несколько полицейских заптиев, одетых в мундиры с иголочки, торопили их, крича на своем гортанном наречии, махали руками и, как только какая-нибудь арба опорожнивалась, тотчас же угоняли ее прочь. Пропустили несколько арб в ограду мечети, и там началась посыпка песком. Около супругов опять появился Нюренберг и шепнул:

– Я забыл сказать… Если при вас есть бинокль, не вынимайте его и не смотрите в него. Здесь этого делать нельзя… Падишах не любит и запретил.

– Да при нас и бинокля-то нет, – отвечала Глафира Семеновна.

– Но я к тому, что все именитого иностранцы приезжают сюда с бинокль, и мы предупреждаем всегда, чтобы в бинокль не смотрели. Золотого вашего разменял и даю бакшиш направо, бакшиш налево… Вот, говорю, от его превосходительства господина русского генерала. Все благодарны до горла, – прибавил Нюренберг.

– Ах, зачем вы это, Афанасий Иванович! – проговорила испуганно Глафира Семеновна. – Ну какие мы генералы! После всего этого еще может выйти какая-нибудь история. Пожалуйста, не называйте нас генералами.

– Ничего, ничего… Так лучше. Я опытного человек и знаю, что в этого слова есть большого эффект.

Супруги Ивановы смотрели в окно и любовались красивой белой, как бы ажурной мечетью, вырисовывающейся на голубом ясном небе. В ограде ее бродили и стояли группами генералы и высшие сановники в ожидании приезда падишаха. Съезд еще продолжался. К воротам ограды то и дело подъезжали роскошные экипажи, и из них выходили старики военные, в залитых золотом или серебром мундирах. Подъезжало и подходило духовенство в халатах и белых чалмах с прослойкой из зеленой материи и, войдя в ворота ограды, следовало в мечеть, направляясь к правому крыльцу ее. Мечеть имела два крыльца, или, иначе, две лестницы, в десять – двенадцать белых ступеней, ведущих ко входу. По правой лестнице взбиралось духовенство, и ступени ее были ничем не покрыты, тогда как левая лестница, предназначавшаяся для султана, была сплошь застлана ковром, и прислуга мечети со щетками и метелками в руках тщательно чистила ковер, ползая на коленях.

Приехали два больших фургона, запряженные каждый парой великолепных лошадей, и проследовали в ограду, а затем к левому крыльцу мечети.

– Дворцовые ковры от султана привезли, чтобы застлать им место падишаха в мечети, – шепнул супругам Нюренберг. – Всякий раз из дворца привозят. Наш падишах не любит не на своего собственного ковров молиться.

Действительно, придворные служители, сопровождавшие фургоны, начали вытаскивать из них свертки ковров и проносить в мечеть.

– И в мечеть Ая-София их всегда возят из дворца, когда падишах там бывает. Там есть своего собственного дорогие ковры, которого стоят, может быть, каждого пять, шесть, десять тысяч, но султан молится только на своего ковры, – прибавил Нюренберг шепотом.

Султанское угощение

К воротам ограды прискакали всадники-мальчики в офицерских мундирах. Их было пять-шесть, возрастом от тринадцати до пятнадцати лет. Они тотчас же спешились, передав лошадей конюхам, и вошли в ограду.

– Дети султана, должно быть? – спросила Глафира Семеновна у Нюренберга.

– Тут только один сын султана, а другие – дети от разного паши и шамбелен.

К мальчикам тотчас же подошли старики военные и разместили их в две шеренги у входа.

Но вот к воротам ограды, спеша и волнуясь, подошла толпа халатников в белых чалмах с зеленой прослойкой. Их было человек до ста. Лица их были красны и потны. Остановившись у ворот, они утирались рукавами халатов. Очевидно, они шли издалека.

– Духовенство? – спросил Николай Иванович, привыкший уже их отличать по зеленой вставке в белых чалмах.

Нюренберг замялся.

– Должно быть, что это разного маленького мусульманского попы и дьячки, – отвечал он, подозвал к себе слугу в черном сюртуке и феске, расставлявшего на столе подносы с графинами прохладительного питья, стаканами и вазочками варенья, и заговорил с ним по-турецки, указывая на стоящую перед воротами толпу. – Тут есть и попы и разного другого люди. Они из провинции… Это караван. Они отправляются в Мекку на поклонение гробу Магомета, – сказал он наконец, получив объяснение от слуги. – В Константинополе они проездом. Тут есть у них сборного пункт.

Два полицейских заптия подошли к толпе халатников, переговорили с ней и велели привратникам пропустить их в ограду. Халатников впустили, провели к левой лестнице, против которой они тотчас же встали на колени и по-турецки сели себе на пятки, принявшись молиться.

Раздался стук подков. На площадке перед оградой зашевелились. Полицейские махали руками по направлению к воротам. Ворота, бывшие распахнутыми только в одну половину, растворились настежь. Показалась двухместная карета, запряженная четверкой великолепных коней с форейтором и конвоируемая двумя чернолицыми всадниками в маленьких чалмах. Карета въехала в ограду мечети, обогнула толпу сановников, расположившихся у въезда, и остановилась слева в некотором отдалении от султанского подъезда с ковром.

– Дама, дама какая-то в карете и с девочкой. Я видела в окно. И только чуть-чуть прикрыта вуалью, немолодая уже дама, – сказала мужу Глафира Семеновна.

Нюренберг тотчас же наклонился к супругам и тихо сказал:

– Султанского приехала посмотреть на парад своего мужа и повелитель.

Минуты через две показалась вторая такая же карета, тоже четверкой и тоже конвоируемая такими же всадниками, как и первая карета. Она таким же порядком въехала во двор мечети и остановилась впереди первой кареты.

– Тоже жена? – спросил Нюренберга Николай Иванович, увидав в окне кареты даму, закутанную с подбородка до носа белой тюлевой дымкой.

– Жена, – кивнул тот. – Это другая жена.

– И неужели все султанские жены сюда приедут? – задала вопрос Глафира Семеновна. – Ведь, говорят, у него их сто…

– Пфуй! Что вы говорите, мадам! – отрицательно потряс головой Нюренберг. – Настоящего жена у султана только два, а остального дамы – это все так… А потом разного фрейлин, разного певицы, музыкантши, прислуга.

– Все-таки же они женами называются?

– Гаремного дамы и девицы – вот как они называются.

Между тем у остановившихся в ограде карет стали отпрягать лошадей, сняли постромки и в сбруе отвели за мечеть.

– Отчего ж дамы из карет не выходят? – интересовалась Глафира Семеновна.

– Этикет. Так из окон карет и будут смотреть, – дал ответ проводник.

Но вот войска, расставленные шпалерами, зашевелились. Раздалась команда. Музыканты взяли в руки трубы и деревянные инструменты и приготовились играть. Барабанщики положили палки на кожу барабанов. Все подтянулось. Начали строиться и войска в ограде мечети и вытянулись в длинную шеренгу от ворот до султанской лестницы с ковром. К ковру на лестнице бросились два сторожа с ручными щетками в руках и еще раз начали с него счищать насевшие на него пылинки.

– Едет. Султан едет… – сказал Нюренберг. – Сюда ведь от его дворца близко… Два шага… Поэтому он и избрал эту мечеть.

Вдруг раздалось протяжное заунывное пение. На минарете мечети стоял имам в чалме и пел, то протягивая свои руки в широких рукавах к небу, то опуская их с балкона минарета вниз.

Сидевшие у окон приподнялись с мест и все обратились в зрение. Вдали раздались звуки военного оркестра. Звуки эти смешались со звуками второго оркестра. Наконец заиграл оркестр, расположенный около мечети, перед окнами, из которых смотрели на церемонию супруги. Послышалось приветствие, отчеканиваемое тысячами голосов солдат. Показалась четырехместная коляска – черная, обитая внутри светло-синей шелковой материей, с позолоченными колесами, запряженная парой белых лошадей, и в ней султан с великим визирем, сидевшим напротив него. Коляску конвоировал взвод черкесов. Черкесы остались у ворот ограды, а коляска медленно въехала во двор мечети и мимо шеренги придворных, министров и пашей, кланяющихся в пояс и при этом прикладывающих ладони рук ко лбу, на грудь и обратно, стала подвозить султана к лестнице, покрытой ковром. У лестницы великий визирь выскочил из коляски и помог выйти султану, который в сопровождении его проследовал в мечеть.

Напряженное внимание присутствующих прервалось. Генералитет и придворные на дворе мечети заходили вольно. Появились в руках их платки и началось отирание вспотевших лиц. Отошли от окон и смотревшие на церемонию из дома иностранцы. Николай Иванович тоже вынул из кармана платок и стал сморкаться, присев на стул.

– Представь себе, я просто удивлена насчет султана. Он еще не старый человек, – сказала ему Глафира Семеновна. – А ведь я воображала почему-то султана стариком, с большой белой бородой, в парчовом халате, в громадной чалме с полумесяцем… В туфлях без задков и с загнутыми носками… Бог знает, как воображала… А он, оказывается…

– Самым обыкновенным человеком оказывается, – подхватил Николай Иванович. – И мне он казался совсем иначе… хотя и не в парчовом халате. Я думал его увидать в мундире, залитом золотом, а он в простом черном длинном военном сюртуке и в простой феске. И никаких орденов… Даже без эполет, кажется. Это для меня совсем удивительно. И все это просто… Подъехал к мечети и вошел в нее.

– Да-да… Да и пашей-то этих я себе иначе представляла, – продолжала Глафира Семеновна признаваться мужу.

– В чалмах и с трубками, как на вывесках табачных лавочек у нас?

– Ну нет, без трубок. Какие же трубки при султане! А я думала, что все они упадут перед султаном вниз лицом и будут лежать, пока он проедет. Я даже столько раз читала, что это так бывает на Востоке… А это совсем Европа. А что он не старик, так этого я и представить себе не могла. И вдруг оказывается, что он брюнет, с небольшой бородой и мужчина лет сорока.

– Шатен, по-моему, а не брюнет, и даже как будто с рыжеватостью.

– Ах, оставь, пожалуйста! Настоящий брюнет. Я хорошо видела.

– Ну, будь по-твоему. Мне все равно. Брюнет так брюнет. А только лицо у него больное, несвежее, истомленное.

– Вот это есть… Это действительно. И держит он себя не прямо, а как-то сгорбившись.

В это время прислуга начала разносить на подносах чай и кофе присутствующим.

Лакеи в черных сюртуках, застегнутых на все пуговицы, в фесках, в белых галстуках и белых перчатках подходили с подносами и кланялись, бормоча что-то по- турецки.

– Батюшки! Да здесь даже с угощением… – удивленно сказала Глафира Семеновна и спросила мужа: – Пить или не пить?

– Ты как хочешь, а я выпью и чаю, и кофею… Султанское угощение, да чтоб не выпить! Всего выпью и съем, и потом хвастаться буду, что у султана угощался. Послушайте, Афанасий Иванович… Это от султана чай и кофей? – спросил Нюренберга Николай Иванович.

– Все, все придворное… – отвечал тот. – Вот потом можете прохладительное питье пить, варенье кушать. Фрукты еще подадут, – прибавил он.

– Всего съем. Пей, Глафира Семеновна. Потом рассказывать будешь, что вот так и так… Шутка ли! У султана чай пьем! Взяла кофею? Вот и отлично. А я сначала чашку чаю возьму.

Он взял с подноса чашку чаю и сказал лакею по-турецки и по-русски:

– Шюкюр. Спасибо.

Церемония закончилась

После чаю и кофе присутствующих начали обносить фруктами. В двух больших вазах были красиво уложены крупные иерусалимские апельсины, мандарины, груши дюшес и яблоки.

– Боже мой, да мы совсем в гостях у султана! Нам даже и врать не придется, если мы будем рассказывать в Петербурге, что пользовались гостеприимством султана, – сказала Глафира Семеновна мужу, взяв апельсин и очищая его от кожи. – Одно только, что не во дворце он нас принимает.

– Ну а я сегодня буду писать в Петербург Федору Васильичу, так напишу, что мы угощались у султана во дворце, – отвечал Николай Иванович. – Напишу даже, что мы с одним пашой выпили вместе по рюмке померанцевой…

– Как с пашой по рюмке померанцевой? Ты забыл, что мы в Турции, в Константинополе. Ведь здесь вино и водка запрещены по закону. И наконец, с пашой…

Николай Иванович почесал затылок.

– Да… И я-то тоже… Забыл… – сказал он улыбнувшись. – Ну, напишу, что выпили с пашой по чашке кофею и выкурили по трубке. Пусть Федор Васильич рассказывает там всем нашим.

У другого окна две английские леди, одетые в клетчатые триковые платья с необычайно узкими юбками и огромными буфами на рукавах, чопорно кушали вилками с тарелки очищенную и нарезанную на кусочки грушу и лениво переговаривались с пожилым кавалером, очень смахивающим на орангутанга во фраке. Англичанин, спутник супругов по вагону, уничтожил большое яблоко и принялся его запивать прохладительным питьем с вареньем, перепробовав содержимое всех графинов.

Проводник Адольф Нюренберг вертелся тут же.

– Афанасий Иваныч, долго еще султан пробудет в мечети? – спросила его Глафира Семеновна.

– О, наш султан аккуратен и более двадцать минут в мечети не молится, – отвечал тот. – Минут через пять— семь он уже обратно поедет.

И точно, не прошло и получаса со времени приезда султана в мечеть, как с лестницы со ступеньками, покрытыми красным ковром, был дан сигнал, что султан выходит. Какой-то почтенный паша с седой бородкой махнул платком генералитету и придворным, и все опять начали строиться в шеренгу. В шпалерах войска также раздалась команда, и солдаты начали равняться. К лестнице с ковром подали шарабан, запряженный парой лошадей золотистой масти в английской упряжке и без кучера. На лестнице показался султан, сошел вниз, сел в шарабан, взял в руки возжи и, сдерживая лошадей, медленно и совершенно один стал выезжать со двора мечети, кивая кланяющейся ему шеренге пашей и придворных.

При выезде султана за ограду военные хоры грянули турецкий гимн, солдаты закричали приветствие своему падишаху, и он, пустив лошадей рысью, скрылся из глаз публики, завернув за угол.

Сейчас же начали подавать экипажи и генералитету. К каретам султанских жен привели лошадей и стали впрягать их. Когда площадка перед каретами опросталась от стоявших на ней сановников, от толпы халатников в чалмах, поднявшихся уже с колен, отделилось десять – двенадцать человек, и они, вынув из-за пазух какие-то бумаги, бросились к окнам карет султанских жен, протягивая свои бумаги. Но на халатников в мгновение ока налетели заптии и стали их гнать прочь от карет. Некоторых отталкивали прямо в шею, а с одного так заптий даже сбил чалму.

– Вот это так… Вот это ловко! – смеялся Николай Иванович. – Не особенное же здесь уважение к духовенству и к паломникам.

– Турецкие попы и вот эти самого богомольцы, которого собираются ехать в Мекку, самого нахального народ в Константинополе, – отвечал Нюренберг. – Наши дервиши очень нахального, а эти еще больше.

– Чего им нужно? Чего они лезли к каретам?

– Прошенья разного хотели подать султанским женам.

Но вот лошади впряжены, и кареты с султанскими женами стали выезжать за ограду. При отъезде от мечети султанские жены держали себя уже смелее. Они спустили свой тюль с лица на подбородок, так что лица их совсем были видны для наблюдающей за ними публики. А одна из жен даже для чего-то выглянула из окна кареты.

– Пожилые, совсем пожилые! – воскликнула Глафира Семеновна, когда кареты султанских жен проехали мимо того окна, у которого она сидела. – Пожилые и даже некрасивые! Ну, признаюсь, жен султана я себе совсем иначе воображала. Я думала, что они какой-нибудь неописанной красоты, а они самые обыкновенные женщины с обыкновенными лицами.

Николай Иванович дернул жену за рукав и сказал:

– Чего ты кричишь-то? Чего голос возвышаешь! И вдруг какие слова! За эти слова здесь арестовать могут.

– Ну вот!.. Кто здесь понимает по-русски? – отвечала Глафира Семеновна, а сама опешила и прибавила:

– Да ведь я не браню их, а только говорю, что пожилые. Мне казалось почему-то, что султанские жены должны быть самые молоденькие и красавицы. Ну все? Можно уезжать? – спросила она Нюренберга.

– Вся церемония Селамлика кончилась. Пожалуйте садиться в экипаж, – отвечал тот.

Супруги стали уходить из комнаты. В прихожей, получив свое верхнее платье, Николай Иванович сказал:

– Надо бы людям-то дать на чай.

– Пс… Не извольте беспокоиться, – протянул Нюренберг свою руку кверху. – Бакшиш направо, бавшиш налево! Всем дал, все будут довольны, и потом представлю вам самого подробного счет. Об вас теперь здесь все думают как о самого богатого русского генерал.

Когда супруги сходили с крыльца, на площади стояли те самые двухколесные арбы, которые перед церемонией привезли песок для посыпки. Теперь песок этот сгребали и вновь складывали в арбы. Это удивило Николая Ивановича, и он спросил Нюренберга:

– Послушайте, неужели здесь так дорог песок, что его надо сгребать и увозить обратно?

– О, такого красного песок у нас нет в Константинополь. Этого песок привозят из-за двести – триста километров по железнова дорога. А теперь у нас при дворе падишаха везде самый большого экономия.

Подан экипаж, и супруги сели в него. Нюренберг вскочил на козлы и сказал Николаю Ивановичу:

– Еще только третьего час, а экипаж у меня нанят на целого день, до шести часов. Если вы, эфендим, и вашего супруга не устали, то можно что-нибудь в городе посмотреть.

– Везите, везите. Показывайте… Заодно уж… – отвечала за мужа Глафира Семеновна.

Люди и собаки

Коляска ехала обратно по тем же улицам, по которым супруги Ивановы проезжали и в мечеть. Теперь толпы народа плыли еще теснее, так как на Селамлик собирались постепенно в течение нескольких утренних часов, а по окончании церемонии все двинулись сразу, и так как толпа в большинстве случаев состояла из турок, то все направлялись к мосту, чтобы через него попасть в Стамбул, в турецкую часть города. Вагоны конки были переполнены до невозможности, но на подножки их все-таки вскакивали и ехали, держась за поручни. Пассажиров тащили уж шагом. Кондуктор трубил безостановочно. В некоторых местах и экипажу супругов Ивановых приходилось ехать шагом. Собаки, согнанные с тротуара пешеходами, шныряли под ногами лошадей в еще большем количестве, и Глафира Семеновна то и дело кричала: «Стойте, стойте! Не задавите собаку!»

– Не беспокойтесь, мадам, здешнего собаки умнее людей… – отвечал с козел Нюренберг. – Они сами себя берегут, держат своего ухо востро, и никогда не случалось, чтобы экипаж задавил собаку.

– Однако их так много здесь искалеченных. Есть хромые, есть в ранах и даже вовсе без ноги, на трех ногах.

– Это они от драки за своего собачьего дамы или оттого, что какого-нибудь собака в чужого улицу забежала – вот на нее и набросились.

– Как в чужую улицу забежала? Я читала, что здесь собаки бродячие, никому не принадлежащие.

– Да… Но у каждого собачьего компания есть своего улица и своего район, а если оне в чужого участок забегут, им сейчас трепка. Да не только трепка, а до смерти загрызут. Это еще хорошо, если какого собака только без ноги в своя улица вернется.

– Да что вы! – удивился Николай Иванович. – Стало быть, собака должна жить только в своем участке?

– Да, только в своего участок, где она родилась, – отвечал Нюренберг. – Вот вы вглядитесь в них теперь. Здесь в Пере и Галате есть собаки желтого, черного и белого. Здесь разного собак: есть и с тупого морда и с вострого, есть с большого хвост и с маленького. Они помешались от французского и английского домашнего собак. А в Стамбуле, на той стороне Золотой Рог, – ничего этого нет. Вот мы завтра поедем в турецкого часть города, мечети и базар осматривать, и вы увидите, что в Стамбул только самого турецкого собаки и все желтого, рыжего, как верблюд, с вострого уши и вострого морда. Турецкого люди не держат комнатного собак и помеси нет. Самого настоящего константинопольского собаки – это в Стамбул. И в Стамбул они здоровее, сытее, шуба ихнего лучше. Турецкого люди не держат в комнатах собак, но к этого уличного собаки добрее, чем здешнего франки из Пера или армянского человеки и греки из Галата. Здесь какого-нибудь повар и кипятком на них плеснет, армянского человек окурок папирос в шерсть заткнет, мальчишка зажженного спичку на спину кинет, а турецкого люди к ним жалость имеют.

– Турки, стало быть, добрее христиан? – удивленно спросила Глафира Семеновна.

– Да, мадам. Там в Стамбуле турки их кормят и никогда не бьют, никогда не мучают, и если турецкого человек увидит, что мальчишка кинул в собаку камень, он сейчас схватит его за ухи.

– Николай Иванович, слышишь?

– Слышу, слышу и удивляюсь! А ведь у нас сложилось такое понятие, что если турок, то бесчеловечный зверь, который и человека-то из христиан готов разорвать пополам, а не только что собаку.

– О нет, эфендим! Турки имеют много суевериев насчет своего турецкие собаки и никогда их не будут бить. На некоторого турецкого дворы в Стамбул есть цистерны с вода для собак, в некоторые турецкого дома у ворот есть этакого загородка с крышкой, где собака может родить своего щенки. Там они и лежат со щенки. Им бросают всякого остатки, и они едят, им дают пить. Турецкого люди в квартиру к себе собаку не впустят, а так они любят собаки и жалеют.

– Удивляюсь, совсем удивляюсь. Турок до приезда в Константинополь я себе совсем иначе воображала, – сказала Глафира Семеновна. – Чего-чего только у нас про турецкие зверства не рассказывали – и оказывается, совсем наоборот.

– А вот поживите, так увидите, какого это доброго и хорошего народ! – произнес с козел Нюренберг. – И здесь у нас в Константинополь редко когда турок вор… Армянин, грек, славянского человек – вот этого народ надо опасаться.

– Николай Иванович, слышишь? – дернула мужа за рукав Глафира Семеновна. – Просто удивительные вещи он рассказывает.

– Да, слышу, слышу – и вот сижу и удивляюсь: за что же мы это так трепали турок во время войны! Просто даже жалко теперь, – отвечал Николай Иванович.

Но тут экипаж, ехавший трусцой, принужден был остановиться. Около ларька турка, торговца съестными припасами, застряла целая толпа фесок и турецких женщин с ребятишками. Проголодавшись, находясь с утра на параде, толпа нарасхват раскупала у торговца хлеб, вареную кукурузу, бобы, фасоль, распаренный горох и винные ягоды. В толпе вертелся какой-то молодой длинноволосый оборванец халатник в скуфейке и с медной чашкой в руках, напоминающей наше лукошко. Он протягивал свою чашечку направо и налево в толпе и зычным голосом кричал: «Гу, гу! Гок! Гок!» – и при этом ударял в нее палкой. В толпе кидали ему в чашку медные монетки, пригоршни бобов, кукурузы. Завидя остановившуюся коляску супругов, он тотчас бросился к ней, вскочил на подножку и тоже, протягивая чашку прямо на колени Глафиры Семеновны, закричал: «Гу, гу! Гок, гок!» Та взвизгнула и отшатнулась, откинувшись на спинку коляски.

– Прочь! Чего лезешь! – замахнулся на него Николай Иванович, но тот и ему ткнул чашку чуть не в лицо и крикнул свое: «Гок, гок! Гу, гу!» – Нюренберг! Да что же это такое! – обратился Николай Иванович к проводнику.

– Это дервиш! Нищий – дервиш! Надо дать что-нибудь, а то не отстанет! – отвечал Нюренберг с козел и стал говорить дервишу что-то по-турецки, махая рукой.

Дервиш соскочил с подножки, но стоял с протянутой чашкой, бормотал что-то и при этом закатывал под лоб глаза и потопывал голыми ногами по мостовой. Нюренберг полез в карман, вынул оттуда тоненькую турецкую бронзовую монету с дырочкой и кинул ему в чашку. Дервиш не отошел и продолжал бормотать и стоять в той же позе.

– Ах, нахального человек! – возмутился Нюренберг. – Получил от вас монету и теперь от ханым, то есть от вашего барыня требует.

В чашку брошена вторая монета – и тогда только дервиш отбежал от экипажа.

– Дервиш… Мусульманского монах нищий… Вот хуже этого нахального человек в Константинополь нет люди! И полицейского заптий ничего не может с ними делать. Ударить его по шее или в полицейского дом взять – сейчас турки за него заступятся и отнимут, да и самого заптия приколотят, потому они его считают за святого человек, – пояснил Нюренберг и прибавил: – Самого скверного люди. Смотрите, какого сильного, красивого человек, а ленивый и работать не хочет.

Экипаж, окруженный жующей толпой, двинулся вперед.

Боюсь насчет конины

– Однако я ужасно как есть хочу, – шепнула Глафира Семеновна мужу. – Ведь, кроме этих маленьких буше, которые были поданы в гостинице к чаю, я ничего сегодня не ела.

– Да, и у меня в желудке так пусто, что даже воркотня началась, как будто кто-то на контрабасе играет, – отвечал Николай Иванович.

– Вот видишь. А между тем ты-то главным образом и съел те буше, что были поданы к чаю.

– А много ли их было подано-то? Всего и было-то пятнадцать – двадцать штук с трехкопеечную монету. В ресторан заехать, что ли? Ведь до обеда еще долго. В гостинице объявили, что там табльдот для дине будет в семь часов, а теперь только три. Скажем, чтобы проводник свез нас в ресторан.

– С удовольствием бы поехала и съела чего-нибудь кусочек, но боюсь, что нас кониной накормят.

– Ну вот… При проводнике-то! Афанасий Иваныч! Куда мы теперь едем? – обратился Николай Иванович к Нюренбергу.

– А вот видите эта большого башня, что стоит впереди? Я ее вам показать хочу, – отвечал Нюренберг. – Это знаменитого башня от Галата, построенного в самого древнего времена генуэзцами. Это остатки крепости. От нее идут остатки старого крепостного стена.

– Да что в башне внутри-то? Есть что-нибудь замечательного? – допытывался Николай Иванович у проводника.

– Внутри ничего. Но оттуда самого лучшего вид на Босфор, на Золотого Рог, на Мраморного моря, на весь Константинополь. Оттуда вы увидите весь город и его окрестности.

– Да ведь туда лезть надо, взбираться?

– Да, это очень высоко. Но мадам может подниматься не сразу. Это большого примечательность от Пера и Галата.

– Глаша, полезешь? На Эйфелеву башню в Париже лазили.

– Бог с ней. Я есть хочу. Ведь видим мы ее отсюда. Большая круглая башня, сначала снизу не отделенная ярусами, а потом вверху четыре яруса с арками – вот с нас и довольно.

– Нет, я к тому, что вот он говорит, что это большая достопримечательность. А вдруг в Петербуге кто-нибудь из бывалых в Константинополе спросит нас: «Были вы на башне Галаты?»

– А ты отвечай, что были. Были, мол, и видели все окрестности города. Вид, мол, великолепный и весь город как на ладони. А то еще лазить наверх! Скажи ему, чтоб он лучше свез нас в ресторан. Если я кушанья никакого есть буду не в состоянии, то хоть кофею с булками напьюсь.

– Послушайте, Нюренберг, – обратился Николай Иванович к проводнику. – С нас довольно и того, что мы посмотрели эту башню снаружи. Свезите-ка нас лучше в какой-нибудь хороший ресторан. Мы хотим закусить до обеда.

– С удовольствием, эфендим… – оживился проводник. – В какого ресторан вы желаете: в турецкого или в французского?

– Глафира Семеновна, да пойдем в турецкий ресторан? – обратился к жене Николай Иванович. – Надо ведь нам и турецкий ресторан посмотреть. Европейские-то рестораны мы уж видали да и перевидали. А вон Нюренберг столько хорошего про турок рассказывает.

– Поехала бы, но, право, боюсь насчет конины. Ведь турки хоть и добрый, и честный народ, а конина-то у них, как у магометан, первое блюдо.

– Нюренберг, вот жене и хотелось бы побывать в турецком ресторане, но она боится, как бы ее там не накормили кониной… Понимаете? Лошадиным мясом, – сказал Николай Иванович проводнику.

– Пхе… Что вы, мадам… – улыбнулся тот. – Я пятнадцать годов живу в Константинополь, а не слыхал, чтобы в турецкого ресторан с лошадиного мяса кормили. Разве по особого заказу кто потребует.

– Ну вот… Магометане даже у нас в Петербурге лошадиное мясо едят, и первый это для них деликатес. Опять же кумыс… Могут и его подмешать. А подадут что-нибудь на лошадином масле вместо коровьего? – заволновалась Глафира Семеновна.

– Нет-нет. Ничего этого здесь нет, и вы не бойтесь. Только бычьего мясо в турецкого ресторан дают. Бычьего, бараньего и куриного. Хм… Лошадиного! Здесь лошадь большого цена имеет.

– Да ведь старых и искалеченных-то лошадей бьют.

– Это мясо покупает бедного люди, носильщики, разносчики, нищего народ. А я вас свезу в самого лучшего турецкого ресторан, где турецкого офицеры и полковники обедают.

Нюренберг стал что-то говорить кучеру по-турецки. Тот обернул лошадей.

– Куда это вы? – спросил Николай Иванович.

– Надо через мост ехать в Стамбул. Там самого лучшего турецкого рестораны, а здесь в европейского часть нет, – отвечал проводник.

– Да ведь это ужасная даль будет. Тогда свезите нас в европейский ресторан, – сказала Глафира Семеновна.

– Нет-нет! – поспешно воскликнул муж. – Согласилась, так уж поедем в турецкий ресторан. Нюренберг! Вали в турецкий!

Лошади помчались обратно, сделали с четверть версты, свернули в другую улицу и стали подъезжать к Новому мосту.

– Только уж вы, пожалуйста, Афанасий Иванович, объясните там в ресторане и последите, чтобы нам чего-нибудь такого очень уж турецкого не подали.

– Будьте покойны, мадам, что вы будете кушать самого свежего, самого лучшего провизия… Турецкого кушанья очень хорошего кушанья, но они очень жирного кушанья и с много лук, чеснок, переца и паприка, но я скажу, чтобы этого приправа положили вам поменьше.

– Нет-нет, не надо. Попробуем уж настоящий турецкий вкус! – воскликнул Николай Иванович. – С чесноком я даже очень люблю.

– О, чеснок и паприка очень хорошего вещь! – причмокнул на козлах Нюренберг.

– Любишь? Впрочем, тебе-то еще бы не любить! Вам, Нюренберг, нельзя не любить чеснок, вы из чесночного племени. Цибуля и чеснок, – шутя заметил Николай Иванович. – А вот что я его люблю – это удивительно.

– Да, может быть, эфендим, и вашего прадедушка или дедушка…

– Что? Еврей? Врешь! Шалишь! Чистокровный славянин с берегов Волги Ярославской губернии, Любимовского уезда был мой дедушка. И ты этого не смей говорить. А вот люблю, чтобы в щах блюдах чесночок был припущен. Баранина с чесночком – прелесть, свежепросольный огурчик с чесночком – один восторг.

Николай Иванович говорил, смакуя, и даже облизывался.

– А я так только колбасу с чесноком люблю, – проговорила жена.

– Ну, вот видишь, видишь… Стало быть, и турецкие кушанья тебе будут по нутру.

– Ни за что на свете! Пусть турок изжарит мне кусок мяса вроде бифштекса – буду есть, а потом кофеем запью. А турецких блюд – ни-ни. Я еду в турецкий ресторан только посмотреть турецкую обстановку, чтобы знать, какие турецкие рестораны бывают.

Экипаж ехал по мосту, направляясь через Золотой Рог в Стамбул.

Гаремы

– Вот нашего знаменитого Ая-София во всей своего красота на горе стоит, – указал Нюренберг с моста супругам, когда экипаж чуть не шагом пробирался среди пестрой толпы, спешившей с Селамлика домой на турецкий берег Золотого Рога.

Гигантская мечеть, окруженная минаретами, высилась во всем своем величии над Стамбулом.

– Завтра ее можно будет осмотреть? – спросил Николай Иванович.

– Непременно. Завтра, эфендим, мы осмотрим все лучшего мечети, – отвечал Нюренберг. – Прежде на этого случая нужно было доставать билет и давать бакшиш направо, бакшиш налево каждого турецкого дьячку, а теперь ничего этого не надо. За осмотр каждого мечети такса… Вы приезжаете в мечеть, берете билет, которого стоит двадцать пиастров, и без всякого хлопот смотрите что вам угодно. Как в театре; покупаете билет для входа и можете гулять и смотреть что хотите. Каждого мечети стоит двадцать пиастров.

– Да ведь это теперь заведено и в Париже в соборе Нотр-Дам-де-Пари, – заметила Глафира Семеновна мужу. – Помнишь, мы также взяли билеты и осматривали всю ризничью и другие замечательности.

– И все-таки монахи, показывавшие нам достопримечательности, протягивали руку пригоршней, и мы давали им по франку, – отвечал тот.

Въехали на турецкий берег и потянулись по длинной улице, по которой также скользили одноконные вагоны железной дороги. Улица была с каменными домами полуевропейской постройки, с тротуарами, газовыми фонарями. Нижние этажи домов были заняты отворенными настежь лавками, с выглядывающими из них турками в фесках, в европейском платье и в турецких куртках и шароварах. Лавки были исключительно со съестными припасами или торгующие топливом. Виднелись дрова в вязанках, каменный и древесный уголь. Попадались пустыри со складами строительного материала – досок, бревен, кирпича, камня, бочек с цементом. Проехали мимо маленького, упраздненного, очевидно, кладбища с турецкими памятниками – тумбами, увенчанными чалмой, с несколькими старыми кипарисами, лезущими в небо и полуразвалившейся каменной оградой.

– Диван-Йолу… Самого лучшего турецкого улица в Стамбул, – отрекомендовал Нюренберг улицу. – Все равно что вашего петербургского Невский проспект, – прибавил он.

– Вот уж нисколько-то не похоже! – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Скорей же эта улица смахивает на Большой проспект на Петербургской стороне, но тот все-таки куда шире! Не правда ли, Николай? – обратилась она к мужу.

– Пожалуй что так… Здесь так же, как и на Большом проспекте, попадаются садики из нескольких деревьев.

– Здесь на дворах садиков много, эфендим, – сказал с козел Нюренберг. – Но еще больше этого садиков из маленького улица, которые пересекают нашу Диван-Йолу. Там дома маленького, для одного семейства, деревянного дома и почти на каждого двора есть или садик, или пять-шесть кипарисного дерева. Сейчас мы свернем в такова улица, и вы будете видеть самого настоящего турецкого житье… Европейского человек там и на сто турок один нет.

Он пробормотал что-то кучеру по-турецки, и экипаж свернул в первую же улицу, пересекавшую Диван-Йолу, и поехал шагом по мостовой из крупного камня.

Декорация тотчас же переменилась. По правую и по левую стороны узкой улицы жались друг к другу небольшие, пестрой окраски домики с окнами без симметрии, прикрытыми деревянными решетчатыми ставнями-жалюзи, окрашенными в зеленый цвет. Редко где попадалось окно с отворенными ставнями, но оно уж непременно было изнутри завешано густым узорчатым тюлем. Дома были двухэтажные и даже трехэтажные, но такой странной постройки, что второй этаж выдавался вперед на улицу над первым, по крайней мере на сажень вперед, а над вторым этажом выдавался третий, так что у трехэтажного дома образовывались два навеса на улицу. Ворота между домами, ведущие во двор, узенькие деревянные, тоже пестрой окраски, настолько узки, что в них пройдет разве только вьючная лошадь. Из-за ворот, составлявших просветы между домов, торчали кипарисы и голые от листьев, но уже цветшие розовым цветом миндальные деревья.

– Вот эта улица самого старотурецкого жилье, – отрекомендовал Нюренберг. – Здесь на каждого двор есть сад и в саду фонтан.

– А во двор войти и посмотреть нельзя? – спросил Николай Иванович.

– Пхе! Нет, ни за что на свете! – отрицательно покачал головой Нюренберг. – Туда мужского персона может войти только с самого хозяин.

– Отчего?

– Да ведь это в каждого дома гарем.

– Да что вы! – удивленно произнес Николай Иванович и даже приподнялся со своего места в коляске, весь обратившись в зрение, устремленное на зеленые решетчатые ставни. – Глаша! Слышишь? Это гаремы. Вот они гаремы-то какие!

– Ну, так что ж из этого? – отвечала супруга, подозрительно-ревниво взглянув на мужа. – Чего ты петухом- то таким встрепенулся? Даже привскочил… И глаза заиграли, как у кота в марте месяце.

– Да я что же? Я – ничего… – несколько опешил Николай Иванович и продолжал: – Так вот какие гаремы- то в Турции бывают! А жены турок – вот за этими ставнями? – спрашивал он Нюренберга.

– Да, за этими ставнями, а то так на дворе, в саду.

– Но отчего же на улице никого не видать? Только одни собаки.

– А это турецкого-то кейф и есть. Теперь такого время, что турки после обеда отдыхают. Да и вообще здесь всегда тишина и очень мало прохожего люди. А женского жизнь вся на дворе. Вот, впрочем, турок с кувшинами воду несет. Вот турецкого дама в шелкового капоте из гостей идет.

– На всю-то улицу два человека!

– Два да нас четверо – шесть. Для здешнего самого турецкого улица это уже много. Тут только сами хозяева вот от этого домов ходят. А женщины из гарем ведь выходят очень редко на улицы.

– Бедные турецкие женщины! – вздохнула Глафира Семеновна. – В каком они стеснении! Разве это жизнь! Взаперти, в четырех стенах! Не смеют даже выглянуть в окошко.

– О, мадам!.. Теперь они все на нас смотрят сквозь жалюзи. Только мы их не видим, а они все у окон, – отвечал Нюренберг. – Как только нашего экипаж застучал с своего колесы по мостовой – они все бросились к своим окнам и смотрят. Здесь это большого эпоха, когда экипаж – все у окон. Я вон сквозь ставни вижу даже черного глаза…

– Да, да. И я вижу, – сказала Глафира Семеновна.

– И я, и я вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Даже четыре глаза вижу… А вот еще…

– Тебе как не видать! Ты все увидишь! – огрызнулась на мужа супруга.

– Глаша, голубушка, за что же ты сердишься? Ведь на то глаза во лбу, чтобы видеть. Смотрят, смотрят. Действительно, из всех окон смотрят на нас.

Из одного дома сквозь ставни донеслись на улицу звуки рояля. Играли из оперетки «Дочь рынка». Немного погодя к звукам рояля пристали звуки скрипки.

– Это турецкого дамы музыкой забавляются.

– Бедные! Совсем как в курятнике куры! – опять произнесла Глафира Семеновна.

– И все-таки, мадам, теперь оной как больше свободы. А прежде-то что было! Теперь есть много молодого турки, которого совсем либералы и европейского люди, – отвечал Нюренберг.

– Да какой тут либерализм! Что вы! Держат жен в курятниках.

– Ну, теперь вы видели самого настоящего турецкого улицу и турецкого дома, а сейчас увидите самого настоящего турецкий ресторан, – проговорил Нюренберг и приказал кучеру обернуть лошадей.

Бифштекс из бычьей говядины

Опять выехали на улицу Диван-Йолу и как бы из деревенского затишья вновь попали в водоворот кипучей городской жизни.

Улица упиралась в площадь с прекрасными зданиями и мечетью с минаретами. Не доезжая этой площади, экипаж остановился около одного из домов, нижний этаж которого был скрыт под парусинным навесом.

– Пожалуйте… самого лучшего турецкого ресторан, – проговорил Нюренберг, соскакивая с козел.

Супруги вышли из экипажа и подлезли под навес, где находился ресторан. Двери ресторана были распахнуты, и на них висели заколотые селезень и петух в перьях. На пороге стояло и сидело пять-шесть буро-рыжих собак со взорами, обращенными в ресторан. Пройдя между собак, супруги вошли в довольно мрачное помещение, состоящее из большой комнаты с диванами по стенам и столиками с мраморными досками около этих диванов. На диванах сидели, поджав под себя одну или обе ноги, фески в бородах и усах. Одни с аппетитом уписывали что-то с тарелок ложками, другие, покончив с едой, пили из больших стаканов лимонад или воду с вареньем и покуривали шипящий наргиле[61], с большим усилием втягивая в себя через воду табачный дым. В углу какой-то старик турок с седой бородой, но с черными, сросшимися в одну дугу бровями держал в руках остов курицы и самым аппетитным образом обгладывал на нем последние остатки мяса. На столе лежали три-четыре турецкие газеты, но их никто не читал. Пахло чадом от пригорелого жира, ибо у задней стены, как раз против входа, помещался большой закоптелый очаг и около него жарили на древесных угольях вздетые на железные прутья куски мяса. Около очага молодой парень в феске и белом переднике мешал что-то половником в медном горшке, поставленном на табуретке. Посреди комнаты, ближе к входу было возвышение, а на нем прилавок, уставленный графинами с яркими фруктовыми эссенциями для прохладительного питья и целыми стопками цветных фаянсовых блюдцев и колонками из стаканов, вставленных один в другой. Тут же стояли вазы с апельсинами, яблоками, грушами, а с потолка висели на веревке, связанные вместе, несколько ананасов. Из-за прилавка торчала голова турка в феске и седых усах.

При входе супругов Ивановых в сопровождении Нюренберга голова турка из-за прилавка начала кланяться, причем ко лбу прикладывалась ладонь руки.

Видя такую непривычную обстановку, Глафира Семеновна говорила:

– Николай, я, ей-ей, боюсь… Смотри, как на меня подозрительно все смотрят.

– Да что ты, душенька! Где же подозрительность-то! Напротив, я вижу самые добродушные лица, – отвечал муж.

Нюренберг суетился и предлагал супругам усесться на диван за один из столиков.

– А то так можно на галерее поместиться. Здесь есть сзади этого комната маленького галерее, выходящего на двор, а на дворе маленького садик и фонтан, – говорил он.

– Нет, уж лучше здесь сядем и будем в самом центре турецкого ресторана, – отвечал Николай Иванович. – Садись, Глаша, – обратился он к жене и сел.

Та все еще не решалась занять место и спросила Нюренберга:

– Послушайте, Афанасий Иванович, может быть, сюда дамы вовсе и не ходят?

– Турецкого дамы – нет, не ходят. А каждого американского леди, каждая английского мисс, которого приезжают в Стамбул, всегда бывают, – отвечал проводник и захлопал в ладоши.

Из-за прилавка вылез усатый турок и, прикладывая ладонь к феске и к груди и кланяясь, подошел к супругам. Нюренберг заговорил с ним по-турецки.

– Афанасий Иваныч, вы карту кушаний у него потребуйте, и по карте я выберу себе что-нибудь самое распротурецкое, – сказал проводнику Николай Иванович.

– Карты здесь нет, а вот господин кабакджи[62] предлагает самого лучшего пилав из курицы и долмас из баранины.

– Для меня ничего, кроме бифштекса, – заявила Глафира Семеновна. – Но, пожалуйста, скажите хозяину, чтобы не из лошадиного мяса. Мы вдвое заплатим, а только чтобы была бычья говядина.

– Я уже спрашивал, мадам. Бифштексов у него повар не делает, а если вы желаете, то вам приготовят самого лучшего кусок филе на вертеле.

– Из бычьей говядины? – переспросила Глафира Семеновна.

– Да, да. Из бычьего говядина. А про лошадиного мяса бросьте вы, мадам, и думать. Нет здесь такого говядина.

– Как же в Петербурге у нас все рассказывают, что мусульмане просто обожают лошадиное мясо.

– Только не в Константинополе. Вам, эфендим, пилав из курицы? – обратился Нюренберг к Николаю Ивановичу.

– Вали пилав! Пилав так пилав. А нет ли еще чего- нибудь потуречистее, чтобы было самое распротурецкое?

– Долмас.

– А что это за долмас такой?

– Жареного рис и бараньего мясо в виноградного листьях.

– Так это разве турецкое блюдо? Мы его у братьев- славян едали. А ты выбери что-нибудь из турецкого-то турецкое.

Нюренберг опять начал с кабакджи переговоры на турецком языке и наконец объявил, что есть гусиная печенка с луком и чесноком.

– Ну, жарь гусиную печенку с луком и чесноком.

– Баклажаны и маленького тыквы можно сделать с рисом и бараньим фаршем.

– Опять с рисом? Да что это вам этот рис дался!

– Самого любимого турецкого кушанья – рис.

– Николай! Да куда ты столько всяких разных разностей заказываешь! Заказал два блюда – и довольно, – останавливала мужа Глафира Семеновна.

– Матушка моя, ведь это я не для еды, а для пробы. Ну хорошо. Ну, довольно два блюда – пилав и печенка. А что же сладкое? Надо и турецкое сладкое попробовать. Советую и тебе что-нибудь заказать для себя. К сладкому уж никоим образом лошадятины тебе не подмешают, – сказал Николай Иванович жене.

– Пусть подаст мороженого, только не сливочного, а то я знаю, какие здесь могут быть сливки!

– Мороженого, мадам, здесь нет, – отвечал Нюренберг. – Мороженого мы в кафе у кафеджи получим. Самого лучшего мороженого. А вот у него есть хорошего нурт.

– Это еще что за нурт такой?

– А это кислого молоко с сахаром, с вареньем, с корица, гвоздика и…

– Довольно, довольно! – перебила Нюренберга Глафира Семеновна. – За молоко спасибо. Знаю я, чье здесь молоко подают. Ведь это то молоко, из которого кумыс делают.

– О, мадам! Зачем такого подозрительного?..

– Ну, так вот… Муж, что заказал себе, того ему и пусть подадут, а мне филе на вертеле. Да пожалуйста, чтобы с соленым огурцом.

– Кабакджи говорит, что есть цветного капуста.

– Ну, с цветной капустой…

Нюренберг стал по-турецки передавать хозяину ресторана заказ супругов, подошел к его прилавку и что-то выпил из налитой ему рюмки.

Старик турок с большой седой бородой и черными бровями дугой, обглодав окончательно остов курицы, кинул его на улицу сидевшим на пороге ресторана собакам и, держа свои сальные руки растопыренными, направился мыть их к находящемуся у стены фонтанчику-умывальнику.

Пилав с серной кислотой

Начали подавать на стол. Турчонок-подросток, с почерневшей уже усами верхней губой, в неизбежной феске и пестром переднике до полу, напоминающем наши малороссийские плахты[63], подал прежде всего судок с перцем, солью, уксусом и горчицей и поставил его на непокрытый мраморный стол. Затем перед Глафирой Семеновной была поставлена глубокая тарелка с накрошенными на мелкие кусочки мясом, изжаренным на вертеле. Половину тарелки занимали кусочки сочного мяса с вытекающим из них розовым соком, а другую половину неизбежный во всех турецких блюдах рис с луком.

– Постой, постой, – остановил турчонка Николай Иванович. – Ты прежде стол-то скатертью накрой, а потом подавай, – старался он объяснить таращившему на него глаза турчонку жестами насчет скатерти. – Скатерть… Покрыть…

– Здесь, эфендим, скатерти не полагается, – с улыбкой отвечал Нюренберг, сновавший около стола и что-то прожевывающий.

– Как не полагается? Отчего?

– Ни в одного турецкого ресторан не полагается ни скатерть, ни салфетка… Видите, все без скатерти кушают. Такой уж обычай.

Глафира Семеновна брезгливо глядела в тарелку и говорила:

– Зачем же они нарезали говядину-то? Что это? Словно кошке… И рису наложили. Я рису вовсе не просила.

– Мадам, надо знать турецкого порядки… – наклонился к ней проводник. – Если вам они не нарезали бы мясо, то как же вы его кушать станете? В турецкого ресторане ни вилка, ни ножик не подают.

– Еще того лучше! Чем же мы есть-то будем?

– С ложкой… Вот хорошего настоящего серебряного ложка. Здесь все так.

– Дикий обычай, странный. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Будем есть ложками, Глафира Семеновна, – сказал Николай Иванович, подвигая и к себе поданную ему тарелку с пилавом и ложкой. – Ни скатерти, ни салфеток, ни вилок, ни ножей… Будем в Петербурге рассказывать, так никто не поверит.

Он зачерпнул ложкой пилав, взял его в рот, пожевал и раскрыл рот.

– Фу, как наперчено! Даже скулу на сторону воротит! Весь рот ожгло.

– Хорошего красного турецкого перец… – подмигнул Нюренберг.

– Припустили, нарочно припустили… Русский, мол, человек выдержит. Вы уж, наверное, почтенный, сказали, что мы русские?

– Сказал. Но здесь все так кушают. Здесь такого уж вкус. Турки иногда даже прибавляют еще перцу. Вот нарочно на столе перец и поставлен.

– Скуловорот, совсем скуловорот… Боюсь, как бы кожа во рту не слезла, – продолжал Николай Иванович, проглотив вторую ложку.

– И ништо тебе! Пусть слезает. Не суйся в турецкий ресторан. Ну чего тебя понесло именно в турецкий, если есть европейские рестораны! – проворчала жена.

Она все еще не касалась своего кушанья и смотрела в тарелку, пошевеливая ложкой кусочки нарезанного сочного мяса.

– Тут, кроме перцу и чесноку, что-то есть, – продолжал Николай Иванович, проглотив третью ложку пилава. – Оно вкусно, но очень уж забористо. Боюсь, нет ли здесь серной кислоты… – обратился он к проводнику.

– Что вы, что вы, эфендим!.. Кушайте и не бойтесь, – махнул тот рукой. – Тут красного перец, лук, чеснок, паприка, шафран и… эта… как его? Имбирь.

– Ужасно ядовито с непривычки… Конечно, раза три поесть, то можно привыкнуть, потому русский человек ко всему привыкает, но… Фу! – вздохнул вдруг Николай Иванович, открыв рот. – Надо полагать, что вот имбирь-то этот и объедает все внутри. Ведь у меня теперь не только рот горит, а даже и внутри…

– Горит, а сам ешь. Брось… Еще отравишься, и придется мне везти твое мертвое тело из Константинополя в Россию… – заметила ему жена.

– Тьфу, тьфу! Типун бы тебе на язык! Ведь скажет тоже! Но отчего ты сама-то не ешь? Ведь у тебя только жареная говядина и ничего больше, – сказал он.

– Боюсь.

– Да ведь жареная говядина уж наверное без перца. Ты попробуй…

Глафира Семеновна осторожно взяла ложкой кусочек мяса, пожевала его, сказала: «Дымом пахнет» – и, выплюнув в руку, кинула на порог сидевшим там собакам.

К куску бросилась одна собака, потом другая, и произошла легкая трепка из-за куска.

– Нет, я не стану есть, – отодвинула Глафира Семеновна от себя тарелку. – Лучше уж голодом буду… Или вот хлеба поем… Да и сырое мясо. А я не люблю сырого. Я отдам бедным собакам, – прибавила она.

– Оставь, оставь… Тогда я съем… – остановил ее муж. – А пилав очень уж пронзителен. Лучше мы его отдадим бедным собакам. На вот пилав… Тут есть кусочки курицы.

Они переменились тарелками, и Николай Иванович принялся есть жареное мясо. К нему наклонился Нюренберг и шепнул:

– Может быть, рюмочка водочки хотите? С водкой всегда лучше.

– Да разве здесь есть?! – воскликнул Николай Иванович и даже бросил ложку на мраморный стол, удивленно смотря на проводника.

– Русского нет, но турецкого есть. Турецкого мастика… Мастика называется.

– Глаша! Слышишь, водки предлагает выпить. В турецком ресторане водка… – обратился Николай Иванович к жене.

– Да что ты! Послушайте, Афанасий Иванович, – сказала та проводнику, – какая же водка в турецком ресторане и в турецкой земле! Ведь и по закону, по турецкой вере…

– О, мадам, – махнул Нюренберг рукой. – Все это пустого сказки, и турецкого люди теперь так же пьют, как и все, особенно в такой город, как Константинополь. Не пьют так, чтобы всякого видел, но по секрету пьют. Магомет запретил для исламского люди вино, виноградного вино, а мастика – не вино. Мастика – это все равно что вашего русского наливка. Да и вино пьют! – прибавил он.

– Так давайте, почтеннейший, скорей давайте. Велите скорей подать рюмку турецкой водки, – торопил Николай Иванович Нюренберга. – С водкой куда лучше…

– А мне за вашего здоровье можно? – спросил тот.

– Пей, братец, пей – что тут разговаривать!

По приказанию проводника турчонок подал большую рюмку толстого стекла, наполовину налитую прозрачным, как вода, содержимым.

– Турецкую водку пьем… Ах ты господи! – умилился Николай Иванович, глядя на рюмку и приготовляясь выпить. – Только зачем же он полрюмки налил? Мы полным домом у себя в Петербурге живем, – сказал он проводнику.

– Такого уж турецкого обычай. Везде так.

Николай Иванович выпил, посмаковал и сказал:

– Да это простая подслащенная анисовая водка, как наш келлеровский допель-кюмель.

– Вот, вот… Только крепче… Здесь самого крепкого спирт, – подмигнул Нюренберг.

Глафира Семеновна смотрела исподлобья на только что выпившего мастики мужа и говорила:

– А я-то радовалась, а я-то торжествовала, что мы в такой город приехали, где ни водки, ни вина ни за какие деньги достать нельзя!

Театра нет, кофе, впрочем, тоже

Глафира Семеновна так ничего и не ела в турецком ресторане. Кабакджи очень сожалел об этом, ахал, разводил руками, предлагал ей через переводчика скушать хоть цветной капусты, но она отказалась. Николай Иванович съел жареного мяса с поданным на салат громадным соленым томатом, опять сильно наперченным; гусиной печенки он не мог есть. Это было что-то чрезмерно жирное, плавающее в гусином сале и в то же время сладкое, перемешанное чуть ли не с пюре из чернослива или винных ягод. Печенка была скормлена собакам, и супруги отправились. Николаю Ивановичу очень хотелось остаться и пображничать в турецком ресторане, выпить еще рюмку мастики и выкурить наргиле, но супруга не дозволила.

– Довольно, довольно, – сказала она. – Поедем домой. Меня и корсет жмет, и вся я как вареная, до того устала. Ведь мы в вагоне так плохо спали. Что? Трубку водяную хочешь испробовать? Успеешь. Мы не на один день в Константинополь приехали. По турецким кабакам- то еще придется шляться.

– Скушай ты хоть сладкого пирога с вареньем? Тут есть сладкий пирог, – предлагал муж.

– Ничего я не буду здесь есть. Афанасий Иваныч купит мне фунт швейцарского сыру и булок по дороге, и я в гостинице закушу.

Пришлось отправиться домой.

Опять потянулась длинная Диван-Йолу. Ехать по улицам было уже свободнее. Народ разошелся по своим домашним щелям и не наводнял больше ни улицы, ни мост. Даже собаки перестали бродить посреди улицы и лежали на тротуарах, прижавшись к цоколям домов. Переехали мост, миновали Галату и стали подниматься по Большой улице Перы. Здесь также наполовину улеглось движение. Только носильщики и вьючные ослы и лошади тащили куда-то тюки и ящики. Даже в окнах кофеен поредели сидевшие там турецкие фески и европейские шляпы котелком. Начались, очевидно, часы обеденного затишья. Даже приказчики из французских магазинов высыпали на пороги своих лавок и, покуривая папиросы, позировали, выставляя то одну, то другую ногу в пестрых брюках вперед и держа правую руку за жилетом около цветного галстука шарфом. Изредка только к какой-нибудь парфюмерной лавке подъезжала двухместная карета, из нее выходила аристократка турчанка с закутанным лицом и в шляпке с целой пирамидой цветов и перьев и в сопровождении соскочившаго с козел ливрейного евнуха исчезала в дверях склада благовонных товаров. Зато над магазинами, в верхних окнах домов появились головы и бюсты гречанок, армянок и евреек с необыкновенно густой черной шевелюрой. Эти барыни, очевидно, уже пообедали, лежали на подушках на подоконниках и смотрели на улицу.

Экипаж подкатил к гостинице. Из подъезда выскочил рослый гайдук в черногорском костюме и стал помогать супругам выходить из коляски. В вестибюле опять лакеи во фраках и белых галстуках, распорядители во фраках и с воротничками, упирающимися в подбородок и не позволяющими вертеться голове, турчонки асансера в фесках и синих куртках. К супругам подошел длинный, как сельдь, англичанин в рейтфраке и белых суконных панталонах, рекомендовался директором компании, которая содержит гостиницу, и на плохом французском языке заговорил с ними.

– Вуаля, монсье… Се ма фам… Она понимает… а муа – плохо… – указал ему Николай Иванович на жену.

Англичанин, держась как палка, обратился к Глафире Семеновне и говорил ей что-то довольно долго, но наконец поклонился и ретировался.

– О чем он? – спросил жену Николай Иванович.

– Говорит, что если мы проживем у них в гостинице более десяти дней и будем аккуратно посещать табльдот, то он скинет нам с общего счета пятнадцать процентов. Очень, говорит, жаль, что вы не взяли у нас сегодня второго завтрака.

– А из-за завтрака ихнего прозевали бы султана? Вечная старая заграничная история. Хотят на аркане в свою столовую тянуть.

Только они хотели влезать в подъемную машину, как подошел распорядитель с таблеткой[64] и карандашом в руках.

– Надеюсь, что вы сегодня посетите, монсье и мадам, нашу столовую и будете обедать у нас? – сказал он. – Обед у нас в восемь.

– Вуй, вуй!.. – отвечал Николай Иванович, поняв слова «дине» и «саль а манже», и махнул рукой распорядителю.

– Вотр ном, монсье?

– Иванов… Николя Иванов и мадам Глафир Иванов…

Распорядитель поклонился и стал записывать в таблетки.

Подъемная машина свистнула и начала подниматься.

Вот супруги в своей комнате. Опереточная горничная около Глафиры Семеновны и спрашивает ее, сейчас она будет переодеваться к обеду или потом.

– Алле, алле… Я сама… Же сюи фатиге… Мерси… – машет Глафира Семеновна горничной, помогающей ей раздеться, сбрасывает с себя лиф, корсет и остается в юбке. – Принесите мне чашку кофе с молоком и булку, – приказывает она.

Горничная смотрит на нее недоумевающе и исчезает.

Сбрасывает с себя Николай Иванович визитку и жилет и валится на диван.

– Фу! Устал, – произносит он.

Стук в дверь. Стучит Нюренберг. Глафира Семеновна накидывает на себя платок и впускает его.

– Когда прикажете, эфендим, явиться к вашего услуга?

– Послушайте, милейший, нам сегодня хотелось бы куда-нибудь в театр, – говорит ему Николай Иванович.

– Вы с вашего супруга хотите?

– Да, да, да… Не сидеть же ей дома. Она-то главная театральщица у меня и есть.

– Нашего театр все такого, куда дамского пол не ходит. Тут кафешантан.

– Отчего не ходят? С мужем и в кафешантан можно.

– Тут у нас все такого кафешантан, что нашего извозчики сидят, нашего лодочники, нашего солдаты и матросы.

– Но ведь те в дешевых местах сидят, а мы возьмем первые места.

– В константинопольского кафешантаны все места одного сорта.

– Но неужели у вас нет настоящего большого театра? Оперы, например, драмы.

– Теперь нет. Приезжала маленького итальянского опера, но теперь уехала, приезжала труппа французского актеров, а теперь она в Адрианополе.

– Да нам не нужно итальянского и французского. Вы нам турецкий театр покажите. Чтобы на турецком языке играли.

– На турецкого языка?

Нюренберг задумался, но тотчас же ударил себе рукой по лбу и сказал:

– Есть на турецкого языка. Французского оперетка на турецкого язык.

– Вот, вот… Такой театр нам и давайте. Нет ли еще драмы турецкой какой-нибудь позабористее, но чтобы играли турки и турчанки?

– Турецкого оперетка есть, но играют ее и хоть на турецкого языке, армянского, греческого и еврейского мужчины и дамы.

– А отчего же не турки и турчанки?

– Пхе… Как возможно! А шейх-уль-ислам? Он такого трепку задаст, что беда!..

– Ну, так добудьте нам билеты в турецкую оперетку с армянами и греками.

Нюренберг поклонился и ушел. Появилась горничная и объявила, что подать кофе теперь нельзя, потому что повара все заняты приготовлением обеда, а гарсоны накрывают в столовой на стол.

– Кофе с молоком и хлебом у нас в гостинице можно получить только от семи часов утра до одиннадцати, – сказала она, разумеется по-французски.

– Подлецы! Вот вам и европейский ресторан! – сердито проговорила Глафира Семеновна, развернула сыр и булки, купленные ей Нюренбергом по пути в гостиницу, и жадно принялась закусывать.

Ложная тревога

В шесть часов в коридоре раздался пронзительный звонок. Супруги, лежавшие в дезабилье – один на диване, другая на кровати – и отдыхавшие, всполошились.

– Что такое? Уж не к обеду ли? – вскочила Глафира Семеновна. – А я еще и не одета.

– Как же, душечка, к обеду. Давеча обер-кельнер явственно сказал, что обед в восемь часов, – отвечал Николай Иванович.

Звонок повторился с большею силой.

– Так спроси. Накинь пиджак, выйди в коридор и спроси, – продолжала Глафира Семеновна. – Очень уж трезвонят пронзительно. Не пожар ли?

Николай Иванович вышел в коридор. К нему тотчас же подскочила горничная.

– Кескесе? – спросил он ее. – Звонят. Пуркуа?

И он сделал рукой жест, показывая, что звонят.

Горничная, лукаво улыбаясь, стала объяснять по-французски, что звонят это к чаю, который теперь будут давать в салоне и в кабине де лектюр. Николай Иванович понял только слово «те», то есть чай.

– Какой те? Коман? – недоумевал он, но из недоумения его вывел Нюренберг, который явился с купленными на спектакль билетами и подошел к ним. Он объяснил, что здесь в гостинице за два часа до обеда всегда подают, по английскому обычаю, чай в гостиных и при этом постояльцы-англичане принимают пришедших к ним с визитами гостей.

– Какой чай? Это по-английски в маленьких чашечках, сваренный как вакса, и с бисквитами? – спросил Николай Иванович.

Нюренберг кивнул и прибавил:

– Самого лучшего английского общество бывает.

– Черт с ним, с лучшим английским обществом! Ах, шуты гороховые! Из-за чашки чаю так трезвонить! А мыто переполошились! Думали, не загорелось ли что.

Нюренберг вручил билеты и сказал:

– В девять часов начало. Самого лучшего оперетка идет: «Маскот». Около девяти часов я буду к вашего услугам, – поклонился он.

– С экипажем?

– Это два шага… Как раз рядом с нашего гостиница, в городском саду.

– Ах, это где такое множество собак лежит? Знаю.

– Вот, вот… Балкон вашего комната даже выходит в сад, так зачем экипаж? Мы можем и пешком дойти. Экипаж после девяти часов стоит три франка за курс. О, Нюренберг умеет соблюдать экономи своего клиентов! – похвастался он и ретировался, прибавив: – В девять часов начало, но можете и опоздать на полчаса, так как турецкого представления всегда опаздывают.

Николай Иванович хотел уже юркнуть к себе в номер, но перед ним, как из земли, вырос их спутник по вагону, англичанин. Оказалось, что дверь его комнаты приходилась наискосок от комнаты супругов. Он был во фраке, в белом галстуке, в белом атласном жилете и с розой в петлице.

– Te… Алон, монсье, прандр дю те… – приглашал он Николая Ивановича, улыбаясь и при этом скаля длинные зубы.

– Нон, брат, мерси. Ну тебя в болота! Мы этого вашего английского декокта[65] не любим. Мерси.

Англичанин кинул из кармана завернутый в бумагу старинный медный старообрядческий крест и показал свое археологическое приобретение Николаю Ивановичу.

– Вьель шоз… Е сельман карант франк[66], – похвастался он.

– Наш русский, – кивнул ему Николай Иванович. – У нас такие кресты называются олонецкими. Ну, о’ревуар, монсье, – прибавил он и направился в свой номер, где и сообщил жене о причине звонка.

– Ведь вот английским жильцам угождают, чай им по- английски подают, – проговорил он, снова укладываясь с папироской на диван. – А нет того, чтобы русским постояльцам угодить и подать хоть в тот же салон русский самоварчик да по-русски чайку-то изобразить, с медком, благо теперь пост.

В семь часов в коридоре опять звонок. Опять выскочил в коридор Николай Иванович, чтобы узнать, к чему теперь звонят, и опять наткнулся на горничную, которая сообщила ему, что это первый звонок к обеду, и вместе с ним вошла в комнату и стала предлагать Глафире Семеновне помочь одеваться.

– Нет-нет! Мерси… Я сама… – замахала руками Глафира Семеновна.

– Букет цветов для мадам не надо ли или хорошую розу? – спрашивала она.

– Пуркуа? Нон, нон.

– А для господина розу?

– Вот еще что выдумала! Нон, нон, мерси. Для тебя розу к обеду предлагает, – сообщила Глафира Семеновна мужу.

Тот только улыбнулся и отвечал горничной по-русски:

– С водкой Смирнова № 21 мы привыкли, душечка, обедать, а не с розами.

Горничная удалилась недоумевающая и недовольная.

Стук в дверь. Появился старик турок в феске и в переднике, тот самый, который приходил давеча утром и с которым Николай Иванович упражнялся в разговоре по-турецки. На поясе его висели, поверх передника, две сапожные щетки на веревке.

– Кейфиниз эйи ми дир[67], – приветствовал он Николая Ивановича; приложа руку ко лбу и, продолжая бормотать по-турецки, указывал ему на его сапоги.

– Сапоги, друг, почистить пришел? Не надо, не надо. Спасибо… Шюкюр… Чисты у меня сапоги…

Старик турок, однако, не захотел уйти ни с чем, он сдвинул свои брови, подскочил к сидевшему на стуле и курившему папиросу Николаю Ивановичу, присел около его ног и, поплевав на щетку, принялся начищать ему сапоги.

– Вот неотвязчивый-то! Ну чисть, чисть… – улыбнулся Николай Иванович и уж протянул ему и второй сапог. – Однако ты, Глаша, в развращенном-то виде не сиди, а одевайся и приготовляйся к обеду. Теперь уж скоро.

– Да что ж мне особенно-то приготовляться! Корсет надеть да лиф – вот и все. В этом же платье я и к обеду пойду, – отвечала Глафира Семеновна и, не стесняясь перед стариком турком, сбросила с плеч платок и начала надевать корсет.

В коридоре давали второй звонок к обеду. Старик турок начистил Николаю Ивановичу сапоги и со словом «адье» удалился из комнаты.

– Надеть разве мне белый жилет? – спросил жену Николай Иванович. – Здесь, очевидно, к табльдоту-то выходят во всем параде. Давеча наш англичанин во фраке отправился.

– Да надень. И для театра после обеда будет хорошо, – отвечала супруга и стала гофрировать себе шпилькой волосы на лбу для челки.

– Надень бриллиантовую брошку, серьги и браслетку. Утри нос здешним-то англичанкам, – сказал ей супруг.

– Непременно.

А в коридоре гремел уже третий звонок к обеду.

Шиворот-навыворот

Вошли супруги в столовую гостиницы и остановились в удивлении. Столовый зал, залитый огнями от спускавшихся с потолка керосиновых ламп и стоявших на столах канделябров, был наполнен изящно одетыми дамами и кавалерами, нарядившимися точно на бал. Мужчины были все во фраках, а дамы в платьях декольте, в перчатках и с веерами. Почти у всех дам на груди или в руках были живые цветы – у кого розы, у кого фиалки, у кого ландыши с резедой. Большинство мужчин также имело по цветку в петличке фраков. Исключение в костюмах представляли только красивый полный усач в феске и черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и супруги Ивановы – Николай Иванович был даже в светло-серой пиджачной парочке и белом жилете. Общество бродило между множеством небольших столиков, прекрасно сервированных и расставленных по залу. Столы были накрыты на пять персон, на четыре, на три и на две и переполнены самой разнообразной посудой для питья и еды. Французская и преимущественно английская речь так и звенела. При входе супругов все взоры устремились на них, и фрачники начали шептаться со своими дамами и кивать по направлению супругов. Николаю Ивановичу сделалось неловко. Он не знал, куда деть руки.

– Фу, что это они вырядились, как на бал во дворец! – проговорил он жене.

– Да ведь в больших заграничных гостиницах почти всегда так, – отвечала та. – Помнишь, мы обедали в «Гран-Отель» в Париже…

– Ну что ты… Были фраки и бальные дамы, но куда меньше. А здесь ведь поголовно.

– В Ницце в «Космополитен», в Неаполе. Англичане это любят.

– Все-таки там куда меньше. А ведь в Неаполе-то мы жили в самой распроанглийской гостинице. Ужасно стеснительно! Не люблю я этого. Выставка какая-то.

– Да и я не люблю, – отвечала Глафира Семеновна. – Только я не понимаю, отчего ты не надел черной визитки? Ведь уж по здешним лакеям на манер лордов можно было догадаться, что здесь за табльдотом парад.

– Ну ладно! Попа и в рогоже знают! – пробормотал муж.

– Здесь не знают, какой ты поп.

– По твоим бриллиантам могут догадаться, что мы не из прощелыг.

– Действительно, смотри, как смотрят на тебя, – заметила Глафира Семеновна.

– А вот я им сейчас такую рожу скорчу, что не поздоровится.

– Брось. Не делай этого.

– Ей-ей, сделаю, если очень уж надоедят.

Но к супругам подскочил обер-кельнер с таблетками и карандашом и предложил им столик с двумя кувертами, за который они и уселись.

– Какое вино будете вы пить, монсье? – спросил он Николая Ивановича, останавливаясь перед ним в вопросительной позе.

– Боже мой! Да здесь, оказывается, везде пьют вино! – воскликнула Глафира Семеновна. – А в Петербурге мне рассказывали, что у турок вино можно получить только по секрету, контрабандой, как в Валаамском монастыре.

– Пустое. Наврали нам. Столько здесь иностранцев, да чтобы они жили без вина!

– Лафит, Марго, Мускат люнель, вен де пейи? – спрашивал обер-кельнер, дожидаясь ответа.

– Ну, вен де пейи, – ответил Николай Иванович и прибавил, обратившись к жене: – Попробуем местного турецкого вина. Видишь, у турок даже свое вино есть.

Но вот два поваренка, один из коих был негр, в белоснежном одеянии, внесли в столовую большую кастрюлю с супом и поставили ее на нарочно приготовленный столик. Пришел полный усатый метрдотель в белом и принялся разливать суп в тарелки. Присутствующие стали размещаться за столами. Захлопали пробки, вытягиваемые из бутылок, зазвенели ложки о тарелки. Николай Иванович взял меню обеда и сосчитал кушанья.

– Девять блюд, – сказал он.

– И наверное, я из них буду есть только три, – улыбнулась жена.

– Отчего? Боишься, чтобы лошадиным мясом не накормили? Здесь, матушка, кухня европейская.

– Да ведь ты знаешь мою осторожность. И при европейской кухне могут улитками и всякой другой дрянью накормить. Да и сыта я. Ведь я только час назад бутерброды с сыром ела.

Подали по полтарелке супу, какого-то зелено-фисташкового цвета и с кнелью. Глафира Семеновна заглянула в меню, попробовала прочитать и сказала:

– Поди разбери, из чего суп! Какие-то каракули написаны.

Она повозила ложкой по тарелке и отодвинула от себя тарелку. Муж съел всю порцию и проговорил:

– По три ложки около каждого прибора положено для всяких потреб, а по полтарелки супу подают. Хорошо, что я давеча пилавом и турецким бифштексом подзаправился.

За супом шел гор-девр. Подавали сардины, вестфальскую ветчину. Глафира Семеновна съела сардинку.

– Смотри, смотри, и турок-то ветчину ест, – указала она мужу на усача в феске, поместившегося за столиком как раз рядом с ними, и прибавила: – Все шиворот-навыворот. А ехавши сюда, я думала, что и свинина-то в Турции запрещена.

Усач в феске, сидевший с какой-то красивой полной дамой с развязными манерами, превесело разговаривал с ней по-французски и с особенным аппетитом уписывал тоненькие ломтики жирной вестфальской ветчины. Николай Иванович взглянул на него и сказал:

– Да, действительно, не ест, а жрет. Видно, все запретное-то мило. Впрочем, может быть, он не турок, а грек. Ведь здесь и греки фески носят и даже вон наш жидюга проводник. Спроси-ка, Глаша, по-французски у лакея – турок это или нет. Может быть, лакей знает.

Глафира Семеновна обратилась с вопросом к обер-кельнеру, принесшему им две полубутылки вина красного и белого, и тот отвечал утвердительно.

– Это атташе из министерства иностранных дел, а с ним его «птит фам», – прибавил он тихо и наклоняясь к супругам. – Она француженка, певица.

– Батюшки! Да он и винище хлещет! – воскликнула Глафира Семеновна, дернув мужа за рукав. – Гляди. Даже не стесняясь пьет. Да… Все, что нам рассказывали про Турцию, вышло шиворот-навыворот.

– Да ведь это как и у нас… – отвечал муж. – Нам, православным, по постам мясо запрещено, а мы едим. Да и не одни мы, миряне, а и духовенство.

– Про турок вообще говорили, что они так строго к своей вере относятся. А тут ветчину жрет, винище лопает, с содержанкой-француженкой сидит. Ведь эта француженка-то для него считается гяурка. Всех европейцев турки гяурами называют, а гяур по-ихнему значит собака. Я читала в книге.

– Эх, матушка! Все люди – человеки и во грехах рождены. Ведь вот ты лесника Трешкина знаешь. Беспоповщинскую молельню у себя имеет, на свои иконы людям без его согласия перекреститься не дозволит, а акробатку-итальянку содержал, в Великом посту ей в Аркадии пикники с цыганами закатывал, – рассказывал Николай Иванович, отпил из стакана вина, посмаковал и прибавил: – А турецкое красное винцо не дурно.

Подали две маленькие скумбрии.

– Что это? Только по рыбке на человека? – удивился он. – Да тут и облизнуться нечем. Освещения много, посуды много, а уж еды куда мало подают… Хорошо, что ты не будешь рыбу есть, так я твою порцию съем. Ведь не будешь?

– Само собой, не буду. Это какая-то змея.

– Ну вот! Скажет тоже! А ведь рыба-то плавала, – улыбнулся Николай Иванович, налил себе белого вина, выпил и сказал: – А белое вино еще лучше красного. Молодцы турки! Хорошее вино делают. А при эдаком хорошем вине да не пить его, так чтобы это и было! – закончил он и принялся есть рыбу.

Театр с буфетом

Обед кончился. Из девяти блюд Глафира Семеновна кушала только ростбиф с салатом, зеленые бобы и мороженое. Николай Иванович остался обедом недоволен.

– Очень уж мизерны порции, а ведь восемь франков за обед дерут. Много свету, много посуды всякой, а голодновато, – сказал он после кофе.

– Да неужели ты еще есть хочешь? – удивилась супруга.

– То есть как тебе сказать… Голоден не голоден, а вплотную не поел. Предложи мне сейчас тарелку щей кислых – с удовольствием съем.

– Смотри, смотри… Турок-то со своей мамзелью абрикотин пьют. Вот тебе и трезвое мусульманство!

– Это уж он на загладку, а давеча, кроме столового вина, шампанское с ней пил.

Англичане стали вставать из-за стола. Мужчины отправлялись курить в кабинет для чтения, а дамы в салон, где вскоре раздались звуки рояля. Проходя мимо супругов, все опять смеривали взорами серый костюм Николая Ивановича и рассматривали бриллианты Глафиры Семеновны. Даже знакомый супругам по вагону англичанин как-то сторонился от них и прошел мимо, не остановившись. Очевидно, отсутствие фрачной пары на Николае Ивановиче было в глазах их чуть ли не преступлением.

– Нет, сюда уж меня обедать больше калачом не заманишь, – сказал Николай Иванович. – Воробьиные порции подают, да и чопорно очень. Ну, теперь в театр. Посмотрим, какой театр у турок, – прибавил он, вставая.

Когда они уходили из столовой, турок в феске все еще сидел за столом со своей дамой. Они ели жаренный с солью миндаль и уж пили мараскин из длинной четырехугольной бутылки, обтянутой водорослями.

В вестибюле их встретил Нюренберг. Лицо его было красно, и от него значительно припахивало вином.

– В самый раз теперь в театр. К самому началу явимся, – сказал он и даже слегка покачнулся.

В сопровождении Нюренберга супруги вышли на улицу и пошли пешком. Пера хотя и не роскошно, но освещалась газом. Движение на улице было не особенное. Магазины были уже все закрыты. Тротуары сплошь заняты свернувшимися в калачик и спящими собаками, так что их пришлось обходить. Театр действительно находился недалеко от гостиницы. Обогнули они решетку городского сада, и показался красный фонарь, висевший у подъезда театра.

– А электрического освещения у вас в Константинополе нет? – спросил Николай Иванович Нюренберга.

– Тс… Боже избави! Наш султан боится и электрическаго освещения, и телефонного проволока. Думает, что его взорвет, – отвечал Нюренберг.

– Но ведь телеграф-то у вас есть, а это тоже электричество.

– Подите и поговорите с султаном! Насчет телефона его как просили – нет, нет и нет.

У театра не было ни одного экипажа, но стоял полицейский солдат и ел насыпанные в перчатку зерна кукурузы или бобов, вынимая их по зернышку. Супруги вошли в театр. В коридоре потертая, замасленная феска осмотрела у них билеты и пропустила их в зал. Зал был довольно большой, несколько напоминающий зал театра Неметти, но плохо освещенный. Пахло керосином. Висел занавес с объявлениями на французском и греческом языках. Публиковались мыло, притирания, шляпы, перчатки и татерсаль. Публики в театре почти совсем не было. Из двух ярусов лож была занята только одна. В ней сидели три армянки: одна старая в маленькой плоской голубой шапочке и две молоденькие, очевидно ее дочери, и очень хорошенькие, смуглые, как жучки, да в первом ряду кресел пожилой турок в феске читал газету, вздев золотое пенсне на нос. В оркестре был только один музыкант – барабанщик. Он сидел около своего барабана и ужинал. Держал в одной руке кусок белого хлеба, а в другой кусок сыру и откусывал попеременно по кусочку того и другого. Супруги уселись во втором ряду кресел. Нюренберг сел сзади их в третьем ряду и дышал на Глафиру Семеновну смесью винного перегара, чесноку и луку, так что та невольно морщилась и сказала:

– Здесь город-то не трезвее наших городов. Не так я себе воображала Константинополь.

– О, мадам, турки пьют еще больше, чем европейского народ, но они пьют так, чтобы никто не видал, – отвечал Нюренберг. – И турецкого дамы пьют. Турецкого дамы пьют даже одеколон.

– Послушайте, Нюренберг, что же публики-то нет? Неужели так и будет? – спросил проводника Николай Иванович. – Да и музыкантов еще нет.

– Здесь всегда очень поздно собираются, эфендим. Еще придет публика. Но не думайте, чтоб публики здесь столько было, как в европейского театр. Нет-нет. Здесь если пять стульев пустых и шестого занято, то актеры уж очень рады и весело играют. А музыканты – я знаю, где музыканты. Они в ресторане «Космополитен» за обедом играют, и как там обед кончится, сейчас сюда придут.

В первом ряду прибавились еще две фески, очень галантные, молодые в черных военных сюртуках со светлыми пуговицами, при саблях, в белых перчатках и с черными четками на правой руке.

– Зачем эти офицеры с четками-то сюда пришли? – спросил Николай Иванович Нюренберга.

– Мода… Турецкого мода… Самого большого франты все с четками. Он сидит и от своего скуки считает их пальцами.

Заполнилась и еще одна ложа. В ней показались две шляпы котелком и средних лет нарядная дама с необычайно горбатым носом. Барабанщик, поужинав, стал раскладывать ноты на пюпитры, стоявшие в оркестре. Пришла скрипка в феске, поместилась в оркестре на стуле, начала канифолить смычок, положила его и стала чистить для себя апельсин.

– Когда же представление-то начнется? – спросила Глафира Семеновна проводника. – Ведь это ужасно скучно так сидеть. Десятый час, а и оркестр еще не играл.

– Здесь, мадам, всегда поздно… Пообедают, выпьют, а после хорошего обеда сюда… – отвечал Нюренберг. – Теперь скоро. Вон музыканты идут.

В оркестр влезали музыканты в фесках, вынимали из чехлов инструменты и усаживались на места.

– И это лучший театр в Константинополе?

– Самого лучшего театр. У нас есть много маленького театры в Галате, но то кафешантан с акробатами, с разного накрашенного кокотки.

– А буфет здесь есть? – в свою очередь задал вопрос Николай Иванович и зевнул самым апатичным образом.

– А как же не быть буфету, эфендим? И хорошего буфет. Лимонад, пиво, мастика, сантуринского, коньяк…

– Нет, нет, нет! Бога ради, сиди тут! – схватила Глафира Семеновна мужа за рукав и прибавила: – И во сне мне не снилось, что в турецком городе может быть коньяк.

Оркестр начал строиться. Занавес на сцене осветился светлее. Задние ряды кресел наполнились несколькими десятками фесок, бараньих шапок армян. Кто-то раздавливал щипцами грецкие орехи.

– А турчанки, турецкие дамы сюда не ходят? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Пхе… Как возможно! Турецкого дамы никуда не ходят, – отвечал Нюренберг. – Они ходят только в баню, в магазины и на турецкого кладбище, чтобы поклониться своего мертвого папеньке, маменьке или дедушке. Вот все, что дозволяется для турецкого дама.

Оркестр заиграл увертюру из «Маскоты». Барабан и труба свирепствовали. Неистово гнусил кларнет.

Николай Иванович стал обозревать ложи и увидал, что в ложу первого яруса, около сцены, входил тот самый элегантный турок, который обедал с ними в гостинице за табльдотом. Его дама сердца была с ним же. Он усадил ее к барьеру, раскрыл перед ней бонбоньерку с конфектами, и сел сзади нее, положа правую руку на спинку свободного стула, и стал перебирать имевшиеся в руке четки.

Занавес начал подниматься.

Любительский театр

На сцене, при самой примитивной декорации, изображавшей лес с приставленной к ней сбоку хижиной, пел хор французских крестьян, из коих один крестьянин был в турецкой феске. Хор состоял из шести мужчин, пяти женщин и одной девочки лет двенадцати. Хором дирижировал кто-то из-за кулис, но так откровенно, что из хижины высовывались махающий смычок и рука. Хор два раза сбился и поэтому, должно быть, повторил свой нумер два раза. Оркестр хору не аккомпанировал, а подыгрывал, причем особенно свирепствовали трубы. Выбежал к рампе Пипо – красавец-мужчина, набеленный и нарумяненный донельзя, и стал петь соло, молодецки покручивая роскошный черный ус и ухарски ударяя себя по дну серой шляпы, что совсем уже не соответствовало роли глуповатого малого. Одет он был в белую рубашку, запрятанную в панталоны, и опоясан широким черногорским поясом. Голос у него был хороший, свежий и необычайно зычный. По окончании нумера ему зааплодировали. Он снял шляпу, по-турецки приложил руку ко лбу и поклонился публике. Турку, сидевшему со своей дамой сердца в крайней ложе, он отдал отдельный поклон, отдельным поклоном отблагодарил и седого турка, помещавшегося в первом ряду кресел.

– Это итальянец, – шепнул сзади Нюренберг супругам про актера. – Я его знаю. У него в Галате лавочка, и он делает фетрового шляпы. А эта маленького девочка его дочь.

– Ах, так это любители, актеры-любители! – заметила Глафира Семеновна. – А я думала, что настоящие актеры.

– Настоящего, настоящего актеры, а только у них есть своего другого дело. Вон и тот, что старика играет… Тот приказчик из армянского меняльного лавки.

– Все равно, значит, не профессиональные актеры, – сказал Николай Иванович и спросил: – А женщины в хоре, должно быть, портнихи, что ли?

– Этого женщин я не знаю. Но тут есть хорошего актер и такой голос, что самый первый сорт, но сегодня он не играет, потому что шабад начался.

– Еврей?

– Да, кантор из еврейского синагога.

На сцене происходили разговоры на турецком языке. Действие шло вяло. Глафира Семеновна начала зевать. Оркестр молчал. Капельмейстер, за неимением дела, опять чистил себе апельсин. Но вот за сценой кто-то ударил три раза в доску. Он встрепенулся, схватил смычок, и музыканты грянули. На сцену выбежала Бетина-Маскота, задела за хижину и уронила ее, причем публика увидала в глубине сцены двух солдат в фесках, которые тотчас же бросились к упавшей декорации и начали ее ставить.

Маскота пела. Это была рослая, неуклюжая женщина с длинным, напоминающим лошадиную голову лицом, очень почтенных уже лет, сильно декольтированная и так намазанная, что казалось, с нее сыплется краска. Одета она была в короткую пеструю юбку и голубые шелковые чулки со стрелками, чего по роли уж не требовалось. Юбку она укоротила, очевидно, для того, чтобы похвастать действительно замечательными по своей округлости икрами. Голоса у нее не было никакого. Она два раза сорвалась, не докончила арию и забормотала по-турецки, рассказывая ее говорком.

– Вот это самого настоящего французского актриса. Она здесь в Константинополе живет лет десять и танцует в кафешантане в Галате, – рассказывал Нюренберг.

– Ну, не похоже, чтоб это была настоящая, – улыбнулась Глафира Семеновна.

– О, она была хорошего танцовщица, но у ней нет голос… Да и стара стала. Она может говорить на турецкого языке – вот ее сюда и пригласили.

– Совсем старая ведьма! – зевнул Николай Иванович и спросил жену: – Душечка, тебе не скучно?

– Очень скучно.

– Так, я думаю, что посмотрели мы, да и будет. Хорошенького понемножку. Теперь имеем понятие о турецкой оперетке, а потому можем и домой чай пить отправиться.

– Да, да… – кивнула мужу Глафира Семеновна. – Домой, домой… Достаточно…

Но тут из-за кулис показались старик граф и графиня в бархатной амазонке с хлыстиком. Графиню изображала молодая красивая гречанка с крупным носом, а графа маленький, седенький, тщедушный грек, вышедший на сцену даже и незагримированный. Он был в чечунчовой[68] парочке, белом жилете, для чего-то с настоящим орденом на шее и в серой шляпе-цилиндре и с зонтиком. Вышел он на сцену, ломаясь до невозможности, и строил гримасы. В задних рядах публика захохотала. Он заговорил с графиней и, должно быть, отпускал какие-нибудь турецкие остроты, потому что хохот усиливался. Графиня отвечала ему вяло. Она оробела, смотрела в пол и не знала, куда деть руки.

– Эта дама совсем по-турецкого говорят не умеет, – аттестовал ее Нюренберг супругам.

– По-моему, она и ходить по сцене не умеет, – отвечал Николай Иванович.

Граф подошел к рампе. Капельмейстер махнул смычком, и оркестр заиграл рефрен. Граф остановил музыку и сказал что-то капельмейстеру по-турецки, зрители засмеялись. Но вот он выставил ногу вперед, заложил руку за борт жилета и, откинув голову назад, говорком запел под музыку. Фигура его была очень комична, но старческий голос сипел, хрипел даже и при исполнении куплета говорком. Но вот куплету конец, его надо закончить долгой высокой нотой, и граф зажмурился и открыл беззвучно рот, давая протянуть ноту только скрипкам. Затем, когда оркестр кончил, он снял с головы шляпу, махнул ею в воздухе и с улыбкой сказал публике по-французски:

– С голосом всякий споет, а вот попробуй спеть без голоса.

Ему зааплодировали. В особенности аплодировали и смеялись в ложе турок с француженкой.

– Ну, довольно… Домой… Достаточно насмотрелись на безобразие… – сказала Глафира Семеновна, поднимаясь с кресла.

– Да, в глухой провинции у нас лучше играют, – отвечал Николай Иванович, следуя за женой, направляющейся к выходу. – И это лучший театр в Константинополе! – прибавил он, покачав головой.

Нюренберг проводил их до гостиницы и спросил Николая Ивановича:

– В которого часу прикажете завтра явиться мне к вам, эфендим? Завтра мы поедем мечети смотреть.

– Рано не являйтесь. Нам надо поспать. Приходите так часов в десять… Да нам нужно подсчитаться, чтобы знать, сколько вы истратили.

– Завтра, завтра, эфендим. Завтра я вам представлю самого подробного счет. О, Адольф Нюренберг честный человек и не возьмет с вас ни одного копейки лишнего. Покойного ночи! – раскланялся Нюренберг.

Люди просто хотят чаю

Когда супруги звонили у подъемной машины, они увидали, что в салоне танцевали под рояль. Англичане были по-прежнему во фраках и белых галстуках, но уже с сильно раскрасневшимися лицами и с растрепанными прическами. Англичанин, знакомый им по вагону, завидя их в отворенную дверь салона, подошел к ним. Лицо его было совсем малиновое. От него так и несло вином. Он вынул из кармана бережно завернутый в бумагу портрет-миниатюру, писанный на слоновой кости, и показал им.

– Кескесе? – спросил его Николай Иванович.

– Une miniature de XVII siècle… – отвечал он и продолжал ломаным французским языком: – Шестьдесят пять франков… Редкая вещь… Мне давеча после обеда один еврей сюда принес. Это портрет кардинала.

– Всякую дрянь скупает. Вот дурак-то! – пробормотала по-русски Глафира Семеновна и вошла в вагон машины.

Свисток – и супруги начали подниматься.

В коридоре их встретила опереточная горничная, вошла с ними в номер и стала помогать Глафире Семеновне раздеваться. Она уже приготовила ей туфли и кретоновый капот, который лежал на постели. Глафира Семеновна отклонила ее услуги и сказала ей, чтобы она пошла и велела приготовить им чаю.

– Как? Так поздно чай? Разве мадам больна? – удивленно произнесла горничная по-французски.

– Вот осел-то в юбке! Мы пришли из театра, хотим пить, а она спрашивает, не больна ли я, что прошу подать чаю, – перевела по-русски Николаю Ивановичу жена.

Тот вспылил.

– Te… Te… Дю те… Чаю! Чтобы сейчас был здесь те! Te и боку де ло шо!.. – топнул он ногой и прибавил: – Вот эфиопы-то!

Горничная скрылась, но вслед за ней явился лакей с бакенбардами в виде рыбьих плавательных перьев и объявил, что теперь чаю подать нельзя, так как кухня и все люди заняты приготовлением ужина по случаю суаредансам, а если мадам и монсье желают ужинать, то в двенадцать часов можно получить ужин из четырех блюд за пять франков.

– Вон! – закричал на лакея взбешенный Николай Иванович, когда Глафира Семеновна перевела ему французскую речь. – Ведь это черт знает что такое! Люди просят чаю, а они предлагают ужин. Мерзавцы! Подлецы! И это лучший английский отель! Нет, завтра же вон из такого отеля! Переедем куда-нибудь в другой. Да и не могу я видеть эти фраки и натянутые лакейские морды! А горничная так словно балет танцует! Пируэты какие-то перед нами выделывает. Два раза сегодня чай требуем, и два раза почему-то его нельзя нам подать!

– Не горячись, не горячись! – остановила его жена. – Тебе это вредно. Сейчас я приготовлю чай… Хоть и трудно это, но приготовлю.

– Как ты приготовишь?

– Чайник у нас есть, чай есть, сахар тоже… Есть и две дорожные чашки. Вода в графине… Сейчас я вскипячу воду в металлическом чайнике на спиртовой машинке, на которой я грею мои щипцы для завивания челки, и заварю чай…

– Душечка! Да ты гениальный человек! Вари, вари скорей! – воскликнул Николай Иванович, бросившись к жене, обнял ее, потрепал по спине и прибавил: – Молодец баба! Действуй!

И вот Глафира Семеновна, переоблачившаяся в капот, занялась кипячением на спиртовой машинке воды. Стук в дверь. Вошедшая горничная в удивлении посмотрела на приготовление кипятку, улыбнулась и сообщила, что если мадам и монсье хотят пить, то можно подать вино и шипучую воду.

– Проваливай! Проваливай в свой кордебалет! – закричал ей по-русски Николай Иванович и махал рукой.

Горничная быстро произнесла «доброй ночи», положила на стол лоскуток бумажки и исчезла. Николай Иванович взял лоскуток и прочитал. На нем карандашом написано по-французски: «Чай и кофе от 8 часов до 10 часов утра, в 1 час дня завтрак, в 6 часов вечера чай, в 8 часов обед».

– Смотрите, пожалуйста, косвенный выговор делают, как смели спросить в непоказанное у них время чай, и прислали письменный приказ, как нам жить следует! Ах, скоты! Нет, вон из этой гостиницы. Ну их к черту! Не желаю я жить по нотам.

Через полчаса супруги пили чай. Николай Иванович с жадностью пил горячую влагу вприкуску и говорил жене:

– И право, так лучше… Какой прелестный чай… Один восторг, что за чай!.. Ведь я у себя в складах и в кладовых, в Петербурге, всегда такой чай пью, чай, заваренный прямо в большом чайнике. Артельщик пойдет в трактир и заварит. Ты и завтра утром, душечка, приготовь такой же… – сказал он жене.

– Хорошо, хорошо. Но каково жить в гостинице первого ранга и самим себе приготовлять чай на парикмахерской машинке!

Через четверть часа Глафира Семеновна укладывалась в постель, а Николай Иванович, продолжая еще сидеть около стакана, принялся писать письмо в Петербург своему родственнику, заведующему его делами. В комнате было тихо, но с улицы раздавался заунывный и несмолкаемый лай собак. Некоторые собаки, не довольствуясь лаем, протяжно завывали. Изредка слышался и жалобный визг собаки, очевидно попавшей в свалку и искусанной противниками.

Николай Иванович писал:

«Добрейший Федор Васильевич, здравствуй! Пишу тебе из знаменитого турецкого города Константинополя, куда мы приехали сегодня утром и остановились в лучшей английской гостинице. Ах, что это за дивный город! Что это за прелестные виды! Сегодня мы этими видами любовались с высоты знаменитой башни Галаты. На башню триста ступеней. Она выше Ивановской колокольни в Москве, и оттуда город виден как на ладони. Глафира Семеновна еле влезла, но на половине лестницы с ней сделалось даже дурно – вот как это высоко! А наверху башни пронзительный ветер и летают какие-то страшные дикие птицы, которые на нас тотчас же набросились, и нам пришлось отбиваться от них палками. Одну я убил. Она так велика, что каждое крыло у ней по сажени. Говорят, они питаются трупами здешних разбойников, которых турки за наказание кидают в море. А башня эта стоит на берегу моря. А морей здесь несколько: виднеется Черное море, и вода в нем кажется черной, виднеется Мраморное, и вода бы мраморная, потом пролив Босфор – и вода голубая, а затем Золотой Рог, и струи его при солнце блещут как бы золотом.

Сегодня же видел я и султана во всей его красе и величии, когда он во время турецкого праздника Селамлика показывался народу и въезжал в мечеть. Ах, какой это был великолепный парад! Смотрели мы на него из султанского дворца и удостоились даже турецкого гостеприимства. Нас приняли от имени султана двое настоящих турецких пашей и угощали чаем, кофеем, фруктами и шербетом. Да и вино здесь пьют, а только по секрету, и с одним пашой я выпил по рюмке мастики, турецкой водки. На вкус не особенно приятная, но крепче нашей. Принимали нас во дворце с большим почетом, и султан, узнав, что мы русские, когда проезжал, отдельно от всех нам поклонился и даже махнул рукой. Видели и султанских жен, когда они проезжали в карете, видели евнухов, видели весь генералитет. С пашой одним я подружился, и он звал меня в гости и обещал показать свой гарем. Побываю у него и напишу. А затем все. Очень устал. Хочу ложиться спать.

Будь здоров, поклонись жене. Глафира Семеновна тебе и ей также кланяется. Сегодня она целый день опасалась, чтобы ее здесь не накормили лошадиным мясом, а теперь спит.

Желаю тебе всего хорошего. Твой Николай Иванов».

О пользе калош

Наутро супруги еще спали, а уж проводник их стучал в дверь и кричал из коридора:

– Эфендим! Десять часов! Вы хотели мечети ехать смотреть! Экипаж ждет у подъезда. Самого лучшего экипаж достал. Вставайте.

– Сейчас, сейчас! Да неужто десять часов? – откликнулся Николай Иванович и принялся будить жену. – Афанасий Иванович! Вы подождите нас внизу и приходите так через час. Мы должны умыться, одеться и чаю напиться.

Глафира Семеновна поднялась не вдруг.

– Целую ночь проклятые собаки не дали спать. Воют, лают, грызутся, – жаловалась она. – Уж светать начало, так я настоящим манером заснула. И удивительное дело: днем голоса не подают, а ночью целый собачий концерт устроили.

Началось умывание. Закипел опять на парикмахерской спиртовой лампочке металлический чайник. Супруги окончательно решили не требовать больше чаю из буфета гостиницы. Глафира Семеновна начала вынимать платье из сундука.

– Здесь совсем весна. Солнце так и палит. Надо по- весеннему одеться. Надену и кружевную шляпку с цветами, которую купила в Вене, – говорила она.

– А я останусь в своей барашковой скуфейке. Правду Нюренберг говорит, что она придает мне больше солидности при здешних фесках и французских шляпах котелком.

К одиннадцати часам супруги были уже одеты, выходили из своей комнаты и в коридоре столкнулись с Нюренбергом.

– А что ж вы мне счет-то, почтеннейший? – спросил его Николай Иванович.

– Поздно теперь, эфендим. Пора ехать мечети осматривать. Счет расходов я вам уже сегодня вечером представлю сразу за два дня, – отвечал Нюренберг. – А уж теперь позвольте мне на расходы два золотого монета. Теперь мы поедем в такого место, где везде бакшиш. Бакшиш направо, бакшиш налево.

– Берите… Только я боюсь, как бы нам не сбиться…

– О, все записано! Каждого вашего пиастр записан. Адольф Нюренберг честного человек и представит вам самого подробного счет.

Лишь только супруги спустились вниз на подъемной машине, как к ним подскочил прилизанный обер-кельнер с таблетками и с карандашом.

– Et déjeuner, monsieur?.. – обратился он к Николаю Ивановичу.

– Какой тут дежене, если мы едем мечети осматривать! – воскликнул тот по-русски. – Когда мы есть хотим, вы нам есть не даете, а когда нам некогда, с дежене лезете.

– А обед, монсье? В восемь часов у нас обед. Прикажете вас записать на сегодня? – догнал Николая Ивановича обер-кельнер уже у дверей.

– Нет-нет! И обеда вашего не надо! – замахал руками тот. – Керосиновым светом только, фраками да хорошей посудой кормите, а супу по полтарелке подаете, да рыбку величиною с корюшку. Я у вас и жить-то не хочу в гостинице, не только столоваться! Надоели вы мне хуже горькой редьки своими лощеными харями во фраках!

Обер-кельнер отскочил в недоумении. Супруги вышли к подъезду и стали садиться в экипаж, но к ним ринулся швейцар с развернутыми веером какими-то билетами и говорил по-французски:

– Сегодня, монсье, у нас в салоне в девять часов большой концерт…

Услыша слова «салон» и «гран концерт», Николай Иванович и на швейцара закричал:

– Пошел прочь! Какой тут концерт! Ну вас к лешему! Уж и без того заставляете постояльцев жить по нотам.

Экипаж помчался, а швейцар так и остался стоять с развернутыми веером билетами.

Спускались вниз по Большой улице Перы, по направлению к мосту, чтобы переехать в Стамбул, где, главным образом, замечательные мечети вместе со стариннейшей из них – Святой Софией – и сосредоточивались. Нюренберг, сидя на козлах, обернулся к супругам и сказал:

– Если я вам покажу прежде всего нашего знаменитого мечеть Ая-София, то вам остальные мечети будет неинтересно уж и смотреть. А потому посмотрим сначала Ени-Джами, или Валиде-Джами, как хотите ее называйте. Это тоже старинного и замечательного мечеть. Она будет сейчас, как только мы переедем Нового мост. Этого мечеть построила мать Магомета Четвертого в семнадцатого столетие. Я мог бы вам прочесть от этого мечеть целого ученого лекция, но зачем? Скажу только, что Ени-Джами почти копия с византийского стиль Ая-София. А с Ени- Джами есть опять хорошего копия мечеть Сулеймание. А с Сулеймание еще копия мечеть Мехмедие. В которого годы они построены и какого султаны их строили, вам говорить не надо?

– Нет-нет! Бог с ними! Ведь мы все равно забудем, – махнул рукой Николай Иванович.

– Так вот сейчас будет Ени-Джами. О, это замечательнаго постройка! Вся внутренность ее из пестрого персидского фаянсового изразцы. Ах, бог мой! Я и забыл сказать вам самого главного. Надели ли вы на себя ваши калоши? – воскликнул Нюренберг.

– А что? – спросила Глафира Семеновна. – Я в калошах.

– И очень хорошего дела сделали, мадам. Тогда вам не придется надевать старого скверного туфли, когда вы войдете в мечеть… В сапогах в мечеть входить нельзя. Нужно или снять своего сапоги, или надеть туфли, которые вам подадут. А так как вы в калошах, то вы снимете своего калоши, и это будет считаться, что вы сняли сапоги.

– А мне, стало быть, придется туфли надевать? – задал вопрос Николай Иванович. – Я без калош.

– Туфли, туфли. Соломенного туфли. А в них так неловко ходить, что вы будете на каждого шагу спотыкаться. Ах, зачем вы не надели калоши!

– Но ведь вы не предупредили меня.

– Да, я дурак, большого дурак. Впрочем, мы дадим турецкому попу бакшиш, и вы наденете туфли на вашего сапоги, – решил Нюренберг.

– Пожалуйста, Афанасий Иваныч, устройте. А вы сами-то в калошах?

– Я? По своего обязанности я даже в самого жаркого погода, в июле месяце, в резинкового калоши. Как мне быть без калоши, если я каждого день ступаю ногами на священного мусульманского пол! – отвечал Нюренберг.

Бойкие кони несли коляску по мосту. Нюренберг указал по направлению виднеющегося большого плоского купола, окруженного многими маленькими, такими же плоскими куполами, и произнес:

– Вот она, Ени-Джами. Она вся покрыта свинцом… Ее всегда узнаете по двум минаретам. У нее только два трехъярусного минареты.

Вот и конец моста. Начался старотурецкий Стамбул. Свернули на площадь, уставленную ларьками и крытыми лавками, в которых оборванные турки продавали разную рыбу, и перед глазами путешественников вырисовалась, хотя несколько и прикрытая домами, вся мечеть своим фасадом.

У ларьков шла перебранка. Турки, и продавцы и покупатели, как-то не могут обойтись без перебранки. Стояли ослы с корзинками, перекинутыми через спины и тоже наполненными рыбой, и по временам кричали самым пронзительным криком. Между покупательницами было заметно несколько негритянок в красных кумачовых платьях и с завязанными белыми платками ртами и подбородками.

– Балык-базар… Рыбного рынок, – отрекомендовал площадь Нюренберг и прибавил: – По-вашему, по-русскому, балык – соленого и сушеного спина от осетрина, а по-турецкому балык – всякого рыба.

Бакшиш направо, бакшиш налево

Экипаж подъехал к мечети Ени-Джами. В мечеть вела снаружи широкая гранитная лестница, прямая, без площадок, ступеней в тридцать. Нюренберг соскочил с козел, помог Глафире Семеновне выйти из экипажа и сказал:

– По этого главного лестнице я вас в мечеть не поведу. Если я вас поведу по этого лестнице – сейчас подай за вход серебряного меджидие и бакшиш направо, бакшиш налево. А я люблю, чтобы для моего клиентов было экономия. Мы этого мечеть и без меджидие посмотрим, а только дадим хорошего бакшиш здешнего дьячку. Пожалуйте за мной. Мы с другого хода.

И он повел супругов. Они обогнули мечеть, подошли к ней с другой стороны и остановились около громадных старых дверей, обитых железом. Двери были заперты, но висел деревянный молоток. Нюренберг взял молоток и стал дубасить им в двери. Долго никто не показывался, но наконец послышались шаги, стукнул запор изнутри, и дверь, скрипя на ржавых петлях, отворилась.

На пороге стоял старик турок в чалме с длинной белой бородой, в круглых серебряных очках и в темно-зеленом халате. Нюренберг заговорил с ним по-турецки. Переговаривались они довольно долго. Турок на что-то не соглашался, но наконец распахнул дверь и пропустил в нее супругов, прикладывая руку ко лбу, ко рту, к груди и кланяясь. Пришлось подниматься по светлой гранитной внутренней лестнице с мозаичными стенами из белых фаянсовых со светло-синим рисунком пластин, сильно потрескавшихся. Нюренберг следовал сзади и говорил:

– Мы теперь идем в комнаты султана. При здешнего мечети есть комнаты султана. Это был любимого киоск[69]султана Магомет Четвертый, и здесь жила его любимого жена. И он так любил этого жена, что никогда с ней не расставался. Когда султан умер, мамаша его к этого киоск пристроила мечеть, и так пристроила, что киоск остался и окнов его все выходят в мечеть. Вот из этого окнов вы и будете видеть всего внутренность мечеть Ени-Джами. Кроме порцелянового[70] стены, в ней нечего смотреть, а между тем у вас будет экономия на целого серебряного меджидие, потому что за вход в мечеть вы ничего не заплатите. О, Нюренберг никогда не продаст своего клиенты! – хвастливо воскликнул он.

В конце лестницы была опять дверь. Около двери стояло несколько плетеных из соломы туфель без задков, в каких иногда купаются в заграничных морских курортах. Турок в очках остановился и указал на туфли.

– Из-за того, что вы, эфендим, не надели дома вашего калоши – пожалуйте теперь и надевайте на сапоги здешнего туфли, – сказал Нюренберг Николаю Ивановичу. – А мы с вашего супругой только снимем калоши и пойдем в своего сапогах.

Глафира Семеновна сбросила с себя калоши, Николай Иванович надел туфли, и турок в очках распахнул перед ними дверь. Они вступили в большую комнату, стены и потолок которой были из фаянсовых изразцов со светлосиним нежным рисунком, а пол был застлан несколькими великолепными персидскими и турецкими коврами. Ни один ковер по своему рисунку не походил на другой, и разостланы они были без системы в самом поэтическом беспорядке. Коврами был завешен и выход из первой комнаты во вторую, также с фаянсовыми стенами и разнообразными коврами на полу. Первая комната была вовсе без всякой мебели, но во второй стояла низенькая софа, длинная, широкая, опять-таки покрытая ковром и с множеством подушек и валиков. У софы два низеньких восточных столика, две-три мягкие, совсем низенькие табуретки – тоже под коврами.

– Все эти ковры и софа так от султана Магомета Четвертого и остались здесь и вот уже больше двести годов стоят, – рассказывал Нюренберг.

– Двести лет? Да как их моль не съела! – заметил Николай Иванович улыбаясь.

– Вы смеетесь, эфендим? Вы не верите? О, хорошего турецкого ковер может жить триста, четыреста годов, если за ним хорошо смотреть. Есть турецкого ковры пятьсот, шестьсот годов. Да, да… Не смейтесь, эфендим. И хорошего кашемирового шали есть, которого прожили пятьсот годов.

Всех комнат в киоске Магомета Четвертого пять или шесть, и все они похожи одна на другую по своей отделке, но одна с маленьким куполом. Окна двух комнат выходили во внутренность мечети. Турок в серебряных очках распахнул одно из них, супруги заглянули в него, и глазам их представился гигантский храм с массой света, льющегося из куполов, стены которого также сплошь отделаны фаянсом. В храме никого не было видно из молящихся, но откуда-то доносилось заунывное чтение стихов Корана нараспев. Внизу то там, то сям виднелись люстры с множеством лампад. Два служителя в фесках и куртках, стоя на приставных лестницах, заправляли эти лампады, наливая их маслом из жестяных леек. Множество лампад висело и отдельно от люстр на железных шестах, протянутых от одной стены к другой, что очень портило величие храма.

– Больше в здешнего мечеть нечего смотреть. Из окна вы видите то же самое, что вы увидали бы и войдя в мечеть, но тогда нужно платить серебряного меджидие, а теперь у вас этого меджидие на шашлык осталось, – сказал супругам Нюренберг. – После смотрения мечети мы все равно должны были бы прийти сюда и смотреть киоск, и давать бакшиш этому старого дьячку, а теперь вы за одного бакшиш и киоск, и мечеть видели. Вот какого человек Адольф Нюренберг! Он с одного выстрела двоих зайца убил.

Соломенная туфля с ноги Николая Ивановича свалилась, и он давно уже бродил в одной туфле.

– Ну, теперь все? Больше нечего смотреть? – спросил он проводника.

– Больше нечего. Теперь только остается дать бакшиш вот этого старого дьячку. Я ему дам пять пиастров – с него и будет довольно.

Нюренберг дал старику пять пиастров, но тот подбросил их на руке и что-то грозно заговорил по-турецки.

– Мало. Просит еще. За осмотр киоска просит отдельного бакшиш и за то, что окно отворил в мечеть, опять отдельного. Пхе… Адольф Нюренберг хитер, а старого турецкого дьячок еще хитрее и понимает дело, – подмигнул Нюренберг. – Надо будет еще ему дать бакшиш пять пиастров. О, хитрого духовенство!

Старику турку было дано еще пять пиастров, и он приложил ладонь ко лбу в знак благодарности, а когда супруги стали выходить из киоска на лестницу, порылся у себя в кармане халата, вынул оттуда маленький камушек и протянул его Глафире Семеновне. Та не брала и попятилась.

– Что это? – спросила она.

– Берите, берите. Это вам сувенир он дает, – сказал Нюренберг. – Кусочек фаянс от отделки здешнего киоск. Здесь им это ох как запрещено!

Глафира Семеновна взяла. Старик турок протянул руку и сказал: «Бакшиш».

Нюренберг сказал ему что-то по-турецки и оттолкнул его.

– О, какого жадного эти попы! Дал бакшиш направо, дал бакшиш налево – и все мало. Еще просит! – воскликнул он.

Супруги стали спускаться с лестницы.

Встреча с соотечественником

– Куда теперь? В Софийскую мечеть? – спрашивал проводника Николай Иванович, садясь в коляску.

– Нет. Мне хотелось бы, чтобы Ая-София была для вас последнего удовольствие. Отсюда мы поедем в Голубиного мечеть и тоже не будем входить в нее. Зачем давать лишнего серебряного меджидие турецкого попам? Внутри ее только англичане смотрят. В ней есть восемь колонны из яспис – вот и все. А мы войдем в Караван-Сарай, которого идет вокруг всего мечеть, и посмотрим знаменитого баязитского голуби. Мечеть этого называется Баязит-мечеть.

Лошади мчались, проехали две-три торговые узенькие улицы с турками-ремесленниками, работающими на порогах лавок, и переполненные рыжими собаками и серенькими вьючными осликами, тащащими перекинутые через спины корзинки, набитые белым печеным хлебом, и наконец выехали на площадь. На площади вырисовывалась громадная мечеть довольно тяжелой архитектуры, окруженная высокой каменной оградой, напоминающей нашу монастырскую. Также высились каменные ворота в ограде с каким-то жильем над ними, а над входом, где у нас обыкновенно находятся большие иконы, был изображен полумесяц и под ним изречения из Корана золотыми турецкими буквами на темно-зеленом фоне. У ворот ограды в два ряда, направо и налево, шпалерами выстроились торговцы в фесках и чалмах, халатах и куртках, продающие с ларьков сласти, стеклянную и фарфоровую посуду, самые разнообразные четки, тюлевые покрывала для лиц турецких женщин, пестрые турецкие пояса и целые груды апельсинов.

– Вот она Баязит-мечеть, – сказал с козел Нюренберг, оборачиваясь к супругам.

– Батюшки! Да тут целая ярмарка. Точь-в-точь как в наших глухих монастырях во время храмового праздника, – сказал Николай Иванович и спросил проводника: – Всегда здесь торгуют?

– Каждый день. Это доход здешнего попы. В Караван-Сарай въезжать на лошадях нельзя. Мы должны здесь слезть.

Кучер остановил лошадей, супруги вышли из коляски и между рядами торговцев направились в ворота. Крик поднялся страшный. Каждый торговец совал им свой товар и кричал во всю ширину глотки, размахивая руками, а один черномазый турок в феске, повязанной по лбу русским полотенцем, концы которого, вышитые красными петухами, свесились ему на плечо, даже схватил Николая Ивановича за рукав, так что Николай Иванович насилу от него вырвался. Супруги были уже у самых ворот, как вдруг от одного из ларьков с посудой раздался русский выкрик:

– Господин московский купец! Поддержите коммерцию!

Супруги вытаращили глаза и остановились. Кричал рыжебородый халатник в большой белой чалме, перевитой с узеньким куском зеленой материи.

– Купите, ваше сиятельство, что-нибудь для своей барыни, – продолжал он очень чисто по-русски и через ларек с посудой протягивал им пакетики с чем-то. – Вот чай есть московский, настоящее казанское яичное мыло есть.

– Казань? – вырвалось у Николая Ивановича восклицание.

– Так точно-с… Ваш казанский… Будьте здоровы, а нам поддержите коммерцию.

– Татарин? – все еще недоумевая, спрашивал его Николай Иванович.

– Вот-вот… Ваш земляк. Купите что-нибудь, ваша светлость.

– Глаша! В Константинополе около мечети соотечественник явился! – обратился к жене Николай Иванович. – Надо у него купить что-нибудь на память. В Константинополе наш русский татарин! И смотри, как чисто говорит по-русски!

– С малолетства на Хитровом рынке торговал, ваше степенство, так как же мне по-русски не говорить!

– Удивлен! Поражен! – покачал головой Николай Иванович и улыбался.

– Здесь их много беглого из России, – шепнул ему Нюренберг.

Глафира Семеновна стояла уже около ларька и рассматривала посуду.

– Вот разве полдюжины этих кофейных чашечек с турецкими надписями купить, – говорила она мужу, показывая миниатюрную чашечку. – Турецкие это? – спросила она татарина.

– Турецкие, турецкие, мадам. Бери смело. Тут счастье на чашке написано.

– Почем?

– Всего по двугривенному. Зачем с земляков запрашивать! Три пиастра за чашку дадите – спасибо скажем.

Николай Иванович вытащил золотой, рассчитывался за чашки и спрашивал татарина:

– Почему вы узнали, что мы русские?

– А шапка-то русская на голове. Да и весь вид русский… Совсем московский вид.

– А вот мы из Петербурга, а не из Москвы. Давно здесь в Константинополе?

– Да уж лет пять будет.

– А отчего из России уехал?

– Да уж очень народ там прижимист стал. Трудно торговать стало. Вот-с пожалуйте сдачу с вашего золотого. На пиастры да на пары-то привыкли ли считать? – задал вопрос татарин и, когда супруги направились в ворота мечети, крикнул им: – Счастливо оставаться, господа!

За каменной оградой, составляющей собой навес с каменным полом и несколькими спокойно текущими из стены фонтанчиками, было еще более торговцев. Пестрота одежд была изумительная. Все кричали и махали руками. Здесь уже продавали, кроме сластей и посуды, и ярославские красные скатерти с вытканными изречениями: «Не красна изба углами, а красна пирогами», «Хлеб-соль ешь, а правду режь». Скатерти и салфетки висели над лавками и развевались в воздухе, как знамена. Между ларьками бродили, ведя за руки ребят, турчанки в пестрых фереджи (нечто вроде капота мешком, без талии) и в вуалях. Ребятишки держали в кулаках засахаренные фрукты, рахат-лукум, халву, откусывали от кусков и мазали ими губы, нос и щеки. А среди торговцев и покупателей бродили тысячи голубей, выскакивая из-под людских ног. Еще больше тысячи голубей сидели и ворковали на карнизах навесов, составляющих галерею Караван-Сарая, и ожидая подачек в виде раскрошенного хлеба от добровольных дателей.

– Здешние голуби кормятся на счет султана. От дворцового управления отпускается очень много мешков овса смотрителю мечети, но, должно быть, очень немного попадает здешнего голубям, – рассказывал супругам Нюренберг. – Вы посмотрите, какого они голодного звери. Протяните вашего рука – и они тотчас сядут на руку, думая, что вы даете им маленького крошка. Два раза в день выходит смотритель к голубям и выносит маленького ящик с овсом, а получает для этого дела целого мешок овса. Только от публики они и питаются, а то улетели бы. Протяните рука, мадам, протяните.

– Зачем буду их обманывать? Вы мне лучше купите булку, и я с крошками им протяну, – сказала Глафира Семеновна.

Нюренберг сбегал за хлебом. Глафира Семеновна раскрошила его, раскидала, протянула руку с крошками, и целая громадная стая голубей слетела с карнизов и окружила ее. Они садились к ней на руки, на плечи, на голову.

– Видите, как они голодны, – указывал на голубей Нюренберг. – Но зато смотритель, турецкого поп – о, какого он сытого и толстого человек!

– Ну что ж, больше нечего здесь смотреть? – спрашивал его Николай Иванович.

– Нечего, нечего, эфендим. Извольте выходить за ворота. Сейчас поедем в знаменитого Ая-Софию.

Супруги вышли за ворота. Чалма из-за ларька с посудой кричала им:

– Прощайте, ваше сиятельство! Вернетесь в Русскую землю, так кланяйтесь там нашим казанским и касимовским землякам.

При этом татарин приветливо улыбался и по-турецки кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу.

Величие Ая-Софии

– А вот и знаменитого Ая-София! – проговорил с козел Нюренберг, когда экипаж супругов Ивановых вынырнул из узенького переулка на площадь.

Ивановы взглянули и увидели перед собой что-то колоссальное, с плоским византийским, придавленным куполом и окруженное самыми разнообразными, облупившимися каменными пристройками, которые сидели на нем как громадные бородавки. К этим пристройкам, прижимаясь, ютились другие, более мелкие пристройки. В облупленных местах виднелся красный кирпич, и сам уже начинающий осыпаться. А из мелких пристроек выставились и уперлись в небо четыре остроконечных круглых минарета, как бы сторожащие всю эту массу прижавшихся друг к другу построек. На первый взгляд представлялась какая-то бесформенная каменная громада, даже и не похожая на храм. Виднелась далеко не презентабельная решетка, окружающая все здания и пристройки.

– Это-то знаменитая София? – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Не нахожу в ней ничего особенного. Чего же кричат-то так об ней? София, София…

– О, мадам, она испорчена пристройками, – отвечал Нюренберг. – Это кто из султанов не прикладывал сюда своего рука! Один – фонтан выстроил, другого – минареты пристроил, третьего – прилепил маленького киоск, четвертого – тоже… Все, все хотели быть строители. Вот эти облупившегося стены, что вы видите, были пристроены, чтобы мечеть не упала. Показалось при какого-то султана, что она должна упасть, ну и выстроили глупого подпорки. Но посмотрите Ая-София внутри! Ах! Одного американского архитектор упал в обморок, когда вошел в Ая-София. Да-с… Упал в обморок, а потом сошел с ума. Ну, да вы сейчас увидите.

– Николай Иванович, как твое впечатление? – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Да, действительно, как будто того… Не то на город с реки смотришь, не то… Но отчего на куполе луны нет? Я где-то читал или слышал, что турки, как взяли Константинополь, сейчас же крест заменили луной, а тут ни креста, ни луны, а только один шпиль. Да… Софию я себе совсем иначе воображал!

– А вот сейчас внутри вы ее увидите. Увидите и как каменного статуя остановитесь, – проговорил Нюренберг. – Войдем мы в нее с бокового вход. Главного вход заперт, – прибавил он.

Лошади свернули опять в какой-то переулок с убийственной мостовой и ветхими, убогими домишками и остановились около ворот в полуразрушенной ограде. От ворот к входу в храм вела покатая дорожка, вымощенная растрескавшимися и осевшими плитами. Супруги вышли из экипажа. К ним подскочил старик в оборванной куртке и замасленной феске, продающий в корзинке вареную кукурузу и четки, и стал предлагать купить эти четки, моргая красными, воспаленными глазами и кланяясь. Сидели двое нищих, поджав под себя ноги, темнолицые, морщинистые, в чалмах из тряпиц, протягивали медные чашечки и тоже кланялись, прикладывая руки ко лбу. Один был слепой, со страшными бельмами, другой без руки по локоть. Нищие были настолько жалки, что Глафира Семеновна остановилась и подала им по серебряному пиастру. Николай Иванович купил у старика пару четок и надел их на руку.

– Как настоящие правоверные войдем… с четками… – сказал он жене.

Вот и вход, завешанный кожаной занавеской. Супруги проникли в притвор, и на них пахнуло холодом подвала. На каменных плитах стояли целые ряды соломенных туфель без задков, а около них с небольшим деревянным ларчиком сидел на ковре старик с седой бородой, в белой чалме с зеленой прослойкой и в халате. Тут же вертелся черномазый мальчик в феске. Нюренберг снял с себя резиновые калоши, предложил то же сделать Глафире Семеновне и сдал их мальчику. Так как Николай Иванович был без калош, то ему мальчик подвинул туфли.

– Извольте, эфендим, надевать знаменитого турецкого башмаки и ходить в них, – улыбнулся ему Нюренберг. – Этого закон шейх-уль-ислам требует. Сами виноваты, что не надели своего калоши и теперь вам снять нечего. А вот мы с вашего барыня без туфель пойдем.

Седобородый старик открыл уже шкатулку, вынул оттуда книжечку и вырвал из нее билет. Нюренберг заговорил с ним по-турецки и подал ему золотую монету. Старику следовало получить за билет серебряный меджидие, и он стал сдавать сдачи с золотого, вытаскивал серебряные и медные деньги из шкатулки, раскладывал их на ладони, считал и наконец подал Нюренбергу. Сдачу принялся считать Нюренберг и не досчитался чего-то. Опять медные и серебряные деньги перешли к старику. Тот сосчитал их, прибавил монетку и возвратил Нюренбергу. Нюренберг опять сосчитал и потребовал еще. Старик не давал. Завязался спор. Начали переругиваться. Старик считал уже что-то по пальцам.

– Послушайте, да скоро ли вы кончите! – крикнул на них Николай Иванович, которому уж надоело стоять и шаркать соломенными туфлями, которые сваливались с ног.

Нюренберг плюнул и сказал:

– Обсчитал-таки, старого турецкого морда, на два с половиной пиастра! Ох, попы, попы! Самого корыстного народ!

– Да разве это поп? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Ну, не поп, так какого-нибудь духовного лицо: турецкого дьячок, турецкого кантор. Пожалуйте, мадам.

И Нюренберг ввел супругов в левую боковую галерею храма.

Масса мягкого приятного света поразила глаз. На первых порах нельзя было догадаться, откуда исходит этот свет, до того искусно скрыты окна. Николай Иванович зашаркал туфлями и остановился, рассматривая стены и колонны.

– Стены все из мозаики, но замазаны краской, потому что это были образа от ортодокс. Тут самого драгоценного образа из мозаики, но вы не видите их. Они под краской… – рассказывал Нюренберг. – Но сейчас я вам покажу облупившегося краска, и вы увидите лицо. Вот… – указал он на стену.

Действительно, из-за стершейся белой краски сквозил лик иконы.

– Ах, неверные! Ах, варвары! – ахала Глафира Семеновна.

– Самого драгоценного, самого древнего, византийского мозаик! – торжественно произнес Нюренберг и спросил: – Желаете, эфендим, чтоб я рассказывал вам все по порядку, как мы рассказываем английского путешественникам, кто и в котором году построил Ая-София, кто начал, кто докончил, когда знаменитого храм был переделан в мечеть? Желаете?

– Нет-нет. Оставьте, пожалуйста. Не надо этого. Мы где-нибудь в книжке прочитаем, – отвечал Николай Иванович, стоявший перед одной из колонн, отделявших боковую часть здания от части, находящейся под куполом.

Он вглядывался в лепной орнамент, в звезды и видел, что эти звезды переделаны из крестов.

– Смотри, Глаша, как кресты-то в звезды превратили, – указал он жене, сделал шаг и споткнулся.

Соломенные туфли положительно мешали ему ходить, а одна так совсем не держалась на ноге. Он вгляделся и взял ее в руку, оставшись об одной туфле, только на правой ноге.

– Ну а теперь, эфендим и мадам, войдите под самый купол, – приглашал Нюренберг. – Вот где громадного эффект!

Супруги Ивановы сделали несколько шагов, вошли под купол и остановились, пораженные величием.

Мы не англичане

Открылось громадное, на первый взгляд необъятное пространство, брезжущее белесоватым нежным светом и утопающее в выси. Где прорезаны окна – не замечалось, до того они искусно скрыты.

– Фу, какая штука! – произнес наконец Николай Иванович. – Как этот купол строили?

– Больше чем тысяча триста двадцать пять лет назад строили, – отвечал Нюренберг, – а и теперь даже самого знаменитого архитекторы удивляются, как его строили.

– Непонятно, как такая масса держится и не упадет, – удивлялась Глафира Семеновна.

– И сколько землетрясениев было, мадам, в Стамбул – и все-таки не упал, – опять вставил свое слово проводник. – Сначала думали, что этого купол из… как его?..

Из… из пемзы, как самого легкого камень. Два архитектора этого храм строили: Антемиос из Тралес и Исидор из Милета.

– Как вы все это помните, Афанасий Иванович, – сказала Глафира Семеновна.

– Наша обязанность такая, мадам, чтоб все помнить. Я считаюсь здесь первого проводник. Самого первого! – похвастался Нюренберг. – Я даже знаю день, когда была открыта Святого София. 24 декабря 568 года была она открыта, а начата постройкой в 531 году. В первого раз София была открыта в 538 году, но через двадцать годов половина купола обвалилась – и вот это уже второго купол, которого Антемиос и Исидор кончили в 568 году. Прикажите – и я могу вам все подробно рассказывать.

– Не надо, не надо. Зачем? Все равно все перезабудем, – отвечал Николай Иванович, опустил глаза с выси купола и поэзия величия начала исчезать.

От колонны к колонне виднелись протянутые железные жерди. На жердях висели тысячи масляных лампад группами, в виде маленьких круглых люстр и в одиночку. Служители, усевшиеся на передвижных лестницах, заправляли лампады, наливали в них из жестяных посудин деревянное масло.

Пол под куполом был покрыт роскошными коврами, и некоторые из них, более светлые, были, в свою очередь, прикрыты циновками. То там, то сям сидели на коленях, по-восточному, опрокинувшись корпусом на пятки, молящиеся в чалмах и фесках и, зажав пальцами уши, шепотом произносили молитву. Черноглазый турчонок-подросток с еле пробивающимися усиками в европейском костюме, но в феске и без ботинок, тоже сидел на коленях, смотрел в большую книгу, положенную перед ним на скамеечке, и нараспев читал суры Корана. Поодаль от него помещался старый бородатый улем в громадной чалме и халате, также на коленях, и поправлял его время от времени.

– Это сын какого-нибудь шамбелен или от паша учится у попа своего мусульманскому закону, – пояснил Нюренберг, подвел супругов к величественным колоннам и сказал: – Вот восемь колонн из цельного порфира… Они были перенесены сюда из храма Солнца. Постойте, постойте, – остановил он супругов, видя, что они невнимательно относятся к колоннам. – Есть еще колонны. Вот… Эти взяты из другого языческого храма – из храма Дианы Эфесской.

Но и эти чудеса древнего искусства супруги удостоили только беглых взглядов. К ним подошел рыжебородый халатник в чалме, улыбнулся, молча поклонился по-турецки и поманил в глубь храма, к главному входу.

– Бакшиш сорвать хочет, бакшиш. Не ходите, – остановил супругов Нюренберг и начал перебраниваться по- турецки с халатником, но супруги все-таки пошли за халатником.

Против главного входа он остановился, указал рукой на стену и прищелкнул языком. Здесь на стене, над аркой, удаленной от купола, в полумраке, супруги увидели сохранившееся незамазанным изображение Святого Духа в виде голубя. Халатник, показав изображение, протянул уже руку и говорил:

– Бакшиш, эфендим.

– Видите, видите!.. – вскричал Нюренберг. – Вот уж он просит на чай. А зачем? Я сам вам все покажу. Я всякого уголки Ая-София еще лучше его знаю.

Но халатник не отставал и, заискивающе улыбаясь, твердил: «Бакшиш, эфендим».

Николай Иванович сунул ему в руку серебряную монетку в два пиастра.

– Если вы будете давать здесь всякому старого дьячок – о, вы много денег отдадите, – продолжал Нюренберг, подвел супругов к белой стене и указал на слабый оттиск руки с пятью растопыренными пальцами. – Когда турецкого войско взяло Константинополь, султан въехал в Ая-София верхом по трупам несчастного христиане, и вот на этого самого стена приложил своего рука с кровью, – рассказывал он. – И вот этого рука. Вы можете ее видеть. Вот пальцы.

– И так с тех пор пятно и осталось? – недоверчиво спросила Глафира Семеновна.

– Так и осталось, – подмигнул Нюренберг и улыбнулся.

А Николай Иванович сделал несколько шагов к алтарному месту и уже рассматривал две гигантских свечи, высящиеся по правую и левую сторону алтаря, и манил к себе жену.

– Глаша! Смотри, свечи-то! – указывал он ей, пораженный.

– Да разве это свечи? Это колонны, – отвечала Глафира Семеновна.

– Свечи, свечи, мадам, – подтвердил Нюренберг. – И представьте себе, из самого чистого воск.

Перед супругами были две колоссальных свечи в четыре-пять саженей вышины и такого объема в толщину, что двум взрослым людям еле-еле представлялась возможность обнять их.

– Ну, у нас на матушке-Руси, я думаю, еще ни один купец таких свечей не ставил, – торжественно произнес Николай Иванович. – Послушайте, Нюренберг, как же они зажигаются?

– О, на этого есть особого лестницы. Эти свечи зажигают только в самого большущего праздники.

– Да неужели они все из воска? Я думаю, там в середине дерево, – усомнилась Глафира Семеновна.

– Пс… Что вы, мадам! В мусульманского мечеть может по закону гореть только настоящего воск и оливкового масло. А другого материал – ни-ни.

И Нюренберг сделал отрицательный жест рукой.

– Хотите турецкого хорошего ковры смотреть? – спросил он. – Здесь есть на полу прикрытого циновками ковры, которые десять, пятнадцать, двадцать тысяч пиастров стоит.

Николай Иванович взглянул на жену и ответил:

– Ну что ковры? Бог с ними! Мечеть осмотрели – с нас и довольно.

Подтвердила это и Глафира Семеновна, прибавив:

– Ведь мы не англичане. Нам не надо каждый кирпичик на каждой колонне рассматривать или плиты пола считать. Мы так… в общем… Видели Софию снаружи и изнутри – ну и довольно. Где выход?

Они пошли к выходу из мечети. К ним подскочил еще халатник и тоже таинственно манил их куда-то, но они уже не реагировали на него, и Николай Иванович только отмахнулся. Возвращаясь к выходу, соломенные туфли он уже нес в руках, но никто на это его вольнодумство не обращал внимания.

– Свечи уж очень удивительны! Замечательные свечи! Царь-свечи! Как эти свечи отливали – вот что любопытно! – повторял он несколько раз.

При выходе их окружили халатники и просили бакшиш. Просил себе бакшиш мальчик, у которого хранились калоши и трость. Просил бакшиш старик с ларчиком, продавший им входной билет.

– Давать или не давать? – спрашивал Нюренберг. – Ведь из-за того и входного плата установлена во всякого мечеть, чтоб не давать бакшиш.

– Дайте понемногу. Ну их… – сказал Николай Иванович. – Пусть церковные крысы попользуются.

Нюренберг принялся раздавать направо и налево мелочь.

Мы еще и не водопроводчики!

Лошади вывозили коляску супругов Ивановых из переулка опять на площадь. По узкому переулку коляска ехала шагом, а около нее бежали нищие с паперти Ая-София, взрослые и дети, оборванные, покрытые струпьями, и просили бакшиш. Николай Иванович раскидал им все имевшиеся у него медные деньги.

– А что эти нищие только турки? – спросил он сидевшего на козлах проводника.

– О нет! – отвечал Нюренберг. – Тут есть и цыганского дети, и славянского, и армянского, и греческого.

– И турки им позволяют просить милостыню на своих папертях?

– О, турки все позволяют! Турки давно уже чувствуют, что они теперь в Константинополе не свои.

– То есть как это?

– Каждого час ждут, что их Константинополь кто- нибудь возьмет.

– Ну?! Кто же его может взять без войны?

Нюренберг обернулся, улыбнулся и проговорил:

– Да ведь он уж и сейчас взят Европой. Нашего падишах сидит здесь только для виду и никакого своего воля не имеет, а что русского, английского и австрийского посланники скажут – тому и быть. И турки этого очень хорошо понимают. Ну вот… Посмотрите еще раз на Ая- Софию снаружи, – сказал он, когда коляска выехала на площадь.

Глафира Семеновна вынула бинокль и стала смотреть на мечеть.

– Нет, некрасивая она снаружи. Глыба, каменная глыба и ничего больше. И как невзрачна она снаружи, так великолепна внутри!

– Да уж внутренность ее век не забудешь, – поддакнул Николай Иванович. – А снаружи именно каменная глыба, грязная, облупившаяся. Но скажите, пожалуйста, отчего ее турки не отремонтируют? – задал он вопрос Нюренбергу.

– Пхе… Отчего! Оттого и не ремонтируют, что они теперь не свои. Денег мало, деньги нужно на Долма-Бахче, на Ильдиз-Киосс, так зачем их тратить на Ая-София! Кто Константинополь возьмет – тот и отремонтирует.

– А что это такое Долма-Бахче? – спросила Глафира Семеновна.

– Султанского дворец. На дворцы нужно деньги, на придворных, на войско. И на этого-то предмет не хватает, так какого тут Ая-София!

– О, Нюренберг, да вы либеральничаете! – заметил Николай Иванович.

– Здесь всякого человек так либеральничает, потому всякого человек знает. Об этого в газетах только не печатают, а по кофейного домам все разговаривают, и нашего султан знает, что он не свой, так зачем на Ая-София тратиться, – рассуждал Нюренберг.

– Ну-ну… Кажется, у вас очень уж мрачные мысли о Константинополе, – сказал Николай Иванович и спросил: – А куда мы теперь едем?

– Сейчас я вам покажу старого константинопольского водопровод. Еребатон-Серай он называется, по-русски – Подземного замок. Мы спустимся с факелом под землю…

– Нет-нет! Под землю я уж ни за что спускаться не буду, – перебила Глафира Семеновна Нюренберга.

– Но ведь это, мадам, знаменитого сооружение. Это большущего пространство… Все это под сводами… Своды эти самого имеют триста колонн, и посредине громадного озеро, и все это под землей.

– Не пойдем, не пойдем мы под землю. Что нам водопровод! Мы не водопроводчики!

– Все знаменитого путешественники смотрят.

– Ну и мы будем считать, что осмотрели.

– Однако, душечка, если это действительно замечательное и интересное, то отчего же не осмотреть? – возразил Николай Иванович. – А вдруг кто в Петербурге спросит: «Были вы в Подземном замке, где водопроводное озеро?»

– А ты и говори, что были. Ведь нам Афанасий Иванович рассказал, что там есть триста колонн, поддерживающих своды, что туда спускаются с факелом. Это можешь и ты рассказывать в Петербурге. Не водите, Афанасий Иванович, туда. Я ни за что не спущусь в ваше подземелье, – обратилась Глафира Семеновна к Нюренбергу.

– Мы только мимо входа пройдем, а потом я вас провезу на Атмейдан.

– А что это за Атмейдан такой?

– Конного площадь… Древнего ипподром… Византийского цирк…

– Ну, это пожалуй…

Минут через пять экипаж остановился перед маленьким облупившимся одноэтажным каменным зданием с несколькими несимметрично расположенными окнами и зиявшею пастью входа в подземелье.

– Вот вход в Еребатан-Серай к подземного озеру… – указал Нюренберг.

Завидя остановившуюся коляску, к ней подскочил старик сторож в синей куртке и феске и хотел помочь выйти супругам, но Глафира Семеновна замахала руками.

– Нет, нет, не пойдем… Мерси… Мы так только… Снаружи посмотрим… – сказала она.

Но Николаю Ивановичу очень хотелось войти в подземелье, и он бормотал:

– В Риме в катакомбы спускались же…

– То в Риме – и, наконец, там нет никакого подземного озера, – ответила жена.

– А что такое озеро? Везувий-то опаснее, однако же на него в Неаполе мы взбирались и у самого кратера были. И в Голубом гроте были на Капри… Такое же подземное озеро.

– В Голубом гроте светло, как днем. Ведь тебе что надо? Тебе надо Василию Семеновичу в письме похвастать, что ты был на подземном озере – ну и напиши ему. Никто проверять не будет. Велите ехать дальше, Афанасий Иванович, – сказала Глафира Семеновна проводнику.

Лошади тронулись. За коляской побежал сторож и кричал: «Бакшиш». Николай Иванович обернулся к нему и показал кулак.

– Даже и из экипажа не вышли, а он – бакшиш. Ну народ в здешнем месте! – проговорил он.

Экипаж выехал на площадь Атмейдан.

– Ипподром… Вот тут был древнего византийского цирк, – рассказывал Нюренберг. – А вон знаменитого мечеть Ахмедие… Сейчас мы к ней подъедем.

– Ах нет, нет! Довольно мечетей! Надоело, – сказала Глафира Семеновна.

– Но это, мадам, знаменитого и самого красивого мечеть. Здесь прежде хранилось зеленого знамя Пророка… Все стены из порцелян.

– Бог с ней… Из порцелана мы уже видели в одной мечети стены.

– А тогда осмотрим ее только снаружи. Нам надо к ней подъехать. Около нее находится древнейшего в мире египетского обелиск. Вон он стоит, – указывал Нюренберг.

В конце площади высилась действительно изящная, красивая мечеть, несколько напоминающая Ая-Софию, но не испорченная постройками. Ее окружали шесть минаретов. Нюренберг рассказывал:

– Шесть минаретов. Единственного мечеть с шесть минаретов. Ее перехвастала только одна Кааба в Мекке, мечеть Кааба, где есть семь минаретов. Вы зайдите хоть на двор ее! Двор Ахмедие – прекрасного Караван-Сарай, где в старинного годы собирались мусульманы, которого едут в Мекку на поклонение гробу Пророка.

– Ну, на двор можно заглянуть, – согласилась Глафира Семеновна и стала выходить из коляски, остановившейся около ограды мечети.

Ничего особенного

Не прошло и пяти минут, как уж супруги выходили со двора мечети Ахмедие.

– Ничего особенного… – говорил проводнику Николай Иванович. – А что до Караван-Сарая, то я себе иначе его воображал.

– А сколько колонн-то! И заметили вы, какого особенного колонны! – расхваливал Нюренберг. – Колонны, фонтаны для омовения мусульманского паломников.

– Что нам колонны-то считать! Мы не англичане. Вы, почтеннейший, теперь если хотите нам что-нибудь показать, то покажите что-нибудь особенное.

– Что же такого особенного могу я вам показать?

Нюренберг недоумевал и развел руками.

– Покажите турецкий гарем, и мы будем вам очень благодарны, – сказал Николай Иванович и покосился на жену, ожидая, что она скажет.

– Николай! Да ты никак с ума сошел! – воскликнула супруга.

– А что такое? Почему? Ревнуешь к женщинам, что ли? Так ведь мы этих женщин-то будем с тобой вместе смотреть.

– Турецкого гарем? Нет, этого невозможно, – отвечал Нюренберг.

– Отчего? Вы нас хоть к какому-нибудь плохенькому паше в гарем сводите. Все-таки мы будем видеть, как турецкие женщины живут. За мечеть по серебряному меджидие платят, чтобы ее смотреть, ну а за гарем я заплачу пять меджидие.

– Нет-нет, Афанасий Иваныч, не слушайте вы его! – проговорила Глафира Семеновна. – Не пущу я его в гарем.

– Да я, мадам, и за сто меджидие не могу свести в гарем вашего супруга.

Николай Иванович фамильярно похлопал Нюренберга по плечу и украдкой от жены сказал:

– А ты все-таки, почтенный, насчет гарема-то подумай. За ценой я не постою.

Они шли пешком, шли мимо садовой решетки, за которой росли высокие кипарисы. Коляска шагом ехала сзади.

– Куда мы идем? – спросила Глафира Семеновна.

– А вот посмотреть этого обелиск, – указал Нюренберг на четырехугольную колонну, обнесенную решеткой. – Когда-то этого площадь имела много редкого памятники, но разного землетрясения, разного войны все уничтожили. Да и не любят турки старинного памятники. Теперь только три древности остались. Вот этого обелиск, Змеиного колонна и колонна Константина Порфирогенетос.

– Ну, уж к Змеиной колонне вы меня не водите, – брезгливо сказала Глафира Семеновна, – потому змей я ужасти как боюсь.

– Позвольте, мадам… Да ведь там нет живых змей. Этого колонна из бронзовых змей, свившихся вместе, и они даже без голов.

– Нет, уж я прошу вас даже и не говорить об них, потому что мне это противно.

– Странно, как может быть противно бронзового змеи! Да вот они… Вот обелиск, а вон Змеиная колонна.

– Нет, нет, нет! И даже и смотреть не стану.

И Глафира Семеновна обернулась спиной к остаткам змеиной колонны, обнесенной решеткой, и принялась рассматривать египетский обелиск, высеченный из одного куска гранита.

– Тридцать метров вышины, – повествовал Нюренберг. – Вот и иероглифы на нем, а иероглифы эти говорят, что сделан он еще за 1600 лет до Рождества Христова в Гелиополис и привезен сюда через Рим.

Николай Иванович зевнул и сказал:

– Нас, брат, этим обелиском не удивишь. У нас в Петербурге свой такой есть: на Васильевском острове, на Румянцевской площади стоит. Ну, что есть еще интересного? – спросил он Нюренберга.

– Колонна Константина Порфирогенетос.

– По-нашему говорится: Порфирородного… Где она?

– А вот чуточку подальше за Змеиную колонну пройти. Пойдемте…

– Нет-нет. Мимо Змеиной колонны я не пойду ни за что на свете! – заявила Глафира Семеновна и издала звук:

–Бр-р-р…

Подозвали коляску и поехали в ней. Когда проезжали мимо Змеиной колонны, Глафира Семеновна сидела отвернувшись. Подъехали к ободранной колонне, покоящейся на кирпичном пьедестале.

– Это-то колонна Константина? Ну, есть что смотреть! – иронически воскликнул Николай Иванович.

– Древность… Глубокого древность тут ценится, – сказал Нюренберг и начал сообщать: – Двадцать пять метров высоты. Когда-то пьедестал этого колонна был обложен в позолоченного бронза, но рыцари-крестоносцы, когда взяли Константинополь, думали, что это настоящего золота, ободрали и увезли с собой.

– Вот дураки-то были! Отчего же они не потерли на камне и крепкой водкой не попробовали?

Нюренберг как-то подмигнул и, смеясь, отвечал:

– Оттого что не евреи были. Были бы евреи, так не обманулись бы.

– Правильно. Люблю за ответ. Ну, что еще есть смотреть? – спросил Николай Иванович.

– Да уж не знаю, что вам и показать… Старого церковь Святой Ирины…

– Опять мечеть?! – воскликнула Глафира Семеновна. – Нет, уж мы и так намечетились.

– Нет, в ней теперь не мечеть, а султанского арсенал.

– Бог с ним. Мы люди не военные. Ведь это алебарды, пики, ружья рассматривать.

– Да вовнутрь туда, мадам, и не впускают. Желаете султанского гробницы посмотреть?

– Вези, вези, султанские гробницы надо посмотреть, – сказал Нюренбергу Николай Иванович. – Это на кладбище, что ли? Турецкое кладбище любопытно посмотреть.

– Нет, не на кладбище. Это особого великолепного мавзолеум, но там сзади есть и старого кладбище. Это в Стамбул, это на главного улице, это недалеко.

Нюренберг сказал кучеру что-то по-турецки. Тот ударил вожжами по шедшим шагом лошадям, и они помчались.

– Николай Иванович, я есть хочу, – сказала мужу Глафира Семеновна.

– Да и у меня позывы. Адмиральский-то час уж давно прошел. А только осмотрим прежде султанские гробницы, да потом и в ресторанчик.

– Отличного есть венского ресторан в турецкого базар. И на ту сторону Золотого Рога переезжать не надо, – откликнулся Нюренберг. – Самого лучшего европейского кухня и самого лучшего турецкого вино.

– Дивлюсь, как это может быть вино у таких людей, которым оно по закону запрещено! – покачала головой Глафира Семеновна.

– О, мадам, что тут закон! Если хотите знать, турки так-то пьют, что русского человеку не уступят, но они пьют так, чтобы никто не видал.

– Стало быть, и свинину и ветчину едят?

– Пхе… Да конечно же… Самого большущего генералы едят, но так, чтоб шейх-уль-ислам не знал, – отвечал Нюренберг. – И ветчину едят, и колбасу едят, и французского содержанки имеют.

Минут через десять экипаж подъехал к усыпальнице султанов Абдул-Гамида Первого, Мустафы Четвертого и их жен. Это было небольшое красивое здание с куполом, с большими окнами в европейском стиле, но заделанными толстыми решетками. В зеркальные стекла окон виднелось несколько гробниц. У окон останавливался проходящий народ и смотрел на гробницы.

– Можно и из окон кое-что видеть, но вы уж не пожалейте меджидие, и я вас в самого мавзолей введу. За меджидие вы все увидите, – сказал Нюренберг, соскакивая с козел, и стал стучаться в решетчатую калитку, ведущую на двор.

Азия совсем близко

– Нет, довольно по мечетям! Эти султанские гробницы та же мечеть, тот же турок, читающий на коленях Коран, те же лампадки с деревянным маслом. Что мы, мусульмане какие правоверные, что ли, что зарядили по мечетям! – говорил Николай Иванович, выходя из киоска с могилами султанов. – И зачем вы нас, полупочтеннейший, вовнутрь повели, если все эти и султанские, и султанских жен могилы можно отлично видеть, смотря с улицы в окна! Даром только серебряный меджидие за вход бросили, а ведь меджидие на наши деньги больше двух рублей стоит, – упрекнул он Нюренберга.

Тот только развел руками и сказал:

– Все именитого путешественника смотрят.

К мужу подскочила Глафира Семеновна и шепнула:

– Он никакого меджидие за вход вовсе не давал, а сунул старику сторожу какую-то мелкую монету в бакшиш – вот и все. Я видела.

– А с меня взял. Ну да черт с ним. А только уж достаточно по мечетям Магомету праздновать!

Супруги стали садиться в экипаж.

– Сейчас я вас в знаменитого турецкий базар повезу. Там есть хорошего венского ресторан, где и позавтракать можно, – сказал Нюренберг, подсаживая их.

– Какой тут завтрак в четвертом часу! Прямо обедать будем. Я есть как собака хочу, – отвечал Николай Иванович. – А пить еще того больше… Чаю, чаю хочу. С каким бы наслаждением я теперь дал меджидие, чтобы по-человечески, по-русски, настоящим манером напиться чаю, сидя около самовара!

Экипаж мчался по узкой улице. Пешеходы, всадники и вьючные ослы так и шарахались в сторону, чтобы дать ему дорогу. Домишки по улице были маленькие, турецкой постройки, с окнами, расположенными как попало, не в симметрию. Между домишками шли пустыри, обнесенные заборами, а в заборах то там, то сям были временные съестные лавки, сколоченные из досок с грудами вареной фасоли, кукурузы, белого хлеба, с таганами и кипящими на них на угольях чайниками с кипятком для кофе. И здесь-то, в одной из лавчонок, судьба послала Николаю Ивановичу увидеть русский самовар. Грязный, кое-где позеленевший, он кипел, поставленный на прилавке, точь-в-точь как у нас в России во время каких-нибудь церковных ярмарок в селах, но с той только разницей, что на нем красовалась надетой та самая медная труба, которая у нас всегда продается при покупке самовара, но никогда не употребляется. Увидал его Николай Иванович и радостно закричал:

– Глаша! Смотри! Наш русский самовар! Вот сюрприз- то! Только заговорил о самоваре, а он тут как тут. Эй, извозчик! Арабаджи! Стой! Стой!

И Николай Иванович вскочил в коляске и схватил кучера за плечи.

– Послушайте, Афанасий Иванович, – сказал он проводнику, – тут самовар, стало быть, можно чаю напиться.

Тот велел кучеру остановить лошадей и отвечал:

– Конечно, можно, но я не знаю, хорошо ли будет, если такого именитого господин и с мадам будут пить чай в самого мужицкого кофейне.

– Э, что тут разбирать! Кто здесь нас знает! Глаша! Согласна напиться здесь чаю? – обратился к жене Николай Иванович.

Та замялась.

– Неловко-то оно будет, неловко, – отвечала она. – Вон тут и носильщики едят, тут и погонщик ослов… Ну да все равно!

И она стала выходить из коляски. Вышел и Николай Иванович.

– Эй! Кайнат![71]– крикнул он выскочившему из-за прилавка турку в рваной синей куртке и шароварах и почтительнейше приложившему руку к феске на лбу. – Кайнат! Чаю нам напиться можно? Чаю, чай… Понимаешь?

Нюренберг тотчас же перевел желание Николая Ивановича по-турецки. Турок, радостно оскалив белые зубы, откинул доску прилавка и стал приглашать гостей войти в лавку. В лавке уже сидели на полу на грязной циновке, поджав под себя ноги, чалма из тряпиц с необычайно смуглым лицом и замасленная, порыжелая, когда-то красная феска, в седых усах и с распахнутым воротом рубахи, в котором виднелась темная, мускулистая, волосатая грудь. Они что- то ели из чашек прямо пальцами. Завидя гостей в европейских костюмах, они поднялись с циновок и встали к стене.

– Сидите, сидите, почтенные! – махнул им рукой Николай Иванович и прибавил: – Селям алейкюм!

– Сабахыныз хайр ола, челеби![72] – откликнулась тряпичная чалма, приложив ладонь ко лбу.

– Николай Иваныч, только я на пол не сяду… – сказала Глафира Семеновна, не видя мебели в лавчонке, но хозяин лавки уже вытаскивал из-под прилавка два некрашеных табурета и говорил:

– Отур буюрун[73], эфендим! Отур буюрун, мадам. Русыя?[74] – спросил он их, сдернул с полки маленький молитвенный коврик, покрыл им один из табуретов и указал на него Глафире Семеновне.

– Россия… Россия… Из России… – отвечал Николай Иванович и прибавил, обращаясь к жене: – Какой радушный турок! Смотри, как он радуется! Не знает, чем услужить. Ну, садись на коврик.

Супруги сели на табуреты и придвинулись к прилавку. Турки уселись у ног их на циновке и продолжили есть из чашек. Кафеджи суетился около самовара и заваривал чай в маленьком чайнике. Нюренберг стоял на улице и покуривал папироску.

– Спросите, откуда у него взялся русский самовар, – сказал проводнику Николай Иванович.

Нюренберг заговорил с кафеджи по-турецки и потом сообщил:

– Он говорит, что здесь много продается самоваров в Пере в русского магазине. А купил он его потому, что к нему очень часто русские матросы заходят чай пить. Самовар у него давно. Он говорит, что в самоваре скорее скипятить горячего вода, чем в чайнике на турецкого тагане.

– Глаша! Слышишь? Какой разумный турок! – воскликнул Николай Иванович. – Но отчего все так не поступают здесь? Отчего другие не берут с него пример?

– О, эфендим! Здесь самоваров есть у многого турецкого кафеджи, – отвечал Нюренберг. – Вот если вы пожелаете съездить на кладбище в Скутари, то там почти у каждого кафеджи самовар.

– Отчего ж ты мне раньше не сказал! – закричал на него Николай Иванович. – А я мучаюсь, терзаюсь, глотая черную английскую ваксу вместо чая. Что это такое Скутари? Где это такой Скутари?

– Через Босфор, на Азиатском берегу.

– В Азии? Так что ж ты, шутишь со мной, полупочтеннейший, что ли! Разве я про Азию спрашиваю!

И Николай Иванович даже сверкнул глазами.

– О, успокойтесь, эфендим, – улыбнулся Нюренберг. – Азия от нас близко. Азия от нас недалеко. Азия от вашего гостиница всего полчаса езды. Мы теперь в Европе, а уж через Босфор будет Азия, а наш Босфор все равно что ваша Нева.

Николай Иванович слушал и не доверял.

– Верно, верно. Он не врет… – шепнула мужу Глафира Семеновна. – Я учила. В пансионе учила… Помню…

Кафеджи между тем расставлял чашки на прилавке и блюдце с сахаром.

В гостях у Карапета

Супруги, сидя у прилавка, пили чай, и Николай Иванович то и дело похваливал его, говоря:

– Вот это чай… Вот это настоящий чай. Не вакса какая- нибудь английская, скипяченная.

Чай был действительно превкусный, свежезаваренный.

Странно было видеть мужчину, одетого по-европейски, и с ним рядом нарядную даму в модной шляпке, сидевших в лавчонке уличного кафеджи и пивших чай, прихлебывая его с блюдечка. Очень естественно, что прохожие начали останавливаться и с удивлением смотреть на них. Подскочил длинноволосый нищий дервиш в грязном балахоне и с криком «гу-гу» протянул им свою чашечку для сбора подаяния. Просила милостыню черномазая, грязная цыганка, у которой торчал из-за спины ребенок, помещенный в кузовке. Пришли торговцы из соседних лавок и тоже остановились, с любопытством осматривая супругов и расспрашивая о них у стоявшего тут же Нюренберга. Странно было для всех, что люди приехали в щегольской коляске и сидят в такой обстановке. Нюренберг объяснял им, как мог, каприз своих клиентов. Турецкий гортанный говор так и стоял в толпе. Остановился даже проезжавший мимо черкес-всадник и присоединился к разговору.

– Послушайте, Нюренберг, разгоняйте, пожалуйста, публику. Чего это столпились и смотрят, как на зверей каких! – сказал Николай Иванович проводнику.

Тот пожал плечами, но крикнул что-то по-турецки толпе. Кафеджи замахал на остановившихся руками и одного из любопытных даже отпихнул в плечо, но толпа не расходилась, и вдруг из нее раздался русский ломаный говор:

– Здравствуй, господын русскый эфендым! Из Москва прыехалы? Поклон мой, дюша моя, вам! Мы тоже в Руссый были. В Нахычевань были, в Ростов-на-Дону были. Здравствуй, барыня!

Из толпы выдвинулся черный, как жук, усатый пожилой человек с небритым щетинистым подбородком и кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу и к груди. Он был в феске, в жилете и в переднике, запачканном кровью, а у пояса его висел большой нож в чехле.

– Армянин? – задал вопрос Николай Иванович, сообразив при упоминании о Нахичевани о национальности говорящего.

– Арменски человек, – кивнул тот. – Мы мясник, фруктовщик будем. Ходы на час, дюша мой, покупать апельсины. Кишмыш есть, коринка есть. Наша лавка здесь рядом.

– А в самом деле недурно бы купить апельсинов, – сказала Глафира Семеновна.

– Есть, есть, барыня! Хороши портогалы есть. Угощение дадим. Из Москва? – спросил армянин.

– Нет, из Петербурга.

– Знаем Петербург. И там есть арменски люди.

– А вы давно здесь в Константинополе? – начались расспросы.

– Мы настоящий стамбулски арменин есть, а только торговали в Нахичевань и в Ростов-на-Дону. И папенька, и маменька наши из Стамбул.

Супруги допивали чай, а мясник-армянин ждал и расспрашивал их, где они остановились, нравится ли им Стамбул. Он сам спросил себе у кафеджи чашку кофе и не только выпил кофе из маленькой чашечки, но даже вылизал из нее языком всю гущу, оставшуюся на дне. Но вот супруги напились чаю, щедро рассчитались с кланявшимся и скалившим от восторга зубы кафеджи, и армянин повел их в свою лавку, находившуюся дома через два. Вся толпа тотчас же перекочевала за ними. Купили они у армянина апельсинов, миндальных орехов, фисташек. Армянин усадил супругов у себя в лавке и, послав к кафеджи за кофе, стал их потчевать кофе. Отказаться было неловко. Он уже узнал, как зовут супругов, и величал их по имени и отчеству. Николай Иванович спросил в свою очередь, как зовут армянина.

– Карапет Абрамьянц, – отвечал он. – Карапетка… Зовите Карапетка – вот и все.

– С какой стати? Вы купец, я купец. Одного поля ягоды мы. Будем звать и вас по отчеству. Карапет Иваныч, что ли?

– Зачем Иваныч? Папенька мой был Авет.

– Ну, так Карапет Аветыч. Вот что, Карапет Аветыч… – начал Николай Иванович. – Хочу я переехать в другую гостиницу. Не нравится мне там. Очень уж все чопорно там, модно, все на английский манер. Пьют и едят по часам… От такого часа до такого… А в остальное время ни съесть, ни выпить ничего не допросишься. А мы этого не любим, мы люди русские. Нам вот сейчас подавай, когда захотим. А главное, что настоящего чаю там напиться нельзя. Самовара нет. Но это бы еще ничего. А кипятку, подлецы, не дают. Дают теплую воду, а кипятку нет.

– А сколько платишь за комнату?

– Да плата-то черт с ней. Мы не из-за платы. А гостей не уважают, не хотят по нраву потрафить. Платим мы, кажется, двенадцать франков, – сказал Николай Иванович и взглянул на Нюренберга, ожидая подтверждения.

– Пятнадцать, – отвечал тот.

– Фю-фю-фю! – просвистел армянин. – Мы тыбе, дюша моя, за пять франки хорошую комнату найдем.

– Но зато это будет не лучшего отель, а самого простого турецкого хане… – вставил Нюренберг.

– А что ж из этого? Было бы чисто да мягко и чтобы мне этих поганых морд лакейских во фраках не видеть. Словно актеры какие, князей разыгрывающие. Да и постояльцы-то все во фраках. А мы любим попросту, по-домашнему… Нам хоть турецкая, хоть персидская гостиница, но была бы постель почище.

– Да у нас даже и свое постельное белье, и подушки, и пледы вместо одеял есть, если уж на то пошло, – проговорила Глафира Семеновна.

Армянин стоял в раздумье и чесал затылок.

– Хочешь, дюша моя, я тебя у себя за пять франки самая лучшая комната уступать буду? – произнес он, наконец.

– У вас в квартире? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Да, у нас в квартыре, барыня. Здесь наверху, над лавком. Ходы на нас посмотреть комната, Николай Иваныч, ходы на нас, барыня, дюша моя…

И армянин потащил супругов к себе в квартиру, находившуюся над лавкой. Нюренберг шел сзади, пожимал плечами и уверял, что для такого именитого господина в простой квартире останавливаться неудобно, потому что нет ни прислуги настоящей, ни ресторана.

– Пшит! – крикнул на него армянин, сдвинув брови и строго выпуча глаза. – Чего ты кричишь? Чего, как собака, лаешь! Бакшиш тебе надо? Я дам тебе бакшиш. А вам, барыня, дюша моя, я дам сын для прислуга, дочка для прислуга и сам Карапет Абрамьянц будет прислуга. Николай Иваныч лубит самовар? Будет и самовар.

– Даже и с самоваром? – улыбнулся Николай Иванович. – А где возьмешь его?

– У соседа кафеджи возьму, эфендим.

Комната армянина была относительно чистая.

Стояла большая софа по стене, на полу лежали два нарядных ковра, несколько венских буковых стульев…

– Для барыня ваша, эфендим, тоже софа поставим, – сказал армянин. – Кровать у меня нет, а софа сколько хочешь есть.

Супругам комната понравилась, а Глафира Семеновна даже промолвила:

– Да на софах-то даже еще лучше спать. Я люблю.

– Еще бы. И будет это совсем по-турецки, – прибавил супруг. – А то приехали в Турцию и живем в какой-то Англии, где все английские морды во фраках. Согласна, Глаша, сюда переехать?

– Да отчего же?.. С удовольствием… Попроще-то, право, лучше.

– Ну так и останемся.

Нюренберг сделал кислое лицо, а армянин взял правую руку Николая Ивановича, сказав:

– Доброго дело будет! Живи! Спи! Кушай! Шашлык, бифштекс хочешь – самый лучший, первый мясо из лавки дам, и дочка моя сейчас все сделает.

– Ах, даже и с кушаньем можно? – обрадовалась Глафира Семеновна. – Так вот, пожалуйста, нам сейчас по хорошему бифштексу велите изжарить. Просто тошнит даже – вот как есть хочу. Чаем и кофеем набулдыхиваемся, а я еще ничего не ела сегодня.

– Даже и не два бифштекса давайте, а четыре, – прибавил Николай Иванович.

– Четыре? Пять сделаем, дюша моя. И самый первый сорт сделаем! – воскликнул армянин.

Николай Иванович снял пальто, сел на софу и тотчас же отдал приказ Нюренбергу:

– Поезжайте сейчас в гостиницу, спросите там счет и привезите сюда наши вещи. Пусть человек из гостиницы с вами сюда приедет. Он получит с меня по счету деньги.

Понуря голову и разводя руками, вышел из комнаты Нюренберг.

– Ах, нехорошего дело, эфендим, вы делаете! Самого беспокойного место вам здесь будет! – бормотал он.

Хороша армянская закуска

И вот супруги Ивановы на квартире у армянина Карапета Абрамьянца. Началось приведение в порядок комнаты для жильцов. Карапет с сыном Аветом, парнишкой лет пятнадцати, черноглазым и уж с засевшими на верхней губе усиками, втащили в комнату вторую софу и даже повесили над ней хороший турецкий ковер, а сверху ковра маленькое зеркальце.

– Для госпожи барыни твоей постель будет, – похвастался Карапет Николаю Ивановичу и прибавил: – А в зеркало может свои глазы, нос и губы смотреть, с белила и румяна мазать.

– Да что вы! Разве я мажусь? – обиделась Глафира Семеновна.

– О, дюша моя, нет такова барыня на земле, которая не мажет себе лицо и глазы! Моя дочка совсем глупый девчонка, а тоже мажет и глазы, и нос, и щеки, и уши. Как праздник большой, так сейчас папенька и слышит: «Папенька, дай на пудра, папенька, дай на румянов».

Внесли медный таз, медный кувшин с водой, и Карапет опять сказал:

– Вода сколько хочешь, дюша мой, Николай Иванович. Можешь с наша вода даже кожу с лица смыть. Ну, теперь все. Будь здоров, дюша мой. Подушков и одеяла не надо?

– Не надо, не надо. Подушки, белье и одеяла сейчас наш проводник привезет, – откликнулась Глафира Семеновна.

Карапет осмотрел комнату и улыбнулся, торжествуя.

– Хочешь, эфендим, еще ковер могу дать? Хочешь, барыня, клетку с канарейком могу на окошко повесить?

– Не надо, ничего больше не надо. Теперь бы только поесть.

– Сыю минута бифштекс будет. Самая первый сорт мяса дочке дал. Сейчас дочка Тамара бифштекс принесет, шашлык принесет.

– А у вас дочку Тамарой звать? Какое поэтическое имя! – заметила Глафира Семеновна.

– Так и жена мой звали. И жена мой была Тамара.

– А где же жена ваша?

– Бог взял, – указал рукой на потолок Карапет и прибавил: – Шесть годов теперь я холостой малчик. Хочешь водка, дюша мой, выпить перед бифштекс? – быстро спросил он Николая Ивановича.

– Да разве есть? – воскликнул тот улыбаясь.

– Русской водка нет, но турецкий раки есть. Томат кислый есть на закуска, петрушка есть на закуска, сельдери, паприка, чеснок… Это арменски закуска.

– Глаша, я выпью рюмку, – заискивающе обратился к жене Николай Иванович. – Выпью, хорошенько поем и по-петербургски соснуть часок-другой прилягу.

– Да пей… – пожала плечами Глафира Семеновна и спросила армянина: – Отчего это, Карапет Аветыч, в Турции водку дозволяют, если сам мусульманский закон ее запрещает?

Армянин наклонился к ней и проговорил:

– Турки-то, барыня, самый большой пьяница и есть, но они по секрет пьют, на ночь, когда никто не видит. О, это большой доход для нашего султан!

В дверь заглянула миловидная девушка в синем шерстяном платье, с засученными по локоть рукавами и в переднике.

– А вот и обед для мои первые гости готов! – сказал Карапет. – Дочка моя Тамара. Ходы на нас, Тамара! Ходы на нас, дюша мой! – поманил он девушку и заговорил с ней на гортанном наречии.

Та, покраснев, вошла в комнату и спрятала руки под передник. Это была девушка лет семнадцати, брюнетка до синевы, с волосами, заплетенными в несколько косичек, которые спускались ниже плеч и оканчивались красными бантиками. Глафира Семеновна протянула ей руку, сказал и Николай Иванович: «Здравствуйте, барышня».

– Ни слова не знает по-русски, – отрицательно покачал головой отец. – Ни Аветка, ни Тамарка – ни один слова, дюша мой. Только по-армянски и по-турецки.

– Так мы, как поздороваться-то, и по-турецки знаем! Селям алейкюм, барышня, – сказал Николай Иванович.

Девушка тоже что-то пробормотала и поклонилась.

– По-французски в училище она училась, по-французски пятьдесят – шестьдесят слов знает, – сообщил папенька и опять заговорил с дочкой на гортанном наречии. – Все готово… Обед готов… Садитесь за стол, – прибавил он супругам, вышел в соседнюю комнату и загремел там посудой.

Запахло жареным мясом. Отец, сын и дочь начали вносить в комнату глиняные плошки, тарелки, бутылки и рюмки. Карапет накинул на стол салфетку и сейчас же похвастался:

– У меня не так, как у турки… У меня, дюша мой, и салфетка на столе, и вилки есть, и ножик. Мы люди образованные…

Вскоре все яства и питии были поставлены, и супруги сели за стол. Присел и Карапет. Красовались на блюдце три громадных маринованных томата, лежали на тарелке корни петрушки, сельдерея, стручки зеленого перца. Приятно щекотали обоняние и бифштексы. Глафира Семеновна взяла кусок мяса себе на тарелку и сказала Карапету:

– Вот у вас я есть бифштекс не боюсь. Я знаю, что армяне лошадиную говядину не едят, а в турецком ресторане не решилась бы.

Армянин наклонился к ней, тронул ее громадной ладонью по плечу и сказал:

– Такой говядина, как у меня, дюша моя, у самого падишах нет.

Он налил из бутылки в две рюмки желтоватой жидкости и выпил вместе с Николаем Ивановичем. Тот проглотил и сморщился:

– Фу, сатана какая! Что это, с перцем, что ли?

– Без перцом. Самая хорошая турецкая водка.

– Боже мой! Турецкая водка… Слушаю и ушам своим не верю, что в мусульманской Турции водка есть! – проговорила Глафира Семеновна. – Не так я себе Константинополь воображала. Я думала, что здесь о вине и водке говорить даже запрещено.

– Самая лучшая водка, дюша мой, – продолжал Карапет, – но турецкая водка всегда рот и горло кусает, когда это одну румку пьет. Выпей две – и приятное удовольствие в брюхе будет.

И он налил вторично в рюмки. Николай Иванович взглянул на жену.

– Разве уж из-за томатов только выпить. Томаты маринованные очень хороши. Ну, по-русски, хозяин… Ваше здоровье… Очень рад, что судьба меня столкнула с вами. Обед прелестный. Домашний, бесхитростный, но это-то я и люблю.

Не хулила еду и Глафира Семеновна и кушала с аппетитом мясо, и томаты, и рис с шафраном, поданный к шашлыку, но когда Карапет в третий раз стал наливать водку в рюмки, строго произнесла:

– Это уж чтоб последняя была.

– Последняя, последняя, мадам, дюша мой, – отвечал Карапет, улыбнулся и прибавил: – Мой жена, дюша мой, тоже вот так, как ты, не давала мне пить много водки. Теперь твое и барыни здоровье, эфендим, – чокнулся он с Николаем Ивановичем, выпил и принялся есть сырой корень петрушки, хрустя зубами и похваливая: – Хороша арменска закуска, здорова арменска закуска.

Когда обед был кончен, Карапет тронул Николая Ивановича ладонью по плечу и сказал:

– Хочешь, дюша мой, эфендим, я тебя сегодня по- русскому угощу?

– Нет, нет, уж довольно. Пожалуйста, довольно насчет вина! – замахала руками Глафира Семеновна.

– Стой, барыня! Стой, мадам! Не вино… Сама похвалишь. Сама скажешь, что Карапетка хороший человек. Сегодня суббот, Николай Иваныч, завтра праздник воскресенье… Ты теперь ложись и спи и гляди хороший самый лучший сон, а я пойду в лавку. Ты, дюша мой, проснешься, а я лавку запру, и пойдем мы с тобой, дюша мой, в баню.

– В баню? А что? Да ведь это прекрасно. Глаша, как ты думаешь? – спросил Николай Иванович жену.

– Иди. Но только уж, пожалуйста, там не пить.

– В бане-то? Да какое же там питье! С удовольствием, с удовольствием, Карапет Аветыч, схожу с тобой в баню. Много я про турецкую баню слыхал, а теперь воочию ее увижу. Пойдем, пойдем. А вернемся – ты мне самоварчик изобразишь. Обещал ведь самовар.

– Будыт, будыт… И самовар после баня будыт, – кивнул армянин.

– Глаша! Да ведь это восторг что такое! Как должны мы быть благодарны случаю, что повстречались с Карапетом Аветычем.

Карапет стоял и кланялся.

– Так в баню сегодня вечером? Хорошо. Прощай, дюша мой, прощай, мадам, – сказал он, протянув постояльцам свою громадную руку, и удалился.

В баню

Супруги долго бы еще спали крепким послеобеденным сном, но Николая Ивановича разбудил армянин-мясник. Он проник через незапиравшуюся дверь, стоял около софы над Николаем Ивановичем и говорил:

– Вставай, барин! Вставай, эфендим! Вставай, дюша мой, пора в баня идти.

Николай Иванович открыл глаза, увидал перед собой при свете горевшей на столе лампы крупную волосатую фигуру в феске и с засученными рукавами рубашку и сразу вскочил и сел на софе.

– А вещи наши из гостиницы привезли? – спросил он.

– Привезли, привезли. Я и счет за тебя, дюша мой, заплатил. Сейчас внесут твои вещи. А счет четыреста двадцать и три пиястр.

– Сколько? – испуганно спросил Николай Иванович, но, когда Карапет повторил сумму и прибавил, что это пиястры, а не франки, он тотчас же сообразил и сказал: – Да, да… Пиастр – семь-восемь копеек. Ну, это еще не очень сильно ограбили. Глаша! Вставай! – крикнул он жене, которая продолжала еще спать на своей софе, свернувшись калачиком.

– Приехали? – откликнулась спросонья Глафира Семеновна. – А какая это станция?

– Вишь, как заспалась! Думает, что все еще по железной дороге едем. Ну, пусть она лежит. Давайте сюда наши вещи.

– Авет! Тамара! – ударил в ладоши хозяин и заговорил что-то на гортанном наречии.

Дверь распахнулась, и дочь его и сын начали втаскивать подушки, свертки, картонки. Наконец, сам Карапет с сынишкой втащил сундук супругов.

– Глаша! Смотри-ка, какой любезный Карапет Аветыч- то, – сказал Николай Иванович жене. – Чтоб не будить нас, принял все наши вещи и по счету из гостиницы за нас заплатил.

Глафира Семеновна открыла глаза и щурилась на горевшую лампу.

– А где же наш проводник Нюренберг? – спросила она.

– Он убежал, барыня-сударыня, я говорю ему: жди. А он говорит: «Я завтра приду», – отвечал армянин. – О, это тонкий каналья. Он хочет с вас и за завтра деньги получить. Ну, идем, дюша мой, эфендим, в баню, – обратился он к Николаю Ивановичу.

Тот уже вытаскивал для себя из чемодана чистое белье.

– Да-да… – сказал он. – Сейчас я буду готов. А ты, Глаша, тем временем разберись в наших вещах, покуда мы будем в бане. Я скоро…

– А почему твоей барыне не идти, дюша мой, в баню с Тамаркой? Вот Тамарка проводит, – предложил хозяин, кивая на дочь.

– Нет-нет, я дома останусь. Как я могу с вашей дочерью в баню идти, если она ни слова не знает по-русски, а я ни слова по-турецки и армянски!

– Она, дюша мой, по-французски говорит. Она в пансион училась. Она тридцать слов знает. Скажи ей французское слово, она сейчас поймет.

– Нет-нет. Вы идите, а я дома…

Николай Иванович и Карапет отправились в баню. Невзирая на то что на улице было совсем тепло, Карапет надел на себя теплое пальто с красным лисьим воротником. Свой узел с бельем и узел Николая Ивановича он надел на палку и палку эту перекинул через плечо. Ходьбы до бани было несколько минут, но идти пришлось по совсем темным улицам. Лавки были заперты, окна в турецких домах закрыты ставнями, и сквозь них из жилья проникали только кое-где полоски света. То и дело пришлось натыкаться на целые стаи собак. С наступлением темноты они уже не лежали около домов, а бродили от дома к дому, отыскивая разные съедобные кухонные отбросы, накопившиеся за день и всегда выбрасываемые вечером. Уличных фонарей не было и помину. В Константинополе освещаются газом только главные улицы, да и то плохо, а бани были где-то в самом захолустном переулке. Карапет шел впереди Николая Ивановича и то и дело предостерегал его, крича:

– Камень! Не наткнись, дюша мой! Яма! Береги ноги, барин! Собачья маменька с дети лежит! Возьми налево, эфендим!

Прохожие встречались редко. Проезжающих совсем не было. Наконец впереди блеснул красный фонарь.

– Вот где фонарь, тут и баня, – указал Карапет и ускорил шаги.

Подходя к бане, они встретили четырех закутанных женщин с узлами.

– Турецкие мадам из бани идут, – пояснил армянин и спросил: – Ты знаешь, дюша мой, эфендим, сколько турецкие мадам в бане сидят?

– А сколько? – спросил Николай Иванович.

– Часа пять-шесть сидят.

– Неужели? После этого они и московских купчих перещеголяли. Что же они там делают?

– Шарбет… кофей… лимонад. Кишмиш едят, воду с варенье пьют, фисташки грызут.

Они подошли к красному фонарю, и Карапет юркнул в дверь, а Николай Иванович вошел за ним. Пришлось спускаться вниз несколько ступеней, старых каменных, обглоданных временем. Пахнуло теплом. Вот и еще дверь. Они отперли дверь и очутились перед большим ковром, висевшим с другой стороны. Его пришлось откинуть. Глазам Николая Ивановича представилась комната, уставленная несколькими маленькими низенькими столиками. За столиками сидели полуголые люди в бородах и усах, с торсами, обернутыми мохнатыми полотенцами, и в чалмах из таких же полотенец. Они пили лимонад, кофе из маленьких чашечек, курили кальяны и играли в шахматы или в домино. Налево высилась буфетная стойка, заставленная фруктами, вазами с вареньем, сифонами сельтерской воды, а за стойкой помещался человек с тонкими, но длинными усами на пожилом желтом лице, в феске и в жилете. В глубине комнаты, сзади столиков, виднелось нечто вроде амфитеатра в несколько уступов, и на них диваны с лежащими краснолицыми бородачами и усачами, сплошь завернутыми и покрытыми мохнатыми полотенцами и в чалмах из тех же полотенец. Некоторые из них также курили кальян, а на низеньких табуретках около них стояли чашечки с кофе или бокалы с лимонадом…

Карапет вел Николая Ивановича именно к этому амфитеатру. Они протиснулись мимо столиков и отыскали два порожних дивана.

– Ну вот, дюша мой, и наша турецкой баня. Давай раздеваться, – сказал Карапет и крикнул что-то по-турецки.

В одно мгновение как из земли выросли четверо молодцов с раскрасневшимися телами, обвязанными от колен до талии полотенцами, и бросились стаскивать и с Карапета и с Николая Ивановича одежду и белье. Это были банщики и вместе с тем прислуга в банной кофейне. Один из них был с бритой головой и с длинной медной серьгой в левом ухе. Он усердствовал над Николаем Ивановичем, раздевая его. Карапет сказал ему по-турецки, что он раздевает русского. Бритый молодец улыбнулся, оскалив белые зубы, хлопнул себя в знак почтения к гостю ладонью по лбу и с таким усердием рванул с ноги Николая Ивановича сапог, что чуть самого его не сдернул с дивана.

– Тише, тише, леший! – крикнул на него Николай Иванович. – Чуть ногу не оторвал.

– Это он радуется, дюша мой, что русского человека раздевает, – пояснил армянин. – Ну, вот ты сейчас увидишь, эфендим, наша турецкая баня. О, наша турецкая баня горячая баня! Жарко тебе, дюша мой, будет.

– Ну вот! Будто я не привык у нас париться! Я пар люблю, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Ничего. Уж если турок ваш жар выдерживает, то неужели его русский-то человек не выдержит!

Да, хорошо!

Когда Карапет и Николай Иванович разделись, банщики тотчас же накинули им полотенца на бедра и начали делать из них юбки, закрепляя на талии концы.

– Зачем мне юбку? Не надо, не надо! – упрямился Николай Иванович, сбрасывая с себя полотенце перед недоумевавшими банщиками, но Карапет остановил его:

– Нельзя, дюша мой, эфендим. В Турции совсем голого человеки в бане не моются. Ты видишь, у всех юбка.

– Глупый обычай. Отчего же у нас в России без всяких юбок и полотенец, как мать родила, в бане моются?

– То русский манер, барин, а это турецкий манер. Надо закрыться.

Николай Иванович послушался. Их повели в баню. Распахнулась узенькая, низенькая дверца, и они очутились в небольшой комнате с каменным полом, плохо освещенной керосиновой лампой. Половину комнаты занимало каменное возвышение в два уступа, нечто вроде нашего полка, но поднятое не выше как на аршин от пола. На этом возвышении покоилось несколько бородатых и усатых турок, распростертых на брюхе или на спине, тяжело вздыхающих или кряхтящих и бормочущих что-то себе под нос.

Это был предбанник, где вымывшиеся в бане отдыхали, намереваясь перейти в раздевальную или кофейную комнату. Температура предбанника была невысокая, но каменный пол горячий. Сопровождавшие Николая Ивановича и Карапега банщики тотчас подставили им по паре котурн – деревянных подошв с двумя высокими каблуками и ремнями, которые должны облекать ступню.

– Что это за инструменты? – удивился Николай Иванович.

– Деревянные башмаки, дюша мой, который ты должен надеть на нога, – отвечал армянин.

– Зачем?

– А чтоб тебе не горячо было для твои нога, эфендим, когда мы в горячая баня войдем.

– Что за глупости!

– Надевай, надевай, барин. Ногу обожжешь. В турецкая баня не пар, а жар. Горячего пол, горячая стены. Тут снизу горячо. Надевай… Вот так!

Армянин влез на котурны, сразу сделавшись на четверть аршина выше, и зашагал, постукивая по плитам деревянными каблуками. Влез и Николай Иванович, сделал два шага и тотчас же свалился.

– Не могу я в ваших колодках. Ну их к черту! – отпихнул он котурны. – Я так…

– Горячо будет, дюша мой, – предупредил его армянин.

– Вытерплю. Мы, русские, к жару привыкли.

Армянин сказал банщикам что-то по-турецки. Те сомнительно посмотрели на Николая Ивановича и повели его в следующую комнату, взяв под руки.

– Не надо, не надо. Я сам… – отбивался он от них.

Следующая комната была большая, высокая, с куполообразным стеклянным потолком. Посредине ее возвышался опять каменный полок, но не выше полуаршина от пола. На полке этом лежали врастяжку красные тела с обвитыми мокрыми полотенцами бедрами и нежились, кряхтя, охая и тяжело вздыхая. А двое турок – один с седой бородой и бритой головой, а другой молодой, красивый, в усах, с поросшей черными волосами грудью – сидели друг перед другом на корточках и пели какую-то заунывную песню. Старик турок особенно жалобно выводил голосом и пел зажмуря глаза.

– Батюшки! Да тут и с песнями! – проговорил Николай Иванович, обращаясь к армянину. – Чего это они Лазаря-то тянут?

– Рады, что хорошо помылись, – отвечал Карапет и спросил: – Не жжет тебе твоя нога, дюша мой, эфендим?

– Горячо-то горячо, но вытерпим.

Банщики, которые тоже были в котурнах, с удивлением смотрели на Николая Ивановича и сообщили о своем удивлении Карапету.

– Очень удивительно им, дюша мой, что ты без деревянного сапоги, – сказал тот Николаю Ивановичу. – И жалеют они своим сердцем, что тебе горячо. Ни одна турок не ходит сюда без сапоги.

– Скажи ему: что русскому здорово, то турку смерть. Да вовсе и не жарко здесь. Разве мы такой банный жар у себя в банях выдерживаем?

Бритоголовый банщик оскалил зубы и спросил Николая Ивановича что-то по-турецки. Армянин Карапет тотчас же перевел:

– Он тебя спрашивает, хорошо ли тебе, не жарко ли очень?

– Йок![75] – отрицательно покачал головой Николай Иванович.

В бане и на самом деле было не очень жарко. В русских банях иногда бывает много жарче.

– Ну, теперь выбирай себе фонтан, чтобы мыться, дюша мой, – сказал Николаю Ивановичу Карапет и кивнул на мраморные белые в четверть аршина вышины ложи, идущие вдоль стен и заменяющие собой наши банные скамейки. В стене то там, то сям были устроены краны, из которых текла уже приготовленная теплая вода, струясь в мраморные раковины, которые играли роль наших тазов и ведер и из которых мылись. На ложах этих опять-таки лежали красные тела, и по ним возили взмыленными губками банщики.

Карапет грузно повалился на мраморное ложе около раковины с краном. Лег рядом с ним около другого крана и Николай Иванович, бормоча:

– Ведь вот по-нашему, по-русски прежде всего водой окатиться следовало бы…

– Лежи, лежи, дюша мой. Хамамджи[76] тебе всякий удовольствие сделает, – говорил ему Карапет, с наслаждением хлопая себя по телу.

– Да ладно уж, будем туречиться, будем из себя турку разыгрывать.

Банщики приступили к делу. Прежде всего они взяли по маленькой медной чашечке емкостью стакана в два и начали поливать лежавшего Николая Ивановича теплой водой. В особенности старалась бритая голова. Он скалил зубы, улыбался, несколько раз бормотал что-то по-турецки, произнося слова «московлу»[77] и «руссиели»[78]. После поливания банщики надели на руки шерстяные перчатки и стали растирать тело, то и дело заискивающе заглядывая в лицо Николаю Ивановичу и бормоча что-то по-турецки.

– Что они мне говорят? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Они спрашивают, дюша мой, хорошо ли тебе, – отвечал тот.

– Ах вот что! Да, да… Хорошо… Эвет…[79] Шюкюр! – сказал им Николай Иванович.

Когда тело было вытерто, началось мытье головы. Бритый банщик взял громадный кусок мыла, и этот кусок запрыгал по голове Николая Ивановича, тогда как другой банщик поливал на голову из чашечки воду. Кусок мыла играл в руках бритого банщика, как у жонглера, катался вокруг головы и шеи, подпрыгивал, и через минуту Николай Иванович очутился весь в душистой мыльной пене. Турецкие фразы – хорошо ли ему – то и дело повторялись банщиками.

– Эвет! Шюкюр! – кричал им в ответ Николай Иванович.

Но вот голова вымыта, и началось мытье тела: один банщик тер мыльной губкой, тогда как другой вслед за ним по тому же месту проходил руками, не налегая, как у нас в русских банях, а тихо, нежно, еле касаясь ладонями и пальцами, и опять вопросы, хорошо ли «московлу».

– Эвет! Эвет! – кряхтел Николай Иванович.

Мытье кончилось, и начались окатывания из чашечек.

Николая Ивановича переворачивали раз пять и все окатывали, наконец подняли, посадили и навили ему на голову чалму из двух полотенец.

Русская шкура что угодно выдержит

– Батюшки, посвятили! Матушки, посвятили! Карапет! Смотри: в турка меня посвятили! Вот если бы жена-то видела! – восклицал Николай Иванович, очутившись в чалме. – Теперь мне стоит только кобыльего молока попить – и совсем я буду турок.

– Турки, дюша мой, кобылье молока не пьют, – отвечал Карапет.

– А какая же еще турецкая присяга есть? Ах да… Феска… Купи мне завтра турецкую феску.

– Купим, купим, все тебе купим, эфендим, и феску купим, и кальян купим, и ковер для удовольствия купим. А теперь пойдем в жаркая баня греться. Хочешь в жаркая баня?

Карапет поднялся с каменного приступка, на котором лежал, и опят влез на котурны. Николая Иванович отвечал:

– А разве есть еще жарче этой бани? Тогда, разумеется, хочу.

По сделанному Карапетом знаку Николай Ивановича подняли и повели к двери, сделанной в стене мыльной. Надетая на него юбка из полотенец свалилась с него, но он уж не позволял больше банщикам одевать его…

– Надень, дюша мой, деревянная сапоги… Там ты, как овечье мясо, без сапоги изжариться можешь, – советовал ему Карапет.

– Не изжарюсь. Это только турки жарятся, – похвалялся Николай Иванович.

Дверца горячей бани распахнулась, Николая Ивановича быстро впихнули в маленькую келью с каменным полом и стенами и опять захлопнули ее. В дверях было окошечко со стеклом. Банщики подошли к окошечку и кричали по- турецки, спрашивая, хорошо ли их клиенту, жарко ли. Карапет тотчас же перевел вопросы, а Николай Иванович, стоя у окошка, отрицательно покачал головой и во все горло заорал из кельи:

– Йок!

Через две минуты его выпустили из кельи всего красного.

– Есть еще больше горячая комната, – сообщил ему Карапет. – Хочешь туда, эфендим?

– Веди. В лучшем виде хочу.

– Надень, дюша мой, юбку, надень деревянная сапоги. Ей-богу, там никакой человек без деревянные сапоги не выдерживает.

– Это ты, может быть, про турецкого человека говоришь? Так. А русский выдержит. Уж у нас по четвергам татары в бане как парятся! Так наддают на каменку, что волос крутится, а для меня это первое удовольствие. Веди.

Карапет перевел банщикам по-турецки. Те улыбнулись, пожали плечами, повели Николая Ивановича к двери в противоположной стене и впихнули его за эту дверь тем же порядком, как и раньше.

– Эфендим! Дюша мой! Неужели тебе не жарко без сапоги? – кричал ему через минуту Карапет, подойдя к окошечку второй кельи.

– Йок! – раздавалось изнутри, но очевидно, что Николая Ивановича на самом деле сильно припекало, потому что он сейчас же стал стучаться, прося, чтобы его выпустили.

Ему отворили, и он вышел. Армянин всплескивал руками и говорил:

– Покажи, дюша мой, шкура твоя, покажи. Красная шкура, но ничего… – покачал он головой, осматривая со всех сторон тело Николая Ивановича, и воскликнул: – Удивительно, что у тебя за шкура, дюша мой, эфендим!

– Русская шкура самая лучшая! Русская шкура что угодно выдержит! – бодро отвечал Николай Иванович, тяжело дыша и обливаясь потом.

Банщики подскочили к нему с сухими мохнатыми полотенцами и начали отирать его.

– Окатиться бы теперь холодненькой водицей, Карапеша, – бормотал он.

– Ну, здесь этого, дюша мой, нет. А ты иди, дюша мой, в ту комнату и ляг там в холодненьком месте, пока я греться буду.

По приказанию Карапета банщики закутали Николая Ивановича в мохнатые полотенца и стали укладывать на мраморный полок в предбаннике, но там он лежать не захотел, а проследовал в раздевальную, где и улегся на мягком диване. Банщики стояли над ним и улыбались, скаля зубы и бормоча что-то по-турецки.

– Чего смотрите, черти! Дико вам, что русский человек большой жар выдерживает? – говорил он им. – Это оттого, что русская шкура выделана хорошо и самая выносливая в мире. У вас вот только жар один, а мы в придачу-то к жару еще вениками хлещемся. Да…

Разумеется, банщики слушали и ничего не понимали.

– Не понимаете, черти? Ну, да и не надо, – продолжал Николай Иванович, нежась на диване. – А вот покурить надо! Трубку! Чубук… Люле… Тютюн покурить… Табак… Наргиле… – отдал он приказ банщикам, мешая турецкие и русские слова и еще показал жестом, приложив палец ко рту.

Банщики поняли. Со всех ног бросились к буфетной стойке и вернулись оттуда с кальяном и бокалом лимонаду.

В это время вернулся из бани Карапет. Он был совсем малиновый и, кряхтя и охая, в изнеможении повалился на диван.

– А я совсем в турецкого пашу преобразился, Карапет Аветыч, – сказал ему Николай Иванович. – Видишь, в чалме и с кальяном. Вот Глафира Семеновна посмотрела бы на меня теперь! То-то бы диву далась! Похож я теперь на пашу, Карапет? – спросил он, потягивая в себя дым кальяна.

– Совсем султан! Совсем падишах! Не хватает тебе только два жена, – откликнулся армянин и спросил: – Угощаешь ты меня, дюша мой, этой баней?

– Сделай, брат, одолжение… Пожалуйста.

– Тогда вели подать кофе, лимонад и шербет…

– Пожалуйста, заказывай.

– Можно и мастики?

– Да разве здесь подают вино?

– Что хочешь подают. Спроси отца с матерью и то подадут, дюша мой.

– Закажи уж и мне рюмку мастики. И я с тобой этой мастики выпью.

– Мы с тобой даже коньяк выпьем.

– Да будто здесь есть такая роскошь!

– Еще больше есть. Всякая штука есть, – подмигнул Карапет и стал приказывать банщикам подать угощение.

Через пять минут на столике около дивана Карапета появился целый поднос с напитками, а к мастике подана была и закуска в виде маринованной моркови.

Карапет предложил выпить мастики, и они выпили.

– Какая прекрасная вещь! – проговорил Николай Иванович, смакуя мастику. – Вот за буфет хвалю турецкую баню. Похвально это, что здесь можно и вымыться, и выпить, и закусить. А у нас в Питере сколько ни заводили при банях буфеты – ни один не выжил.

За мастикой был выпит коньяк, и Карапет и Николай Иванович принялись одеваться при помощи банщиков. Последние оказались в этом деле истинными мастерами. При их помощи ноги в мгновение ока влезали в носки, руки сами продевались в рукава рубахи, сапоги, как по щучьему велению, оказались на ногах. Не прошло и минуты, как одевание уж кончилось, и банщики кланялись и просили бакшиш.

– Сейчас, сейчас… – кивнул им Николай Иванович. – Вот этот черномазый дяденька даст вам, – указал он на армянина и спросил его: – Сколько за все про все следует?

– Давай серебряный меджидие, эфендим. С него тебе еще сдачи будет, – отвечал Карапет и, приняв деньги, принялся рассчитываться.

– Как здесь все дешево! – дивился Николай Иванович. – Ведь серебряный меджидие стоит двадцать пиастров, а двадцать пиастров – полтора рубля.

– Вот тебе еще полтора пиастра сдачи, – протянул ему Карапет.

Но Николай Иванович сунул сдачу в руки банщикам и вместе с Карапетом направился к выходу. Банщики, кланяясь и ударяя себя ладонью по лбу в знак почтения, проводили их до двери, напутствуя благими пожеланиями.

– Какой милый народ эти турки! – проговорил Николай Иванович.

Чаепитие после бани

Дома Николая Ивановича ждал самовар, взятый у турка-кабакджи и уже кипевший на столе. Грязный, нечищеный, он все-таки доставил ему неисчислимое удовольствие.

Входя в комнату, он воскликнул:

– Браво, браво! Наконец-то мы по-человечески чаю напьемся!

Глафира Семеновна сидела уже около самовара и пила чай.

– Знаешь что? – встретила она мужа улыбаясь. – Вся здешняя обстановка и этот самовар напоминают мне ту комнату на постоялом дворе, в которой мы ночевали, когда ездили из Петербурга на богомолье в Тихвин.

– Смахивает, смахивает, – согласился Николай Иванович. – Только там ковров не было, а были простые холщовые половики. Стены тоже похожи. Там литографированный портрет митрополита висел, а здесь армянского патриарха и также засижен мухами. Вот и часы на стене с мешком песка вместо гири. Там тоже были такие часы. Но все-таки эта обстановка мне лучше нравится, чем комната в английской гостинице с верзилами лакеями, разыгрывающими из себя каких-то губернаторов. Ну, наливай, наливай скорей чайку стакашек! – воскликнул он, отирая свое красное потное лицо полотенцем и, перекинув его через шею, подсел к столу.

– Ну, как баня? – спросила Глафира Семеновна.

– Наша лучше. У нас пар, а здесь жар. Да и жара-то настоящего нет.

И Николай Иванович начал рассказывать жене о бане, как он лежал на софе в турецкой чалме на голове и курил кальян и т. п. Но когда дело дошло до ресторана в бане, она воскликнула:

– Вот уж никогда не воображала, что в мусульманской земле даже в бане коньяку можно выпить! Просто невероятно!

Пришел хозяин-армянин, красный как вареный рак, без сюртука и без жилета.

– Давай, барыня-сударыня, и мине чаю, – сказал он, садясь.

В дверях стоял турок-кабакджи, уступивший самовар. Он улыбался, кивал на самовар, бормотал что-то по-турецки и произносил слово «бакшиш».

– Сосед кабакджи за бакшиш пришел. Давай, эфендим, ему бакшиш за самовар, – сказал Николаю Ивановичу Карапет.

– Да ведь мы тебе за него заплатим.

– Все равно ему нужно, душа мой, дать бакшиш.

– Однако бакшиш-то тут у вас на каждом шагу, – покачал головой Николай Иванович, давая два пиастра.

– Турецкий царство любит бакшиш, – согласился Карапет.

Разговор зашел о том, что завтра смотреть в Константинополе, и Карапет, осведомившись о том, что супруги уже видели, решил, что надо осмотреть турецкий базар, а затем проехаться на пароходе взад и вперед по Босфору, заехать в Скутари и побывать на тамошнем кладбище.

Армянин-хозяин и Николай Иванович пили по шестому стакану чаю и готовы были выпить и еще, но Глафира Семеновна начала зевать. Армянин это заметил и сказал:

– Ну, теперь будем давать для мадам спокой. Мадам спать хочет.

Он встал, взял с собой самовар и откланялся.

Глафира Семеновна стала ложиться спать, а Николай Иванович продолжал еще пить чай, допивая оставшееся в чайнике. Через четверть часа он достал из чемодана бювар и дорожную чернильницу, вынул из бювара листок почтовой бумаги и принялся писать письмо в Петербург.

Вот что писал он:

«Любезный друг и приятель Василий Семенович.

Подаю тебе о нас весточку из турецкого далека. Я и жена в Константинополе. Узнав, что мы русские, приняли нас здесь великолепно, и в первый же день мы удостоились приглашения к султану во дворец, где пользовались султанским угощением и смотрели из окон на церемонию «Селамлик», то есть приезд султана в придворную мечеть. От султана к нам приставлен переводчик в красной феске, который ездит с нами всюду на козлах по городу, и мы осматриваем мечети, а турецкие городовые отдают нам честь. Вчера осмотрели знаменитую турецкую мечеть Ая- София, переделанную из православного xpaмa, и видели на стенах замазанные лики угодников, а затем спускались в подземное озеро. Лежит оно под землей на глубине нескольких десятков сажень, и нам пришлось спускаться более трехсот ступеней. Страх и трепет обуял нас. Спускались мы с факелами. Со всех сторон налетали на нас громадныя летучие мыши и вампиры и кровожадно скалили на нас зубы, но мы отбивались от них факелами, хотя один вампир и успел укусить мне ухо. Глафира Семеновна два раза падала в обморок, и ее приводили в чувство, но мы все-таки преодолели все преграды и спустились к озеру. Озеро простирается на несколько верст и находится под сводами, поддерживаемыми несколькими колоннами. Но здесь опять ужас. Смертные скелеты султанских жен древней эпохи, казненных за измену. В древности это было такое место, куда сажали из гаремов турецких женщин, пойманных в неверности пашам или оказывающих им сопротивление при желании выйти замуж по любви. Страшное впечатление! Глафира Семеновна опять упала в обморок. Я зажмурил глаза от страха, схватил ее на руки, и вместе с проводником мы вынесли ее на воздух.

Страшно, но любопытно.

А сегодня был в турецкой бане, откуда час тому назад вернулся и пишу тебе это письмо. Пару у них в бане нет, но жар ужасающий. Пол раскален, и по нем ходят в деревянных башмаках, но я старался доказать силу и мощность русского человека, отринул деревянные башмаки и, к немалому удивлению неверных турок, ходил по полу босиком. И еще странность. Здесь такой обычай у турок, что иностранца, побывавшего в турецкой бане, сейчас же посвящают в чалму, что и на мне исполнили. Я был посвящен в чалму. На мою голову навили ее из полотенец двое турок и уложили меня в чалме на софу, сунув в рот кальян, в каковом положении и заставили пролежать четверть часа.

Ах, Василий Семенович, как жалею я, друже, что ты не с нами!

А за сим письмом прощай! Кланяйся жене.

Известный тебе твой благоприятель Н. Иванов».

Написав это письмо, Николай Иванович стал его запечатывать, улыбнулся и пробормотал себе под нос:

– Пускай читает у себя в рынке соседям. То-то заговорят!

Надписав адрес, он зевнул и стал раздеваться, чтоб ложиться спать.

Глафира Семеновна уже спала крепким сном.

Торг с Нюренбергом

Утро. Светит в отворенные окна яркое весеннее солнце. Супруги Ивановы опять сидят перед самоваром за утренним чаем. В открытые окна с улицы доносятся жалобные выкрики турецких разносчиков, продающих вареную фасоль, кукурузу, хлеб, апельсины. Кричит раздирающим уши криком заупрямившийся вьючный осел внизу около хозяйской лавки. Дочь Карапета Тамара прибирает комнату. Николай Иванович смотрит в книгу «Переводчик с русского языка на турецкий» и практикуется с ней в турецком разговоре.

– Тамара! Слушайте! Экуте! – говорит он.

Девушка вскидывает на него свои прелестные черные глаза и краснеет. Николай Иванович заглядывает в книжку и произносит:

– Босфор вапор не вакыт гидер?[80]

Девушка дает какой-то ответ. Николай Иванович не понимает его и опять спрашивает:

– Постахане кангы соканда дыр?[81]

Опять ответ по-турецки, который он не понимает.

– Да брось ты! – останавливает его Глафира Семеновна. – Ведь что бы она ни ответила, ты все равно ничего не понимаешь.

– Постой, я ей закажу обед. Барышня! Мамзель Тамара! Обед на сегодня… Ойле емейи… Первое… Суп… Сорба…

Девушка кивнула.

– Не стану я ихнего супа есть, – проговорила Глафира Семеновна. – Пусть жарит, по-вчерашнему, бифштекс.

– А курицу с рисом будешь есть? – спросил муж.

– Ну, вареную курицу, пожалуй…

– На второе… Икинджи… – загнул Николай Иванович два пальца и прибавил: – На второе курица – таук… вареная… Постой, как варить-то по-турецки? Циширмек. С рисом… Где тут рис? – перелистал он. – Вот рис… Пириндж… Итак, с пириндж… На третье… Угюнджю…

– Да лучше же мы закажем ее отцу обед, а он ей переведет, – опять остановила мужа Глафира Семеновна. – Ведь она все равно ничего не понимает.

– Вздор. Все понимает. Видишь, смеется!

Стук в дверь. Вошел Нюренберг.

– А! Где это вы пропадали?! – воскликнул Николай Иванович. – Что ж вы вчера-то?.. Принесли счет? Нам нужно посчитаться.

– Я, эфендим, был вчера, но вы такого сладкого сон спали… – начал Нюренберг.

– А подождать не могли? Ну-с, давайте считаться… Я вам выдал шесть золотых по двадцати франков и четыре раза давал по серебряному меджидие…

– С вас, эфендим, еще следует сорок франков и десять с половиной пиастры. Ну, пиастры, аллах с ними! Я на этого сумма делаю скидку, – отвечал Нюренберг и махнул рукой.

– Сколько? Сколько с меня следует? – вспыхнул Николай Иванович.

– Сорок франков. Двух золотых.

– За что?

Нюренберг приблизился к столу и заговорил:

– Я, эфендим, себе считаю только по десяти франков в день… Это у нас такса для всех проводников. Три дня – тридцать франков. Третьего дня, вчера, сегодня…

– Но ведь сегодня-то еще не началось, да мне сегодня вас и не надо. Меня будет сопровождать по городу здешний хозяин.

– Здешнего хозяин? – сделал гримасу Нюренберг и прибавил: – Берите хоть десять здешнего хозяин. Пусть вас надувают. Но сегодня я своего день все-таки потерял, кто ж меня теперь в одиннадцатого часу возьмет!

– Ну хорошо, хорошо. Тридцать франков… Но куда же остальные-то деньги вы растратили? – спросил Николай Иванович.

– Экипаж от первого ранга с лучшего арабского лошади… Билеты, купленного у турецкого попы для мечетей, – перечислял Нюренберг. – Четырех мечети по меджидие – четыре меджидие. Двух персон – восемь серебряного меджидие.

– Чего? Двух персон? Да ведь сам же ты мне рассказывал, что сколько бы персон ни было – все равно в мечеть за вход одно меджидие.

– Пхе… фуй… Никогда я такого глупости не говорил.

– Однако ты, полупочтенный, говорить говори, да не заговаривайся! Я глупостей тоже не говорю! – крикнул Николай Иванович на Нюренберга. – Ведь ты ограбить меня хочешь.

– Я ограбить? О, нет такого честного человек, как Адольф Нюренберг! Вот моего счет. Турецкого ресторан, где мы были, стоит один и с половиной луидор… Вино… Бакшиш направо, бакшиш налево. Турецкого портье на Селамлик… Портье от консул… Турецкого полицейский на статьон железного дорога… Театр… Турецкого… Эх, эфендим! Мы в городе Константинополь, где на каждого шаг бакшиш! – воскликнул Нюренберг.

– Ну, так подсчитывай же сколько. Какие бакшиши были? Считай! – перебил его Николай Иванович, начинавший терять терпение.

Тут Нюренберг начал читать такой пространный список бакшишей, упоминая про турецких попов, турецких дьяконов, турецких дьячков и сторожей, что даже Глафира Семеновна ему крикнула:

– Довольно! Надоели! Николай! Да рассчитайся с ним, и пусть он уходит! – обратилась она к мужу.

– Весь твой счет – вздор, пустяки и одна надувальщина! Брось его и говори, сколько я тебе должен по-настоящему, – строго сказал Нюренбергу Николай Иванович.

– Двадцать пять франков давайте – и будет нашего счета конец, – произнес Нюренберг.

– Ах, еврюга, еврюга! Еще пятнадцать франков спустил, – покачал головой Николай Иванович. – Вот тебе серебряный меджидие – и пошел вон!

Крупная серебряная монета зазвенела на столе. Нюренберг взял ее и сказал:

– Какого вы скупого господин! А еще русского человек!

– Вон!

Нюренберг не уходил.

– Дайте бакшиш, эфендим. Я бедного, семейного человек, – произнес он, кланяясь.

– Вот тебе два сербских динара и проваливай!

Нюренберг поклонился и медленно вышел из комнаты, но через минуту опять заглянул в дверь и поманил к себе Николая Ивановича улыбаясь.

– Эфендим, пожалуйте сюда на два слова.

– Что такое? – вскочил Николай Иванович. – Говори.

– Не могу так. По секрету надо.

Николай Иванович вышел к нему в другую комнату. Нюренберг наклонился к его уху и прошептал:

– Вы хотели турецкого гарем видеть. За десять золотого монет могу вам показать гарем. Если захотите посмотреть, пришлите только в нашего готель за Адольф Нюренберг.

– А ну тебя в болото!

Николай Иванович махнул ему рукой и ушел, хлопнув дверью.

– Что такое? Об чем это такие секреты? – спросила мужа Глафира Семеновна.

Тот сначала замялся, но потом нашелся и ответил:

– Предупреждает… Да что! Глупости. Говорит, чтобы я смотрел в оба, а то армянин здешний меня надует.

В дверях стоял Карапет и говорил:

– Торопись, эфендим! Торопись, дюша мой, мадам! Пора одеваться. Сейчас на турецкого базар пойдем, феску и ковер для эфендим покупать.

Сам Карапет был уже в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и в черной косынке, туго намотанной на шее. Феска на голове его была новая, не линючая.

Турецкий базар

И вот супруги Ивановы шествуют по улицам Стамбула в сопровождении их квартирного хозяина армянина Карапета, направляясь к турецкому базару. Карапет важно идет впереди, опираясь на толстую палку, сталкивает лежащих на тротуаре собак, разгоняет мальчишек, загораживающих дорогу, оборачивается к супругам и рассказывает, как называются улицы и дома, по которым они проходят. Попадаются им лавки ремесленников с сидящими на порогах хозяевами и непременно что-нибудь мастерящими. Вот портной в серебряных очках на носу и в феске, повязанной по лбу тряпицей, сидит поджав ноги на коврике и шьет суконные синие шаровары. Два-три тоже шьющих черноглазых турчонка сзади него. Вот кузнец или слесарь точит топор на точиле, а в глубине лавки виднеется маленький горн с тлеющими в нем угольями. На дверях висят заржавленные клинки сабель, ятаганов без рукояток, засовы для дверей, замки и еще подальше войлочных дел мастер. Его прилавок поставлен совсем в дверях, и на нем он расправляет красные фески, вздетые на металлические колодки.

– Вот фески продают! – воскликнул Николай Иванович. – Надо мне купить одну на память, – сказал он Карапету, останавливаясь около лавки. – Карапет Аветыч, пожалуйста, сторгуй.

– Можно… – отвечает армянин. – Тут сам мастер, сам и продает, а потому дорого не возьмет. Снимай шапку, дюша мой, эфендим.

Турок-фесочник инстинктивно понял, что для эфендима требуется, и, прежде чем Николай Иванович снял с себя барашковую скуфейку, вынул уже из-под прилавка картонку и стал выкидывать из нее фески. Карапет щупал их и плохие откидывал. Николай Иванович стал примерять отобранные. Карапет поправлял их на его голове, надвигая на затылок, и говорил:

– Вот как богатый эфендим феска носить должен. А на лоб феска – так это значит, что у эфендим долги много. Гляди на нас, дюша мой. Гляди в мои глазы. Хорошо, совсем Николай-бей выглядишь.

– Послушай, Николай… На что тебе феска?.. Оставь. Не покупай… – сказала Глафира Семеновна мужу.

– Нет-нет… Я желаю, душечка, купить на память. В Петербурге я буду в ней на даче по саду гулять, на балконе сидеть… Почем? – спросил Николай Иванович армянина.

– Давай серебряный меджидие… Он тебе еще сдачи даст.

Николай Иванович подал турку меджидие, но турок требовал еще. Армянин сдернул с головы Николая Ивановича феску и кинул прямо в бороду турку, сказав своему постояльцу:

– Пойдем, дюша мой, в базар. Там дешевле купим.

Они взяли деньги и стали отходить от лавки. Турок выскочил из-за прилавка, схватил Николая Ивановича за руку и совал ему феску. Но оказалось, что турок соглашается отдать феску за меджидие, а армянин требует с меджидие сдачи два пиастра, вследствие чего армянин вырвал из рук Николая Ивановича феску и опять кинул ее турку в бороду. Они сделали уже несколько шагов от лавки, но турок нагнал их, вручил снова феску и при ней серебряный пиастр. Карапет стоял на своем и требовал не один, а два пиастра сдачи, но Николай Иванович сунул турку меджидие, и феска была куплена.

– Карапет! Глаша! Я надену теперь феску на голову, да так и пойду на базар, а шапку спрячу в карман, – сказал Николай Иванович. – Ведь можно, Карапет Аветыч?

– А отчего нельзя, дюша мой? – отвечал армянин. – Иды, иды… Первый почет тебе будет. – И он надел на своего постояльца феску.

– Николай! Полно тебе дурака-то ломать! Ну, тебе не стыдно! Словно маленький, – протестовала Глафира Семеновна, но муж так и остался в феске.

Они продолжали путь. По дороге попалось старое турецкое кладбище с полуразвалившеюся каменной оградой, кладбище, каких в Стамбуле много. Из-за ограды выглядывали две закутанные турчанки со смеющимися молодыми глазами. Они пришли навестить могилы своих родственников, сидели около памятника и ели из бумажного кулька засахаренные орехи, глядя на прохожих.

– Смотри-ка, как стреляют глазами в прохожих! Не хуже наших барышень, – указал жене Николай Иванович.

– Для турецкая дамы только одна прогулка и есть, дюша мой, что на кладбище. Никакого другой гулянья нет, – заметил Карапет.

– Нет, я к тому, что кокетки…

– Первый сорт. Они нам и свое лицо показали бы, дюша мой, но на нас с тобой фески, и они думают, что мы мусульман. А не будь на нас фески, они сдернули бы вуали и показали бы лицо. «Вот, смотри, какая я душка- турчанка!»

Но вот и знаменитый константинопольский турецкий базар. Супруги Ивановы очутились на нем как-то незаметно. Они перешли из узкой некрытой улицы с лавками направо и налево и торговцами-разносчиками, продающими с рук разную ветошь, в крытую улицу со сводами. И здесь были лавки, но торговцы уж сидели не на порогах, а на покрытых коврами прилавках, которые в то же время служили и прилавками для продажи товаров и диванами для хозяев. Некоторые, сидя, спали.

– Египетские лавки, – сказал Карапет. – Тут нет купцы с Египет, но всякий товар из Египта. Тут товар для аптеки, краски… Трава есть, гвоздика есть, перец есть.

– Москательные товары… – поправил Николай Иванович.

– Вот-вот, дюша мой… Москательный товар. Тут большого партий продают.

– Оптовые торговцы.

– Вот-вот, дюша мой…

Воздух был удушливый. Пахло мятой, серой и эфирными маслами.

– Карапет Аветыч, мне непременно нужно купить турецкие туфли, шитые золотом и без задков! Такие туфли, какие турчанки носят, – заявила Глафира Семеновна.

– Турчанки, дюша мой, мадам, теперь носят туфли на французский каблуки и самый модный фасон, – отвечал тот.

– Да что вы! Но ведь можно же все-таки найти настоящие шитые турецкие туфли?

– Совсем, барыня-сударыня, этот турчански манер у турчански дамы из моды вышел, но мы будем искать. Это дальше, в другие ряды, а здесь нет.

Пошли фруктовые и зеленные ряды. Лавки были мельче и уже. Груды апельсинов, яблок, груш, бананов, ананасов выглядывали из лавок и лавчонок. На порогах стояли открытые мешки и ящики с миндалем, орехами, фисташками. Над дверями висели гирляндами связки лука, чеснока, баклажанов и томатов.

Карапет указал на все это и торжественно сказал:

– Наш товар. Здесь и мы, дюша мой, покупаем для свой лавка. Большущего базар!

– Ну, это что! Такие-то ряды и у нас в Петербурге на Сенной площади есть, – сделал гримасу Николай Иванович. – А ты покажи, где ковры-то продаются. Я ковер купить хочу. Нельзя же из Константинополя уехать без турецкого ковра.

– Ковры, дюша мой, дальше, – отвечал армянин. – Ты знаешь, дюша мой, что такое турецкий базар в Стамбуле? По турецкий базар надо ходить целый день с утра и до ночи, и все равно, дюша мой, все не обходишь – вот что турецкий базар! Ну, идем ковер покупать.

Он свернул в сторону и потащил супругов по целому лабиринту узких рядов, где торговали стеклянной, фарфоровой и медной посудой. На порогах лавок стояли продавцы и зазывали покупателей, даже хватая за руки.

Покупка ковра

– Батюшки! Да это совсем как наш Апраксин рынок в Питере! – проговорил Николай Иванович, когда один из черномазых приказчиков в феске и куртке поверх широкого пестрого пояса, схватил его за руку и тащил к уставленному кальянами прилавку, на котором тут же стояли и два медных таза, наполненные глиняными трубками. – Чего ты, эфиопская рожа, хватаешься! – крикнул он приказчику, вырывая от него свою руку. – И ведь как ухватил-то! Словно клещами стиснул, – обратился он к Карапету.

Но Карапет уже ругался с приказчиком и грозил ему палкой. В свою очередь показывал Карапету кулак и приказчик. С обеих сторон вылетали гортанные звуки. На подмогу к приказчику пришли еще два голоса, принадлежащие двум пожилым туркам.

– Отчего ты не купил у него две трубки на память? – заметила мужу Глафира Семеновна. – Такую безделушку приятно подарить и кому-нибудь из знакомых, как гостинец из Константинополя.

– Так-то так. Там были даже и кальяны. А я непременно хочу себе кальян купить.

– Барыня-сударыня! Все мы это дальше у знакомый армянин купим, – отвечал Карапет и вел своих постояльцев дальше.

Начались ряды лавок с ситцами и бумажными материями. Выставок товара в смысле европейском не было, потому что турецкие лавки не имеют окон и витрин, но с прилавка висели концы материй от раскатанных и лежащих на прилавках кусков. Развевались такие же концы материй и около входов. Глафира Семеновна взглянула на материи и воскликнула:

– Смотрите, смотрите! Товар-то наш, русский. Вот и ярлыки Саввы Морозова с сыновьями. Вон ярлык Прохоровской мануфактуры.

К ней подскочил Карапет и стал объяснять:

– Ничего своего у турецкий народ нет, госпожа-мадам, барыня-сударыня. Ситцы и кумач красный из Москвы, башмаки и сапоги из Вены, резинковые калоши из Петербург, бархат, ленты и атлас из Парижа привезены. У турков что есть свой собственный? Баранина есть свой собственный для шашлык, виноград есть свой собственный, всякая плод свой собственный, ковры свой собственный, а больше ничего, мадам-барыня. Чулки и носки даже вязать не умеют. Только вуаль и платки турчанские дамы вышивают.

Наконец начался и ковровый ряд. Целые горы сложенных наизнанку ковров и ковриков лежали около лавок. Почему-то в ковровых лавках торговали и старым оружием в виде сабель и ятаганов в линючих бархатных ножнах. Над коврами висели старинные кремневые пистолеты с серебряными рукоятками.

– Вот тут у меня, эфендим, есть самого честный турецкий человек. У него мы ковер для тебя и посмотрим, – сказал Карапет. – Но ты, дюша мой, должен знать, что и с самый честный турок ты должен торговаться. Турецкий купцы это любят. Он тебя, дюша мой, не надует, не даст гнилой товар, но если он спросит с тебя сто пиастры – давай ему пятьдесят, а потом прибавляй по два- три пиастры. Понял, дюша мой?

– Еще бы не понять! А только я попрошу уж тебя торговаться. А мне где же! – отвечал Николай Иванович.

– Вот мы два-оба, дюша мой, и будем торговаться. Самым учтивым манером торговаться будем. Этот турок, когда здесь два года тому назад земля тряслась и каменный лавки падали, под камни два дня без питья и еды лежал и жива, и здорова остался. Когда, дюша мой, его вынули из камни, все его соседи сказали: «Машалах![82] Это его Аллах за большой честность спас».

– Это во время землетрясения? – спросила Глафира Семеновна.

– Да, в землетрясение! О, тут два сто лавок упали. Пять сто человек убили и ушибли. О, тут, дюша мой, мадам, барыня-сударыня, страшное дело было!

И, рассказывая это, Карапет остановился около невзрачной лавки и стал приглашать своих постояльцев войти в нее. В глубине лавки на стопке сложенных ковров сидел, поджав под себя одну ногу, седобородый почтенный турок в европейском пальто и в феске. Он тотчас же встал с импровизованного дивана, протянул руку армянину и, бормоча что-то по-турецки, стал кланяться супругам, прикладывая ладонь руки к феске. Николай Иванович вынул из кармана заранее приготовленную бумажку с турецкими словами и сказал купцу:

– Хали… Сатын… Альмак…[83]

– Сказано уж ему, сказано, дюша мой… – заявил Николаю Ивановичу Карапет.

Купец, бормоча что-то по-турецки, вытащил из-за прилавка табурет с перламутровой инкрустацией и предложил Глафире Семеновне на него сесть, а мужчинам указал на стопку ковров, лежавших около прилавка. Затем захлопал в ладоши. Из-под висящего ковра, отделяющего переднюю лавку от задней, выскочил мальчик лет тринадцати в куртке и феске. Купец сказал ему что-то, и тот мгновенно выбежал из лавки. Купец начал развертывать и показывать ковры, расстилая их на полу, и при каждом ковре вздыхал и говорил по-русски:

– Ах, хорошо!

– Только одно слово и знает по-русски, – заявил Карапет.

Ковры начал купец показывать от двухсот пиастров ценой и переходил все выше и выше. Супруги выбирали ковры, а Карапет переводил разговор. Нарыта была уже целая груда ковров, когда Николай Иванович остановился на одном из них и спросил цену. Купец сказал, поплевал на руку и для чего-то стал гладить ковер рукой.

– Шесть сто и пятьдесят пиастры просит, – перевел Карапет.

– Постой… сколько же это на наши деньги? – задал себе вопрос Николай Иванович, сосчитал и сказал: – Около пятидесяти рублей. Фю-фю-фю! Это дорого будет. Триста пиастров… уч-юз… – сказал Николай Иванович.

Продавец улыбнулся, покачал головой и заговорил что- то по-турецки.

– Он просит, дюша мой, подождать торговаться, пока угощение не принесут, – перевел Карапет.

– Какое угощение? – спросила Глафира Семеновна.

– Кофе принесут. Он учтивый человек и хочет показать вам учтивость, дюша мой.

И точно. Сейчас же влетел в лавку запыхавшийся мальчик с подносом, на котором стояли четыре чашки черного кофе, и поставил поднос на прилавок. Торговец стал предлагать жестами выпить кофе. Супруги благодарили и взяли по чашечке.

– Не подмешал ли чего сюда малец-то? – проговорила Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! С какой же стати? – возразил Николай Иванович. – А только этим угощением он нас как-то обезоруживает торговаться.

Карапет, услыша эти слова, махнул рукой.

– Фуй! – сказал он. – Торгуйся, дюша мой, сколько хочешь. Турки это любят.

– Так сколько же, почтенный, последняя-то цена? – спросил Николай Иванович. – Я надавал триста пиастров.

Турок что-то ответил. Армянин перевел:

– Шестьсот его последняя цена. Он говорит, что это старинный ковер и был когда-то во дворце султана Мурата.

– Ну, триста пятьдесят. Уч-юз и эхли… – сказал Николай Иванович, прихлебывая кофе.

– Много прибавляешь, много прибавляешь, дюша мой, – заметил ему Карапет. – Алтныш.

Торговец махнул рукой и прибавил:

– Бешьюз.

– Бешьюз – это пятьсот. На пятьсот уж спустил. Все- таки, дорого. Уч-юз.

– Дерт-юз… Саксон.

– Четыреста восемьдесят, – перевел армянин. – Ковер хороший, очень хороший. Давай, эфендим, сразу четыреста и уходи. Он отдаст. Дерт-юз… – объявил он турку, допил чашку кофе и стал вылизывать из нее языком гущу.

Супруги начали уходить из лавки, турок испугался и закричал по-турецки, что отдаст за четыреста тридцать пиастров.

– Ни копейки больше! – покачал головой Николай Иванович.

Купец выскочил из-за прилавка и стал махать руками, прося супругов остановиться. Компания остановилась. Турок довольно долго говорил по-турецки, очевидно расхваливая ковер и прося прибавки.

– Он, дюша мой, просит десять пиастра прибавки на баня, – перевел Карапет. – Дай ему еще пять пиастры.

– Беш! – крикнул Николай Иванович и растопырил пять пальцев руки.

Турок схватил ковер, подбежал к Николаю Ивановичу и набросил ему его на плечо.

Ковер был куплен. Супруги начали рассчитываться. Появились еще четыре чашки кофе. Купец стал показывать шитые шелком атласные салфетки, подушки, шитые золотом по бархату, вытащил из-под прилавка громадный азиатский кремневый пистолет.

У Глафиры Семеновны разбежались глаза на вышивки, и она присела к прилавку их рассматривать.

Глафира рассердилась

Наступил третий день пребывания супругов Ивановых у армянина Карапета. Николай Иванович проснулся прежде своей жены, проснулся довольно рано и с головной болью. С вечера, за ужином, он, как говорится, урезал изрядную муху с Карапетом. Карапет принес к ужину полуведерный глиняный кувшин местного белого вина, уверяя, что это такое легкое белое вино, что уподобляется русскому квасу. Супруги пригласили Карапета ужинать вместе с ними. Он был очень доволен, остался, сам приготовил какой-то особенный шашлык, и в конце концов Николай Иванович вместе с ним выпили весь кувшин вина, невзирая на все протесты Глафиры Семеновны. Белое местное вино оказалось, однако, далеко не квасом. Когда половина кувшина была выпита, Николай Иванович начал дурачиться: навил себе на голову чалму из азиатской шелковой материи, купленной на базаре в Стамбуле, надел черногорский широкий пояс, приобретенный там же, и, заткнув за пояс третью покупку – старинный пистолет со сломанным кремневым курком, закурил кальян и сел вместе с армянином на ковер, на пол, чтобы продолжать пить по-турецки. Когда же кувшин с вином они кончили, армянин стал тащить Николая Ивановича в Галату в кафешантан, где обещался ему показать каких-то черноглазых «штучек». Глафира Семеновна рассердилась, вспылила и выгнала армянина, а Николай Иванович, совсем уже пьяный, свалился на софу и уснул в чем был, то есть в чалме, в черногорском поясе и со старинным азиатским пистолетом за поясом.

Проснувшись под утро, Николай Иванович устыдился своего костюма, сбросил с себя все, разделся, лег спать, но ему уж не спалось. Голова трещала, во рту было сухо, хотелось пить, а пить было нечего. Он начал есть оставшиеся с вечера апельсины. Съел два, но убоялся расстройства желудка и остановился. Внизу в армянской мясной лавке уже проснулись. Слышались голоса. Можно было бы велеть поставить самовар и пить чай, но это значило бы разбудить Глафиру Семеновну, которая спала сладким утренним сном. Николай Иванович опять встал, потихоньку оделся и стал рассматривать вчерашние покупки: трубки, кальян, шитые золотом по бархату и атласу салфетки, шитый золотом сафьянный товар для туфель – и раскладывал все это на столе.

Вдруг сзади него послышались слова:

– Чего ты спозаранку-то вскочил? Или опять спозаранку нахлестаться хочешь?

Николай Иванович вздрогнул и обернулся.

Глафира Семеновна смотрела на него заспанными глазами.

– Зачем же нахлестываться? Просто не спалось, – отвечал Николай Иванович. – А вот теперь разбираюсь во вчерашних покупках. Какая прелесть этот ковер, который мы купили! А ведь он нам достался только за тридцать рублей.

– Прелесть, а сам вчера его залил вином.

– Ни боже мой! Чист он и свеж… Ни одного пятнышка. А как жаль, что мы вчера нигде не нашли готовых турецких дамских туфель без задников. Говорят, что только в Скутари на рынке можно их получить. Впрочем, ведь мы поедем в Скутари…

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – строго крикнула Глафира Семеновна. – Я вчерашнее помню. И где, где только ты не ухитришься напиться! Приехали в Константинополь… Мусульманский город… На каждом шагу мечети… Закон запрещает туркам вино, а ты… – И полились нотации.

Глафира Семеновна одевалась и точила мужа. Николай Иванович слушал и молчал. Наконец он спросил:

– Можно велеть приготовить самовар?

– Вели. Но вот тебе мой сказ: как только ты с армяшкой еще напьешься – сейчас мы собираемся, на пароход и едем в Ялту. Лучше там проживем лишнюю неделю.

– Душечка, мы еще и половины Константинополя не видали. Кроме того, надо съездить на Принцевы острова, в Скутари, на гулянье на Пресные воды.

– Черт с ним, с Константинополем!

– Но ведь ты так стремилась сюда, так хотела…

– Я думала, он трезвый город, а он пьянее Нижнего Новгорода во время ярмарки.

– Из-за одной-то выпивки, да так казнить город! Ай- ай-ай!

Николай Иванович покачал головой и, выйдя на лестницу, велел встретившейся ему Тамаре подавать самовар.

Нотации продолжались, но их прервал появившийся Карапет. Он сам внес самовар, поставил его на стол, поклонился супругам и сказал Николаю Ивановичу:

– Помнишь, что вчера обещал, дюша мой, эфендим? Как родиться, дюша мой, у твоей барыни-сударыни сын – сейчас Карапет к тебе его в Петербург крестить приедет. По рукам вчера хлопнул – значит, верно, – обратился он к Глафире Семеновне.

– Подите вы! Мало ли что с пьяных глаз говорится! – отвернулась от него та.

Заварили чай. Карапет не уходил. Он свернул папироску и подсел к столу.

– Давай, мадам, барыня-сударыня, и мне чаю, – сказал он. – Голова у Карапетки болит. Но Карапетка ой-ой какой молодец! Он принес и лекарство.

Армянин полез в карман шаровар и вытащил оттуда маленькую бутылочку.

– Что это? Коньяк? Ни за что не позволю в нашей комнате пить! – воскликнула Глафира Семеновна.

Армянин выпучил глаза.

– Отчего, барыня-сударыня, ты сегодня такой петух? – спросил он.

– Оттого что не желаю, чтобы у нас было пьянство.

– Пьянство! Фуй! Зачем такие кислые слова, дюша мой? Я хочу полечить себя и твой муж, дюша мой.

– А я не позволяю.

Армянин покачал головой и спрятал бутылку в карман.

– Ох, какой строгий у тебя мадам, дюша мой, эфендим! – обратился он к Николаю Ивановичу. – Совсем такая же орел, как мой покойница жена.

Все молча пили чай.

– Ну, через час надо в Скутари ехать, – сказал наконец Карапет.

– Я не поеду, – обрезала Глафира Семеновна, сидя надувшись.

– Как не поедешь, дюша мой, кума мой милой? Вчера обещалась ехать. А туфли покупать? А кладбище смотреть? А дервиши турецкие видеть?

– Да ведь вы опять напьетесь, потом и возись с вами. Какое мне удовольствие с пьяными ездить?

– Глаша, да где же можно напиться-то на кладбище? Ведь мы на кладбище едем, турецкое кладбище посмотреть, – начал уговаривать Глафиру Семеновну муж.

– Кто вас знает! Вы и на кладбище вино найдете!

– Ну вот… Ну, полно… Да ведь там, на кладбище, мусульманский монастырь, монастырь дервишей.

– Ах, уж я теперь и в мусульманские монастыри не верю! – махнула рукой Глафира Семеновна, но все-таки сдалась. – Ну вот что… – сказала она. – Я поеду в Скутари. Но как только я увижу, что вы хоть один глоток вина сделаете – сейчас же я домой и уж завтра же вон из Константинополя!

Поплыли к Скутари

Армянин Карапет опять в новом черном сюртуке без признаков белья, в феске и с суковатой палкой. Николай Иванович в барашковой шапке – скуфейке и в легком пальто. Глафира Семеновна нарядилась в лучшее платье и надела венскую шляпку с целой горой цветов. Они по Новому мосту направились к пароходной пристани, чтобы ехать на азиатский берег, в местечко Скутари, расположенное против Константинополя. На пароходную пристань сходить надо было с моста. Она прислонена к двум железным мостовым плашкоутам. На мосту по-прежнему теснота. По-прежнему пестрые костюмы разных азиатских народностей и турецких женщин напоминают маскарад. Балахонники собирают проездную дань с экипажей и вьючных животных, но супругов Ивановых Карапет ведет пешком, так как мост и пристань находятся от их жилища сравнительно близко. Армянин говорит Николаю Ивановичу:

– За коляска и за проезд по мосту у тебя, дюша мой, двенадцать пиастры в кармане остались, а на эти деньги мы можем на пароходе у кабакджи выпить и голова своя поправить.

– Тс… – подмигивает ему Николай Иванович, чтобы тот молчал, и кивает на жену.

И вот они на старом, грязном турецком пароходе, перевозящем публику из Константинополя в Скутари и делающем рейсы по Босфору вплоть до входа в Черное море и обратно. Публики много. Во втором классе, через который пришлось проходить, сидят прямо на полу, поджав под себя ноги, закутанные турецкие женщины из простонародья, некоторые с ребятишками. Ребятишки пищат, ревут, запихивают себе в рот куски белого хлеба или винные ягоды.

Некоторые турки из палубных пассажиров улеглись на полу на брюхо и, как сфинксы, лежат на локтях, подняв голову. Шныряют с замазанными сажей лицами кочегары и матросы в фесках. Пароход шипит машиной, стоит турецкий и греческий говор.

Билеты взяты первого класса, и супруги в сопровождении Карапета проходят в первый класс.

Каюта первого класса помещается в рубке и делится на две части – общую и дамскую. Над входом в дамскую каюту под турецкой надписью французская надпись: «Harem».

– Глаша! Смотри… Гарем… – указал Николай Иванович жене на надпись, как-то особенно осклабился и спросил Карапета: – Что же это за гарем?

– Гарем значит дамски каюта, эфендим. Если мадам, барыня-сударыня, хочет спать в дамски каюта – она может.

– А мы?

– Ой нет! Турки за это побьют, – отвечал Карапет.

В общей каюте первого класса, состоящей из просторной комнаты с диванами по стене и столами перед ними, сидели фески в усах и бородах, толстые и сухопарые, курили, читали газеты и пили кофе из маленьких чашечек, которые разносил слуга в феске, без пиджака и жилета и в пестром полосатом шерстяном переднике. Были здесь и закутанные турецкие дамы с закрытыми черными и белыми вуалями лицами, очевидно предпочитающие сидеть с мужчинами, чем в отдельной дамской каюте. Тут же в каюте турок в чалме продавал ковры. Он держал один из них на плече и кричал по-турецки и по-французски стоимость ковра.

– Вот, дюша мой, купец с ковры пришел дураков искать, – указал армянин супругам.

– Отчего же дураков? – спросила Глафира Семеновна.

– На базар в Стамбуле ковер стоит триста пиастры, а здесь он его приезжему человек из Европы за пятьсот продаст.

Пароход тронулся. Николай Иванович сказал:

– Чего ж мы здесь сидим-то? Надо идти на палубу виды смотреть.

Армянин встрепенулся.

– Идем, идем, эфендим. Здесь, дюша мой, на берег картины первый сорт, – проговорил он и повел супругов на верхнюю палубу, находившуюся над рубкой каюты.

Плыли по Золотому Рогу. Налево и направо, на Стамбул и на Перу и Галату, открывались великолепные виды. Причудливые постройки всех архитектур стояли террасами по берегам и пестрели то там, то сям темной зеленью кипарисов. Сады в Константинополе, хоть и маленькие, ничтожные, чередуются с постройками. Пароход шел близ стамбульского берега. Видно было, что цвел миндаль розовым цветом, облепились, как ватой, своим обильным цветом вишневые деревья. На горе красовалась Ая-София среди своих минаретов. Погода стояла прелестная. Светило яркое вешнее солнце. Продувал легкий ветерок.

– Глубоко здесь? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Дна не достать. Тысяча фут, дюша мой. Пароход пойдет ко дну – прощай, не достать. Провалился тут раз чрез мост наша один с каретой. Ехал домой ночью с хорошенькая француженка. А мост был разведен. Паша был пьян, кучер был пьян, французская дама была пьяная. Им кричат: «Стой», а паша не слушает, кричит: «Пошел». И провалились в воду. Три недели англичане искали – ни паша, ни карета, ни французская дама, ни кучер, ни лошади – ничего, дюша мой, не нашли.

Глафира Семеновна слушала и пожимала плечами.

– Да это совсем пьяный город! – сказала она. – Ну мусульмане! Стало быть, здесь и свинину продавать позволяют, если насчет вина такая распущенность?

– Самый лучший, самый первый свинья есть, – отвечал Карапет. – Хочешь, дюша мой, мадам, сегодня тебе к обед Карапет самый лучший котлеты от свиньи подаст?

Пароход вышел из Золотого Рога, вошел в Босфор и стал перерезать его по направлению к берегу Малой Азии. Показалась знаменитая средневековая башня Леандра, стоящая посреди пролива на скале.

Ловкий маневр

– Это что за штука из моря вырастает? – задал вопрос Николай Иванович, указывая на башню.

– А это, дюша мой, Кис-Кулеси, – отвечал Карапет.

– Это что же обозначает?

– Такого турецкого название. Кис-Кулеси – это девочкова башня. Тут девочка одна жила, а потом выросла и большая девиц стала. О, это целый история! Слушай, дюша мой, слушай, мадам, барыня-сударыня. Жила одна девочка от султан… Нет… Жил султан, и у него была дочь, девочка, которую султан так любил, так любил – ну, как своя сердце любил. И прочитали по звездам ученые люди, мадам, что эту девочку укусит змея и она помрет. Султан испугался и перестал и пить, и есть, и спать. Стал он думать, как ему своя девочка от змей спрятать, – и выдумал он, дюша мой, эфендим, построить вот на этого скала вот эта башня Кис- Кулеси.

– Однако, Карапет Аветыч, ты хороший сказочник, – заметил Николай Иванович. – Не правда ли, Глаша?

– Слушай, слушай, дюша мой… Зачем ты мине мешаешь? – тронул его за руку Карапет и продолжал: – Выстроил султан этого башню, посадил туда девочку и сказал: «Ну, уж теперь никакой змея ее не укусит». Год один живет девочка в башня, еще год живет в башня, третья год живет в башня – и стала она уж не девочка, а самая лучшая, самая красивая девиц вот с такие большие глазы. Живет. Выходит на балкон башни и гуляет. А тут по Босфор ехал на своем корабля персидский принц, увидал эту девушку и влюбился, дюша мой, влюбился самым страшным манером с своего сердца. Хочет говорить с девушка сладкие, миндальные слова, а к девушка его не пускают. И стал он говорить с ней через цветы. Знаешь, дюша мой, мадам, что значит разговор через цветы? – спросил Карапет Глафиру Семеновну.

– Нет, не знаю. А что? – спросила та, заинтересовавшись рассказом и перестав дуться на Карапета.

– Один цветок значит одно слово, другой цветок другое слово… – пояснил Карапет. – И послал он корзинку цветов ей, дюша мой, мадам, а в корзинке такие цветы, которые значут такие слова: «Девушка мой милый, я тебя люблю, мое сердце»…

– Ах, теперь я понимаю! Это язык цветов! – воскликнула Глафира Семеновна…

– Вот-вот, дюша мой. Язык цветов… Стала девушка, султанского дочь, читать по этим цветам – и вдруг, дюша мой, из корзинки выскочила змея и укусила девушку за щека.

– Боже мой! Откуда же змея взялась? – быстро спросила Глафира Семеновна.

– Судьба, мадам, барыня-сударыня, судьба. На небе было написано, что змея укусит – змея и укусила. Судьба.

Карапет указал пальцем на небо.

– Ну и что же девушка? Умерла? – задал вопрос Николай Иванович.

– Как змея укусила, так сейчас девушка умерла.

– А принц?

– Узнал принц персидский, что девушка умерла, взял ятаган и хотел убить себя, дюша мой. Взял ятаган и думает: «Попрошу я у султана, чтоб мне с его девушка проститься». Подал прошение, и султан позволил ему с девушка проститься. Сейчас принц подъехал в своего корабль к башне, вошел в комната и видит, что лежит на постели девушка, а сама как живой лежит и только на щека маленький пятнышко от змеи. Принц подошел, хотел поцеловать девушка и думает: «Возьму я этот яд от змеи из щека девушка себе в рот и тоже умру от змеи». Поцеловал девушка в щека, в самого пятнышко, и стал сосать со щека яд от змеи. Яд пососал и вдруг видит, что девушка жива. Встает эта девушка и говорит ему: «Спасибо, дюша мой, спасибо тебе, принц, сердце мое, ты спас меня от смерть. Ах, где мой папенька-султан? Пусть он придет и скажет ему сам от своего души спасибо».

– Ну и кончилось все свадьбой? – перебила Карапета Глафира Семеновна.

– Да, свадьбой. А ты почем знаешь, мадам, дюша мой? – удивился Карапет.

– Так всегда сказки кончаются.

– Верно, свадьбой. Ну, султан отдал своя девочка замуж за принц персидский, а башня так и осталась называться «Девочкова башня». Вот и все. Теперь в ней морской заптий живут и чиновники от турецки таможня.

Пароход миновал Кис-Кулеси, или Леандрову башню, и приближался к малоазиатскому берегу. Дома Скутари, расположенные по нагорью, очень ясно уже вырисовывались среди зелени кипарисов. Николаю Ивановичу сильно хотелось юркнуть с Карапетом в буфет и выпить коньяку, чтобы поправить больную голову, но он не мог этого сделать при жене, так как она его не отпустила бы, поэтому он прибегнул к хитрости, чтобы удалить ее, и сказал:

– А любопытно бы знать, как здесь на турецких пароходах дамские каюты выглядят и как ведут себя там турчанки.

– Выдумай еще что-нибудь! – огрызнулась на него жена. – Вот человек-то! Только о женщинах и мечтает. И не стыдится при жене говорить!

– Душечка, да я не про себя. Туда ведь мужчин не пускают. Ты мне договорить не дала. Я про тебя… Тебе туда, как женщине, вход не воспрещен, так вот ты сходила бы туда, посмотрела, а потом и рассказала бы мне как и что… Это очень любопытно иметь понятие о быте этих несчастных затворниц. Наверное, они там, в каюте, без вуалей и сидят не стесняясь. Тебе и самой должно быть это интересно. Сходи-ка, милая.

– Пожалуй… – отвечала Глафира Семеновна. – Только отчего тебя так женщины интересуют?

– Да ведь быт. Как же иначе их быт узнаешь? А ведь мы ездим повсюду, как туристы.

– Ну хорошо.

Глафира Семеновна стала сходить с верхней палубы. Николай Иванович торжествовал в душе, и только что жена скрылась, сейчас же он ткнул в бок Карапета и сказал ему:

– Пойдем скорей в буфет! Хватим скорей по коньячку. Голова ужас как трещит после вчерашнего! Где здесь буфет? Веди скорей.

Армянин схватился за бока и разразился хохотом.

– Ловко, дюша мой! О, какой ты хитрый человек, эфендим! – восклицал он. – Совсем хитрый! Как хорошо ты послал своя жена от нас в дамский каюта!

– Да веди же скорей в буфет!

– Пойдем, пойдем, – потащил Карапет Николая Ивановича. – Знаешь, дюша мой, когда у меня была жива свой жена, я тоже так делал. Так тоже, как ты, дюша мой, эфендим.

Николай Иванович так торопился, что поскользнулся, оборвался с двух ступеней, и только ухватившись за поручни, не свалился с лестницы.

Вот и буфет, состоящий из стойки с целой горкой бутылок и помещающийся во втором классе. За стойкой феска в усах и со столь излюбленными турками четками на руке. Тут же керосиновый таган со стоящим на нем громадным медным кофейником. На стойке, кроме бутылок, закуски на маленьких блюдцах, отпускающиеся к вину в придачу: маринованная в уксусе морковь, накрошенные томаты, лимон, нарезанный на куски, корни сырой петрушки и винные ягоды.

– Два коньяк, – сказал феске с четками Николай Иванович, показал два пальца и прибавил, обратясь к Карапету: – Скажи ему, чтоб дал рюмки побольше.

Феска выдвинула два объемистых бокальчика из толстого стекла и налила их наполовину коньяком.

– Что ж он половину-то наливает? Что за манера такая! – снова сказал Карапету Николай Иванович.

– Это турецкого учтивость, дюша мой. Здесь всегда так… – пояснил Карапет. – Пей.

– Хороша учтивость! Налил полрюмки, а возьмет за цельную.

– Нет-нет, он и возьмет сколько надо. Так и цена тут за полрюмка.

Они выпили.

– Надо повторить, – торопился Николай Иванович, закусывая лимоном, потребовал еще, выпил, просил Карапета скорей рассчитаться за выпитое и побежал в первый класс, где и поместился смиренно на складном железном стуле.

Только что он успел прожевать корку лимона, как уже появилась Глафира Семеновна.

– Была и видела, – сообщила она мужу о женской каюте. – Ничего особенного в этих турчанках. Намазаны так, что с лица чуть не сыплется. И все что-нибудь жуют: или фисташки, или карамель. А где же наш армяшка? – спросила она.

– Здесь, здесь, мадам, барыня сударыня, – откликнулся сзади ее Карапет. – Сейчас Скутари. Пойдем на палубу. Сейчас нам выходить, дюша мой.

Пароход убавлял ход.

Попираем азиатскую землю

В Скутари сошла добрая половина пассажиров парохода. С супругами Ивановыми много вышло турецких женщин с ребятишками. Некоторые несли грудных ребят. Две женщины свели с парохода под руки третью женщину, очевидно больную, тоже закутанную. Выйдя на берег, она тотчас же села отдыхать на какой-то ящик с товаром.

– Эти все турецкий бабы к святым дервиши приехали, – указал Карапет на женщин. – Они приехали с больного дети, чтобы дервиши вылечили их через свой святость. Вот и эта самая больного женщина сюда затем же привезли. Мы сейчас будем видеть, мадам, как дервиши будут лечить их.

– Но ведь мы приехали для кладбища, чтоб кладбище посмотреть, – заметила Глафира Семеновна.

– Где кладбище – там и дервиши будут. Они начнут служить сначала своя мусульманского обедня, а потом лечить будут.

Глафира Семеновна взглянула в лицо говорившего армянина. Лицо его было малиновое от выпитого сейчас вина.

– Что это у вас лицо-то? – не утерпела она, чтобы не спросить. – Красное как у вареного рака.

– А это, мадам, барыня-сударыня, от ветер на пароходе.

– Вздор. Ветру на пароходе не было. А вы, должно быть, изрядно выпили, пока я ходила дамскую каюту смотреть. Да… От вас и пахнет вином.

– От меня всегда пахнет вином, мадам… Карапет такой уж человек, дюша мой.

– Николай Иваныч! Поди-ка сюда… Покажись мне… Никак и ты тоже?.. – крикнула Глафира Семеновна мужу.

Тот шел впереди, обернулся к ней и крикнул:

– Знаешь, Глаша, мы уж в Азии теперь! Попираем азиатскую землю. Вот сподобились мы с тобой и в Азии побывать…

– А я не про Азию, а про выпивку. Ты пил на пароходе с Карапетом Аветычем?..

Николай Иванович взглянул на армянина и отвечал:

– Боже избави! Зачем же я пить буду? Вот разве здесь в Азии дозволишь потом за завтраком рюмочку-другую выпить, потому быть в Азии и не выпить азиатского как будто…

– Пил… Я по лицу вижу, что пил, – перебила его жена, – вон уж левый глаз у тебя перекосило и язык начал заплетаться.

– Уверяю тебя, душечка… С какой же стати? – запирался Николай Иванович. – Но давай наблюдать Азию. Бог знает, придется ли еще когда-нибудь в жизни побывать в ней. Карапет, отчего это на здешних домах труб нет? – проговорил он, указывая на выкрашенные в красную, голубую и желтую краску маленькие домики с плоскими крышами, ютящиеся один над другим террасами.

– Оттого, дюша мой, что здесь никогда печка не топят, – отвечал армянин. – Да и нет здесь печки.

– Ах вы, безобразники, безобразники! – вздыхала Глафира Семеновна, не слушая разговора мужа и Карапета. – Успели напиться.

– То есть как это печки не топят? – продолжал Николай Иванович. – А как же для обедов-то варят и жарят?

– О, дюша мой, для кухня есть печка, а из печка эта выходит маленьки железного труба через стена. Но турецкого люди здесь такого публика, что они любят варить и жарить всякого кушанье на дворе. Сделает огонь на дворе и жарит, и варит.

– Глаша! Слышишь? Вот хозяйство-то! – окликнул Глафиру Семеновну муж.

Но та угрюмо поднималась по заваленному тюками, мешками и ящиками нагорному берегу и ничего не отвечала, расстроенная, что муж ухитрился надуть ее и выпить на пароходе.

Несколько арабаджи в приличных фаэтонах, запряженных парой лошадей, предлагали супругам свои услуги, босоногие мальчишки в линючих фесках навязывали верховых ослов, чтобы подняться на гору, но Карапет сказал:

– Пешком, пешком, дюша мой, эфендим, пешком, барыня-сударыня, пойдем. На своя нога пойдем, а то ничего хорошего не увидим.

Дорога была преплохая, мощенная крупным камнем, без тротуаров. Минуты через три между домами среди двух-трех кипарисов стали попадаться покосившиеся старые мусульманские памятники.

Карапет указал на них и пояснил:

– Вот где старого кладбище начиналось, а теперь выстроили на нем домы, а нового кладбище пошло выше на гора.

Женщины с ребятишками сначала поднимались в гору в общей толпе, но потом начали свертывать в переулки. Свернул и Карапет со своими постояльцами в один из переулков, сказав:

– Сейчас мы увидим дервиши.

И точно. В конце переулка открылась полянка. Там и сям мелькали надгробные памятники, несколько кипарисов простирали свои ветви к небу, а под ними усаживались приехавшие на пароходе женщины с ребятами. Тут же была и больная женщина, которую привезли в экипаже. Посредине полянки был деревянный помост, а на помосте группировались молодые и старые турки в усах и бородах и с четками на кистях рук. Они-то и были дервиши, как сообщил Карапет, и принадлежали к согласию так называемых «Ревущих дервишей». Особыми костюмами дервиши не отличались от обыкновенных азиатских турок – куртки, шаровары, пояс, но вместо фесок имели на головах полотняные шапочки. Один из них, старик, впрочем, был в большой белой чалме и отличался длинной седой бородой.

– Это шейх от дервиши, – указал Карапет на старика в чалме, когда супруги расположились около помоста. – Шейх от Руфаи. Эти дервиши – Руфаи.

– А нас они не тронут? – с опасением спросила Карапета Глафира Семеновна. – Не начнут гнать, видя, что мы не мусульмане?

– Зачем они будут нас гнать, дюша мой, мадам? Мы им пять-шесть пиастры дадим, а они деньги ой как любят.

Публика стала окружать помост. Виднелось и несколько мужчин в европейских костюмах, в фесках и без фесок. Можно было насчитать две-три шляпы котелком. Рядом с супругами Ивановыми остановились две англичанки, одетые по последней моде. Они без умолку болтали по-английски с бакенбардистом в цилиндре и клетчатом пальто с пелериной. Николай Иванович взглянул ему пристально в лицо и увидал, что это был тот самый англичанин, с которым они приехали в Константинополь в одном вагоне. Они обменялись поклонами. Англичанин что-то спросил его на ломаном французском языке. Николай Иванович ничего не понял, но отвечал: «Вуй, мосье».

– А разве у этих дервишей нет монастыря?.. – задала вопрос Карапету Глафира Семеновна. – Ведь дервиши – это мусульманские монахи.

– Есть, мадам… хорошего монастырь есть. Вон подальше вход в этого монастырь, но они вышли из свой монастырь для публики, чтоб поскорей своя обедня сделать, – дал ответ Карапет.

Два дервиша внесли на помост по вороху овчин и разостлали их полукругом, шерстью вверх, а посредине – ковер. На ковер тотчас же встал шейх, а на овчинах разместились дервиши.

Через минуту началось отправление культа завывающих дервишей Руфаи.

Лечение дервишей

Прежде всего седобородый шейх дервишей, закрыв свои уши пальцами, прочел нараспев краткое изречение из Корана, а затем дервиши поочередно стали подходить к нему и целовали у него руку. Возвращаясь на свои места, они уже садились на овчины, поджав под себя ноги, и начали раскачиваться корпусом вперед, назад, направо и налево, а шейх продолжал стоять без движения. Сначала это раскачивание шло молча, но вот шейх произнес «ла-ила-ила-ла», и все дервиши начали повторять эти односложные звуки, качаясь корпусом так, что на каждое движение приходилось по слогу. Плавные движения постепенно переходили к более быстрым движениям, и вместе с тем дервиши возвышали голос при завывании.

– Это они корабль делают, – сообщил Карапет супругам. – Корабль и буря… Сначала маленьки буря… потом большой буря.

– Молитва это у них происходит, что ли? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Да, дюша мой, молитва… Молятся. Такого у них вера.

– В этом-то и заключается лечение больных? – задала в свою очередь вопрос Глафира Семеновна.

– Нет, мадам, лечение потом будет.

А дервиши между тем уж кричали во все горло свое «ла- ила-ила-ла». В воздухе мотались их головы, откидываемые то назад, то вперед, то вправо, то влево. Лица дервишей покраснели, и с них струился обильный пот.

– Несчастные, как они устали! – сказала Глафира Семеновна.

– Погодите, мадам… еще не то будет, – отвечал Карапет.

Вдруг дервиши вскочили и стали качаться стоя. Мотающиеся головы их уж только мелькали перед глазами зрителей, но выражения лиц разобрать было невозможно. В воздухе стоял буквально рев. Дервиши вместе с тем и подпрыгивали.

– Ведь и у нас в России такая секта есть… Скакуны они называются, – заметил Николай Иванович.

Глафира Семеновна сморщилась и произнесла:

– Неприятно смотреть. Пойдемте прочь.

– А лечение, мадам? Сейчас леченье начнется, – остановил ее Карапет.

– Бог с ним и с леченьем! – отвернулась она.

– Нельзя же, душечка, надо смотреть до конца, – сказал в свою очередь муж. – Мне нужно. Сегодня вечером я буду писать Василию Семеновичу письмо из Азии, так хочу ему и дервишей описать.

– Опишешь и недосмотревши. Ври, что в голову придет.

Вдруг один дервиш упал среди рева, изо рта его била пена. Вслед за ним свалился другой дервиш и лежал уже без движения, раскинув руки. Лицо его было черно, глаза открыты. Падали третий дервиш, четвертый, пятый. Глафира Семеновна уж не смотрела.

– Довольно, довольно! На кладбище пойдемте, – торопила она.

– Да уж все кончено, мадам, барыня-сударыня, – проговорил армянин. – Сейчас леченье начнется.

И точно, все дервиши перестали реветь и качаться. Они опустились на овчины и сидели тяжело дыша и свесив головы. Шейх поднял руки. На помост со всех сторон бежали турецкие женщины, тащили ребят, клали их вниз лицом и сами падали вместе с ними ниц. Шейх в сопровождении дервиша с чашечкой для пожертвований проходил по рядам лежавших, попирал их ногой, ставя ее на спину или другую часть тела, и шел дальше. Женщины, мимо которых шейх уже прошел, поднимались и клали дервишу в чашечку деньги. Положили и больную женщину на край помоста. Она кричала истерично и пронзительным голосом. Шейх и ей наступил ногой сначала на спину, а потом на шею.

– Это-то леченье и есть? – спросила Глафира Семеновна.

– Вот-вот. Он лечит через своего святость, – пояснил армянин. – Прежде, чтобы доказать свою святость, дервиши носили в голая рука уголья с огнем, ступали с голого нога на горячего красного железо, но теперь это полиция не дозволяет.

Подбежал и к супругам дервиш с чашечкой. Николай Иванович улыбнулся.

– На коньячишко просишь, святой муж? Изволь, изволь. Выпей за здравие Николая, Глафиры и Карапета, – сказал он и опустил в чашечку серебряную монету. – Ну, теперь на кладбище отправимся, – обратился он к Карапету.

– Да мы уж на кладбище, дюша мой. Вон могильного памятники стоят. Здесь в Скутари везде кладбище… – отвечал тот.

– Это ты говорил, что старое кладбище. Понимаю. Но где же новое?

– А вот за того маленького мечеть зайдем – будет и нового кладбище.

Карапет указал на хорошенькую маленькую мечеть с двумя минаретиками, выглядывавшую из темной зелени кипарисов, и они двинулись вперед. Почти все турецкие женщины, находившиеся при богослужении дервишей Руфаи, направились туда же.

Ближе к новому кладбищу стали попадаться палатки кафеджи с жаровнями, на которых стояли кофейники. На циновках, разостланных около палаток, сидели фески. Сами кафеджи звенели чашками в плетеных корзинках. Бродили булочники, продающие булки, вареную кукурузу и вареную фасоль. Вез на ручной тележке большой, укутанный ковром котел турок в чалме из грязных тряпиц и предлагал желающим горячий плов.

Везде продавалось съестное. Нашелся даже бродячий цирюльник, который около самой развалившейся ограды «нового» кладбища усадил своего клиента на ковер и брил ему намыленную голову.

Продавали разносчики с рук платки, полотенца, и наконец Глафира Семеновна увидала турка с плетеной корзинкой, из которой выглядывали те самые турецкие шитые золотом по сафьяну туфли без задников и с загнутыми носками, которые она искала в Стамбуле на базаре и не нашла.

– Вот туфли-то! – радостно воскликнула она и подскочила к корзинке.

Турок-разносчик тотчас же приложил руку ко лбу, к сердцу, отдал почтительный поклон и стал хлопать туфлями подошву о подошву.

Глафира Семеновна отобрала три пары. Торговец сказал свою цену. Карапет начал торговаться и давал ему треть цены. Кое-как сошлись, и туфли были куплены.

– Отчего эти туфли только здесь продаются? – спросила Карапета Глафира Семеновна.

– Оттого, мадам, что их только самого старого старухи турчанки носят, а они никуда больше не ходят гулять, как на кладбище. Да на того сторона, дюша мой, и старого старухи не носят такого старомодного туфли, а только здесь, в Скутари, – был ответ.

Николай Иванович дернул Карапета за рукав и украдкой спросил:

– А выпить здесь коньячишку можно?

– Можно. Пойдем… – кивнул ему Карапет.

Чай на свежем воздухе

Необыкновенно веселый, ласкающий взор вид представляет собой Новое, или Большое, кладбище в Скутари, расположенное на горе. Десятки тысяч памятников представились супругам Ивановым, когда они вошли за каменную ограду. От входа вились в гору несколько дорожек, обсаженных высокими и низкими кипарисами: и среди темнозеленой зелени белелись белые мусульманские памятники, состоящие всегда у мужчин из трех, а у женщин из двух камней: одного, составляющего плашмя лежащую плиту и другого – на ребро поставленную плиту. У мужских памятников третий камень составлял тюрбан или чалму, высеченные из какой-либо каменной породы и поставленные сверху третьего камня, немного в наклоненном виде на бок. Памятники и кипарисы шли в гору и представляли собой дивный вид для поднимающегося путника, но еще более великолепный вид открывался ему, если он обертывался назад. С высокой горы по направлению дорожек виднелся внизу голубой Босфор, а далее европейский берег с причудливыми, разнообразными постройками, расположенными террасами.

Глафира Семеновна воскликнула:

– Ах, как здесь хорошо и уютно! А у нас-то в России какие кладбища! Мрачные, неприветливые, сырые. Плакучие деревья повсюду да еще жалобно каркающие вороны в придачу. А здесь… Ну, посмотрите, какая прелесть вот этот уголок с усевшимися на ковре турчанками! – указала она мужу и Карапету.

– Турки любят, мадам, чтобы кладбище было хорошо, – отвечал Карапет. – Для турки кладбище – гулянье, а для турецки женщины – другой гулянья нет.

– Что это они пьют и едят? – расспрашивала Глафира Семеновна армянина.

– Здесь все, мадам, пьют и едят. Надо и нам, барыня- сударыня, выпить и закусить.

Глафира Семеновна промолчала и продолжала наблюдать. Группы публики, по большей части женщины с ребятами и без ребят, виднелись повсюду. Они сидели и стояли в самых разнообразных позах около памятников. Слышался смех, веселые разговоры. Турчанки действительно в большинстве случаев что-нибудь ели: или апельсины, или сласти из коробок, подсовывая их под густые вуали в рот. Да и не особенно тщательно у всех женщин опущены были эти вуали. У некоторых они были приподняты до носа и давали видеть подбородок, губы и красивые зубки, кусающие апельсин или засахаренный фрукт. Были и такие, которые совсем откинули вуаль и закрыли только рот и подбородок обычным белым шелковым шарфом с шеи. И здесь, на кладбище, сновали разносчики с съестными припасами, фруктами и сластями, и здесь были кафеджи с ручными тележками и предлагали кофе, выкрикивая по-турецки «кагве».

– Однако здесь-то ваши турецкие дамы не особенно вплотную прикрывают личики, – заметил Николай Иванович Карапету.

– Да-да… Это верно. Здесь всегда бывает мало турок мужчин, и потому турецкого дамы не боятся, что они получат неприятность, – отвечал Карапет.

– А какая же может быть неприятность?

– А посмотрит на открытого лицо и скажет: «Ах ты, дура, как ты смеешь, мерзкого женщина, без вуаль сидеть?»

– Да какое же он имеет право? – проговорила Глафира Семеновна.

– Турки всегда имеют право над дамам. Это только нашего дамы имеют право над нами. Да…

И Карапет многозначительно подмигнул Глафире Семеновне.

– А вы хотите, чтобы и вам волю дали над нами? – покосилась на него та. – Нет, мы Европа, мы этого не допустим.

– Смотри, смотри. Вот одна и совсем сдернула с себя вуаль и смеется, – указал Николай Иванович армянину на женщину. – И какая хорошенькая!

– Была бы не хорошенькая, так не сдернула бы вуали, – отвечал Карапет. – Будь с косого глазы морда – еще больше закуталась бы.

– Николя! Не пяль глаза! Это даже неприлично! – дернула мужа за рукав Глафира Семеновна.

– Если не турок идет, турецкого дамы всегда очень с большая смелость… Сейчас вуаль прочь… «Смотри, дюша мой, какая я душка!» Тут на кладбище, если холостого человек, может даже в любовь сыграть, – повествовал армянин. – Видишь, дюша мой, еще одна дама перед тобой вуаль сдернула.

– Николай Иванович! Да чего же ты стал-то! Стоит и выпучил глаза! – закричала на мужа Глафира Семеновна, вся вспыхнув. – Иди вперед.

– Иду, иду, матушка. Ведь от посмотренья ничего не сделается. Но отчего же, Карапет Аветыч, они могут догадаться, что мы не турки? Ну, я без фески, а ведь ты в феске.

– А нос-то мой, дюша мой? – тронул себя за нос Карапет. – Самого настоящий армянска нос. О, турецки дамы знают всякого нос!

– Да неужто это так? – спросила Глафира Семеновна и, как ни была сердита на мужа и Карапета, рассмеялась.

Карапет воспользовался ее прояснением среди гнева и сказал:

– Такого час теперь подошел, мадам, что надо закусить и кофе выпить. Вот кафеджи. У него есть хлеб, сыр, вареного курица… Пойдем к нему, и он нас угостит.

– Хорошо. Только, пожалуйста, чтобы водки и вина не было, – согласилась Глафира Семеновна.

– Ни-ни-ни… Вот как этого памятник будем белы.

Они подошла к тележке кафеджи. Тот уже раскинул на земле ковер и попросил их садиться.

– Надо уж по-турецки, мадам, – сказал Карапет. – Садитесь на ковер.

– Ничего, сядем, – отвечала Глафира Семеновна, опускаясь на ковер. – Чай у него есть? – спросила она про кафеджи.

– Все есть, мадам.

– Так спросите мне чаю и бутербродов с сыром.

Когда жена отвернулась, Николай Иванович дернул за рукав армянина и тихо проговорил:

– А что ж ты хотел насчет коньяковой выпивки?

– Все будет. Молчи и садись.

Николай Иванович сел. Карапет стал говорить кафеджи что-то по-турецки. Тот улыбнулся, кивнул и сказал: «Эвет, эвет… Хай, Хай…»

Началось заваривание чаю из большого, кипящего на жаровне чайника с кипятком. Кафеджи подал компании на чистенькой доске длинный белый хлеб, кусок сыру и нож.

– Вот как прекрасно! Ну, это еще лучше, я сама сделаю бутерброды, – сказала Глафира Семеновна и принялась кромсать хлеб и сыр.

Чай розлит в чашки, и кафеджи поочередно стал подавать их сначала Глафире Семеновне, потом Николаю Ивановичу и, наконец, Карапету.

Николай Иванович опять дернул Карапета за рукав, напоминая о выпивке, а тот указал ему на чашку и проговорил:

– Пей, пей, дюша мой. Все будет хорошо.

Николай Иванович поднес чашку к губам и услыхал винный запах, прихлебнул из нее и, почувствовав, что чай сильно разбавлен коньяком, улыбнулся.

– Хорошо чайку с устатку выпить, – произнес он, щуря масленые глаза.

– Пей, пей! И какого ползительного дело этот чай, так просто первого сорта! – откликнулся армянин, тоже улыбаясь.

– Закусите вы сначала, а чаем потом будете запивать, – предлагала им бутерброды Глафира Семеновна.

– Потом, мадам, потом, дюша мой, барыня-сударыня, – отстранил от себя бутерброды армянин. – Сначала мы выпьем чай, а потом закуска пойдет. Очень пить хочется, мадам.

Мужчины смаковали глотки и наслаждались пуншем, приготовленным для них, по приказанию Карапета, услужливым кафеджи. Глафиру Семеновну они успели надуть вторично.

До Черного моря и обратно

Гневная, побледневшая от злости, в сбитой набок второпях шляпке, бежала Глафира Семеновна с кладбища на пароход. Уста ее изрыгали целый лексикон ругательств на мужа и Карапета. Дело в том, что по винному запаху, распространившемуся из чашек Николая Ивановича и армянина, она узнала, что вторично обманута ими, но, к несчастью, она узнала об обмане несколько поздно, когда те уже допивали по третьей чашке пунша и нос у армянина сделался из красного сизым, а у Николая Ивановича осоловели глаза.

– Ах, вы опять надувать меня вздумали! Вместо чаю пунш пьете! Домой, домой тогда! Не хочу и минуты здесь оставаться, – взвизгнула она и, как ужаленная пантера, вскочила с ковра и побежала с горы вниз по направлению к выходу из сада.

Мужчины, рассчитавшись с кафеджи и выпив еще по рюмке коньяку гольем «на дорожку», поспешно догоняли ее. Головы их были отяжелевши, ноги слабы. Николай Иванович даже споткнулся и упал раз, прежде чем догнать жену.

– Пронюхала! Нет, каково? Пронюхала! – повторял он своему спутнику.

– Хитрого дама! Ох, какого хитрого! – отвечал Карапет. – Моя покойного жена была совсем глупого девочка перед ней.

– Все-таки мы, Карапет, домой не поедем. Что теперь дома делать? Мы поедем по Босфору, – продолжал Николай Иванович.

– А если твоя барыня захочет домой? – спросил Карапет.

– Мы ее опять надуем. Почем она знает, куда пароход идет? Сядем, скажем, что едем в Константинополь, а сами к Черному морю. Надо же нам Босфор посмотреть.

– Непременно надо, дюша мой. Босфор – первого дело. Как возможно без Босфор!

– Ну, так вот на пристани и бери билеты до Черного моря и обратно в Константинополь. Ты говорил, что можно.

– Можно, можно, эфендим. Ретур-былет это называется. А только и хитрого ты человек, дюша мой, эфендим, насчет своя жена! – похлопал армянин своего спутника по плечу и толкнул его в бок. – Говорят, армянин хитрого человек, хитрее жида. Нет, дюша мой, ты хитрее армянина.

– Какое! Это я только насчет жены, да и то она всегда верх берет, – дал ответ Николай Иванович.

Только за воротами кладбища успели они нагнать Глафиру Семеновну. Пот с них струился градом. От потоков его пыльные лица их сделались полосатыми, как голова у зебры. Глафира Семеновна чуть не плакала от злости.

– Ага, пьяницы! Наконец-то вы оторвались от вашей кабацкой соски! – встретила она мужчин.

– Да какое же тут пьянство, душечка, – возразил муж. – Просто выпили пуншику на легком воздухе при благоухании кипариса.

– Однако вы меня надули. Два раза надули! Нет, уж больше не надуете. Теперь домой, и никуда больше.

– Да конечно же домой, ангельчик. Куда же больше? Проедем через Босфор и домой.

– Нет, совсем домой. Прямо в Россию домой… В Петербург домой… Вон из этого пьяного города! – кричала Глафира Семеновна.

– Да разве мы пьяны, мадам, дюша мой? – начал армянин, пуча глаза.

– Еще бы нет! Совсем пьяны. Разве стал бы трезвый муж при своей жене проходящих мимо турчанок за платья хватать. Да и вы тоже пьяная морда.

– Позволь, дюша мой, мадам… Это были не турчанки, а две армянки. И тронул их за платьев я, а не муж твой.

– Вот нахал-то! А это лучше, что ли, что вы армянок дернули? Но я видела, что и Николай… И при этом какие взгляды!

– Друг мой, Глашенька, ты ошиблась, котеночек… – умильно скосив глаза на жену, проговорил Николай Иванович и при этом взял ее за локоть и тронул за талию.

– Прочь! Чего лезешь! Ты забываешь, что ты на улице! – взвизгнула Глафира Семеновна и сбила зонтиком с мужа шапку.

Проходивший мимо турок в куртке и феске, видевший эту сцену, остановился и сказал что-то по-турецки. Карапет откликнулся ему тоже по-турецки и сказал Глафире Семеновне:

– Вот турецкого мусью говорит, барыня, что ты от мужа учена мало.

– О, я и турецкому мусье феску сшибу, пусть только тронет меня!

Переругиваясь таким образом, компания подошла к пристани. Пароход еще не подходил. На пароходной пристани было много ожидающего народу, и Глафира Семеновна присмирела. Муж и армянин покуривали папироски. Армянин подмигнул Николаю Ивановичу и шепнул:

– Теперь самого лучшего, эфендим, – турецки мастики выпить и с кислы маринад из морковки закусить.

– Выпьем. Дай срок на пароход сесть… – тихо отвечал Николай Иванович.

Но вот показался пароход, плывущий от европейского берега, и публика засуетилась. Среди ожидающих пароход закутанных турчанок у одной из них был завернут в пестрый бумажный платок довольно объемистый камень. Обстоятельство это не уклонилось от наблюдения Карапета, он подошел к Глафире Семеновне и, указывая на камень, сказал ей:

– Знаешь, дюша мой, мадам, какое действие этого камень имеет?

Все еще злившаяся Глафира Семеновна покосилась на камень и ничего не ответила. Карапет продолжал:

– Этого камень ей шейх от дервиш дал. Этого камень святой. У этого турчанки теперь детей нет, а через камень будет. Этого камень из Мекка.

Глафира Семеновна отвернулась, опять не проронив ни слова.

Пароход пристал к пристани, и публика хлынула на него. Еще две-три минуты, и он отвалил от берега, направляясь к Черному морю. Николай Иванович в сопровождении супруги и Карапета поднялись на верхнюю палубу и стояли на ней, смотря на удаляющееся от них живописное местечко. Погода была тихая, ясная.

– Прощай, Скутари! – воскликнул Николай Иванович заплетающимся языком, снял с головы шапку и махнул ей.

– Тьфу! Пьяное место! – плюнула жена и отвернулась.

– Прощай, матушка-Азия! – повторил свой возглас муж и опять махнул шапкой.

– Не кланяйся, дюша мой, эфендим. Еще пять-шесть раз будем сегодня к азиатский берег подходить, – остановил его Карапет.

– Как так? – удивился тот.

– Пока до Черного моря доедем, пять-шесть пристани на европейского берег есть да пять-шесть на азиатского. Много раз, дюша мой, со своя Азия увидишься.

Глафира Семеновна прислушивалась к их разговору, но не поняла, в чем дело. Она думала, что она едет в Константинополь, и видела, что пароход направляется к европейскому берегу.

И вот пароход пристал уже к пристани европейского берега.

– Слава богу! Наконец-то вернулись в Константинополь, – говорила Глафира Семеновна и начала спускаться с верхней палубы, прибавляя: – И уж сегодня я из квартиры ни ногой. Буду укладываться, чтобы завтра уехать было можно.

– Глаша! Глаша! Постой! – остановил ее муж. – Это не Константинополь, а другая пристань.

– Как другая пристань? – вскинула она на мужа удивленные глаза.

– Это пристань Ортакей, мадам-сударыня, – сказал ей армянин. – Вон по-французскому вместе с турецким и написано на пристани, что Ортакей, – прибавил он. – Тут жиды живут.

– Но на кой же шут нам Ортакей, если мы поехали в Константинополь!

– Глаша, Глаша! Ведь мы не в Константинополь поехали, – сказал Николай Иванович. – Выходя давеча из дома, мы условились, что после Скутари по Босфору до Черного моря прокатимся, – вот мы теперь к Черному морю и едем. К нашему русскому Черному морю! У нас и билеты так взяты.

– А, так ты так-то? Но ведь я сказала, чтобы в Констан…

– Но ведь по Босфору-то ты все равно обещалась – вот мы и взяли билеты по Босфору до Черного моря и обратно. А уж Константинополь теперь позади.

– Хорошо, хорошо, коли так! Я тебе покажу! – еле выговорила Глафира Семеновна, слезливо заморгала глазами и опустила на лицо вуаль.

Разговор с турчанкой

Пароход направлялся опять к азиатскому берегу и, приблизясь к нему, шел вблизи от него, так что с палубы было можно рассмотреть не только пестрые постройки турецких деревушек, расположенных на берегу, но даже и турецких деревенских женщин, развешивающих на веревке для просушки пеленки и одежду своих ребятишек. Эти деревенские турчанки были вовсе без вуалей и, попирая закон Магомета, смотрели во все глаза на проезжавших на пароходе мужчин, показывали им свои лица и даже улыбались.

– Глаша! Смотри, турецкие бабы с открытыми лицами, – указал Николай Иванович жене на женщин.

– Можешь обниматься сам с ними, пьяница, а я не намерена, – отрезала Глафира Семеновна слезливым голосом и не обернулась.

– Ох, ревность! Сказала тоже… Да как я с ними с парохода-то обнимусь?

– Ты хитер. Ты три раза меня надул. Может быть, и четвертый раз надуешь. Бесстыдник! Напали на беззащитную женщину, надули ее пароходом и неизвестно куда силой везете.

– По Босфору, мадам-барыня, везем, по Босфору, чтобы турецкого житье тебе показать, дюша мой, – откликнулся армянин и прибавил: – Гляди, какой вид хороши! Тут и гора, тут и кипарис, тут и баран, тут и малчик, тут и кабак, тут и собака. Все есть. А вот и турецки ялис. Ялис – это дачи, куда летом из Константинополь богатого люди едут.

Пароход пристал к пристани Кандили. На крутом берегу высились один над другим хорошенькие маленькие пестрые домики, утопающие в белом и розовом цвете вишневых кустов и миндальных деревьев.

У пристани на пароходе переменились пассажиры: одни вошли, другие вышли. На палубе появилась турчанка под густой вуалью. Она окинула палубу взором, увидала Глафиру Семеновну и тотчас поместилась рядом с ней на скамейке.

– Глаша! Поговори с ней. Может быть, она по-французски умеет, – опять сказал супруге Николай Иванович.

– Можешь сам разговаривать сколько влезет! – был ответ.

– Мне неудобно. Тут турки на палубе.

Однако Николай Иванович, куривший папиросу за папиросой, мало-помалу приблизился к турчанке, постоял немного, потом приподнял шапку и, указывая на свою папиросу, спросил:

– Ву пермете, мадам?

– О, же ву зан при, монсье, – откликнулась турчанка, к немалому удивлению всех.

– Мерси, – еще раз поклонился ей Николай Иванович и покачнулся на хмельных ногах.

– Пьяная морда! – бросила мужу приветствие Глафира Семеновна.

– А вот хоть и пьяная, а все-таки с турчанкой поговорил, а ты нет! – похвастался муж. – Поговорил… И сегодня же вечером напишу Василью Семеновичу письмо, что так, мол, и так, с настоящей турчанкой из гарема разговаривал. Ком се агреабль… ле мезон… – снова обратился он к турчанке, похвалив вид, открывающийся на берегу.

Но вдруг с противоположного конца палубы послышался гортанный выкрик. Кричал какой-то старик турок в феске, чистивший себе апельсин. Слова его относились к турчанке, и по выкрику их и лицу турка можно было сообразить, что это не ласковые слова, а слова выговора. Турчанка тотчас же сконфузилась и отвернулась от Николая Ивановича. Карапет тотчас же подскочил к Николаю Ивановичу и сказал ему:

– Ага! Попался, дюша мой! Вот и тебе досталось, и турецкого даме досталось.

Тот опешил.

– Да разве он это мне?

– И тебе обругал, и ей обругал, дюша мой, эфендим.

– За что?

– Ты не смей с турецкого дама разговаривать, а она не смей отвечать. Вот теперь и съел турецкого гостинцы.

– А как бы я рада была, если бы этот старик турок тебя побил! – проговорила Глафира Семеновна. – Да погоди еще, он побьет.

– Да что же, он муж ее, что ли? Неужто я на мужа напал? – спросил Николай Иванович Карапета.

– Зачем муж? Нет, не муж.

– Так, стало быть, дядя или другой какой-нибудь родственник?

– Ни дядя, ни родственник, ни папенька, ни дедушка, а совсем чужого турок, но только такого турок, который любит свой ислам.

– Так как же он смеет постороннюю женщину ругать или делать ей выговоры?

– О, дюша мой, эфендим, здесь всяки турок турецкого дама ругать может, если эта дама разговоры с мужчина начнет, – отвечал Карапет.

– Какое дикое невежество! – пожал плечами Николай Иванович. – Вот азиятщина-то!

Турок не пронялся. Съев апельсин, он опять принялся кричать на турчанку.

– Вот он опять ее ругает, – перевел Карапет. – Ругает и посылает, чтоб она шла в дамская каюта, в сервиз- гарем.

Турецкая дама, выслушав выкрики старика турка, как- то вся съежилась, поднялась со своего места и стала сходить с верхней палубы вниз.

Пароход снова, перерезав наискосок Босфор, подходил к европейскому берегу. На берегу, у самой воды, виднелась старая грязная деревянная пристань на сваях, с будкой кассира, над которой развевались лохмотья турецкого флага. На пристани, среди ожидавшей уже пароход публики, стояли оборванцы сторожа в линючих фесках, повязанных по лбу бумажными платками, с концами, свесившимися на затылке. А над пристанью высилась красивейшая панорама самых причудливых построек, перемешанных с темной зеленью кипарисов и красующейся посредине небольшой белой мечетью с минаретами.

– Румели-Гизар… – отрекомендовал пристань Карапет и указал на надпись на будке, гласящую название пристани на четырех языках: на турецком, армянском, греческом и французском. – Самые большого турецкие аристократ на даче здесь живут. Есть и богатого банкиры – армяшки, разного биржевого мошенники греки. А это вот старого турецки крепость. Видишь дом? Видишь сад с белого забор, дюша мой? – указал он Николаю Ивановичу на берег, около крепости.

– Вижу, – отвечал тот, хотя, в сущности, ничего не видел.

– Вот тут хорошего гарем от одного богатого паша. Ах, как его, этого паша? Забыл, как зовут. Старик… Вот тут, говорят, дюша мой, такого штучки есть, что – ах! (Карапет чмокнул свои пальцы.) От вашего Кавказ штучки есть.

– А съездить бы туда к саду и посмотреть через ограду? – спросил, маслено улыбнувшись, Николай Иванович. – Может быть, они там гуляют и их можно видеть?

– А из револьвер хочешь быть убит, как собака, дюша мой? Ну, тогда поезжай.

– Да неужели так строго?

– Пфу-у-у! – отдулся Карапет и махнул рукой.

Глафира Семеновна слушала и уже не бранилась больше, а пропускала все мимо ушей.

Пароход, приняв новых пассажиров, отходил от пристани.

Выпьем за Азию и Европу

С пристани на пароход вошел евнух. Это был старик с желтым, как лимон, пергаментным, безбородым лицом, в чалме, в халате, в свежих темно-желтых перчатках, с четками на руке и с зонтиком. Он поднялся на верхнюю палубу и сел недалеко от Глафиры Семеновны. От него так и несло духами.

– Хорошего кавалер… – отрекомендовал Карапет Глафире Семеновне.

Та ничего не отвечала и отвернулась.

– Евнух… – продолжал Карапет, обращаясь к Николаю Ивановичу.

– А с этим поговорить можно? – спросил тот улыбаясь. – Не воспрещается?

– Сколько хочешь, дюша мой.

– Ведь это из гарема?

– С гарем, с гарем, дюша мой, эфендим. Лошадей они любят. Большого у них удовольствие к лошадям. И вот, когда у нас бывает гулянье на Сладкого Вода… Речка тут такого за Константинополь есть и называется Сладкого Вода… Так вот там все евнухи на хорошего лошадях гулять приезжают.

– Хорошо бы порасспросить его про гарем и про разных штучек, – шепнул Николай Иванович Карапету улыбаясь.

– Не будет говорить, дюша мой. О, они важного птица!

– Евнухи-то?

– А ты думал как, дюша мой? Они большого жалованья теперь получают и даже так, что с каждого год все больше и больше.

– Отчего? За что же такой почет?

– Оттого что с каждого год их все меньше и меньше в Турция. Больше чем полковник жалованье получает!

Евнух, очевидно, проходя на верхнюю палубу, заказал себе кофе, потому что лишь только он уселся, как слуга в феске и полосатом переднике притащил ему чашку черного кофе на подносе и поставил перед ним на складной стул.

– Ах, так и сюда, на палубу, можно требовать угощение? – спросил Николай Иванович.

– Сколько хочешь, дюша мой, – отвечал Карапет.

– И коньячишки грешного подадут?

– Сколько хочешь, эфендим.

– А ты не хочешь ли выпить со мной?

– Скольки хочешь, дюша мой, эфендим! Карапет всегда хочет, – тихо засмеялся армянин, кивнул на Глафиру Семеновну и прибавил: – Но вот твоя сударыня- барыня…

– Что мне сударыня-барыня! – громко сказал Николай Иванович. – Надоела уж мне вся эта музыка. Едешь путешествовать – и никакого тебе удовольствия. Да на море и нельзя без выпивки, а то сейчас морская болезнь… Глафира Семеновна, матушка, мне не по себе что-то чувствуется. Ведь все-таки море… – обратился он к жене.

– Меньше бы винища трескал, – отрезала та.

– А я так думаю наоборот. Оттого мне и не по себе, что вот мы по морю едем, а я даже одной рюмки коньяку не выпил. В море все пьют. А то долго ли до греха? Я уж чувствую…

– Не смей! – возвысила голос супруга.

– Нет, друг мой, мне мое здоровье дороже. Наконец, я должен тебя охранять, а как я это сделаю, если захвораю?

– Николай Иваныч!

– Да уж кричи не кричи, а выпить надо. Я даже теперь от тебя и таиться не буду. Карапеша! Скомандуй-ка, чтобы нам пару коньячишек сюда…

– Николай Иванович, ты своим упорством можешь сделать то, что потом и не поправишь!

– Угрозы? О, матушка, слышал я это, и уж мне надоело! Понимаешь ты: я для здоровья, для здоровья, – подскочил к Глафире Семеновне супруг.

Карапет видел надвигающуюся грозу и колебался идти в буфет.

– Так ты хочешь коньяку, дюша мой? – спросил он.

– Постой! Мы к какому берегу теперь подъезжаем: к азиатскому или европейскому?

– К азиатский берег, дюша мой, к азиатский… Пристань Бейкос.

– Ну, так коньяк оставь. У азиатского берега надо выпить азиатского. Как эта-то турецкая-то выпивка называется? Ах да – мастика. Валяй мастики два сосудика.

Армянин побежал в буфет. Глафира Семеновна молчала. Она вынула из кармана носовой платок и подсунула его под вуаль. Очевидно, она плакала.

– Душечка, не стесняй ты моей свободы. Дай мне полечиться, – обратился к ней муж. – Ведь я тебя не стесняю, ни в чем не стесняю. Вон турки сидят… Поговори с ними и развлекись… Да вон и этот лимонный в чалме… – кивнул он на евнуха. – Может быть, он говорит по-французски… Поговори с ним: порасспроси его о турецких дамах… Об их жизни… Это так интересно.

– Мерзавец! – воскликнула Глафира Семеновна слезливым голосом.

Появились Карапет и буфетный слуга. Слуга нес на подносе две стопочки из толстого стекла, наполовину наполненные ликером. Тут же стояла тарелочка с маринованной морковью и петрушкой. Подъезжали к пристани Бейкос.

– За Азию! За здоровье Азии! – возгласил Николай Иванович, взяв рюмку с подноса, чокнулся с Карапетом, выпил и принялся закусывать морковью, беря ее с блюдечка пальцами, так как вилки не полагалось.

А пароход, высадив в Бейкосе пассажиров и взяв новых, отчалил уж от пристани и направился наискосок к европейскому берегу.

– В Европу теперь едем? – спросил Николай Иванович Карапета, уничтожающего маринованную петрушку.

– В Европу, дюша мой, – кивнул тот.

– Так вели этому виночерпию чего-нибудь европейского принести по рюмке. Нельзя же, в самом деле, Европу обидеть! Европа наша, родная. А то за Азию пили, а…

– О, дюша мой, эфендим, какого ты политического человек! – перебил Николая Ивановича Карапет. – Коньяку велеть?

– Да конечно же коньяку!

Армянин заговорил что-то по-турецки, приказывая слуге. Слуга приложил ладонь одной свободной руки к феске, к сердцу и скрылся с палубы.

– К какой пристани теперь подъезжаем? – спросил Николай Иванович армянина.

– О, самого знаменитого пристань, знаменитого места! Буюкдере. Тут все посланники живут и аристократы от дипломатический корпус. Здесь их дачи, и летом они все тут живут, – отвечал армянин.

– С особенным удовольствием выпью перед таким местом! – воскликнул Николай Иванович.

Евнух и Глафира

– Вот дворцы от посланники… Раз, два, три, четыре… Смотри на моя рука… – указывал Карапет Николаю Ивановичу на высокий европейский берег. – Это место, где дворцы от посланники, называется Терапия, дюша мой… Самый здоровы место, и за того тут немецки, французски, английски, итальянски посланников живут. Видишь, дюша мой, эфендим, какого красивого место!

– Вижу… – равнодушно отвечал Николай Иванович и спросил: – Но что же коньяку-то? Куда это виночерпий провалился?

– Сейчас, сердце мое. Фу, какой ты без терпения! Подойдем к пристань Буюкдере, и коньяк будет.

Наконец пароход ударился бортом в деревянную пристань Буюкдере. Две рюмки с коньяком стояли уже на скамейке, поставленные слугой кабакджи.

– За Европу! – воскликнул Николай Иванович, схватил рюмку и опорожнил ее.

– Слушай! – слезливо крикнула Глафира Семеновна мужу. – Если ты не бросишь пьянствовать, сегодня же вечером я буду жаловаться на тебя нашему консулу или посланнику.

– О-го-го! Да мы за здоровье консулов-то и посланников сейчас и выпили, – отвечал тот и шепнул армянину: – Теперь опять к азиатскому берегу поедем?

– Да, дюша мой, – кивнул Карапет.

– Надо почет Азии повторить, а то об одной азиатской хромать будем. Закажи-ка слуге еще по одной мастике… Только потише, чтобы жена не слыхала, – шепнул Карапету Николай Иванович.

Пароход опять отошел от пристани. Босфор суживался. Живописные виды то на европейском, то на азиатском берегу чередовались. Проходили мимо старых укреплений, мимо развалин византийских построек, но Николай Иванович мало обращал на них внимания. Он ждал, когда пароход пристанет к азиатскому берегу, а после Буюкдере, как назло, следовали две европейские пристани, Мезар-Бурун и Ени-Махале. Николай Иванович начал сердиться.

– Но отчего ты не предупредил меня, что будут европейские пристани, – говорил он Карапету. – Я потребовал бы европейской выпивки.

– Да что же тут такого, эфендим! Можно и около европейского берег азиатского водка выпить, – отвечал Карапет.

– Ты думаешь? Порядка никакого не будет. Системы нет. А впрочем… Валяй! Мы вот что сделаем: Европе Азией честь отдадим, а Азии Европой…

– Верно, дюша мой. Какой ты умный, дюша мой, эфендим!

Карапет позвонил в электрический звонок, ведущий с палубы в буфет, и перед самой пристанью Ени-Махале как из земли вырос буфетный слуга с рюмками мастики. Николай Иванович схватил рюмку и воскликнул, обратясь к берегу:

– Привет Европе!

Но только он успел выпить содержимое, как сзади него раздался пронзительный крик Глафиры Семеновны: «Ох, ох! Умираю…» Николай Иванович обернулся и увидал жену откинувшеюся на спинку скамейки со склоненной набок головой.

– Здравствуйте! Обморок! Карапеша, беги за водой, – проговорил он и подскочил к жене, спрашивая: – Глашенька! Что с тобой! С чего ты?..

– Прочь поди, прочь, мерзавец, пьяница… – шептала она.

Николай Иванович откинул с лица ее вуаль. Лицо было бледно, и глаза были закрыты. Он вытащил из кармана платок и стал махать ей в лицо. Но тут к нему бросился евнух, заговорил что-то по-турецки, опустил руку в широчайший карман халата, вытащил оттуда флакон, открыл его и стал совать в нос Глафире Семеновне. Прибежал Карапет с горшком воды, стоял около Глафиры Семеновны и спрашивал Николая Ивановича:

– На голова ей лить, дюша мой?

– Что ты! Что ты! Шляпку испортишь! Новая шляпка… В Вене куплена! – закричал на него тот. – И зачем ты с таким большущим горшком? Ты ей попить принеси.

Евнух запросто оттолкнул армянина от Глафиры Семеновны, грозно проговорив ему что-то по-турецки, и сел рядом с ней, держа флакон около ее лица.

Карапет не обиделся и улыбаясь проговорил:

– О, они своего дамского дела хорошо знают! Оставь его, эфендим, – обратился он к Николаю Ивановичу. – Этого господин обучен для дамски делов.

И точно. Вскоре Глафира Семеновна открыла глаза и, увидав евнуха, не отшатнулась от него, а тихо сказала ему:

– Мерси, мосье…

Евнух говорил что-то по-турецки, упоминал слово «корсет» и протягивал руки к ее талии.

– Корсет хочет твоей барыня расстегнуть, – перевел Карапет.

– Не надо, не надо! Нет, не надо! – замахала руками Глафира Семеновна.

Евнух улыбался ей и продолжал говорить по-турецки. Карапет опять перевел:

– Он говорит, что ей надо идти в сервиз-гарем и полежать на диване.

Глафира Семеновна поднялась со скамейки и стала оправляться. Евнух показывал ей руками вниз и приглашал идти за собой. Она ласково кивнула евнуху и опять сказала «мерси», потом двинулась по направлению к лестнице и, проходя мимо мужа, скосила на него глаза и пробормотала:

– Пьяная скотина!

– Да уж слышали, слышали, душечка, – кротко отвечал тот.

Она стала спускаться с лестницы. Евнух следовал за ней.

– Скажи на милость, какой кавалер выискался! – проговорил Николай Иванович. – Кто бы мог подумать, что жена попадет под покровительство евнуха!

– О, они, эти человеки, всякого даму так тонко знают, так тонко, что даже удивительно, дюша мой! – отвечал Карапет и чмокнул свои пальцы.

– Непременно напишу об этом происшествии Василию Семеновичу, – решил Николай Иванович. – Евнух и Глаша! Вот происшествие-то!

Он спустился вниз за евнухом и вскоре вернулся вместе с ним на верхнюю палубу.

– Отправили в гаремное отделение. Она там отлежится, – сообщил он Карапету, схватил евнуха за обе руки и стал его благодарить: – Мерси, мосье ага, мерси… Шюкюр…

Евнух улыбался и учащенно кивал головой, как китайская кукла.

– Выпить ему с нами предложить нельзя ли? – спросил Николай Иванович Карапета и прибавил: – Переведи ему по-турецки. Скажи, что за Азию пьем.

Карапет перевел и ответил:

– Благодарит. Не хочет.

Евнух кланялся и прикладывал ладонь руки к чалме и к сердцу.

– Вздор! Выпьет, – решил Николай Иванович и сказал Карапету: – Заказывай три рюмки коньяку. Теперь Азию Европа будет чествовать. Ни разу с евнухом не пил, а тут такой хороший случай…

Карапет нажал кнопку и дал звонок в буфет.

Русский и турок – друзья навек

Явившемуся слуге были заказаны опять три рюмки коньяку. Тот скалил зубы и улыбался.

– Закажи, дюша мой, для евнух лучше лимонного вода с вареньем. Он лимонного вода будет лучше пить, – посоветовал Карапет Николаю Ивановичу.

– Лимонад? Отлично. Тогда и мы на лимонад с коньяком перейдем, – отвечал тот. – Заказывай, заказывай… Да пусть уж кабакджи-то твой полбутылки коньяку принесет. Так выгоднее будет, оптом всегда дешевле. А супруга – тю-тю… В гарем спроважена. Опасаться теперь некого… – махнул он рукой и улыбнулся пьяной улыбкой, фыркнув носом.

Подъезжали к Канледже, последней пароходной пристани на азиатском берегу Босфора. Вдали синел темным пятном выход в Черное море. Около прохода высились на утесах внушительные турецкие укрепления. Карапет тотчас же указал и на проход, и на укрепления Николаю Ивановичу:

– Видишь, дюша мой? Это вашего руски Черного море.

– Вижу, вижу! Матушка-Русь православная! – восторгался тот. – Вот надо бы перед Черным-то морем русской водочки выпить, да ведь здесь ее на пароходе достать нельзя…

– Нельзя, нельзя. Да ты, эфендим, не туда смотришь.

– Как не туда? Я в лучшем виде все вижу.

Но Николай Иванович был уже пьян и ничего не видел. Глаза его ушли под лоб, и сам он изрядно покачивался на ногах, язык его заплетался. Карапет был тоже пьян, но выглядел бодрее своего товарища. У него только сузились глаза и лицо побагровело еще более.

– Канледже! – закричал матрос внизу. – Канледже! – выставил он с лестницы свою голову в феске, заглядывая на верхнюю палубу.

Еще две-три минуты, и пароход ударился бортом о деревянную палубу и заскрипел своей обшивкой. На верхней палубе стоял слуга с подносом, рюмками и бутылками и кланялся.

– Принес? Отлично! – воскликнул Николай Иванович. – Исправный слуга. За это получишь потом хороший бакшиш. Ну, господин ага, пожалуйте!.. Же ву при, мосье бей… Выпьемте! – обратился он к евнуху. – Мы теперь пьем за Азию. Легонькое… с лимонадцем… Дамское… Даже дамы пьют.

Евнух кланялся, прикладывая руку к чалме и к сердцу, и благодарил, но Николай Иванович не отставал и лез к нему со стаканом. Евнух взял стакан, пригубил из него и поморщился.

– Залпом, залпом, Мустафа Махмудыч… Вот так… За Азию! Люблю Азию!

И Николай Иванович, и Карапет выпили свои стаканы. Евнух еще пригубил и отставил стакан, поместив его около себя на скамейке.

– Эх! А еще дамский кавалер! – крякнул Николай Иванович. – Ну да ладно. Все-таки с евнухом пил и сегодня напишу об этом Василию Семеновичу в Питер.

А пароход отваливал от азиатского берега и направлялся к европейскому, к последней пристани перед Черным морем, где рейс его уже кончается и от которого он должен идти обратно в Константинополь.

Вот и пристань. Стаканы опять наполнены. Перед этой пристанью Николай Иванович уж закричал «ура» и залпом опустошил стакан. Евнух захихикал и тоже пригубил из своего стакана.

На восторженное ура с нижней палубы на верхнюю стали подниматься турки в чалмах, спрашивали, в чем дело, и, получив от евнуха ответ, удивленно осматривали Николая Ивановича, бормоча между собой что-то по- турецки… Слышались слова: «урус… московлу… руссиели». Расхаживающий по палубе в шапке на затылке Николай Иванович стал их приглашать выпить.

– Урус и османлы[84] – друзья теперь, а потому надо выпить, – говорил он им. – Карапет! Переведи.

Армянин перевел. Турки скалили зубы и только улыбались. Но один из них, старик с подстриженной бородой, взял стакан и стал пить. Николай Иванович пришел в неописанный восторг и лез к нему целоваться.

– Карапеша! Друг! Какой человек-то он душевный! Не похоже, что турок! – восклицал он. – Ах, как жалко, что мы их били в прошлую войну! Скажи ему, Карапеша, по-турецки, что я жалею, что мы им трепку задавали.

Армянин перевел. Турок радостно закивал и допил свой стакан. Николай Иванович жал ему руку, увидал четки на руке его и стал их просить на память, тыкая себя в грудь. Турок дал. В обмен Николай Иванович презентовал ему брелок со своих часов с какой-то скабрезной панорамой.

Пароход давно уже шел обратно в Константинополь, заходя на пристани европейского и азиатского берегов. Стаканы то и дело пополнялись. То и дело слышались восклицания: «За Европу! За Азию!» Николай Иванович был уже так пьян, что путал берега и пил «за Азию», когда они были в Европе, и наоборот. Турок не отставал от него и от армянина и был уже тоже изрядно пьян. У пристани Буюкдере он указал на летний дворец русского посольства и пожелал выпить за русских. Когда армянин перевел желание турка, Николай Иванович опять закричал «ура!».

Подъезжая к Константинополю, близ пристани Кендили, турок сидел уже в барашковой шапке Николая Ивановича, а тот в феске турка и называл его Махмудом Магометычем.

Вечерело. Садилось солнце и косыми своими лучами золотило постройки на берегах. Становилось сыро. Евнух давно уже ушел в каюту, но тройственная компания ничего этого не замечала. Карапет и Николай Иванович забыли даже про Глафиру Семеновну, но перед самым Константинополем она напомнила им о себе, и только что пароход отчалил от пристани Скутари и направился к европейскому берегу, показалась на палубе в сопровождении евнуха. Увидав бутылки и стаканы, стоявшие перед мужем, она вспыхнула и стала швырять их в море. Турок разинул рот от удивления и не знал, что ему делать. Видя ее в сопровождении евнуха, он ее принял сначала за турецкую даму и заговорил с ней по-турецки в строгом тоне, но когда армянин объяснил ему, что это жена их собутыльника, умолк и поклонился.

– Глашенька! Глашенька! Матушка! Голубушка! Зачем так строго? – бормотал коснеющим языком Николай Иванович, испугавшийся рассвирепевшей супруги.

– Надо строго! Иначе нельзя с пьяницами! – отвечала она, схватила опроставшийся поднос и его швырнула в море.

Николай Иванович умолк. Присмирел и турок. Он тотчас же отдал барашковую шапку Николаю Ивановичу, а от него взял свою феску, отвел армянина в сторону и спрашивал его по-турецки:

– Неужели всегда так поступают русские дамы со своими мужьями?

Армянин сообщил турку что-то в оправдание Глафиры Семеновны и сообщил его вопрос Николаю Ивановичу. Тот отвечал:

– Переведи ему, что по-русски это называется: удила закусила.

А пароход входил уже в залив Золотой Рог.

– Можешь ли на своих ногах дойти хоть до верхней площадки моста? – строго спросила мужа Глафира Семеновна.

– Душечка, я хоть по одной половице пройду… Даже хоть по канату… Я ни в одном глазу.

Он поднялся со скамейки, покачнулся и снова шлепнулся на нее. Жена только покачала головой.

Перед армянином стоял слуга и требовал рассчитаться.

– Давай сюда, дюша мой, золотой меджидие, – обратился армянин к Николаю Ивановичу и, получив деньги, стал рассчитываться со слугой.

Слуга кланялся и просил бакшиш у Николая Ивановича.

– Дай ему серебряный меджидие, и пусть он поминает петербургского потомственного почетного…

Николай Иванович не договорил своего звания. Язык отказывался ему служить.

Вот и Константинополь. Причалили к пристани у Нового моста.

– Ну-с… Ползите наверх, – обратилась Глафира Семеновна к мужу. – А вы, господин хозяин, можете нанять нам извозчика и доставить нас к себе на квартиру? А то прикажите матросу.

– Я, мадам, барыня-сударыня, все могу… Я, дюша мой, совсем не пьян, – уверял Карапетка. – Я, сердце мой…

Он взял Николая Ивановича под руку и стал выводить на пристань.

Через минуту они ехали по мосту в коляске. Армянин сидел на козлах. Супруги ехали молча. Николай Иванович дремал. Но перед самым домом, где они жили, Глафира Семеновна сказала армянину:

– Завтра мы уезжаем в Россию, но сегодня вечером, если только вы хоть на каплю вина будете соблазнять моего мужа, я вам глаза выцарапаю. Так вы и знайте! – закончила она.

Прощание

Извозчичья коляска, запряженная парою хороших лошадей в шорах, спускалась по убийственной из крупнейшего камня мостовой к морскому берегу. В коляске, нагруженной баульчиками, корзинками, саквояжами, подушками, завернутыми в пледы и завязанными в ремни, сидели супруги Ивановы. Между собой и мужем Глафира Семеновна поставила две шляпные картонки одна на другую, сидела отвернувшись от него, по-прежнему была надувшись и не отвечала на его вопросы. На козлах, рядом с кучером, но спиной к нему, свесив ноги в сторону колес, помещался армянин Карапет и придерживал рукой внушительных размеров сундук супругов, тоже взгроможденный на козлы. Супруги Ивановы покидали Константинополь и ехали на пароход, отправляющийся в Одессу. По дороге попадались им носильщики в одиночку и попарно, матросы, вьючные ослы и лошади, остромордые грязные собаки.

– Прощай, Константинополь! Прощайте, константинопольские собаки! – проговорил Николай Иванович. – Кошек я здесь у вас совсем не видал, – обратился он к Карапету.

– Нельзя здесь кошкам быть, эфендим, – отвечал армянин. – Как кошки появятся – сейчас собаки их съедят.

Показалось белое каменное двухэтажное здание «Русского общества пароходства и торговли» с русской вывеской на нем. Николай Иванович опять произнес:

– Русским духом запахло. Прощай, Стамбул!

Глафира Семеновна с неудовольствием крякнула, сморщилась и закусила губу.

– Очень скоро, эфендим, дюша мой, уезжаешь, – начал Карапет. – Много хорошего места еще не видал. Не видал Принцевы острова, не видал гулянье на Сладкого Вода.

– Аминь уж теперь… Ничего не поделаешь. Вон у меня мать командирша-то скоро собралась, – был ответ.

Молчавшая до сего времени Глафира Семеновна сочла нужным огрызнуться:

– Пожалуйста, не задирайте меня. Будьте вы сами по себе, а я буду сама по себе.

– Да я и не задираю, я только с Карапетом разговариваю.

– С армянски наши купцы я тебя, дюша мой, не познакомил, а какого теплого люди есть! – сожалел Карапет.

– А для какой нужды хотели вы познакомить его с армянами, позвольте вас спросить? – опять вмешалась в разговор Глафира Семеновна. – Чтобы он до того с ними здесь пьянствовал, что я его без головы в Россию повезла бы?

– Зачем, барыня-сударыня, без голова? Карапет ой-ой как бережет свои гости!.. Позволь тебя спросить, дюша мой, мадам: надул тебя Карапет? Надул Карапет твоего муж? Карапет честного армянин! – воскликнул Карапет и на высоте козел ударил себя кулаком в грудь.

Экипаж остановился около деревянного помоста, ведущего к воде. Супруги начали выходить. Армянин соскочил с козел и рассчитывался с извозчиком. Их окружили носильщики, хватали из коляски их вещи, кричали, показывали свои нумерные бляхи. «Онинджи! Игирминджи! Докузунджу!» – выкрикивали они свои нумера, а один из них, взваливши на плечи их сундук, крикнул по-русски: «Семь, эфендим».

Оказалось, что по помосту, ведущему к пристани, вещи супругов тащили пять человек. Глафира Семеновна шла за ними. Николай Иванович и Карапет остались одни около извозчика. Карапет огляделся по сторонам, вытащил из кармана неполную полубутылку коньяку, сунул ее в руки Николая Ивановича и поспешно сказал:

– Пей, дюша мой, эфендим! Лечи своя голова!

Лицо Николая Ивановича просияло, и он воскликнул:

– Вот за это спасибо! Вот за это мерси! Ты, Карапет, единственный друг!

Он приложил горлышко бутылки ко рту и стал глотать. Армянин продолжал:

– Пей, пей! Карапет знает, Карапет понимает! У Карапет своя такого же жена была. Пей, эфендим.

Сделав несколько глотков из бутылки, Николай Иванович передал ее Карапету, который тоже приложил горлышко бутылки к своим устам, а затем уже с самыми малыми остатками содержимого отдал ее извозчику и, дернув за рукав Николая Ивановича, побежал вместе с ним догонять Глафиру Семеновну.

Нагнали они ее около лодок. Два каикджи схватили ее один за правую руку, другой за левую, и каждый тащил в свою лодку, в которых лежали пожитки супругов.

– Стой! – воскликнул Карапет, закричал что-то по-турецки, оттолкнул одного каикджи, оттолкнул другого и приказал носильщикам перенести вещи в одну лодку, что и было исполнено. – Садись, мадам, садись, эфендим! – приглашал он супругов, спрыгнув сам в лодку, и протянул им руки.

Все уселись. Носильщики протягивали пригоршни и просили бакшиш. Армянин оделил их, и лодка запрыгала по зыби Босфора, направляясь к пароходу.

Впереди виднелись суда. Высился целый лес из мачт и пароходных труб. Ближе к берегу, на первом плане разводил пары большой пароход, на который супруги взяли билеты.

Гребцы налегли на весла. Вот уже и пароход.

Лодка запрыгала около спущенного к воде трапа. Супруги взбирались по лестнице на пароход. Их принял за руки матрос и сказал по-русски:

– Первого класса билеты? Пожалуйте, ваше превосходительство, я вас проведу в каюту.

– Нет-нет, мы еще здесь на палубе побудем. А вот возьмите все наши вещи в каюту, – проговорил Николай Иванович.

– Есть, – отвечал матрос морским термином и стал принимать вещи, подаваемые с лодки.

Глафира Семеновна считала места. Из лодки на борт парохода поднимался Карапет.

– Ну, прощай, дюша мой, эфендим! Простимся хорошенько! Вот тебе от твоя деньги остатки – один серебряного меджидие и три пиастры. Это тебе на память от Константинополь будет, – говорил он. – Прощай! Простимся хорошенько.

Он обнял Николая Ивановича и поцеловал.

– Прощай, моя сердитого мадам, барыня-сударыня. Прощай, дюша мой! – продолжал Карапет, протягивая руку Глафире Семеновне.

– Прощайте, прощайте! Ах, как я рада, что я уезжаю наконец в Россию! – проговорила та и протянула ему руку.

– Ну, с Богом. Помни, эфендим, Карапет! Помни, мадам, Карапет!

– Будем помнить! – откликнулся Николай Иванович. – Спасибо тебе за все. Кланяйся сыну и дочери!

Армянин юркнул с палубы и стал спускаться по трапу на лодку.

Через минуту супруги видели, как лодка удалялась от парохода, увозя армянина.

– Эфендим! Помни Карапет! Карапет твой друг! – кричал армянин с лодки и махал феской.

Стал махать ему шапкой и Николай Иванович. Он еще продолжал стоять рядом с отвернувшейся от него супругой у борта парохода. Перед ними высилась великолепнейшая декорация в мире – вид на Константинополь с Босфора, – приводящая каждого путешественника в восторг и тысячу раз описанная. Как на блюдечке выделялась на высоте Ая-София.

– Какой вид-то, Глаша! – залюбовался на берег Николай Иванович, но не получил ответа. – Прощай, Константинополь! – продолжал он.

– Прощай, пьяный город! – в свою очередь откликнулась Глафира Семеновна, повернулась и пошла в каюту.

Поплелся вслед за ней и Николай Иванович.

Примечания

1

Капуль – мужская прическа с локонами, свисающими на лоб, по имени французского оперного певца Ж. Капуля.

2

Таможня (серб.).

3

Здесь (серб.).

4

Эй, извозчик! (серб.)

5

Семь (серб.).

6

Благодарю! (серб.)

7

До свидания! (серб.)

8

Прощайте! (серб.)

9

Приказывайте (серб.).

10

Комната (серб.).

11

Здесь: до свидания (серб.).

12

Сейчас (серб.).

13

Одиннадцатый час (серб.).

14

Что вам угодно? Прикажите (серб.).

15

Превосходительство (серб.).

16

Прежде (серб.).

17

Крепость смотреть (серб.).

18

Портной (серб.).

19

Везде (серб.).

20

Колодец (серб.).

21

Деньги (серб.).

22

Меняла (серб.).

23

Табак (серб.).

24

Лучший (серб.).

25

Входите (серб.).

26

Пожалуйте, пожалуйте (нем.).

27

Все, что вам угодно (нем.).

28

Обед (нем.).

29

Добрый день (серб.).

30

Сегодня пятница (серб.).

31

Воскресенье (серб.).

32

Красное (серб.).

33

Перец (серб.).

34

Комната (серб.).

35

Кофейни (серб.).

36

Полдень (серб.).

37

Кипяток (болг.).

38

Садитесь, пожалуйста (болг.).

39

Что еще? (болг.)

40

Понимаю (болг.).

41

Завтрак (болг.).

42

Ужин (болг.).

43

Кухню (болг.).

44

Повара (болг.).

45

Церковь (болг.).

46

«Красный рак» (болг.).

47

Извольте, у нас хороший повар (болг.).

48

До свидания (болг.).

49

В воскресенье (болг.).

50

Пожалуйте (болг.).

51

Просит видеть его превосходительство (болг.).

52

Железнодорожный поезд (болг.).

53

Ну, это еще далеко! (фр.)

54

Какая теперь станция? (фр.)

55

Кавас – жандарм или полицейский в Турции, охраняющий иностранное посольство.

56

Мы остаемся (фр.).

57

Нет (тур.).

58

Заптий – жандарм в Турции.

59

Русский (тур.).

60

Меджидие́ – старинная турецкая серебряная монета.

61

Наргиле – кальян.

62

Кабакджи – ресторатор.

63

Плахта – женская поясная одежда в виде юбки, надевалась поверх более длинной рубахи.

64

Таблетка (фр.) – памятная дощечка для записывания.

65

Отвар.

66

Древняя вещь и всего сорок франков (фр.).

67

Здравствуйте (тур.).

68

Чесучовый (совр.). Чесуча – плотная шелковая ткань, обычно желтовато-песочного цвета.

69

Слово «киоск» заимствовано из французского языка; первоначально имело значение «беседка, парковый павильон», обозначало постройку, имевшую декоративный характер.

70

Здесь: фарфоровые.

71

Самовар! (тур.)

72

Доброго утра, хозяин! (тур.)

73

Прошу садиться (тур.).

74

Россия? (тур.)

75

Нет! (тур.)

76

Хамамджи – банщик (тур.).

77

Москвич (тур.).

78

Русский (тур.).

79

Да (тур.).

80

Когда отходит пароход по Босфору? (тур.)

81

Где здесь почта? (тур.).

82

Велик Бог! (араб.)

83

Ковер купить (тур.).

84

Турок (тур.).

Content

Николай Александрович Лейкин
В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

Не быть диким человеком

Фюлиопсдзалалс

Нет, не надуешь!

Белград близко

Нет визы

Ну братья-славяне!

Зачем войник на козлах?

Напрасные страхи

Простой славянский напиток

Чай по-парижски

Завтрак

Осмотр города

У менялы из Одессы

Еле вырвались

Обед по-сербски

Ну, прощай Белград!

Поехали

Ночной переполох

Хороша страна Болгария

Прибытие в Софию

Движение

Антирусские интриги Стамбулова

Самовар и квас как факторы большой политики

Осмотр Софии

София строится

Самое что ни на есть болгаристое, да из болгаристых поболгаристее

Интервью с его превосходительством

Самовар

Не театр, так кафешантан

Плотоядные глаза

Блудлив, как кошка, труслив, как заяц

Применение сербским деньгам

Бегство не удалось

Я вам не товарищ

Русские присловья

Знай наших

Чичероне

Турецкие зверства

Область виноделия

Бессонная ночь

Истерика

В компании англичанина

Миновала опасность

На подступах к Константинополю

Пиастры, пиастры

Билет на Селамлик

Вот ты какой, Константинополь!

Турецкие нравы и обычаи

Здесь все перемешалось

Опять нет самовара

Чаепитие по-английски не состоялось

Долой английский порядок!

Не лезут, потому что трезвые

Свои ковры

Султанское угощение

Церемония закончилась

Люди и собаки

Боюсь насчет конины

Гаремы

Бифштекс из бычьей говядины

Пилав с серной кислотой

Театра нет, кофе, впрочем, тоже

Ложная тревога

Шиворот-навыворот

Театр с буфетом

Любительский театр

Люди просто хотят чаю

О пользе калош

Бакшиш направо, бакшиш налево

Встреча с соотечественником

Величие Ая-Софии

Мы не англичане

Мы еще и не водопроводчики!

Ничего особенного

Азия совсем близко

В гостях у Карапета

Хороша армянская закуска

В баню

Да, хорошо!

Русская шкура что угодно выдержит

Чаепитие после бани

Торг с Нюренбергом

Турецкий базар

Покупка ковра

Глафира рассердилась

Поплыли к Скутари

Ловкий маневр

Попираем азиатскую землю

Лечение дервишей

Чай на свежем воздухе

До Черного моря и обратно

Разговор с турчанкой

Выпьем за Азию и Европу

Евнух и Глафира

Русский и турок – друзья навек

Прощание

Примечания